Корделия Биддл

Ветер перемен

ПРОЛОГ

ДНЕВНИК ЮДЖИНИИ ПЕЙН ЭКСТЕЛЬМ

29 декабря 1888 года, Филадельфия.

Дорогой дневник!

Сегодня день моего восемнадцатилетия! Наконец-то я взрослая и очень, очень счастливая.

Вчера вечером был восхитительный «послерождественский» бал у Экстельмов – Джордж (подумать только!) был ужасно внимателен и очарователен – Шелл сказала, что сгорает от ревности. Я сказала, что и сама не могу этому поверить, и мы обе рассмеялись и чуть не опрокинули чай на колени миссис Милбрей!

Но мне очень жаль Филипа. Наверное, может показаться, что я покидаю его из-за того, что у Джорджа такая красивая жизнь. О, я очень надеюсь, что Филип не считает меня легкомысленной, падкой на богатство и тому подобное, – если на то пошло, он мой друг с незапамятных времен. (С тех самых противных «Вечеров по вторникам», а это ведь было так давно!)

Произошло вот что: я стояла у столика с десертом и разговаривала с Нелл, улыбалась, ну, сам знаешь, как это бывает, осматривала комнату, притворяясь, будто знаю там буквально всех и будто чувствую себя лучше всех на свете, когда в комнату вошел Джордж и медленным шагом подошел к нам. Он что-то сказал Нелл – что-то очень негромко и мило – и потом просто встал там.

Тут откуда ни возьмись старый, добрый, верный Филип подходит и приглашает меня на танец, но я говорю: «Ах, Филип, это так любезно с твоей стороны! Но, кажется, меня только что пригласил на этот тур мистер Экстельм»!!!

Ты можешь себе представить такую наглость??? Два красавца соперничают из-за моей руки. Je suis la Belle de la belle Philadelphie![1]

A теперь побегу-ка я скорее, а то отец начнет бурчать, что мы опаздываем к бабушке (как будто мы когда-нибудь опаздываем).

Ой, вот что сказал отец в экипаже по дороге домой: «Приятный парень. (То есть Джордж.) Приятная семья».

Лучшей похвалы не придумаешь! И можно ли ждать лучшего?

Ююю.

26 января 1889 года.

Мой дорогой, дорогой дневник!

Я по-настоящему и искренне влюбилась! Я это знаю. Знаю! Джордж: удивительный. Само совершенство. Он читал мне мистера Готорна[2] и пытался развеять мои школьные представления. В следующем месяце мы беремся за мистера Мелвилла![3] Джордж считает, что к тому времени я буду готова воспринимать его. Он сидит и читает, а я вышиваю крестиком, мамины маленькие фаянсовые часы тикают на каминной полке, и мир становится уютным и безмятежным.

Я так полюбила гостиную и всегда одеваюсь в самое лучшее платье, когда к вечеру к нам заходит Джордж, – корсет и все такое. Нелл говорит, что я воображаю, но она ничего не понимает.

Думаю, если папа позволит, я взобью волосы вверх, как на картинке в книжке миссис Годи «Книга для женщин». Мне нужно выглядеть такой же женственной, какой я себя чувствую. Шиньон, может быть, челку вверх и зачесать на валик испанской гребенкой. Très à la mode, n'est-ce pas?[4]

Нужно бежать, хочу успеть сделать «домашнее задание» до прихода Джорджа. Мне столько нужно выучить.

Мадемуазель Ю.

3 февраля.

…Добавить к списку на Новый год:

1. Лепетать. Быть величественной.

2. Больше загадочности. (Достаточно одного короткого взгляда).

3. Ни в коем, ни в коем, ни в коем случае не хихикать. (Даже с бедненькой дорогой Нелл.) Хихикают только дети.

4. Не сутулиться. Женщина всегда держится уверенно.

Сегодня в доме Рени Паулса на Честнат-Хилл «dansante».[5] Уверена, мы с Джорджем будем у всех на виду, и все будут судачить о нас! Я надену бархатное платье цвета граната и темно-красные туфли. Вот так!

Остальное потом – от Ю.

14 февраля 1889 года.

День святого Валентина!!! Очень, очень поздно!

Вообще-то уже 15 февраля! Не могла дождаться завтрашнего дня. Джордж сделал предложение!

Я самая счастливая девушка на всем свете и ужасно влюблена. У нас будет дом на Честнат-стрит, следующий за домом «Турка» (можешь себе представить – все дети мистера Экстельма называют его этим жутким именем.) Но с меня достаточно, и вполне, мистера Экстельма, спасибо!

Вот как это произошло.

Джордж пришел вечером, после ужина, но сказал, что ему нужно поговорить с папой – знаешь, так серьезно, как будто речь шла о какой-то сделке – я чуть не рассмеялась – «кто только говорит, что мы, женщины, не всесведущие?

Мне показалось, что они разговаривали с папой много-много часов, а я сидела в гостиной и вышивала крестиком, словно от этого зависела моя жизнь. Потом вышел папа и очень официально говорит: «Оставляю вас, молодые люди, одних».

Вот так! Свершилось. И как только мог Джордж подумать, что я откажу? Я знала, что мы предназначены друг для друга, с самого начала, когда мы только встретились! Но он был таким робким, когда встал на колени, никак не решался сказать, был таким восхитительно неуверенным!

А потом он поцеловал меня! Мне понравилось, только я не знала, как при этом дышать. Меня еще никогда так не целовали (Филип не в счет). Я не знала, куда девать руки и что делать с шеей. Уверена, я этому научусь. К счастью, он поцеловал меня только один раз, и я не слишком смутилась (надеюсь, я не выглядела слишком большой дурой!). Поэкспериментирую с зеркалом, чтобы все правильно получалось. Наверное, при этом предполагается как-то впадать в экстаз.

Ах да, у меня обручальное кольцо с рубином! Рубин оправлен в золотой треугольник с брильянтами со всех сторон. Ничего более красивого я в жизни не видела. Я никогда, никогда, никогда не буду снимать его.

Нужно рассказать еще тысячу всяких вещей, но я так устала…

О, благодарю тебя, Господи! Благодарю вас, звезды, и солнце, и луна, и все облачка, блуждающие над Землей.

Будущая миссис Э.

17 февраля.

Дорогой дневник!

Извини, что не писала вчера вечером, но было столько дел. Каким же водоворотом будет весь этот период помолвки!

Вчера мы были на совершенно восхитительном обеде у мистера Экстельма. Собралась вся семья: Карл, Тони, его жена Кассандра, Мартин-младший с Изабель и, конечно, мы с Джорджем. Мы были гвоздем программы. Сколько было тостов, сколько самых лучших пожеланий. Все были такими добрыми, что я боялась, как бы у меня не потекли слезы.

Я смотрела на похожие и безошибочно экстельмовские лица сидевших за длинным столом и преисполнилась чувством принадлежности к одной семье. Просто поразительно, как они похожи друг на друга, должно быть, их связывает большая близость, чем всех нас, обыкновенных филадельфийцев. Бабушка с тетей Салли и все наши – такие холодные, такие мягкотелые. Мы похожи на куски нутряного сала.

А там мистер Экстельм, черноволосый, с бледным лицом и острым костистым носом (совершенно точеным и римским), там Джордж, унаследовавший те же серые глаза и смоляные волосы, но только ему они придают поэтический и застенчивый вид. Мистер Э., как коршун, нависший над пропастью, а Джордж, как орленок, с тревогой посматривающий вниз.

Джини.

19 февраля.

Дорогой дневник!

Только что вернулась после встречи с Филипом во «Фрит и K°» – судостроительной компании, где он работает. Я вовсе не ждала этой встречи с нетерпением! Я чувствовала себя настоящей предательницей – знаю, что между нами существовало детское «соглашение», но это было так давно. Ни от кого нельзя требовать, чтобы человек навечно оставался в одном и том же месте.

Что бы там ни было, я чувствовала себя отвратительно. Даже грубо обошлась с беднягой Томом, надевшим самую свою лучшую ливрею, чтобы отвезти «мистрис Юджинию» к «мастеру Филипу». Я сказала ему, что мы никогда не доедем, если Тоби так и будет топтаться на месте, когда все остальные лошади несутся вперед, – и он, конечно, подстегнул Тоби, и бедная старая лошадка была вся в мыле. А потом им обоим пришлось дожидаться меня на улице и дрожать от холода, пока я рассиживалась под теплой крышей и кушала жаркое и йоркширский пудинг.

Я гадкий, грубый, эгоистичный и злой человек. Порой сама не понимаю, почему я себя так веду.

Филип, конечно, был душкой, «в восторге от моих радостных новостей», и т. п. Я сказала ему, что Джордж хочет, чтобы он был шафером, и он был искренне тронут.

Все стены в комнате, где мы сидели, были увешаны жуткими картинами, изображающими корабли «Фрита и Кº». Филип страшно гордится судовыми конструкциями компании, но все это казалось мне таким скучным и каким-то филадельфийским. Мебель красного дерева, тоннаж, водоизмещение – какая тоска!

28 февраля.

В саду расцвели подснежники! Первый проблеск весны! Впервые за долгое-долгое время я вспомнила маму. Думаю, она выводила меня из дома сама, чтобы полюбоваться первыми цветочками. Мне очень остро, но как-то несвязанно вспоминается, как я держусь за теплую руку, ковыляю, стараясь не отстать, потом мне велят встать на колени и нюхать!

«Понюхай, Джини, это пахнет надеждой», – говорил невидимый голос.

Я вспомнила все это, и мне взгрустнулось. Интересно, как бы это было, если мама была жива. Была бы она довольна моим выбором Джорджа, что она сказала бы, о чем бы мы разговаривали или какие планы строили.

Потом я подумала о доме бабушки в Мэне, как я стояла у того огромного окна на третьем этаже и смотрела через бухту на далекие синие холмы. Помню, я думала, что я ангел, посланный охранять мир. Мне хотелось быть какой-то особенной.

Я пишу эти строки, а по всей улице зажигаются огни. Я вижу, как люди спешат домой после работы и как суетятся семьи, ожидая их у теплого домашнего очага. Думаю, я нарушу свое правило и спущусь на кухню, повидаюсь с Катериной и Мэри. Мне вдруг стало очень одиноко. Роль гранд-дамы стану отрабатывать завтра.

Э.

14 марта 1889 года.

Дорогой дневник!

Мисс Пейн шлет тебе привет и хочет, чтобы ты знал, как ей плохо!!!

Бедный Джордж. Это несправедливо. Его отец обещал ему работу в банке после нашей свадьбы, а теперь не хочет этого делать. Говорит, что у Джорджа голова не годится для бизнеса или что-то в этом роде. Но ведь это неправда. Он совершенно обворожительно держится с людьми. Все его обожают. (Уж я-то наверняка.) И он умеет рассказывать замечательные истории. И любит читать. Он же учил меня! У меня из-за него разрывается сердце, он так хочет завоевать отцовское уважение – наверное, ужасно быть самым младшим. Я помню, что когда был жив Ники, он иногда дразнил меня и заставлял чувствовать себя маленьким ребенком. Ну да ладно, к черту «Турка»! Но разве это не ужасно? А ведь я это переживаю.

Да, Джордж говорит, что когда потеплеет, он возьмет меня покататься на лодке в парке Фэрмаунт. Только он и я, и никаких сопровождающих!!!

15 марта

Только маленькое дополнение. Я разговаривала с папой по поводу «вопроса о Джордже». Он говорит, что уверен, что мистер Э. найдет что-нибудь для Джорджа и что мне не стоит об этом беспокоиться. Надеюсь, что это так. Мне очень хочется, чтобы все были счастливы.

Нужно бежать: первый сеанс для портрета – ну разве я не гранд-дама?

10 мая 1889 года.

Дом мистера Э., Линден-Лодж.

Дорогой дневник!

Сейчас очень поздно. Я слышала, как напольные часы в холле пробили три. Я, крадучись, слоняюсь по дому, чтобы меня не услышали ни папа, ни кто-нибудь другой. Что я могу сказать? Я так боюсь.

Ну разве я не глупая девчонка – боюсь выйти замуж за самого очаровательного, самого красивого во всей Филадельфии холостяка. Нелл подумала бы, что я спятила, а Мэри сказала бы, что у меня «не все в порядке с головой», но я боюсь – и все.

Вот какое стихотворение я написала:

О, дай мне сил,

Молю нелицемерно.

Не вправе тщиться счастья иль покоя,

И о любви я не прошу.

Я знаю,

Нас стерегут предательские скалы

И грозный рокот океанских бурь,

Но не ропщу.

Моля лишь дать мне сил,

Чтоб ими наделить моих любимых.[6]

Спокойной ночи, дневник. Сегодня утро моей свадьбы.

7 сентября 1890 года.

…Няня опять брюзжит, говорит, что зубки Лиззи сутками не давали ей покоя! Вот уж! Будто я в этом виновата. Ну и, конечно, няня поругалась с кухаркой, которая после этого удалилась в свою комнату, сославшись на привычную «боль в спине», и оставила бедную маленькую Анну, которая помогает ей на кухне, готовить ужин. Потом пришел Джон и пожаловался, что они с другим лакеем не потерпят никудышной еды. Ненавижу, когда Джорджа нет дома, мне кажется, что именно тогда и падают на мою голову все несчастья. Я знаю, он считает, что в доме плохо ведется хозяйство из-за меня.

Ах да, он сообщил, что покупает небольшую яхту и она будет в Ньюпорте, – в письме говорится, что она «достаточно вместительная для моей маленькой семьи». Ее длина 60 футов или что-то в этом роде, вполне подходящая лодка для пикников. Он назовет ее «Акбар», по имени индийского царя… Нужно бежать и переговорить с мисс Кросс Пэтч…

Ю.

27 января 1894 года.

…Не понимаю, почему мы вынуждены брать этих жалких немок-гувернанток. Джордж говорит, что они самые надежные няньки, но я-то знаю, что это слова его отца. Просто ненавижу этих женщин. Всем распоряжаются, командуют, дергают Лиззи за волосы, бранят маленькую (а она совсем крошечная, малюточка), и я чувствую себя перед ними совершенно беспомощной…

16 октября 1895 года.

…Сегодня было хуже, чем когда-нибудь. Фрейлейн Дорнер запрепиралась с фрейлейн Гертрудой и отказывалась повернуть назад коляску, и если бы не пошел дождь, то я знаю, куда бы они заехали – наверное, в Кэмден! Боюсь, опять пахнет крупом. В самом деле! И это, когда Джинкс только-только справилась с этой своей первой жуткой простудой – ее вообще не следовало выпускать на улицу, но попробуйте сказать этим валькириям что-нибудь про здоровье!

Заезжала Катерина, точнее, не заезжала, об ее приезде договаривались давным-давно, – она в совершенном восторге от моего нового дома. Ее приезд очень меня порадовал.

Как она говорит, самое темное время наступает перед рассветом. Мне достаточно было увидеть ее, чтобы в памяти всплыли уютные послеобеденные часы на кухне, когда мы были одни, а папа занят (и у меня не было занятий), от деревянных кухонных шкафов идет пар, в окна струится мягкий солнечный свет. Порой я так тоскую по прошлым дням, что хочется плакать.

Ну что же, вернемся к войне с пруссаками. Пожелай мне удачи. Нет, пожелай мне сил!

28 июня 1898 года.

Дорогой дневник!

Уже очень поздно, наверное, час или два ночи, и дом окончательно замер. Сегодня утром у меня родился маленький мальчик. Роды были нетрудными, но Джорджа не было со мной, а он был мне нужен здесь. Сама не знаю почему. Он бы не находил себе места, но был бы здесь. Где он находился, я не знаю. Я посылала в клуб и в дом его отца, но бесполезно. Сейчас он дома.

Мне бы следовало быть счастливой, а я чувствую себя дурочкой, хочется плакать. Маленький Поль – красивый мальчик, спокойный и крупный, и спит здесь рядом со мной. Я одержала победу над немцами (пожалуйста, поздравь меня), и малютку разрешили оставить в моей комнате, так что я могу сама его нянчить.

Прошу тебя, Боже, не оставь мою семью. Помоги мне в заботах о детях и сделай их сильными и добрыми.

И, Боже, употреби свои силы, чтобы помочь им найти радость в жизни. Аминь!

20 октября 1898 года, Ньюпорт.

Что за божественный осенний день! Я чувствую себя бабочкой, выпархивающей из своего укрытия. Ни у кого нет простуды, не режутся зубки, не высыпала сыпь, не вывихнута лодыжка, не болят уши, не мучает кашель, никто даже не хлюпает носом!!! Мы самая бодрая и здоровая четверка, какую только ты можешь себе представить. За ужином Касс пошутила, что трое детей вместе со мной выглядят, как реклама мыла «Пиарз»! Конечно, мистер Экстельм не знал, что такое мыло «Пиарз», и от этого все за столом весело расхохотались – эти Экстельмы могут быть очень веселыми, если только захотят.

Сейчас, прелестный осенний вечер – чайки, тихий ветерок и мягкий шелест жучков приглашают меня поднять сетку на окне и впустить их в комнату.

Завтра Джордж бросает якорь и забирает нас на неделю на свою новую яхту «Атриппа». Этим летом мы его почти не видели. Эта яхта типа «Цирцеи», но на этот раз в плаванье отправляемся мы все: одна каюта для медведя-папы, одна для медведицы-мамы, одна для двух маленьких девочек и одна для очень маленького мальчика…

10 мая 1899 года.

Дорогой дневник!

Десятая годовщина моей свадьбы! Отпраздновали короткой прогулкой вокруг парка в новом экипаже с четверкой лошадей. Джордж в Киле на соревнованиях яхт (он будет обедать с кайзером Вильгельмом и Вандербильтами!), но я отклонила предложение поехать в дорогую, старую Allemagne. (Я боялась, что звук этой речи заставит меня подумать, что я снова с Гертрудой и Дорнер, – Боже, спаси нас и помилуй! – Фрау Экстельм, где есть ваши дети?)

Я чувствую себя совершенно свободной, светской матроной старого склада, самостоятельно справляющей свою годовщину. По-моему, я достигла верха житейской умудренности.

Поль растет все больше и больше и с каждым днем становится все большим озорником. Он обнаружил, что можно дразнить Лиззи (которая терпеть не может становиться объектом насмешек). Иногда мне кажется, что иметь троих детей в семьдесят раз труднее, чем двух. Всегда кто-то распускает нюни, всегда кого-то забыли, а матерям не хватает соломоновой мудрости…

14 сентября 1902 года, Филадельфия.

…Мсье Фарриер сказал мне наконец сегодня (это надо же, именно сегодня!), что ему не удалось приобрести нужное количество мебельного ситца, которым я хотела отделать главный салон «Альседо», и что вместо него мне придется воспользоваться ситцем с розовым рисунком, впрочем, розовые вазы будут отлично смотреться с этим ситцем. Однако я не во всем полностью следую его советам и придерживаюсь своего мнения в отношении шелкового шнура и кистей для оттоманок.

Вчера привезли часть вышитого столового белья, оно оказалось даже лучше, чем я ожидала, – П. Я. (паровая яхта) «Альседо» вышито золотой нитью, а все вымпелы – их оригинальным цветом – хрустящее и такое совсем морское. Я сделала Джорджу сюрприз, и нам подали на нем обед.

Турок настоял на золотых водопроводных кранах для всех умывальников на яхте (ну, не для команды, естественно), и мы с Джорджем весело посмеялись, что перед чаем будем мыть руки под золотом. Я чувствую себя страшной транжирой, заказывая вещи одну за другой, но так мне велели поступать.

Ах да, и «Собрание сочинений» Готорна для кабинета Джорджа. Мсье Фарриер говорит, что нашел чудесное издание, прекрасно переплетенное в зеленый сафьян. Остается надеяться, что он не проговорится. Он бывает таким болтливым, этот французик.

Должна бежать… Пришел Джон и сказал, что привезли ящик с фарфором. Искренне надеюсь, что на этот раз вымпел яхты сделан верно…

10 мая 1903 года, Филадельфия.

(Догадайся, что это за дата?)

Ей дали имя!

Я произнесла речь, разбила бутылку шампанского. По правде говоря, с первого раза у меня не получилось, что очень огорчило Джорджа, поэтому он сделал это сам. Но лучше все по порядку.

День был прекрасный, просто великолепный. Только-только потеплело, с реки дул чудесный легкий ветерок. Мы приехали в десять, каждый в морском наряде – на мне был вышитый лазурно-голубыми нитками матросский воротник, на Лиззи, Джинкс и Поле точно такие же.

Церемония была назначена на одиннадцать, но Джордж настоял, чтобы мы еще до этого выпили шампанского, и я подумала: «О Боже, этот тост не предвещает ничего хорошего, – особенно когда здесь собирается все семейство».

Потом приехали Тони и Кассандра, за ними Мартин и Изабель и, конечно же, все дети. (Двое детишек Мартина и Изабель настоящие шельмецы, стоит им только скрыться с родительских глаз, и хорошо, что те их не видят!) Подумать только, Сара была девочкой с цветами рядом со мной на свадебной церемонии! Она теперь такая же высокая, как Касс, и почти такая же красавица. Потом приехали вездесущий Карл с моим отцом.

Мы переливали из пустого в порожнее, дожидаясь Турка (который должен был открыть церемонию), а потом занялись обычным в таких случаях делом, фотографировались для газет: Турок с Джорджем, со всеми сыновьями, с внуками, Джордж и я отдельно, затем с детьми и т. д., и т. п., и все это сопровождалось шутками, предназначенными специально для фотографов.

«Очаровательная жена, Джордж, очаровательная. Берегись!»

Подмигнут, кивнут зрителям, и все заливаются смехом. Почему, не представляю. От этих шуточек я чувствую себя совершенно скованной. И Джордж тоже.

Хорошо, что он взял меня за руку, это было очень приятно, и у нас был какой-то момент покоя посреди всего этого бедлама, всего этого сумасшествия (вот увидите, каким мощным будет этот «Альседо»!).

А потом Турка со всех сторон окружили дети, хвастались своими матросками, Джинкс продемонстрировала, как она научилась приседать (почти настоящий реверанс), а Поль просил Турка поехать с нами, что привело старика в дикий восторг. Просто странно, как может вот так растаять старая лиса.

Однако Лиззи почувствовала, что отца оставили в стороне, и протянула ему руку, спросив, может ли она помочь ему вести корабль. На что Джордж ответил: «Вот что я тебе скажу, Лиз. Когда капитан Косби даст мне поуправлять рулем, я позову тебя помочь». И мы снова стали семьей.

Потом наступило время мне произнести речь и дать судну имя. Вот моя речь:

«Альседо» – индейское слово и означает птицу зимородок, которая откладывает яйца только в тихую, спокойную погоду, когда дни ясные и безоблачные. Это время мы называем днями зимородка.

Пусть наше судно знает только такие дни.

И пусть все, кто плавает на нем, обретут мир и покой.

Я нарекаю тебя «Альседо».

Я ударила бутылку шампанского о нос яхты, но не разбила ее. Тут Джордж кинулся вперед и так трахнул бутылкой, что брызги стекла и шампанского разлетелись во все стороны.

Стоящий рядом Поль промок насквозь и был с ног до головы усыпан осколками стекла. Он здорово перепугался, по не поранился и чувствовал себя храбрецом в своем новом костюме. Пока мы его вытирали, Турок поддразнивал Джорджа: «Вот видишь! Даже не знаешь собственной силы! Ха! Ха!»

После этого у нас был роскошный ленч: креветки, холодные лангусты, белая спаржа с вкусным зеленым соусом и на десерт суфле из ревеня со взбитыми сливками.

«Дни зимородка» – я так надеюсь на это!

15 мая.

Дорогой дневник!

Только что заезжал отец с необычайной новостью. По-видимому, Турок договорился, чтобы его назначили в штат губернатора Тафта на Филиппинских островах, так что он будет в тех краях, когда мы отравимся на Борнео.

Он в таком восторге, что «снова попал в упряжку, ты не представляешь, Джини». Я смотрю на него с умилением. Он, кажется, в свое время был знаком с семьей Айвардов с Борнео – старые дипломатические связи…

В общем, ему даже дали секретаря. (Мистер Э. может быть очень внимательным – я бы не решилась отпустить папу одного в плавание через Тихий океан. Он становится таким рассеянным.) Фамилия секретаря Риджуэй – как его зовут, папа не запомнил!

Джордж отправился на «Альседо» проводить мореходные испытания судна и прислал записку, что оно ведет себя превосходно. Как бы мне хотелось, чтобы уже наступил июль…

5 июня.

…Вот список гостей.

Доктор Дюплесси, и конечно с женой, так что у нас сразу плюс и минус.

Затем молодой кузен Уитни в качестве домашнего учителя – надеюсь, нам нет необходимости набирать с собой кучу глупых девчонок.

Но самый сюрприз из сюрпризов! Никаких нянь! Только моя милая маленькая Прю. «Как удалось выиграть это сражение?» – спросишь ты. Знаешь, трудно сказать…

1 июля, около полуночи.

…Только что заходил Джордж и сказал, что отец хочет, чтобы он занялся на Борнео кое-какими делами, – открыл там металлургическое производство или что-то вроде этого. Я не очень поняла, но он так обрадован. Они обсуждали это с Турком и Огденом Бекманом весь день. Благодарю тебя, Господи, за то, что ты принес моему мужу такую радость…

24 июля 1903 года, Ньюпорт.

Последняя запись на суше. Почти все уже погружено, и мы готовимся к завтрашнему празднику. Приезжают Нелл, Фрэнсис и Уинн – будет целая компания. Но об этом сейчас не стоит распространяться.

Я вся дрожу от ожидания. Сама не понимаю, почему так радуюсь отъезду. Можно подумать, будто я живу здесь как в тюрьме, если мне так хочется уехать.

Какая замечательная звездная ночь! Я слышу, как кричат чайки, а через открытое окно до меня доносится запах моря.

Боже, не обдели вниманием мою семью в чужих странах! Защити и направь нас, укрепи и наполни любовью наши сердца. И приведи нас обратно домой в целости и сохранности с сердцами, полными твоих чудес. Аминь!

Пробило полночь. 25 июля. Сегодня мы отправляемся в плавание!

ГЛАВА 1

Огден Бекман был человеком Турка. Этим «титулом» он дорожил больше всего. От него веяло какой-то угрозой, как от волков на пастбище. «Только не забывайте, на кого я работаю», – тихо произносил он, и этого было достаточно. Мартин Экстельм, известный в финансовых кругах под прозвищем «Турок», может сидеть в своем личном железнодорожном вагоне, может разыгрывать из себя образцового, жизнерадостного патриарха, может курить любимые сигары и обсуждать новый мраморный вестибюль для дома в Ньюпорте, может обедать с сыновьями и их женами, устраивать для каждого внука необыкновенные феерии, его могут видеть в Мерионе на матчах поло или под полосатыми тентами Бейлиз-Бич, он может казаться беззаботным, аристократичным и великодушным. Бекман был его человеком, и Бекман никогда его не подводил.

– Почти за двадцать лет – ни разу, – произнес Бекман. Эта мысль понравилась ему, и он заставил свое широкое темное лицо расплыться в улыбке. Улыбка пропала, как бы растекшись по расправившимся плечам и спине. Одетый в свой привычный черный костюм, Бекман походил на медведя, расставившего лапы, чтобы обхватить полную меду колоду.

Бекман двинулся дальше и, оглянувшись через плечо, пошел по Эллин-стрит. Солнце только начало добираться своими лучами до грязных закоулков Ньюпорта, и отбросы на скользкой булыжной мостовой чавкали у него под ногами. Бекман твердо ставил ноги, и вызывающие шлепки кожаных подошв гулко разносились по улице, где не было никаких других звуков. «Почти двадцать лет назад, – подумал Бекман, – вот когда я стал джентльменом. Или из меня сделали джентльмена».

Бекман очень хорошо помнил осень 1883 года. Турок непринужденно перемещался по разным гостиным Филадельфии и Ньюпорта и всюду говорил: «Вы, конечно, знакомы с моим секретарем Бекманом. «Экстельм и компания» полагаются на его советы. У вас проблемы – вот вам человек, к которому можно обратиться».

При этом он непринужденно, весело, почти добродушно смеялся, и слушавшие его принимали все за чистую монету. «Но тогда они поверили бы всему, что говорил им Турок, – подумал Бекман, – в том-то и заключался задуманный план».

«Они, Огден, помпезны и глупы, – поделился однажды с ним Турок, – но я добился от них того, что хотел. «Экстельм и компания» играют важную роль в этой стране. Такую же важную, как Вандербильт, или Гульд, или любой из появившихся за последнее время нуворишей. Голубая кровь должна дать нам место в тверди небесной. Но всем нам известно, что торговцу не пробиться внутрь узкого круга. И вот здесь дело за тобой».

Таким образом Турок с Бекманом на буксире и ходил кругами по гостиным: «Вы помните моего секретаря Огдена Бекмана…» «…Если у вас есть вопросы относительно «Экстельма и компании» или треста Экстельма, боюсь, Огден единственный человек, который может дать вам исчерпывающий ответ…»

Одно и то же вступительное слово, один и тот же легкий смех повторялись снова и снова, сверкали бриллиантовые запонки, блестели накрахмаленные манишки, неслышно двигались между гостями официанты с подносами портвейна и мадеры.

– Я понимаю, леди и джентльмены, никаких серьезных разговоров за обеденным столом, – снова и снова улыбался Турок, – но мне, честное слово, хотелось познакомить вас со своей правой рукой. Финансовые механизмы семьи Экстельмов трудно охватить и понять. Даже мне. И, боюсь, они оставляют мне слишком мало времени для более возвышенной деятельности… например, ваше скромное предложение реставрировать штаб генерала Вашингтона в Вэли-Фордже… Я теперь заинтересовался им… Намного больше, чем скучной механикой функционирования какого-нибудь банка…

Речи выслушивались в подобострастном молчании, потом светская публика, смеясь, с выпученными глазами выражала согласие. Мужчины склоняли головы в знак того, что они всерьез восприняли сказанное, а их жены, болтая за чаем, придумывали прошлое для таинственного мистера Бекмана. Этот человек что-то вроде немецкого графа, возможно, даже дальний родственник великого фон Бюлова, – как предположила одна из женщин (это объясняет его акцент), чья семья обеднела (отсюда его положение наемного работника). Впрочем, как заметил один острослов, это случилось только после того, как он получил образование в Гейдельберге (загадка это или нет, но общение с чернью или необразованными людьми было немыслимо). Придуманная история была одобрена и принята, и курносые, розовощекие выпускники Принстона или Йеля вставали с места, чтобы, как в добрые старые студенческие времена, сдвинуть дружеские стаканы:

– За дворянина, переживающего трудные времена… – вторили они друг другу, – … да не столкнется он с сильными мира сего.

Последняя, присказка вызывала неизменный смех. В начале XX века в Ньюпорте, Саратога-Спрингсе, Бостоне или Филадельфии «сильными мира сего» считались две в равной степени зловредные вещи: богатый отец, отказывающийся умирать, или, еще хуже, отказывающийся умирать тесть. Для тех, кто существовал па истощающиеся средства, доставшиеся им по наследству, деньги были непреодолимым центром притяжения. Самые видные представители света (клявшиеся, что им виднее) втягивались в орбиту вокруг Турка, его сыновей и Бекмана.

– Да не столкнется он с сильными мира сего, – повторял Огден Бекман, прокладывая путь по Эллин-стрит. – На такой простой фразе держится мой статус. Теперь я делаю, что считаю нужным, и хожу туда, куда хочу. Мне сорок восемь лет, я почти, но еще не совсем, «принят». Пока что, во всяком случае.

Бекман улыбнулся и пошел дальше. «25 июля 1903 года, – напомнил он себе. – Теперь начинается настоящая работа. Остальное так, мелочь, перышки». Прежде чем вытащить из кармана часы, Бекман еще раз оглянулся через плечо. Единственными живыми существами на улице были трое мальчишек-нищих, которые шли за ним от экипажа. Бекман все время чувствовал, как они крадутся по улочке, стараясь держаться в тени, перепрыгивают через лужи. «Они обратили внимание на мой экипаж и на мою одежду, – подумал он, – и решили, что я какой-нибудь щеголь, которого можно либо ограбить, либо надуть. Их ждет большой сюрприз».

Бекман посмотрел на часы. Без десяти семь, еще рано. Он защелкнул крышку золотых часов, и на ней заиграл тот лучик света, который пробился в улочку. Звук был сильным, как от взрыва динамита.

– Ух ты! Видел? – услышал Бекман за своей спиной. – Настоящий господин. Видел, какие у него часы? Настоящее золото. А цепочка? Не меньше ярда.

Бекман и не подумал поворачиваться. «Нищие и животные, два совершенно одинаковых вида, они, не разбирая, бросаются на мясо, червя или дерьмо. Разносят гниение с такой же легкостью, с какой разбрасывают по городу отбросы, которые тащат из мусорных ящиков в кварталах, где живет публика почище».

Он отбросил ногой попавшийся на дороге затвердевший комок грязи. Во всяком случае, он подумал, что это грязь, но комок рассыпался с таким зловонием, что это было больше похоже на разложившийся трупик какого-то животного. Такой отвратительный запах может исходить только от останков живого организма.

Бекман потряс своей легкой на вид тросточкой из крепкого ротанга, рукой в лайковой перчатке ласково погладил ее золотой набалдашник. Это был внушающий уверенность символ того, кто он такой. Червоное золото с симпатичным дымчатым топазом, в который упирается ладонь, – богато, но не броско, напомнил он себе.

«Ты должен одеваться в соответствии со своей ролью, Огден, если мы хотим добиться успеха в задуманном», – так велел ему с самого начала Турок, и Бекман неукоснительно следовал его указаниям.

Еще больше распалившись, мальчишки подбирались все ближе, и вся четверка углублялась в темную Эллин-стрит с ее полуразвалившимися строениями.

Когда-то здесь процветала торговля с Китаем, и улица была респектабельным местом встречи шипчандлеров[7] и купцов. Она снабжала клиперы, плававшие из Новой Англии на Восток, и, жирея, становилась ленивой и богатой. Вместо разбитой глины ее замостили булыжником, по каменным ступеням поднимались к вращающимся дверям с зеркальными стеклами. Около домов устроили стоянки для экипажей, коновязи с бронзовыми кольцами для поводьев, вдоль дороги поставили указатели, имелось даже специальное место для деловых встреч. Но потом пришло время паровых судов, и центры торговли переместились в более глубокие и просторные гавани. И, наконец, в другие места перебралась китобойная промышленность со своими терпкими запахами, после чего Эллин-стрит стала постепенно погружаться в отчаянное забвение.

Бекман смотрел на почерневшие пустующие здания. Они жались один к другому, словно их надували изнутри, и единственным, что удерживало их в вертикальном положении, было врожденное чувство безнадежности. Одно распотрошенное здание наклонилось в сторону улицы и, казалось, держится только на тонких столбиках и картоне. Другое давно уже испустило дух, от него осталась только пыльная, изъеденная термитами куча деревяшек, которая при каждом дуновении ветерка выбрасывала тучу пыли.

«Совсем как аристократия на всей земле, – подумалось Бекману, – страшно жалеют себя и без конца повторяют: «Было время, и были мы красивы, было время, и мы правили миром. Было время, и мы…»

– Тошно смотреть на вас, – сказал Бекман, вложив в свои слова неожиданную горячность, и вдруг увидел, что добрался до цели. Это была кое-как сколоченная хибара среди развалюх того же рода, но Бекман сразу узнал ее. Ему нужно было найти там дверь и сырые комнаты за ее стенами.

– Как можно осторожнее, Огден, – велел ему Турок, и Бекман без лишних слов согласился. Его не нужно было предупреждать. Осторожность была свойственна всем предприятиям «Экстельм и Кº»: с мистером Гульдом, мистером Морганом, мистером Дрекселем, даже с мистером Вандербильтом – партнерство требовало особого искусства, но Бекман учился у хозяина.

– Щедрое сердце не приносит прибыли, – любил повторять Турок. – Запомни то, что я говорю сыновьям: «Берите что хотите, остальное пусть забирает дьявол».

– Да, и не бегай ко мне со всякой мелочью. Огден, я полагаюсь на твои суждения.

«Берите что хотите», – повторил про себя Бекман. – Вот зачем здесь я». «Не бегай ко мне» – имело совершенно другой смысл.

«Пора», – решил Бекман. Он оглядел улицу. Мальчишки-нищие никуда не девались, наоборот, подвинулись, насколько осмеливались, ближе. «Это им не впервой, – подумал Бекман, – они понимают, что я здесь не случайно. Ждут, что теперь будет. Но, боюсь, я их разочарую».

Неожиданно он повернулся и набросился на них. Быстрота и озлобленность нападения могли бы удивить даже, если бы это сделал человек более скромных габаритов. Бросок такого массивного тела, как у Бекмана, был ошарашивающим. Дети в испуге отпрянули назад, но сделали это недостаточно проворно. Тяжелые ботинки Бекмана сбили их с ног, а по головам загуляла трость с золотым набалдашником и большим топазом на нем.

Бекман не останавливался, пока детишки не встали на четвереньки и потом не захромали поспешно прочь по пустынной улице. Таких нужно учить, подумал Бекман, этих недоносков, этих подонков, эти отбросы, их нужно просто топить при рождении. Мир не настолько велик, чтобы оставлять в нем еще и бездельников с неудачниками. Они, как губки, оторванные от своей основы. Начинают гнить изнутри и заражают вонью все, к чему только притрагиваются. Бекман выпрямился, отряхнул пыль с плеч, почистил тонкое сукно пиджака на груди, спустил рукава и тряхнул манжетами. «Теперь я готов», – решил он.

У единственного в Ньюпорте глубоководного причала стояла готовая к отплытию огромная паровая яхта Экстельмов «Альседо». Это была самая большая из находившихся в частном владении крупных американских яхт и вообще самая большая в мире яхта. Ее построили по самым подробным планам в городе Бременхафене на Северном море, прославившемся дотошностью своих корабелов. Длина «Альседо» составляла почти триста футов – размер большинства торговых судов океанского плавания, при ширине тридцать один фут и водоизмещении свыше тысячи ста тонн. Команда судна состояла из сотни человек, на нем были салоны и каюты, обставленные мебелью в стиле Людовика XV, украшенные картинами, гобеленами, китайскими вазами, обюссонскими коврами. Специально для «Альседо» Веджвуду был заказан фарфоровый сервиз на восемьдесят персон с эмблемой яхты на каждом предмете. На судне было три кухни, радиорубка, библиотека, картинная галерея, салон-столовая с настоящей английской обстановкой чиппендейл и центральная лестница, которая пологой эффектной спиралью вела в главный салон. Гигантские двухдвигательные машины «Альседо» были закуплены в Германии на фирме «Дортмунд и сыновья». Электростанция судна зажигала семь тысяч лампочек и приводила в действие агрегат, производящий ежедневно тысячу фунтов льда, и все это поддерживалось в рабочем состоянии топками, в которых кочегары круглосуточно сжигали горы угля.

Корабль разукрасили вымпелами всех яхт-клубов восточного побережья Соединенных Штатов, а также флагами стран, которые он будет посещать. Ибо это было первое плаванье яхты, путешествие, которое продлится целый год и уведет ее в самые отдаленные уголки земного шара. В течение последнего месяца каждый дюйм металлической оснастки был дважды покрыт яркой белой эмалевой краской, все блестящие части отлакированы снова и снова, пока не стало казаться, что это горный хрусталь, а медные части полировали с таким усердием, что они чуть ли не дымились.

Паровая яхта «Альседо» отплывала 25 июля 1903 года. Это был ее день.

Преисполнившись чувством исключительности события, грузчики, стюарды, даже кочегары бегали туда-сюда, как на пожаре, от пакгаузов на пристани до двух трапов судна и обратно. Туда-сюда, туда-сюда торопливо тащили они шляпные коробки, чемоданы и саквояжи, квадратные пароходные кофры, высокие вертикальные чемоданы для одежды, кипы цветов, бочки и бочонки, фрукты, овощи, мясо – бесконечное количество всего, что требовалось судну. Ломовые лошади тащили огромные кубы льда на платформах, и они дребезжали и скрипели на неровно забитых сваях причала. В воздухе стоял страшный гвалт, всякий орал безумным голосом. Даже самые просоленные морские волки, поддаваясь общему настроению, начинали покрикивать на других, подгонять и требовать к себе внимания. Каждый считал, что только от его усилий зависит отплытие корабля.

– Осторожно сзади!

– Дорогу! Дорогу! Цветы для каюты миледи. Не бросать как попало!

– Ну вот еще!

– А как же!

День был ясным и ярким, и по всему фордеку до самого носа судна вспыхивали желтые солнечные пятна, делая приготовления к прощальной церемонии еще радостнее и торжественней. Начали настраивать свои инструменты музыканты, стюарды натягивали белые парусиновые навесы, расставляли блюда с горами устриц, других ракушек, уложенных на подносах в колотом льду, корытца с икрой севрюги, чтобы до них мог дотянуться любой сидящий за столом, ряд за рядом бутылки шампанского, и постепенно под неисчислимым количеством снеди почти исчезли скатерти из дамаста.

Солнце дарило улыбки всем, перескакивая с накрахмаленной белой спины одного стюарда на пуговицы с гербом Экстельмов другого, с хрустальных ваз ручной работы на шеффилдские чаши для пунша, с монограмм по краям круглых серебряных подносов на золоченые вилки и ножи с черепаховыми ручками. Солнечные лучи торопливо высвечивали то одно, то другое, словно спешили обязательно показать все, как будто могло не хватить времени и люди не увидят, с каким великолепием оборудован корабль, и не успеют позавидовать предстоящему плаванию.

Потом солнце устало от такого пышного великолепия и, скользнув по носу корабля, ослепило обветренные лица людей, карабкавшихся с причала на борт с невероятным количеством багажа. Оно осветило сосновые ящики, наполненные завернутыми во фланель дынями, малиной, персиками, сливами, и затем прыгнуло в море, которое заиграло на самом корпусе судна алмазными зайчиками.

В вантах загудел ветерок, но тут же, опрокинув четыре горшочка с гладиолусами, затих. Обломившиеся темно-красные цветы покатились под палубный такелаж, пометались по настилу и упали на причал, разлетевшись по серым бревнам, чтобы затем с солоноватым всплеском соскользнуть в ожидавшие их волны. На короткое мгновение показалось, будто корабль плавает в этой темно-красной заводи. После этого ветерок полетел дальше, похлопал полами длинных со множеством пуговиц сюртуков стюардов, пошлепал о мачту и трубу канатами и фалами, разнес вокруг гомон чаек, шепот скрипок и жаркий смолистый запах машинного отделения судна, готового выйти в море.

На Эллин-стрит Огден Бекман притворил за собой скрипучую дверь и подождал, пока глаза привыкнут к царившей внутри здания темноте. Дверь поддалась ему очень неохотно, издав при этом недовольный скрежещущий звук, и Бекману подумалось, кто еще мог услышать его. Он упорно всматривался в черноту перед ним, сжимая и разжимая кулаки, пока не разглядел свет, просачивающийся из-под второй двери. Он прошел через комнату, рванул дверь, вошел в нее и встал у стены. Каменная стена была неровной и сырой, от нее пахло плесенью и застоявшейся водой.

На простом деревянном столе стоял керосиновый фонарь и больше ничего. Огонь в лампе шипел и дергался, только что зажженный фитиль вспыхнул ярче и выхватил из тьмы контуры человека, и Бекман резко повернулся к нему. Тень была длинной, гибкой и двигалась с легкостью кошки. Свет заколебался, потом стал ярче. На этот раз показался молодой человек с загорелым лицом и поразительно голубыми глазами. Их-то и увидел в первую очередь Бекман. Они выглядели дерзкими – этого было мало для выполнения предстоящей миссии. Бекман выругался про себя, нужно было встретиться с этим человеком раньше. Нужно было знать наверняка.

– Я вас еще не ждал, – произнес Бекман. – Я всегда прихожу первым и удивляюсь, когда другие следуют моему примеру.

Человек ничего не ответил, и Бекман изучающе уставился на него. «По крайней мере, он пришел без опоздания, – сказал себе Бекман, – и одет в нужную форму, может быть, он опытнее, чем кажется. Прэтт знал, что мне нужно, он бы не послал того, кто не смог бы справиться с порученным делом».

– Форма подходит, – заметил Бекман. – Это Прэтт достал ее для вас?

– Прэтт меня в глаза не видел, – услышал он в ответ. – У меня свои поставщики. Человек, который может тебя узнать, всегда лишний. Я намереваюсь умереть тогда и так, как решу сам.

«Что же, – решил Бекман, – у него есть выдержка, и очень неплохая». Он внимательно рассмотрел форму. Она хорошо сидела, темно-синее сукно было отутюжено и выглядело безупречно, золотой галун, означавший, что хозяин тужурки лейтенант военно-морского флота Соединенных Штатов, ярко блестел. Кажется, все было в порядке, но Бекмана не оставляло чувство, будто что-то слишком легковесно. Он заметил, что начинает сердиться.

– Ваше имя будет Браун, – твердо проговорил Бекман. – Лейтенант Джеймс Арманд Браун. Военно-морская академия Соединенных Штатов, выпуск 1899 года. Это сделает вас на несколько лет моложе, чем на самом деле, как я подозреваю. По это не имеет значения.

Бекман подождал ответа. Когда его не последовало, продолжил:

– Ничего другого, помимо сказанного, вам не понадобится. Захотите что-нибудь добавить, спросите меня. Проблемы и вопросы – то же.

Говоря это, Бекман пристально вглядывался в молодого человека, ему не нравилось, как непринужденно он держит руки, не нравилась сила этих рук, о которой он догадывался.

– Отчего вы выбрали Брауна? – в конце концов задал вопрос молодой человек негромким голосом и даже весело.

– Вас это, мистер, трогает? – рявкнул Бекман, и на этот раз Браун не ответил.

Ровно в девять утра, когда музыканты и стюарды выстраивались у каждого трапа, где уже заняли место охранники из агентства Пинкертона, в самом дальнем конце причала вовсю кипела работа, и краны не успевали разворачиваться.

Ожидая погрузки, там стояли десятки белых ящиков в обрешетке с видными издалека крупными красными надписями «Экстельм и компания». Часть из них были высокими и квадратными, часть – плоскими, небольшой высоты, но все очень тяжелыми. Июльский день выдался жарким, возившиеся с канатами и грузом рабочие ругались. Они обдирали пальцы о пеньку, с их мозолистых рук слезала кожа. Потом кран наклонял шею, взвизгивали блоки, и еще один ящик исчезал в темном нутре парохода.

Среди готовых к погрузке ящиков появился Огден Бекман. Он вышел на свет из густой, все скрывающей тени, и его квадратная черная фигура наводила на мысль, что это солнце сотворило свою грубую противоположность. У Бекмана было сосредоточенное лицо, по нему нельзя было прочитать ничего, но он легонько потрогал один из ящиков и, наблюдая за происходящим на пристани, не сразу оторвал от него руку.

– Мистер Экстельм уже на борту? – тихо поинтересовался Бекман у второго помощника капитана, который подошел осмотреть груз.

От неожиданности помощник капитана вздрогнул. Он боялся Бекмана до дрожи в коленках. Тот вечно подворачивался там, где его меньше всего ждешь, и выискивал малейшие погрешности. «Тебе хотелось бы подловить меня, правда?»– подумал помощник капитана. – Тебе очень хотелось бы сказать, что мы небрежно обращаемся с этими чертовыми ящиками. Хотелось бы помчаться к старику и доложить, что мы не стараемся».

Но проявить к Огдену Бекману непочтение и остаться на своем посту нельзя.

– О нет, сэр, – ответил помощник. – Мистер Экстельм не любит начинать так рано. Полагаю, он с семьей не приедет до того, как мы будет почти готовы к отплытию.

Бекман продолжал смотреть на него в упор, и помощник поспешил добавить:

– Извините, сэр. Я думал, вы говорите о мистере Джордже. Турок уже на борту… – Он запнулся. – Я хотел сказать, мистер Экстельм-старший, сэр. Я не имел в виду ничего неуважительного, сэр. Просто мы всегда так говорим…

– Да, я знаю, – прервал на полуслове разговор Бекман и, повернувшись к нему спиной, направился к трапу.

Через полчаса в кабинете сына на борту судна Турок сидел, откинувшись на спинку кресла между высокими, блестевшими шелком боковинами. Бекман стоял рядом в почтительной позе. Старик поглядывал на него острыми, как у ворона, глазами, костистый нос и будто высеченные из камня челюсти находились в непрестанном движении и ни секунды не знали покоя. Дым от сигары лениво вился вокруг него, но никак не смягчал его черты. Не поворачивая головы, Турок внимательно осмотрел комнату и глубоко затянулся. Если и был на свете запах, который он любил не меньше запаха хорошей сигары, так это запах денег: неповторимый аромат сафьяновых переплетов бухгалтерских книг, обитых кожей рабочих столов, толстых ковров, полированной мебели и дубовых каминных досок. Турок одобрительно кивнул: в комнате было все, что ему хотелось, – это было место для избранных, для исключительных свершений, вдохновляюще приглушенных голосов и благоговейных взглядов. Мартин Экстельм, патриарх клана и глава «Экстельм и компания», был доволен. Корабль его сына Джорджа был именно тем, что он заказывал.

– Лучшее, что можно купить за деньги, Бекман, – тихо произнес Турок. – Еще один маленький урок. Запомни это. – Он поднял в воздух сигару и обвел комнату взглядом. – На мелочах никого не обманешь. Кроме тех, кому нравится, когда их обманывают.

– Сэр, – отозвался Бекман. Он сложил руки перед собой и потверже поставил ноги. Ни одному звуку не дозволено было проникать в святая святых, и Бекман счел за лучшее хранить молчание.

Турок полуприкрыл глаза, потом бросил взгляд на занавески и показал Бекману, чтобы тот их задернул. Когда его приказание было выполнено, Турок заговорил серьезно:

– Запомни, Бекман, – произнес он, – в этом деле я полагаюсь исключительно на тебя. Там не будет больше никого. Никого, кроме Джорджа, конечно. Это все равно, что никого. Младшие сыновья могут приносить разочарования. Ты понимаешь, что я имею в виду.

Бекман решил промолчать. Приказ есть приказ.

– Хорошо, – промолвил Турок. – Тогда мы договорились. Мы с Карлом можем управлять этим старым балбесом, Пейном, отсюда, хотя он может связываться и с тобой. С тобой может связываться и Риджуэй. У него есть расписание яхты. Ты же будешь иметь честь вести дело с самим Айвардами. Отцом и сыном. Père et fils. Сомнительная честь, сказал бы я.

Турок позволил себе коротенький смешок, переменил положение в кресле и принялся раскуривать погасшую сигару. Это означало, что деловой разговор окончен.

– Чертова штука, – сказал он, отвлекаясь. – Ну почему у мальчика нет приличной «Гаваны»? Если бы я знал, послал бы ему своих…

Здесь он прервал свою собственную мысль, что не дозволялось никому другому.

– Есть какие-нибудь признаки? – с неожиданной ворчливостью вдруг поинтересовался он. – Никогда не мог понять, почему Джордж так адски опаздывает. Уж в этом, конечно же, не Юджиния виновата…

Его голос немного смягчился, на лице появилась привычная маска.

– Как там говорят о детях, Огден? – спросил Турок. Надеюсь, ты не станешь повторять избитых слов о том, что яблоки не далеко от яблони падают…

Он закончил инструктаж и вернулся к прерванному разговору, поведя ту легкую беседу, которая позволяла ему вращаться в светских кругах Ньюпорта, Филадельфии и в сельской местности Пенсильвании. Обо всем и ни о чем. Джентльмен никогда на признается, что он чувствует на самом деле. Даже среди людей, которым доверяет.

– Ну, по крайней мере, мальчик нашел себе хорошую пару в Юджинии, – продолжал Турок с улыбкой, которую можно было принять и за выражение недовольства, и за выражение гордости. – Едва ли не единственная вещь, которую он сумел сделать нормально. Эти старые семьи бывают крепким орешком, даже когда бедны, как церковные крысы… Они не вступают в браки из-за денег, по крайней мере, им хочется, чтобы им в этом верили. Они утверждают, что не могут быть неразборчивыми. И среди них Пейны – хуже всех…

Турок рассмеялся собственной шутке. Бекман не поддержал хозяина. Достаточно было наклонить голову. Или чуть заметно улыбнуться в знак признания за Турком превосходства, признания его безусловной разумности.

– Но ведь он заполучил ее, когда она была молода и впечатлительна… Лучшее время для женщин, скажу я вам. Нет, не так, вернее, Огден, единственное время.

Турок опять захохотал, а Бекман раздвинул занавески – как раз вовремя, чтобы увидеть, как подъехал автомобиль с Джорджем, Юджинией и всем семейством. Темно-зеленый «даймлер», один из трех автомобилей ручной работы в Ньюпорте (единственном месте в стране, которое в состоянии позволить себе подобную новомодную роскошь), врезался в толпу стюардов, и вокруг купленных в последнюю минуту пакетов, собранных этой ночью ящиков, подхваченных мимоходом игрушек и четырех новых коробок для шляп из магазина мисс Геде поднялась невероятная суматоха. Из машины в ожидающие руки летели всевозможные предметы, и Бекман не сразу разглядел в куче пожиток самого Джорджа.

Выйдя из машины, младший сын Турка прикрыл рукой глаза от солнца и затем повернулся посмотреть на свое судно. На лице у него отразилась такая радость, будто он впервые увидел эту удивительную штуку. В свои сорок два года Джордж Экстельм сохранил почти мальчишескую живость и задор, и щеки у него были, как два румяных яблочка. Схватившись за козырек расшитой золотом фуражки, он лихо заломил ее набок и пригладил выскочившие из-под нее волосы. Бекману захотелось расхохотаться.

«Подходящий наряд, – подумал Бекман. – Такой моряцкий, будто адмирал прибыл делать смотр своему флоту. До чего же не похожи отец и сын, несмотря на близкое внешнее сходство, – то, что делает одного настоящей лисицей, другого превращает в полевую мышь. Трое старших сыновей не такие уж слабаки, но до отца им далеко, это верно. С отцом они никогда не сравняются, но их не назовешь жалкими губошлепами, как мастера Джорджа. Но что поделать, он же младшенький. Младшенький с новой игрушкой».

– Приехал ваш сын, – единственное, что сказал Бекман, наблюдая за сценой внизу на причале.

Юджиния вышла из машины вслед за мужем. Она была во всем белом, и стоило ей сойти с подножки автомобиля, как ветер тут же обратил на нее внимание и поднял вокруг нее вихрь полотна, кружев и тюля. Длинная юбка обвилась вокруг ног, а светлая вуаль на шляпке вокруг лица, как капризное облачко. По-видимому, она смеялась, хотя Бекман не слышал ни слова. Ее юбка слегка приподнялась, и он увидел носочки белых туфелек – туфелек, никогда еще не ступавших на мостовую. Потом Юджиния повернулась к яхте мужа, и на какое-то мгновение они оказались друг против друга – Юджиния, улыбаясь, задрала голову и смотрела на корабль, а «Альседо», стараясь не покачиваться на волнах, удерживал свою тень там, где она падала.

Затем к матери подошли две девочки с Полем, младшим братом, единственным сыном Юджинии. Одетый в белую матроску, малыш был почти не виден рядом со старшими сестрами. Он стеснялся своего наряда, ему не нравилось, что он так сильно подходит надушенным шелковым чулочкам, кружевным туфелькам и зонтикам от солнца, и он, не переставая, вертелся, испуганно взирая на пристань и пытаясь вырваться из-под опеки.

Лиззи, старшая сестра, с негодованием подростка состроила недовольную гримасу, показывая, что не имеет ничего общего с этими детьми, а в это время Джинкс, средняя сестра, незаметно двинула братца локтем, что уж совсем не годится для леди.

Юджиния покачала головой и, снова засмеявшись, принялась застегивать пуговки на перчатках. Когда она вывернула кисть сначала одной, потом другой руки, Бекман увидел голубоватую кожу ее запястий.

Затем Юджиния заботливым материнским жестом разгладила волосы на головке Поля и, нагнувшись, обняла сразу всех трех детей. Ничто не омрачало ее безмятежного, полного надежд лица.

Бекман отпустил занавески, и они опять закрыли окно. Он не шевельнулся.

– Юджиния с детьми тоже здесь, – сообщил он.

Что-то необычное в его тоне обратило внимание Турка, и он взглянул на Бекмана, чтобы увидеть, в чем дело. «У этого человека, оказывается, все-таки есть чувства, – отметил он про себя. – В этом мире никогда не перестаешь удивляться».

Бекман уже не видел, как семейство направилось к кораблю. Первым шел Джордж, кивая на ходу стюардам и матросам, выстроившимся на палубе. Его раздувало от сознания собственной важности и гордости.

– Прекрасный день для выхода в море, – повторял он как заведенный, и даже раз-другой попытался изобразить морское приветствие. Потом он решил, что более подходящей позой для современного яхтсмена будет засунуть руку в карман тужурки, а другой ритмично помахивать сбоку. Но только он начал, как подошла Юджиния и подхватила его под руку, так что пришлось спешно перестраиваться и теперь играть роль доброго супруга и семьянина.

– Мы чудесно проведем время, правда, Джордж? – прошептала она. – Я хочу сказать, никого больше. Только наша семья и все. Не будем ни от кого зависеть. Никаких дел. Никаких повелений из Линден-Лоджа…

«Никакого Огдена Бекмана», – чуть было не сказала Юджиния, но вовремя остановилась. Когда Джордж захочет, он может ничего не видеть и не слышать. Если отец что-то решил, Джордж ни за что не задавал вопросов.

– Конечно, конечно, дорогая, – неловко промямлил Джордж и так же неловко похлопал ее по руке.

Юджиния сделала вид, что ничего не заметила. Вместо этого она повернулась к нему и как можно радостнее улыбнулась.

– Только подумай, – проговорила она, – это же первый раз… Я имею в виду, это же первый раз, когда мы одни, совсем одни, Джордж!.. Ты и я, и дети… Знаешь, я вчера так разволновалась, что совсем не могла заснуть ночью. Мне кажется, я слышала, как часы били каждый час. Я уже собиралась прибежать к тебе…

При этих словах Юджиния рассмеялась и сжала руку мужа.

– А потом перед самым рассветом раскричались чайки, и мне подумалось, что этот звук я теперь буду слышать каждое утро. Я буду просыпаться под шелест волн и песни чаек. Знаешь, Джордж, я почувствовала себя такой счастливой, что захотелось плакать!

– Вовсе не обязательно плакать, отмечая радостное событие, моя дорогая, – ответил Джордж. Он стеснялся руки жены, обвившей его руку, это наверняка выглядело неприлично и попахивало мещанством. Уж слишком интимно.

– Где же мой Поль? Где же мой маленький Поль?

Оба – и Юджиния, и Джордж – вздрогнули, услышав этот крик, и повернулись к сходням, по которым стремглав сбегала Прю с развевающимися на ветерке медно-красными волосами и тесемками от передника.

– Где же мой лучший на свете мальчик? Где же мои две любимицы?

Угомонить Прю было выше человеческих сил, у нее почти совсем развязался чепчик, который носят все няни, и, по непонятным причинам не падая, плясал на копне волос, а ее ирландская физиономия искрилась неуемным восторгом.

– Одет, ну, совсем как матрос! Да я бы и не узнала вас, мастер Поль! Честное слово, не узнала бы. Я подумала, что это какой-то щеголь-моряк!

Юношеская жизнерадостность Прю заразительно подействовала на всех, находившихся на причале. На минуту растаяла даже непоколебимая чопорность Джорджа.

– И больше никаких немецких бонн! Ну, разве мы не самые счастливые?

Юджиния так близко прильнула к уху мужа, что он чувствовал ее дыхание. Теплое, влажное, пахнущее земляникой со сливками.

Джордж собрался было ответить, что отобранные его отцом для дома на Честнат-стрит гувернантки были превосходными женщинами. Затем он хотел высказать жене недовольство по поводу ее неблагодарности за такую щедрость, а потом напомнить ей, что, поскольку он сам имеет непосредственное германское происхождение, ее отношение к немкам, по меньшей мере, непонятно. И, наконец, Джордж готовился прочитать лекцию о пользе строгого воспитания в противовес сомнительным заботам необразованной девушки-ирландки, но тут поток его мыслей оборвал Поль:

– Ты только погляди на этот дурацкий костюмчик, Прю! Мама прямо силком надела его на меня!

– Поль! – Голос Джорджа прозвучал грубо и слишком громко. – Все, достаточно.

Однако унять собравшихся ему удалось только на короткое мгновение. Настроение у них все равно оставалось прекрасным, потому что мир был замечательным местом. На замечание Джорджа никто не обратил серьезного внимания. Лиззи и Джинкс с визгом носились по причалу, радуясь приезду Прю, кораблю, всему этому чудесному дню, и Лиззи моментально забыла, что ей тринадцать, что она почти леди, и с удовольствием тянула за собой нераскрытый зонтик, чтобы он стучал по настилу, как по забору из штакетника.

– Прю, нам разрешат быть па приеме! Так сказала мама. И мне разрешат попробовать шампанского. Ну, что ты скажешь?!

Джордж одарил жену гневным взглядом.

– Только попробовать, Джордж, – умоляющим, голосом проговорила она. – Ведь Лизабет тринадцать лет, и она почти с меня ростом. Ей пора привыкать к светской жизни. – «Не так нужно говорить, – сразу поняла она, – это очень похоже на укор». Она постаралась не вспоминать старое и замять сказанное. – Ради праздника, дорогой, не больше… Ну чуть-чуть, самую малость… Просто так, для интереса…

Джордж уловил невысказанные упреки жены. Ему хотелось заверить ее, что на этот раз все будет по-другому. Хотелось попросить прощения и помощи, но слова никак не складывались. Если вообще у него были эти слова. «Но на этот раз, – клялся он сам себе, – на этот раз я переменюсь».

– …Впрочем, если ты против, Лиззи не будет пробовать. В общем, это твой корабль. Твой красавец «Альседо»… – Юджиния попыталась улыбнуться своей самой красивой улыбкой. – …Ты хозяин судна.

– Думаю, один глоток вреда не нанесет, – ответил Джордж. Ничего другого ему не пришло в голову.

Если дети и знали о трениях между родителями, то по ним этого сказать было нельзя. Они гоняли повсюду, и ничто не могло их остановить, замечания слетали с них как с гуся вода, они делали страшные глаза и так, чтобы не видели взрослые, подбадривали друг друга. Джинкс хотелось узнать, распаковала ли Прю коллекцию жуков и какая у ее кукол будет кровать – такая, как у матросов, гамак? Лиззи не терпелось узнать, видела ли Прю все ее новые платья и согласна ли с тем, что платьице со светло-коричневым шарфиком – самое красивое. Ну, а Поль изо всех своих пятилетних сил сопротивлялся, когда Прю хотела взять его маленькую ручку в свою большую.

– Мне пять лет, – настаивал он снова и снова. – Мне не нужно держаться за чью-то руку.

Но Прю то ли оглохла, то ли за ночь поглупела. Она все крепче сжимала ручку Поля, когда они подходили к сходням.

– Вот когда будете на борту в целости и сохранности, – урезонивала она его, – можете делать что хотите. До этого вы должны делать так, как хочу я. А я в настоящий момент хочу держать вас на коротком поводке.

Поль не решался поднять глаза на матросов и стюардов на борту корабля. Он был уверен, что все до единого смотрят на него и потешаются. Дорога к кораблю сделалась для него сплошной унизительной пыткой.

Внезапно Поль остановился как вкопанный.

– Мои солдатики! – завопил он и, как ни удерживала его за руку Прю, повернулся и побежал назад по причалу.

– Ну, что еще там такое на этот раз? – усталым, недовольным голосом спросил Джордж. Отправка семьи в это путешествие оказалась делом гораздо более хлопотным, чем он представлял себе раньше. До этого он отваживался самое большое на однодневную морскую прогулку – ленч на свежем воздухе и возвращение домой ко сну. Все остальные его прогулки носили строго холостяцкий характер – несколько приятелей, хорошая судовая команда и несколько безмятежных дней или недель в море. Джордж начал подумывать, не ошибкой ли было пускаться в это путешествие.

– Я думаю, папа, Поль забыл в машине своих оловянных солдатиков, – высказала предположение Джинкс.

– Благодарю тебя, юная Юджиния, – ответил Джордж, и Джинкс поняла, что лучше быть ниже травы, тише воды. Отец называл ее полным именем, когда пребывал в раздраженном состоянии.

– Я схожу за ним, папа? – Лиззи стояла как хорошая, высокая девочка и произносила эти слова сладчайшим голосом, так что Джинкс решила (наверное, в десятитысячный раз), что ее сестра – самая противная в мире подлиза. Джинкс, если бы только осмелилась, показала бы язык и скорчила самую жуткую рожу.

– Спасибо, Лизабет, не нужно. – Их отец решил этот вопрос. – Я сам займусь этим делом. Все ждите меня здесь. После того, как я вернусь с нашим дезертиром, мы поднимемся на борт. Я хочу, чтобы мы были все вместе. У нас сегодня особенный день.

Когда Джордж наконец-таки пришел на встречу с отцом, Турок узнал, кто там в дверях, по выражению лица Бекмана. Старик сидел в кресле спиной к выходу. Он считал, что легче управлять людьми, если заставлять их приходить к нему, хотя пока что хранил эту мысль в тайне от сыновей. Когда дверь в кабинет открылась, Турок посмотрел на лицо Бекмана, и ему все стало ясно. На нем отразилось, совершенно недвусмысленно и определенно, отвращение. Потом оно снова стало совершенно бесстрастным, и Бекман сделался, как всегда, спокойным и внимательным.

«С каждым разом интереснее», – отметил про себя Турок, с показной сердечностью обращаясь к сыну:

– Джордж, мой мальчик. Заходи, заходи же. Мы с Огденом тут немного понаслаждались твоей библиотекой. У тебя прекрасное собрание сочинений Готорна. Прекрасный переплет. Несколько цветастый на мой вкус, это верно… Я-то сам любитель Мелвилла… То есть, когда есть время почитать… – Радушные слова никого не обманули. – Молодость, как говорится, Огден… золотая молодость… только позавидуешь… сколько хочешь времени для удовольствий…

Турок вынул карманные часы, посмотрел на них, постучал по крышке, поднес к уху, словно никак не мог поверить своим глазам.

– Боже мой, я уже подумал, что эта чертова штуковина сломалась! Мне кажется, мы договаривались, что ты будешь здесь в… – Последние остатки теплоты окончательно выветрились из его голоса.

– Да, отец, извини, я… – Серые экстельмовские глаза Джорджа с ненавистью уставились на Бекмана. «Черт побери, неужели мы с отцом не можем побыть одни хоть на этот раз».

– Не извиняйся, Джордж, – резко оборвал его Турок. – Сколько раз я повторял вам, мальчики. Никогда не приносите извинений! Даже мне. – Старик откинулся в кресле. Ему до смерти надоело только и делать, что учить. И когда же сыновья усвоят его науку? Тони, Мартин, даже Карл, его предполагаемый преемник – им недостает хватки, у них мало здравого смысла. Им не хватает навыков. Но хуже всего обстоит дело с Джорджем: как был, так и остался ребенком, псу под хвост пошли большие деньги и приличное образование. «Ну, хоть для этого предприятия подходит, – напомнил себе старик. Это несколько утешало. – Может быть, Джордж раз в жизни принесет пользу. Конечно, с Бекманом под боком».

Турок позволил себе вздохнуть, затем заговорил приветливее. Нельзя перегибать палку.

– Кроме того, ты задержался, и мы с Огденом сумели обговорить еще некоторые детали. Заходи-ка и присаживайся, ну, что ты там? В последний раз пройдемся по нашим планам по Борнео.

Джордж продолжал мяться у двери. Он понял, что за любезным приглашением скрывается приказ и ничего другого. Он почувствовал себя так, будто снова находится в школе. Его вызвали к директору. Топор уже занесен над его головой. Но все изменится, когда они вернутся с Борнео, обещал он себе. Тогда отец запоет по-другому. Это уже не будет маленький Джорджи в коротких штанишках и с неумытым лицом.

Турок не обратил внимания на нерешительность сына и продолжал говорить тем же непринужденным тоном:

– Итак, насколько я понимаю, ты уже ознакомился со всем этим, Джордж, и знаешь, где произойдет встреча со всеми другими… где будет Пейн… и эти, как их, Айварды, и вообще… Все эти… ну, разные группы…

Турок замолчал только на миг. Слишком много информации никогда не приносит пользы в делах. Джорджу следует сказать лишь то, что ему следует знать, остальное не его дело.

– Но мне представляется полезным еще раз повторить, каковы ваши цели. Положительное завершение этого предприятия имеет очень важное значение для интересов Экстельмов в тех краях, так же как…

– Папа, мы уже сто раз обсуждали это! Чары спали. Джордж вошел в комнату.

– Я знаю, что от меня требуется. Эта работа как раз по мне… Я… Я знаю, что делаю…

Но смелость начала оставлять его, слова стали прилипать к языку, шаги потеряли уверенность.

– Никак не могу понять, папа, почему ты мне не доверяешь…

Таким образом Джордж попытался взбодрить себя, но ноги сами собой зашаркали по полу, и он в полной нерешительности остановился между отцовским креслом и заваленным картами столом. Отец как считал его мальчишкой, так и продолжает считать.

– Ящики уже грузят. Я видел сам. То есть, как их грузят. Когда мы приехали… с семьей… Теперь, наверное, половина уже в трюме. Там такая куча грузчиков… – Джордж остановился в надежде услышать о помиловании, но его не последовало, и он торопливо продолжил: – Я же согласился сделать это, ты ведь знаешь, папа. Я со всем согласился… Я же сказал, когда ты мне сообщил… Я сказал…

Тщательно отрепетированные слова куда-то испарились.

– Помимо этого, я хотел сказать… Вы с Огденом так хорошо, так здорово все придумали и… – Джордж остановился и отвернулся от отца. Опять ничего не вышло, и продолжать просто не имело смысла. Безотчетным движением он поднял руку и принялся приглаживать волосы на голове.

Как всегда, молчание нарушил Бекман. Истолковывать желания великого человека всегда составляло одну из главных обязанностей Огдена.

– Послушайте, Джордж, – разряжая атмосферу, проговорил он. – По-моему, ваш отец не сомневается в вашей лояльности.

Но произнося эти слова, он так расставил акценты, так нажимал на согласные, что все это прозвучало, как сомнение в лояльности, преданности, понимании того, что такое добро и что такое зло.

Джордж не обратил на него никакого внимания. Он впился глазами в отца, а тот в это время постукивал сигарой, сбивая с нее пепел.

– Опять эта чертовина погасла, – проговорил он. – Джордж, тебе нужно обзавестись чем-нибудь получше. Не знаю только, успеешь ли ты это сделать.

Не занятый делами Турок позволил себе легкую улыбку.

– Тот доклад, Огден? – сказал он. – Тот, в правом дальнем углу стола. Передай мне его, пожалуйста. Присаживайся, Джордж.

На палубе дети находились в самом центре праздника. Джинкс стояла у леера и с восхищением смотрела, какие все красивые, особенно ее мама, похожая на королеву на картинке в книжке. Юджиния смеялась и кивала, переговариваясь с окружавшей ее толпой. Когда она двигалась, бриллианты и жемчуг на ее шее начинали переливаться, как по мановению волшебной палочки. «Королева фей, – подумала Джинкс, – вот кто моя мама. Королева фей с невидимыми крыльями».

Скосив глаза, маленькая девочка посмотрела в ту сторону, где была Лиззи, и величественно помахала ей рукой. Поля почти не было видно, он скрывался за толкавшимися повсюду гостями. В воздухе развевались и плавали платья женщин, вуали на шляпках, шарфики, и можно было подумать, будто над палубой повисли фиалковые, янтарные и персиковые облака. Или вот, платья можно представить себе, как разноцветное мороженое с малиновым соусом или глазированной нугой, а то еще, как лепесточки розы на свадебном торте. Поль просто потонул в буйстве дамских туалетов, а Джинкс шептала: «Сказка, настоящая сказка наяву».

«Мама – королева, а я принцесса, – решила она. – Меня зовут не Джинкс и не юная Юджиния. Меня зовут Дельфина. Принцесса Дельфина». Это имя она любила больше всего. По крайней мере, сегодня. Принцесса Дельфина закрыла свои очаровательные глазки. Серебряные, алмазные, рубиновые браслеты, напевала она себе тихо-тихо, подносы с хрусталем, музыка, голоса, духи и одеколоны, персики в сиропе, марципаны сахарное печенье. Их все больше, и больше, и больше. Их больше, чем этот корабль, их так много, что они выше мачты, их становится все больше, спиралью они взбираются все выше и выше, так что захватывает дух. Чайки, соленая вода и океанские ветры. «Это и есть рай, – говорила себе принцесса Дельфина, – я знаю, что это рай».

– А, вот где ты, Джинкс! – внезапно раздался над ее ухом голос Уитни, взрослого кузена Джинкс. Это был самый младший из маминых кузенов, он был из Колдуэллов и должен был учить их во время путешествия. Мама говорила, что Уитни только что закончил Принстонский университет и знает все на свете. Отправляясь в путешествие, кузен Уитни нарядился в костюм «белого охотника» (так называет его папа). На нем мышиного цвета бриджи, сапоги, жокейский пиджак с разрезами и невероятных размеров снежно-белый пробковый шлем. Несмотря на то, что он был старше Лиззи, а значит намного старше Поля, все равно казалось, будто он переодетый мальчишка, а вовсе не настоящий взрослый дядя. Джинкс сделала надменное лицо и высоко вздернула брови, как делала как-то мама.

– Хочешь потопить судно, Джинкс? – подначил ее Уит.

Страшная дура, молодая леди, которая пришла проводить его, захихикала. Принцесса Дельфина сурово посмотрела на нее.

– Я ищу Поля, но в этой толпе никого не найдешь. Ты не представляешь, где бы я мог навести на него страх и ужас?

Когда кузен Уит находился в окружении университетских друзей (или подружек – их у него было неисчислимое множество), на него находила непроходимая дурость. Он потянул Джинкс за рукав, потом за нос, потом притворился, будто оторвал его и спрятал в ладошке. Наконец он сказал:

– Вы сегодня выглядите совершенно очаровательно, юная леди! Даже эти веснушки!

И тут же удалился со своей девицей.

Принцесса Дельфина глубоко вздохнула и перенесла внимание на более достойные объекты. Она увидела доктора Дюплесси с женой Джейн, а также сестрой миссис Д., любящей командовать старой мисс Пауэлл. (Это была знаменитая женщина, Джинкс знала об этом; она слышала, как кухарка говорила Анне, горничной сверху, что Маргарет Пауэлл предсказывает будущее, и все, что она скажет, сбывается!)

К счастью, папа не пригласил мисс Пауэлл в путешествие на «Альседо». Достаточное наказание находиться здесь вместе с миссис Д., пусть даже все любят доктора. Все болезни он лечит лакричным корнем, вернее, каплями из лакричного корня. А когда выздоравливаешь, то получаешь лимонные капли. А какой у него смешной акцент! По его словам, он вырос в Брюгге. Лиззи умела здорово подражать ему. «Брууйа!», «Лаакоричны кап-пли дыля мой малий пашиент». Был случай, когда Поль даже обмочил штаны, хохоча над Лиззи, изображавшей доктора. Но это было уже давно, не меньше года назад.

В данный момент пара Дюплесси и мисс Пауэлл не спеша пробиралась сквозь толпу по направлению к Юджинии – миссис Д. держала под руки и мистера Д., своего супруга, и свою сестру. Они втроем выглядели такими широкими и пухленькими, как детская погремушка, что Джинкс решила забыть принцессу Дельфину и пойти послушать, что они хотят сказать.

Когда она подобралась к маме и стала рядом с ней, мисс Пауэлл уже горестно шептала:

– О моя дорогая, я так хочу надеяться, что вы вернетесь к нам целыми и невредимыми. Эти ужасные дикари… Я слышала такие истории… что они делают с женщинами… – Она таинственно не договорила фразу до конца. Джинкс вытянула шею настолько, насколько ей это удалось.

Джейн Дюплесси разволновалась не меньше. Перекрывая скрип своего корсета (эта битва между животом миссис Д. и ее «талией леди» из китового уса шла непрерывно), она пропыхтела:

– Нет, верно, миссис Э, это правда, то, что сказала Маргарет? Мы будем встречать ди…

Но это последнее слово она даже не могла выдохнуть. У нее хватило сил только отчаянно широко раскрыть глаза.

– Но, конечно, не в присутствии маленькой. О Боже, Боже мой! О Боже!

Джинкс увидела, как ее маму разобрал смех, но потом она сдержалась и сказала:

– Ну что вы, что вы, миссис Дюплесси, вы же знаете, что Джордж никогда не допустит, чтобы мы попали в какую-нибудь опасную ситуацию. Очень трогательно, что ваша сестра проявляет беспокойство, но я полностью доверяю своему мужу. Да и мистер Экстельм тоже, кстати говоря. Многие наши остановки придуманы им, и я, знаете ли, хорошо помню, как глубоко вы ему верите!

Доктор Дюплесси похлопал по пухлой ручке жену.

– Вот видишь, дорогая, разве я тебе говорил не то же самое? Моему цыпленочку нечего бояться. В наш маршрут входят только самые красивые экскурсии. Мы совсем не исследователи, завоевывающие дикие места.

Не похоже было, чтобы миссис Дюплесси полностью успокоилась (Джинкс подумала, что она выглядела немножко разочарованной), но она храбрилась и чуть-чуть улыбнулась мужу, а Джинкс воспользовалась моментом и незаметно ткнулась в мать. Юджинии пришлось быстро повернуться от своих гостей, чтобы не прыснуть со смеху.

– Джинкс, – строгим голосом проговорила она, потом, чтобы скрыть смущение, добавила: – Ты не видела папу?

Джинкс знала этот тон – «голос благовоспитанной леди». «Мама сердится, – подумала Джинкс, – я вела себя совсем не как настоящая молодая леди».

В этот самый момент в разговор вмешался Поль, которому надоело жалко топтаться за спиной двух толстых сестер:

– Мама, Джинкс не знает, где он. А я знаю. Ему нужно было повидаться с дедушкой Э., – сказал и умчался, только его и видели.

Маленький мальчик помчался по кораблю. Так быстро, как только могли нести его пятилетние ноги.

– У-у-у, – гудел он. – У-у-у.

«Альседо» был его кораблем, его триремой,[8] его галлеоном. Ковровые дорожки в коридоре были мягкими и гладкими, звук его шагов поглощался ими. Весла обмотаны тряпками, и это пиратский корабль. Или шлюп на линии огня. Или Летучий Голландец в полосе серого тумана.

– У-у-у, – прогудел Поль, представляя себе, что его корабль подает сигнал в густом тумане.

Поль пробежал мимо бронзовой статуи леди с ребенком на руках. Он дотронулся пальчиком до прохладного лобика ребенка, как делал всегда, когда ему случалось проноситься рядом. (Головка ребеночка была вся захватана пальцами.) Затем он проскочил главный салон, библиотеку, маленькую столовую у кухни, где его внимание привлекли картины с коровами и приземистыми домиками в полях среди лесов.

Картины Полю не понравились. Он не мог понять, почему у коров нет хорошенького коровника, как на ферме у его дедушки Э., и почему у них такие противные стойла с травой на стене. Но вот висевший у главной лестницы гобелен привел его в восторг. Гобелен был очень древний, его нельзя трогать. На нем был изображен рыцарь, летящий в атаку на коне, и лошадь выглядела свирепой, храброй и умной.

Поль стоял перед дверью в кабинет отца.

– У-у-у, – произнес он в последний раз. Он добрался до безопасной гавани.

* * *

В комнате за дверью, сгорбившись над столом, стоял Джордж, рядом с ним возвышался Бекман со сложенными на груди руками. По столу были разбросаны бумаги, рассыпавшиеся из еще недавно аккуратных стопок. Турок наблюдал из своего убежища в кресле с высокой спинкой, не сводя глаз с опущенных плеч сына.

Когда Джордж, наконец, повернулся к отцу, голос у него зазвучал хныкающе и чуть слышно:

– Отец, я же говорил тебе, я понял все, что касается Айвардов… и Махомета Сеха… – Он замолчал, перебирая руками стопку писем. – …Все будет хорошо, отец… Вот увидишь…

Турок разглядывал руки сына. «Никчемные, – подумал он, – холеные, белые, рыхлые, как у какого-нибудь математика. Это не те пальцы, которыми выполняют подобные задания». После этого Турок кивнул Бекману: урок закончился.

Неожиданно распахнулась дверь, и в комнату ворвался Поль, преисполненный сознания важности порученного ему дела.

– Папа, тебя ищет мама! – почти закричал мальчуган. На миг его сияющее лицо и карие глаза стали копией материнских.

И тут мальчик увидел дедушку.

– Ой, дедушка Э! А я тебя и не заметил! Ты спрятался в этом большом кресле. Ты пойдешь с нами на палубу? У нас там праздник! Если бы ты видел, сколько там еды! И мороженого, и еще большущий торт, его разрежет мама… И ты знаешь эту толстую-претолстую леди? Мисс?.. Ну, ту, о которой повариха говорит, что она может предсказывать…

Турок подхватил внука на колени.

– Ну, как сегодня дела у моего любимца? – спросил он, и у него закруглился острый нос, а глаза затуманились и подобрели. – Озорничаешь на палубе? Приделываешь ножки сладостям?

Старик переменился, не осталось и следа от всего того злобного, низкого, что было в нем, от всей его нетерпимости.

– Вот что я скажу тебе, юный Поль! Давай-ка пойдем туда вместе, прямо сейчас. Что ты на это скажешь? Знаешь, если бы не ты, мы бы могли здесь совсем заработаться. Мальчик, да ты же нас выручил!

С этими словами он обнял и пощекотал внука, а тот привычно ласково прижался к нему.

– Ой, дедушка, – проговорил он, устраиваясь поудобнее в объятиях старика. – Ты всегда так говоришь. А сам все равно не остался бы с нами на корабле. Ты же уедешь, когда мы еще не уплывем.

– Эх, как бы мне хотелось отправиться с тобой, Поль, – вздохнул Турок. – Ты уедешь, и Линден-Лодж совсем опустеет.

В его голосе прозвучала настоящая грусть. Джордж уловил ее и уныло уставился в стол. Затем принялся еще раз приглаживать и без того уже безупречно уложенные волосы.

Турок поднялся и вместе с внуком подошел к двери.

– И еще одна последняя вещь, Джордж, – сказал он, не удосужившись повернуть в его сторону голову. – Мужчина никогда не обсуждает своих дел с женой. Я не хочу, чтобы ты обременял всем этим Юджинию. Или ее отца. Пейн здесь так, для декорации… ты же понимаешь. Для проформы. Эта филиппинская штука была только… сам понимаешь… как говорится, у маленьких кувшинов…

– Длинные уши, – пропищал Поль, закончив начатую дедушкой фразу.

Джордж смотрел, как сын нежно прижимается к старику.

– Понимаю, – отозвался он.

Через несколько минут на палубе состоялся официальный прием, который давал Турок, окруженный сыновьями, до удивления повторявшими его черты: тонкий птичий нос, прямые и черные, как смоль, волосы. Мужская часть экстельмовского клана производила впечатление стены, построенной из камня, который взяли из одной и той же каменоломни. Один, отдельно взятый член клана, мог в чем-то разниться от следующего, но общее впечатление упорядоченной симметрии превалировало, словно Турок закупил всю свою семью чохом. Однако Джордж и Юджиния не стояли плечом к плечу с Мартином, Карлом и Тони, ломая монолит экстельмовских рядов, они отошли на несколько шагов в сторону и о чем-то шепотом препирались. Они знали, что на них смотрят, но ничего не могли поделать со своими лицами, по которым было видно, что они ссорятся.

– Почему ты ни слова не сказал мне, что едет Огден? – настойчиво задавала вопрос Юджиния, стараясь при этом всеми силами сохранить показную улыбку. – Сколько времени ты об этом знал? Или, вернее, когда твой отец…

– Отец не имеет к этому никакого отношения.

– О Джордж! – Юджиния почувствовала, как ее охватывает бешенство. Ей хотелось уйти, плюнуть на все и уйти. «Это совершенно невыносимо, – думала она. – Заберу детей и уйду. Я это сделаю. Уйду прямо с корабля, и на этом со всем будет покончено!»

А вслух она произнесла, невольно копируя слова и тон мужа:

– Отец не имеет к этому никакого отношения. – Внезапно она почувствовала смертельную усталость. У нее опустились плечи, лицо побледнело и осунулось. Все, ради чего она старалась все это время, казалось, полетело в тартарары. Ведь это путешествие – вовсе не семейное мероприятие. Нет, они будут повсюду таскать с собой Огдена Бекмана. С таким же успехом можно было бы взять на буксир и самого старого Турка! Или усесться всем в один баркас, как воронам на насесте. На нее набежали воспоминания обо всех этих несчастных ужинах в Линден-Лодже. Опять начнутся те же самые секреты, те же прозрачные намеки, те же приглушенные «мужские» разговоры. И все закончится тем, что Джордж скатится в пьяное беспамятство. Снова, и снова, и снова. Юджиния подумала, что ей ничего не стоит разреветься. Прямо здесь, на палубе, на глазах у всех!

– …Это я пригласил Огдена с нами… – говорил ее муж, – а не отец. Прости, если его включение в нашу маленькую компанию обернулось небольшой неожиданностью, моя дорогая, но я полагаю, он мне очень поможет в этом деле с рудником. Если уж на то пошло, я ни черта не смыслю ни в сурьме, ни в том, как определяют количество металла в руде…

– Джордж! – взмолилась Юджиния. – Ну зачем ты все это говоришь? Ты же знаешь, что не переносишь этого типа так же, как и я!

Слова выпорхнули прежде, чем Юджиния успела остановить их. Она поставила себе за правило – в браке никогда не вкладывать слов в уста своего мужа. Дела Джорджа – это его дела. Как заботливая жена она обсуждала с ним только то, что касалось ее непосредственного благополучия – благополучия детей и нормального ведения дома. Если муж считал возможным ответить, что же, хорошо. Если нет, то так тому и быть.

Юджиния сдержалась и больше ничего не сказала. Но про себя все время повторяла, что это неправильно. Неправильно и несправедливо! Бекман на «Альседо»! Дикая пантера и то была бы лучше.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, Юджиния, – самым чопорным, истинно филадельфийским тоном ответил Джордж. – Я в жизни не испытывал недоброго чувства к Огдену. Это все твое слишком живое и, позволительно мне будет сказать, эгоистическое воображение.

Юджиния не потрудилась ответить. Высокие слова означали, что она не ошиблась. Джордж хотел видеть Огдена на борту не больше ее самой. Но, как обычно, у него не было выбора. Это было решение Турка.

– Неужели ты никак не можешь уговорить отца? – спокойно ответила она и, желая показать, как его любит и сочувствует ему, положила ладонь на руку мужа. Но Джорджа даже передернуло; он отстранился от нее, как будто она голой выскочила из дверей.

– Это мое окончательное решение, Юджиния, – заявил Джордж. Слова его прозвучали бесцветно и чересчур громко, как бывает, когда повторяют фразы, которые не очень понимают. – И повторяю: это мое решение. И никого другого. Извини, если оно не вызывает у тебя восторга. – И тут же добавил: – В самом деле, это из-за проблемы сурьмы, моя дорогая, мне приходится так делать… – Голос Джорджа зазвучал тише и неуверенней. – Ради успеха… потому что мы с тобой…

Юджиния заметила перемену в тоне мужа, но это ее не успокоило – ситуация только усугубилась. Перед ее глазами замелькали ленчи, обеды, ужины, уик-энды в Линден-Лодже: президент Кливленд, губернатор Тафт, маленький вульгарный выскочка Гульд с трясущимися пальцами и жадным блеском в глазах, «Международный торговый флот», договор Хай-Буно-Варилья, Рузвельт, бедняга президент Маккинли, которого застрелили. В Лодже не было ни одного приема гостей – ни единого, – где главным не фигурировали бы бизнес или политика. Или политика бизнеса. Все это было глубоко безразлично для Юджинии.

– …Сурьмяного бизнеса и операции на Борнео… Это предприятие – настоящий клад. Ты же это знаешь, Джини. Отец доверил мне все это новое… – Джордж не стал продолжать. Нельзя больше сказать ни слова. «Но все будет по-другому, – пообещал он себе молча. – После этого все будет по-другому». – Лучше нам вернуться к гостям. – В голосе Джорджа снова появилась покровительственная, суховатая нотка, но Юджиния не заметила. Муж назвал ее Джини. Что за чудо – это маленькое слово! Она кивнула в знак согласия и заулыбалась.

– Не может быть, это же старина Джефф! Мы с ним не виделись целую вечность. С нашего последнего сборища.

Он забыл про все неприятности. «Эта небольшая размолвка с Юджинией пройдет, – сказал он себе. – Это всего лишь нервы. Она впервые так далеко от дома. Что же, это вполне понятно».

Лицо Джорджа приняло счастливое и безмятежное выражение.

– Мы для него что-нибудь да значим, – зашептал он ей. – И даже очень, чтобы он в это время года оторвался от своего Бар-Харбора! – И тут же завопил: – Джеффри! Приятно видеть тебя, старина. Бонксер на корме. Как говорится среди нас, моряков, с подветренной стороны, мы вне опасности… Как Сусанна и ваше новое прибавление… малыш?..

Произнося эти слова, Джордж начал тихонечко отодвигаться от жены. Слегка проведя рукой по ее рукаву, словно разглаживая складку, и только потом он с независимым видом сунул руку в карман.

– …Никогда не знаешь, когда остановиться, мой мальчик?..

И не к месту громко захохотал. Смех прозвучал, как в пустоте, и улетел прочь.

– В общем, хорошо, что ты выбрался… А я как раз на пути к пиршественному столу. Присоединяйся, потопали вместе. Старик Бонксер будет…

Когда муж ушел, Юджиния подошла к лееру. Подставив лицо легкому ветерку, она посмотрела на море, чтобы увидеть солнечную дорожку на волнах. Дорожка была видна отчетливо, она пролегала прямо, как стрела, и, казалось, сделана из какого-то твердого материала. Юджиния представила себя на ней, но в своем воображении она не шла, а летела. Летела над волнами. Она вспомнила, как была в гостях у бабушки в Мэне еще ребенком, совсем маленькой, в возрасте Поля, не старше, потому что еще была жива мама. Они тогда вместе, мать и дочь, стояли на берегу, над ними висело солнце, и они вот так же смотрели на воду. Юджиния чувствовала, как мамина рука держит ее руку. Мамина рука была легкой и совсем бестелесной, будто ненастоящая.

– Ты можешь полететь, Юджиния, если поверишь, что можешь, – сказала ее мать. – Как птичка в стихотворении, которая поет, потому что знает, что у нее есть крылья.

* * *

На верхней палубе доктор Дюплесси устанавливал свою новую «циркулярную» панорамную фотокамеру, которую купил специально для путешествия. Ему нужно было хорошенько сосредоточиться, но окружившие его люди непрестанно давали советы, наблюдая за его работой, и то и дело отвлекали его.

– Там слишком много света, – высказался кто-то.

– У вас не получится ничего, кроме причала, если вы установите эту штуку здесь.

«Дилетанты», – подумал Дюплесси, хотя с его бельгийским акцентом это скорее всего прозвучало, как «дюлетанте».

– Хелю написал мой портрет пастелью и то быстрее, – засмеялась одна дама, протягивая руку за маленькими бутербродами на подносе. Драгоценности очень неприятно звякнули о серебро.

– Минуточку, я возьму еще, – остановила она официанта. – И скажите там, что нам нужно еще шампанского. Эти фотографии могут занять весь день.

– Прошу вас, леди и джентльмены! – обратился ко всем доктор Дюплесси. – Это очень тонкая операция.

Его акцент становился все более резким. Разволновавшись, доктор Дюплесси начинал говорить совершенно неразборчиво:

– Мы не есть дейлай моментабельный снимок. Доктор Дюплесси водрузил на место треногу, после чего приступил к установке камеры. Каждое очередное действие он совершал с величайшей аккуратностью, причем миссис Дюплесси стояла рядом, нависая над ним и наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, как делают ассистенты иллюзиониста, которым, помимо этого, ничего другого делать не остается.

– Густав! Густав, ты не забыл вот эту маленькую штучку?.. Густав! Это не сюда!.. Ага, так. Так… Говорю тебе, сдвинь… Боже! Эти уж мне мужчины с их механикой! Сколько шуму из ничего!..

В конечном итоге все было подготовлено, и доктор Дюплесси принялся расстанавливать группы для снимков. Джинкс, Лиззи и Поль со своими более старшими двоюродными братьями и сестрами старались не попадаться на глаза, ожидая момента, когда можно было бы учинить небольшую шкоду. Всех подговаривали мальчики постарше, сыновья дяди Мартина и дяди Тони, шепотом обсуждая, как они бросят чего-нибудь, когда хлопнет вспышка. (Для этой цели было припасено несколько фаршированных яиц.) Поль принимал в этом заговоре самое шумное участие, кричал, подпрыгивая, забегал к старшим то с одной, то с другой стороны, стараясь, привлечь к себе их внимание.

Первыми снимались кузен Уит с тремя парами, которые пришли проводить его. Из них две молодые леди в последний момент увернулись от фотографа, одна из них сдернула с головы Уитни его пробковый шлем, а другая сделала вид, будто льет на голову этого щеголя шампанское. Эти выходки привели детишек в дикий экстаз, некоторые буквально катались от смеха. Те же, кто не попадал на палубу, строили гримасы, размахивали пальцами, визжали и верещали – все это обескуражило доктора Дюплесси настолько, что он решил попробовать делать только индивидуальные портретные снимки.

Тут перед ним предстала Маргарет Пауэлл и сказала, что желает сфотографироваться, после чего старшие из эсктельмовских мальчишек, дети дяди Тони, начали тихонько насвистывать.

– Она же поддатая, – зашептал один из мальчишек, и Поль подхватил его слова во весь голос.

К этому моменту Маргарет Пауэлл пропустила несколько бокалов шампанского, что заставило ее стянуть с головы шляпу и распустить длинные седые волосы по массивным плечам. Сейчас ей было море по колено, и она требовала, чтобы ее сфотографировали с одним из помощников стюарда. Ее жертвой стал Генри, шестнадцатилетний паренек, впервые попавший на такое завидное место на огромной яхте, какой была «Альседо». Он с отчаянием озирался по сторонам, безуспешно пытаясь выпутаться из глупейшего положения, в которое попал.

При виде терзаний Генри двоюродные братья захохотали еще громче и корчили ему рожи, пока тому не удалось убежать, а мисс Пауэлл не набросилась на обидчиков, как раненый дикий буйвол. Они уже кинулись врассыпную и смешались с толпой гостей, а она все еще выкрикивала проклятия, призывая всякие напасти на их головы.

Поль, Лиззи и Джинкс считали, что им несказанно повезло, когда они, незамеченные, улизнули ото всех. Они нашли укромный уголок около рулевой рубки и принялись готовиться к пиру из украденных яств, среди которых главными были три высоких бокала шампанского. Лиззи уже сделала свой официальный «глоточек», но от ревности никуда не денешься. Из-за спины стюарда стянули бокалы, и Джинкс «очень, очень медленно» несла их, глубоко запустив в них пальцы.

Теперь пришло время каждому внести свой вклад в пиршество. Всеобщий восторг вызвали фрукты из марципана, а также клубника в шоколаде, малина, финики в сахаре и пять чуть-чуть раздавленных, но все равно исключительно соблазнительных маленьких розовых пирожных. В завершение добавилась шляпка гриба, начиненная «черными рыбьими яйцами».

– Это не рыбьи яйца, – сказал Поль.

– Ничего ты не понимаешь! Каждое яичко само по себе. Я слышала, так сказала повариха. И каждое стоит серебряный доллар.

Джинкс не выносила, когда кто-нибудь сомневался в ее словах. С Лиззи трудно было сохранить за собой последнее слово. С младшим братом совсем другое дело, он должен знать свое место.

– По-моему, это так, Джинкс.

Ну, конечно, она знает то, что другим недоступно.

– Нет, не так, – настаивала Джинкс, делая последнюю попытку настоять на своем. – Тебе тринадцать, вот ты всегда…

– Все равно, если бы им дали вылупиться, то каждое яичко стало бы уже сейчас большой рыбой. Вот почему они такие дорогие.

Джинкс отпила шампанского и постаралась сохранить вид превосходства, насколько у нее это могло получиться.

Поль с сомнением рассматривал гриб, лежавший на тарелочке с золотой каймой, потом вдруг схватил его и запихнул в рот. У него остекленели глаза, лицо позеленело, но он упрямо не разжимал зубов.

– Поль! – сразу же обо всем пожалела Джинкс. Она потянулась к брату и впопыхах опрокинула и разбила свой бокал.

– Поль, если хочешь, можешь выплюнуть. У меня есть носовой платок. – Лиззи решила, что ей пора взять ситуацию в свои руки. Там, где Джинкс, одни неприятности.

Но Поль не желал отступать. Он упорно жевал и, когда проглотил всю икру, схватил свой бокал и одним духом выпил все шампанское. Девочки с ужасом наблюдали, как лицо Поля заблестело от обильного пота, потом побагровело и мгновенно высохло, как будто на нем и в помине не было пота, и, наконец, сделалось землистым. Он опустился на четвереньки и запрыгал по палубе.

– Я лягушка! – закричал он. – Смотрите, я лягушка!

– Поль, немедленно встань, – строго проговорила Лиззи, стараясь подражать отцу.

– Поль, что скажет мама?.. – испугалась чувствовавшая вину Джинкс.

Но брат прыгал себе и прыгал.

– Я выпил все-все, совсем, как па… Я поддатый!

– Тихо, Поль, – зашипела Лиззи злым и возмущенным голосом.

– Я лягушка! Я… поддатый! – Покачиваясь из стороны в сторону, Поль направился к толпе гостей, а сестры побежали разыскивать мать.

* * *

Увидев, что вокруг жены с детьми толпился народ, Джордж отреагировал с таким каменным спокойствием, что только одного его вида было достаточно, чтобы привести в чувство любого из присутствующих. Для гостей напившийся шампанского малыш был лучшим свидетельством удавшегося праздника, справлявшегося с такой легкомысленной щедростью, но появление хозяина подействовало, как холодный душ, даже на самую крикливую даму в платье со сплошными бледно-лиловыми оборочками.

С негодованием она бросила ему:

– Эх ты, Джорджи-Порджи! Зачем же портить такой чудесный прием! У тебя раньше всегда было так весело!

И все разбрелись поискать, где бы можно было еще поесть и попить и непринужденно повеселиться, оставив Джорджа с его семейством в покое.

– Я был совсем, как ты… – начал было Поль, пытаясь высвободиться от схватившей его в охапку Юджинии. Но Джордж не слышал и даже не замечал сына. Все его внимание сосредоточилось на Юджинии. Джинкс и Лиззи смотрели на родителей. Они чувствовали, что происходит что-то не понятное для них, что-то тайное, меняющее смысл происходящего сегодня с их семьей.

Джордж стоял, уставившись на Юджинию. Лицо его было спокойным и сосредоточенным, о бушевавших эмоциях свидетельствовали только побелевшие губы. Юджиния отвернулась от мужа и смотрела, как по заливу, нагоняя одна другую, бегут волны. Выбившаяся прядь волос упала ей на лоб, но она не шевельнулась, чтобы поправить ее. Она ощущала только физическую усталость, казалось, что эмоции совершенно атрофировались. «Вот, значит, как чувствуешь себя, когда тебе все равно. Очень приятно, между прочим, гораздо лучше, чем злиться, огорчаться или радоваться».

– Юджиния, я не потерплю, чтобы мои дети вели себя, как дикари индейцы… – начал фразу Джордж, но запнулся.

Что-то – то ли изменившаяся поза, то ли опустившиеся плечи Джорджа – заставило Юджинию повернуться к нему, но когда он попытался продолжить: Честное слово, я не могу понять, как ты допускаешь подобные вещи, – сказанное им прозвучало таким пустым, таким лишенным какого-то смысла, что Юджиния опять стала смотреть на волны. «Какими счастливыми выглядят эти волны. Голубые, яркие, беззаботные». Она представила себя среди них, ныряющей, как русалка или дельфин, или покачивающейся на них, подобно маленькой белой уточке.

– …Я понимаю, что это… – мямлил Джордж, – что день был трудный… трудное время.

Ему хотелось, чтобы Юджиния еще раз посмотрела на него. На этот раз все будет хорошо. Вот только, если бы она… Что? Джордж не мог сообразить. Может быть, не следовало быть таким строгим с ней. Ну, тогда… про Огдена и вообще…

– Джини… Мы должны… Ведь мы же в одной упряжке…

– Как скажешь, Джордж, – поспешно ответила Юджиния. – Теперь вернемся к гостям?

«Во мне столько злости, что хочется плеваться», – неожиданно пришло ей в голову, но по привычке дальше этого ее эмоции не вылились.

Джордж недовольно глянул на палубу. Все сегодня идет наперекосяк! «Ну ничего, – сказал он себе, – завтра, когда мы будем одни… Мы все отрегулируем…»

– Ты же понимаешь, как это выглядит со стороны, Джини. Ведь это создает плохое впечатление… Нельзя, чтобы над нами смеялись. А ведь здесь все сливки общества. Ньюпорт и вообще…

Он чуть не добавил: «Ты же знаешь, как это важно для папы», – но вовремя опомнился. Не хватало только снова разворошить осиное гнездо.

Джордж выпрямился и попробовал улыбнуться.

– Перемывать грязное белье перед посторонними, так ведь говорится.

– Как скажешь… – Юджиния подняла на ноги сонного сынишку и вообразила, будто перед ней покрытое стерней поле. Похоже, это прошлогодняя трава, ее скосили, а то, что осталось, замерзло, засохло и побурело, и стоило дотронуться до него ногой, как оно рассыпалось на мелкие кусочки. Был снег – или пахло снегом, небо затянули свинцовые облака, и оно стало сумрачным, не было слышно никаких звуков, только громко хрустела стерня под ее ногами. Она шла по полям около Линден-Лоджа, почему-то одна, стараясь удалиться от дома Турка как можно дальше. «По-видимому, это было в первый год моего замужества, – решила она. – Со мной не было детей».

Юджиния заставила себя вернуться в настоящее.

– Поль, – ласково позвала она. – Поль! Пора просыпаться, милый. Пойдем, поищем твою подружку Прю и попьем твоего любимого теплого молочка.

Приблизительно в то время, когда близилась к завершению погрузка, на причале появился Браун. Увидев в первый раз все судно сразу, он остановился. Бекман не преувеличивал. «Альседо» и в самом деле красавец. Линии четкие, все блестит, ни пятнышка ржавчины. Судно новенькое, как с иголочки.

Он поставил на мостовую свой парусиновый саквояж, задумавшись, что же делать дальше. «Лейтенанту Арманду Брауну не пристало самому тащить свой багаж», – рассуждал он, но не знал, не против ли этикета будет остановить кого-нибудь из дюжины сновавших по пристани людей. Браун рассматривал яхту и тянул время, соображая, как ему поступить. «Важно, – сказал он себе, – не выглядеть чужаком. Джентльмены никогда не теряют присутствия духа, выдержку в них воспитывают с колыбели».

Прибытие Брауна заметил стоявший у сходней второй помощник капитана. «Вот он – наш «военно-морской атташе», – недоброжелательно подумал он, вспомнив торопливое разъяснение, которое сделал накануне вечером капитан Косби.

– Этого человека направили на наше судно в знак уважения к семье Экстельмов. Это не означает, повторяю, не означает, что мы будем заходить в воды, требующие военно-морского эскорта. Надеюсь, экипаж будет относиться к нему с должным уважением. Его следует рассматривать в качестве гостя и обращаться с ним соответственно.

«Все, конец лекции, – подумал помощник капитана. – Вопрос закрыт. Капитан Косби не любит, когда его просят что-нибудь уточнить». Помощник капитана еще раз оглядел Брауна. Он бы не удивился, если бы узнал, что из такого модного училища, как в Аннаполисе, выпустили офицера, в глаза не видевшего океана. «Ну, что ты там стоишь! – хотелось ему крикнуть. – Давай шевелись, моряк. Ты же опаздываешь!» Но он этого не сделал, а вызвал юнгу Неда и велел ему потрясти костями и смотаться на причал.

Неду было двенадцать лет, он отправлялся в свое третье плавание, но в первый раз на настоящей большой яхте. Раздражение помощника капитана не уменьшило его восторженного настроения. Ни капельки. Он стремглав слетел по сходням. Подумать только, какая-то большая шишка назначила военно-морского офицера на гражданское судно! А что, это вполне мог быть даже сам президент Тедди.[9] Все говорят, что Турок очень близок с кланом Рузвельтов. А что пишут газеты о проблемах в Панаме! А вдруг они попадут в настоящую переделку. Их возьмут в заложники! И тогда он, Нед, выскользнет в джунгли и всех спасет.

– Добро пожаловать на борт, сэр! – крикнул Нед, с восхищением разглядывая золотое шитье на мундире Брауна. – Второй помощник велел мне проводить вас на борт.

Но любопытство взяло верх, и помощник капитана, сам того не замечая, спустился по сходням навстречу прибывшему.

– Привет, лейтенант, – произнес он. – Капитан Косби спрашивал, прибыли вы или нет.

«А он человек, который не любит, чтобы его заставляли ждать, – со злорадством, подумал помощник. – Но ничего, ты сам это скоро узнаешь. И не имеет значения, гость ты или нет, ты же не член семьи. Ты ничем не лучше нас, рабочих лошадок».

– Какой же у вас замечательный корабль, – улыбнулся Браун. – В жизни не видел ничего подобного.

«Это уж как пить дать, – чуть было не вырвалось у помощника, но неожиданная непосредственность Брауна огорошила его. – Во всяком случае, – подумал он, – наш «военно-морской атташе» не из этих спесивых заносчивых чистоплюев». Раздражение стало проходить уступая место какому-то незнакомому и непонятному чувству.

– Это точно, – согласился помощник капитана. – Наш «Альседо» особенный, это точно. У этой семьи все только самое лучшее.

Без десяти час «Альседо» наконец был готов к отплытию. По сходням поспешно спускались последние гости, выкрикивавшие пожелания доброго пути. Они то и дело оглядывались, чтобы помахать рукой и дать еще один совет, при этом каждый раз попадали под дождь конфетти и витки серпантина, которые сверху разбрасывали Уит, Джинкс и Лиззи, пристроившиеся у перил. Почти все швартовы были отданы, и корабль, казалось, держался у берега только на разноцветных ленточках, тянувшихся вдоль его борта, сворачивавшихся в кольца и падавших на запрокинутые вверх лица и размахивающие руки. Серпантиновые ленты обвивали спины матросов и стюардов, путешественников и тех, кто оставался на берегу, образуя паутину розовых и зеленых, золотистых, пурпурных, желтых и пунцовых нитей, и казалось, что корабль содрогается от усилий вырваться из этих многоцветных тенет.

Лейтенант Браун нес вахту в носовой части палубы, на солнце его темная форма выглядела свеженькой и очень ему шла. Вид у него был бравый и вполне официальный, но вместе с тем что-то говорило о том, что ничем особенно важным он не занимается (по крайней мере, так решила Джинкс). Она выбрала его мишенью для своих серпантинных залпов, и когда накрыла его цветной бумажкой, он повернулся к ней.

– Попался, попался. – Заверещала Джинкс. Дети на «Альседо» знали всю его команду так же, как садовников и поваров в Линден-Лодже или дома, на Честнат-стрит, но Браун был для них лицом новым. Джинкс немедленно подумала, что он ей нравится.

– Вижу, – улыбнулся он ей.

– Как вас зовут? – рассмеялась Джинкс, а Лиззи ткнула ее локтем в бок.

– Браун.

– Это ваша фамилия. А имя у вас есть? Меня зовут Джинкс.

– Я знаю, кто вы, – снова улыбнулся Браун и пошел на корму.

Толпа на причале стихла, когда увидела, что к сходням подходит Турок. Он покидал корабль последним, и расположившийся на причале оркестр перестал играть, ожидая, что он скажет. Замерли белые голуби в своих клеточках и мальчишки с флагами, газетные фотографы и дети на руках матерей. Толпа беззвучно подалась вперед. «Какая же это счастливая семья! говорили ожидающие лица. – Какая же сила в ее единстве! Как же им хочется завидовать! Как хочется ими восхищаться! Прекрасная семья!»

Турок отдал должное создавшейся атмосфере и приподнял свой белый шелковый цилиндр. Взглянув на берег, он произнес слова последнего прощания.

– До свидания, Джорджи, – сказал он, не сводя глаз с восторженной массы людей. – Не забудь, что я говорил тебе.

Отец с сыном пожали руки, и толпа единым духом вздохнула. «Великий человек прощается с самым младшим сыном! – звучало в этом вздохе. – Он посылает его открывать новые земли! Как это величественно! С какой гордостью, как великолепно это делается!»

– А, Юджиния!

И Юджиния тут же сделала шаг к нему.

– Джини… если позволишь… – Голос Турка звучал тепло и заботливо. – Передай привет отцу, когда встретишься с ним в Сараваке. Скажи ему, пожалуйста, что мы очень благодарны ему за помощь. Человек с головой. Человек, знающий Восток как свои пять пальцев. Он делает мне очень большое одолжение, отправляясь на Филиппинские острова. «Экстельм и компания» ему очень обязаны.

– Обязательно передам, мистер Экстельм. Уверена, ему будет исключительно приятно.

Юджиния удалилась с авансцены, оставив отца и сына вдвоем. Она подозвала жестом дочек и крепко обняла их сильными руками. «Завтра, – пообещала она себе. – Завтра все будет лучше. Несмотря на Бекмана. Несмотря ни на что. Конечно же, я могу подождать до этого времени».

Увидев мать с дочерьми, толпа загудела еще громче. «До чего они скромные! И какие красивые! Вот, если бы мы могли быть такими! Если бы такими красивыми и добрыми были мой отец, мой сын, жена или мать. Какими бы счастливыми мы были бы!»

Джордж попытался улыбнуться, но мускулы лица казались замороженными и неподвижными, как будто это были не его мускулы.

– Можешь рассчитывать на меня, папа, – проговорил он и протянул руку, но Турок не заметил его медленного жеста. Он не спеша прошествовал по сходням, размахивая своей тростью, словно саблей с золотым острием. Толпа пришла в неистовство, приветствуя его криками, свистом, топаньем сотен ног. Этого зрелища они ждали с самого утра.

Потом сходни откатили, оркестр заиграл марш под названием «Далеко, далеко», и друзья, портовые рабочие, докеры, извозчики, шоферы, рыбаки и слонявшиеся в порту от нечего делать в жаркий день ребятишки начали скандировать:

– Счастливого плавания! Счастливого плавания! Благополучного возвращения! Благополучного возвращения!

Турок посмотрел наверх, туда, где тянулись бортовые поручни. Там стоял Огден Бекман. Укрывшись в тени тента, он неторопливым движением поднял шляпу. Жест был простой, почтительный, но и в какой-то мере независимый, и Бекман оставался в этой позе до тех пор, пока не отдали последний швартовый и могучий нос корабля не двинулся вперед между маленькими суденышками, стоявшими на якоре в порту, пока стук его машин и вызывающие восторг размеры не показали всем, что своей статью, стоявшими перед ним целями и заложенной в нем мощью он превосходит все остальные. Затем судно вошло в створ гавани и повернулось в сторону открытого моря.

В следующем дневном выпуске газеты «Филадельфия Леджер» появилась статья, в которой описывался этот живописный день в порту. Ее написал Лоренс Сакрофт, человек, имевший в Филадельфии большое влияние. Отбытие «Альседо» он описывал так:

«Двадцать пятого июля из Ньюпорта отправилось в свое первое плавание самое последнее и, на сегодня, самое впечатляющее приобретение семьи Экстельмов – паровая яхта «Альседо». В истинно экстельмовской традиции, это плавание не станет заурядной морской прогулкой. Мистер Джордж Экстельм планирует совершить с семьей кругосветное путешествие, которое может продлиться целый год.

Джордж Экстельм, как вам известно, младший сын патриарха, которого мы в Филадельфии с любовью называем «Турок», – известного гуманиста и филантропа, так много сделавшего для нашего города. (Среди множества телеграмм, полученных по поводу отправления в плаванье «Альседо», возможно, самой впечатляющей и самой уместной была телеграмма от президента Теодора Рузвельта!)

Захватывающее прощание с отправляющимися в далекое путешествие членами семьи мистера Джорджа Экстельма собрало сливки нашего общества, но никто не мог сравниться с красавицей миссис Джордж Экстельм, урожденной Юджинией Пейн, дочерью достопочтенного Николаса и бывшей Маргарет Толивер (ныне покойной).

Миссис Экстельм была одета в безупречное белое. Ее платье и шляпку сшили специально к этому событию у Уорта в Париже. Ее бархатные с муаром туфельки были сделаны здесь, в нашем «прекраснейшем из городов», они отделаны мелким жемчугом на серебряных и золотых нитках. (Уверяю вас, к этим туфелькам имела отношение наша мисс Гед.) Добавьте к этому двойную нитку жемчуга, подаренную щедрым свекром в день свадьбы. Жемчуг выглядел исключительно эффектно, вызывая зависть у всех, кто имел возможность любоваться им. (Мало кто может позволить себе безделушку почти в миллион долларов!)

Дети Экстельмов, мисс Лизабет и мисс Юджиния, а также их младший брат, мастер Поль, были одеты под стать матери, и ребятишки получили от праздника такое же удовольствие, как и родители.

По слухам, по крайней мере часть путешествия будет носить деловой характер, так как мистер Джордж Экстельм намеревается основать горнорудное предприятие на острове Борнео – месте, безусловно, весьма романтическом, но одновременно исключительно важном для нашего военно-морского флота, базирующегося в Манильской гавани (Экстельмы положительно не та семья, которая может спокойно почивать на лаврах!)

Мы желаем семейству доброго пути и, если нам позволительно перефразировать речь миссис Экстельм при спуске на воду новой яхты мужа, «дней зимородка» всем, кто находится на борту, а также успешного и радостного возвращения!»

Л. С.

ГЛАВА 2

Юджиния стояла в своей каюте. Их первый ленч на борту позади, а впереди полностью в ее распоряжении все время до ужина. Она оглядела каюту, похожую на комнату, потянулась, подавила зевок, потом скинула туфли и принялась распускать пояс на талии, одновременно расхаживая по ковру. Куда бы она ни поворачивалась, за ней всюду следовал свет. Он был желтым и голубовато-белым отсветом от волн внизу, так торопливо скачущим по ковру, будто спешил передать какое-то известие. Юджиния проследовала за солнечным лучиком и протянула руку, чтобы поймать его. Но лучик был слишком быстрым. Он промчался мимо нее, вскочил на туалетный столик, скользнул по щетке с золотой ручкой, эмалевой коробочке для пуговиц и выстроившимся в ряд хрустальным флаконам духов и потом перепрыгнул вверх, на потолок. Там, среди гипсовых листиков с цветочками, солнечный луч рассыпался на множество светлых пятнышек – десятки и десятки алмазиков-узоров разбежались по комнате, покачиваясь с волнами в ритме самого корабля. Юджиния улыбнулась, рассмеялась, затем закрыла глаза, раскинула руки и закружилась в танце. Она двигалась, повинуясь словам вспомнившейся ей мелодии, и весь корабль вокруг нее подхватил эту прелестную песенку.

«Я готов ко всему», – пел корабль, устремляясь вперед через океан, смело рассекая носом волны, набегавшие на него, непрерывной чередой от берегов Испании, Ирландии или Португалии, а может быть, от темного и таинственного континента Африка. Судно взлетало, опускалось, кидалось в сторону, его водило в создаваемых им самим водяных струях, и вместе с ним кренились стюарды, убиравшие посуду после ленча, кондитеры, замешивавшие тесто к ужину, повара, сушившие свои медные котелки, прачки у каландров, команда кочегаров, поддерживавшая огонь в топках.

– Та-ра-ра – рамп-та-ра… – напевала Юджиния. В ее голове чистым колокольчиком отдавались звуки вальса. – Та-ра… ра-ра… – «До чего же приятно кружиться по комнате!» Она посматривала на свое отражение в зеркале после каждого оборота. Белая юбка вскользь задевала за персикового цвета легкое кресло, касалась столбиков кровати и витых ножек письменного стола.

– Та-ра, та-ра… – Юджиния кружила мимо гардероба, двери в ванную, мимо сундуков, поставленных один на другой, вокруг стола и кресла, а отсвет моря продолжал впрыгивать в окна, набрасываться на ее серьги, ожерелье, браслеты, заставляя их искриться множеством серебристо-золотых точечек.

Неожиданно Юджиния подумала о том, что делает, и остановилась, оглянувшись вокруг, словно ее захватили за неподобающим занятием.

– Боже! – рассмеялась она, чтобы скрыть смущение. – Больше это не повторится!

Сделавшись вновь серьезной дамой, Юджиния расстегнула остальные пуговицы, перешагнула через спустившееся на пол платье, бросила его на кресло, потом подошла к письменному столу, из тайничка вытащила дневник и взяла ручку и чернильницу. «Буду обязательной, как ребенок, – решила она. – Буду осмотрительной и смиренной». Оставшись в сорочке и чулках, Юджиния начала писать.

25 июля 1903 года, где-то у берегов Новой Англии.

Мы вышли в море! Наконец-то, наконец-то вышли в море! Больше никаких канатов. Никаких свай. Никаких фарватеров. Никаких гаваней и сам знаешь кого!

Когда мы двинулись, в голове у меня мелькало столько мыслей! Я наклонилась над морем и представила себе свою комнату на Честнат-стрит, птичек, которых слышала каждое утро, людей, которых видела, когда они приходили на работу: возчика, привозившего овощи, его старую собаку, лошадку, судомойку из соседнего дома, ребенка с парализованными ногами.

Я представила себя маленькой девочкой, стоящей у полукруглого окна под крышей в доме бабушки в Мэне и вглядывающейся в голубые зовущие дали. Потом я вспоминала день, когда старая миссис Ривз заметила меня и сказала бабушке, что я похожа на думающего о побеге арестанта.

Но я все равно продолжала, прячась, проводить там время в мечтаниях. Интересно, знала ли об этом бабушка?.. Если и знала, она ни разу меня не остановила.

На сегодня хватит. Нужно бежать посмотреть на Поля. Бедняжка пропустил наш выход в море. Прю с ложечки напоила его теплым молоком и уложила вздремнуть. (Могу себе представить, как раскудахтались бы по этому поводу немецкие фрейлины!) Прю – чудесная девушка. Она обладает мужеством. Тем, чего не хватает нам! Мне в том числе!

Прежде чем закрыть дневник, один стишок – многие годы я не вспоминала его! Но он вспомнился мне на палубе.

Будь птицей, что в небесной сини

Замедлив лет,

Зрит лик зияющей пустыни,

Но все ж, крылатая, пост.

В. Гюго

и Ю.

Юджиния не упоминала о Джордже, ни словом не обмолвилась о празднике, Бекмане или Турке. Не столько из стремления спрятаться от правды, сколько из страха посмотреть ей в лицо. Как посоветовала бы бабушка: «Есть вещи, Юджиния, о которых лучше помолчать».

Пряча дневник на место, Юджиния вдруг вспомнила с екнувшим сердцем: «Олив! Я совсем забыла про Олив! Она ведь могла бы начать распаковываться, пока я хожу к Полю».

Юджиния нажала на звонок у двери, и почти тут же появилась Олив, постучав в дверь, когда хозяйка не успела даже накинуть пеньюар. «Где они прячутся? – удивилась Юджиния. – Это какая-то магия. Все эти слуги: целая сотня, включая машинную команду, но я никого из них не вижу, пока не позвоню».

Распорядилась она быстро, это было просто – Юджиния была хозяйкой дома с восемнадцатилетнего возраста:

– Олив, начни-ка распаковывать мои чемоданы… Те, которые только что принесли. Вечерние платья могут подождать, я думаю… Кроме того, которое я надену сегодня вечером.

Но вот дневные платья и соломенные шляпы будут нужны мне все. Однако шелковые капоры не трогай, пусть лежат в коробках. Они не понадобятся до нашей первой остановки. И, конечно, все шерстяное нужно спрятать в кипарисовый шкаф.

Преданная Олив наклонила голову.

– Я уже взяла на себя смелость, мадам, – прошептала она. Олив не сказала, что шкаф в каюте меньше, чем в доме хозяйки на Честнат-стрит, и что часть нарядов ей пришлось спрятать у себя в крошечной каютке. Олив с гордостью считала себя самой лучшей горничной своей леди. Могут говорить что угодно о нынешней моде на француженок, но всем своим расчетливым шотландским сердцем Олив знала, что может утереть нос любой глупой девчонке-иностранке, когда дело доходит до шитья, глаженья или необходимости услужить хозяйке.

– Да, вот еще что, Олив, – Юджиния нерешительно помедлила, еще раз подумав, что она хочет сказать. – Для сегодняшнего вечера шелковое лиловое. Посмотрим, выглядит ли оно особенно хорошо. Мне хочется, чтобы мой муж…

«Боже, – подумала Юджиния, – что я говорю? Да еще прислуге! Это все океан, – улыбнулась она. – И вся эта безумная компания».

– …И на этом все. – Юджиния вновь заговорила привычным тоном гранд-дамы и вышла из комнаты.

Направляясь быстрым шагом к детским комнатам, Юджиния мысленно сочиняла такое продолжение записей в своем дневнике:

«…Оркестр заиграл «Далеко, далеко», и я стояла у перил, пока Ньюпорт и все побережье не стали одной, едва различимой черточкой, исчезнувшей, подобно клубам дыма. Потом сопровождавшие нас суда поменьше стали отставать, и мы остались одни, и уже ничего не могло сказать, откуда мы идем или куда направляемся.

Мы здесь в таком же одиночестве, как я была все свои дни после рождения на свет, и я чувствую себя счастливее, чем видела себя в самых смелых мечтах!»

Закрывшись в кабинете, Джордж решил налить себе чуточку бренди, прежде чем они приступили к работе с Бекманом. «Черт бы его побрал, – подумал Джордж, – почему бы не подождать со всем этим до завтра? Зачем портить наш первый день в море? И вообще, с какой стати с нами Бекман? Это был пренеприятнейший сюрприз. Положиться на отца и ждать, пока в последнюю минуту он сделает тебе такой подарочек. Из-за этого мы, к тому же, поссорились с Джини. Чуть было не испортили отплытие».

Джордж повторил разговор с отцом, подражая отцовскому голосу, как ребенок, которого отправили спать без ужина.

– Думаю, лучше будет, если с тобой рядом окажется Огден, Джордж, – проговорил Турок. – Слишком большое значение имеет это дело с раджой и Махометом Сехом. Ну и, конечно, Огден знаком с этим новым человеком.

– Каким новым человеком, отец? – «Абсолютно резонный вопрос, – раздраженно подумал Джордж. В конце-то концов, разве я не должен знать имена своих «гостей», но отцу совершенно на это наплевать. Он даже вздохнул так, будто бы это совершенно несущественная деталь, которую уже обсуждали и приняли».

– Как, ты сказал, его зовут, Огден? Браун, да?.. Турок в результате уступил, но недвусмысленно дал понять, что это последний для Джорджа шанс.

«Он никогда не относился ко мне иначе, как к отсталому мальчишке, – мелькнуло в голове Джорджа. – Это при том, что я для него делаю. После всего, что я обещал ему».

– Так, теперь я хочу, чтобы этот… как его… Браун докладывал непосредственно Огдену. Для тебя он только военно-морской атташе и не больше. У тебя не должно быть особенного личного контакта с ним, если не считать обычных светских отношений. Ужин, короткая прогулка по палубе. Относись к нему как к своего рода гостю второго сорта. Возможно, то, что ему поручено, и не потребует этого, но нам необходимо соблюдать условности – молодой человек из хорошей семьи. Так мы представляем это дело. Огден уверяет меня, что Браун знает, как вести себя… Что касается тебя, то лейтенант – просто любезность, оказываемая нашим добрым другом секретарем по делам военно-морского флота.

Короткий, жесткий смешок – все, разговор окончен. И не такой уж был дурак Джордж, чтобы не понять этого.

– А теперь, как насчет небольшого ленча? Огден, ты, конечно, присоединишься?

Турок снова принялся мило болтать, как обычно делалось для публики. И они перекусили втроем: отец с Бекманом углубились в обсуждение какого-то чертова гибрида лилий, выведенного садовником в Лодже. Оба отдались обсуждению со страстностью, достойной праздных джентльменов.

Внезапно Джордж почувствовал прилив гнева. Все это выглядит совершенно абсурдно! Офицер военно-морского флота на борту частной гражданской яхты. Любому станет ясно, что дело тут нечисто. Но никто не сказал ни слова. Даже Юджиния восприняла присутствие их нового гостя как должное. Возможно, решила: чудесно, вот и друг для моего кузена Уитни, если она вообще что-нибудь подумала.

«Что за простаки, – подумал Джордж, – все они. Доверчивые и бессловесные, как обезьяны, простаки. – Ему хотелось расхохотаться, но ничего не получилось. Он потянулся к графину с бренди. – Еще маленький глоточек, – уверил он себя, – и будет покончено с этим проклятым разговором».

На миг ему пришло в голову рассказать все Юджинии. Он представил себе, как они с облегчением вздохнут, засмеются, пошутят над старым Турком с его хитростями.

Джини скажет: «А, ничего, Джордж… Ты правильно сделал… Все идет к лучшему…»

Разве не шепнет она это? Разве не будет радоваться его доверию?

Ну, а если она этого не сделает? Что, если она расстроится или рассердится? Или, еще хуже, заплачет? Что ему тогда делать?

Джордж плеснул себе еще немного бренди (в последний раз, еще раз заверил он себя) и тяжело плюхнулся в кресло. В его воображении замелькали образы дерзких и смелых поступков, которые он мог бы совершить. Вот он титан промышленности, средневековый князь, ученый, вот он любящий родитель, рискующий жизнью ради спасения семьи в какой-то Богом забытой пустыне. Вот его высаживают на необитаемый остров…

Джордж поглубже уселся в кресле, будучи не в силах оторвать взгляда от янтарной жидкости, плескавшейся в его стакане.

В это время Бекман находился в трюме, осматривая ящики, принадлежавшие «Экстельму и компании». Пригнувшись, чтобы не ударяться о бимсы и балки, вытянув перед собой руку с керосиновым фонарем, он всматривался в ящики, тщательно маркируя каждый из них. Он проверял, прочно ли они закреплены и нет ли следов повреждений. Ящики испускали стоны и вздыхали, их свежее дерево скрипело под давлением веревок, но привязаны они были намертво. Совершенно намертво.

Он правильно поступил, проявив несговорчивость и настояв на своем, решил Бекман. Особые подставки поднимали каждый ящик на несколько дюймов над уровнем пола. Невзирая на неоднократные заверения капитана Косби, что трюмы «Альсадо» абсолютно сухие, Бекман стоял на своем:

– Нам нужно сделать деревянные подставки, капитан. Уверяю вас, мистер Экстельм не потерпит, чтобы это оборудование получило повреждения. Соленая вода для него губительна.

– Мистер Джордж предложил просто хороший, добротный… – запротестовал было капитан.

– Я имею в виду не мистера Джорджа, капитан! – прорычал Бекман. – Я говорю о мистере Экстельме-старшем.

Это все решило. Бекман перевел луч фонаря в дальний угол, чтобы в последний раз осмотреть помещение.

За его спиной, прислонившись к изогнутой стене, сложив на груди руки и поворачиваясь лицом за лучом фонаря, стоял Браун, наблюдавший за осмотром, но пальцем не пошевеливший, чтобы помочь.

– Вам следует проводить здесь как можно больше времени, столько, сколько это возможно, не вызывая подозрений. – Бекман не посчитал нужным повернуться к Брауну. – Я заказал гамак. Придумайте какую-нибудь причину. Вы не хотите расставаться с привычками, выработанными на военной службе… Богатая каюта противоречит вашим спартанским идеалам… Гражданские постели слишком мягкие… Мне все равно. Помните только одно: ни одна живая душа не должна дотрагиваться до этих ящиков. Вас наняли на эту работу, и я хотел бы видеть, что деньги потрачены не зря.

– Вы это уже говорили.

Бекман остановился, медленно выпрямился и посмотрел на Брауна. Что-то в тоне Брауна ему не понравилось.

– Я это говорил, лейтенант. – Бекман с издевкой нажал на слово лейтенант.

«Наш» «офицер» ведет себя слишком нахально, – решил Бекман, – но я найду способ поставить его на место». Он повернулся на каблуках, поднялся по трапу и направился на встречу с Джорджем.

Юджиния закончила одеваться к ужину. Ей никак не удавалось заставить Олив оставить ее одну. Та все время хотела еще что-то поправить, подтянуть, разгладить; наконец после многочисленных книксенов она ушла, и Юджиния на несколько восхитительных мгновений оказалась предоставленной самой себе. Она неторопливо вытащила из бархатного футляра ожерелье и покачала его перед шеей. Алые рубины и звездные сапфиры очень шли к ее новому лиловому платью. Юджиния посмотрелась в зеркало. Пробежав пальцами по прохладным круглым камням и защелкнув золотой замочек, она подумала: «Да, это главное для сегодняшнего наряда. Переливчатый шелк очень хорошо сочетается с розовым, фиолетовым и темно-синим цветами камней».

Юджиния отступила на шаг от зеркала и бросила на себя последний оценивающий взгляд. «Тридцать два года, – сказала она себе, – трое детей, но я все еще красивая женщина. Я выгляжу почти так же, как в девятнадцать. Нет, лучше, – поправила она себя, – эти платья намного элегантнее и гораздо больше к лицу, чем все, что у меня было в молодости».

Юджиния вспомнила гранатовое ожерелье тетушки Салли Ван Ренсело. Какое удовольствие доставляло ей одалживать эту нитку камней в филигранной оправе! А мамина камея! Ее преподнес Юджинии гордый отец накануне их с Джорджем свадьбы!

«Бедная мама, – подумала Юджиния, – бедная тетушка Салли Ван, бедная бабуля». В горле встал комок, и Юджиния почувствовала себя ненужной и жалкой, неспособной помочь людям, которые в свое время любили ее. «Их всех уже нет», – подумала она, но больше всего она грустила о матери.

– Я никогда ничего ей не давала, – вслух произнесла Юджиния. И потом напомнила себе: «Не копаться!» Так всегда говорила старая Катерина.

«Слезами горю не поможешь, – бывало произносила она, стоя у плиты, в которой потрескивали поленья. – Пора бы это понять».

В то время эти слова казались не такими важными, как необыкновенно вкусно приготовленный заварной крем. Катерина старалась не ударить лицом в грязь и, поглощенная этим важным делом, даже не поворачивалась к своей подопечной, непрерывным потоком изливая свою ирландскую мудрость.

Юджинии вспомнилось, каким милым местом была кухня в отцовском доме – просыпанной тут и там мукой, паром над чайником, шипеньем, бульканьем и позвякиванием чугунных кастрюлек и сковородок. Это было место, где негромкое тиканье часов на стене действовало как самое сильное успокоительное, а запахи мускатного ореха, имбиря и жарящегося масла заставляли забыть про все на свете.

– Не копаться, – повторила Юджиния. – Прошлое есть прошлое.

«Как бы там ни было, у меня есть все, что хочется, – напомнила она себе. – Это то, о чем я всегда мечтала. Я помню школьные дни и то, как тратились деньги, которых вечно не хватало. Время от времени принадлежность к семье, в жилах которой течет голубая кровь, подводила, ведь так? Новых перчаток не купишь на заверение, что прадедушка в былые времена был важной личностью».

Юджиния посмотрела на свой ларец с драгоценностями, где вперемешку лежало все, что только можно вообразить: бриллиантовое колье, броши, нитки жемчуга – все, чтобы украсить любое платье. «И я счастлива, – сказал она себе. – Очень счастлива и очень удачлива. И сегодняшний вечер удастся на славу».

Юджиния попробовала соблазнительно улыбнуться в зеркало, но отражение устыдило ее. Она испытывала неловкость и чувствовала себя необыкновенно глупой. «Я даже не… – подумала она, – ведь я ровным счетом ничего не знаю… потому что мы с Джорджем… и мы никогда… Ну и что, – сказала она себе. – Ну и что. Мне уже пора быть опытной женщиной, и я буду».

Неожиданно в комнату ворвались Джинкс и Лиззи, за ними вошла улыбающаяся Прю.

– Мама, – заявила Джинкс, – я сказала Прю, что ты расчешешь мне волосы. Ты расчешешь? Ну пожалуйста!

– А почему, мадам, вам не может расчесать волосы Прю? – Поддразнивая дочь, Юджиния протерла руки одеколоном и побрызгала им на запястья – проще было поддержать игру, чем продолжать бороться со своими сомнениями.

– Ой, да она совсем не умеет, – Джинкс задорно улыбнулась Прю. – У нее на голове природные завитушки, и она представления не имеет, как по-настоящему расчесывать волосы.

– Ладно, ладно, мисс Джинкс, – притворилась рассерженной Прю.

Лиззи не обращала внимания ни на сестру, ни на няню.

– Послушай, мама, – начала она, подходя к туалетному столику. – Можно мне взять у тебя пудры?

– Неужто пудры? – сказала Юджиния, от прилива гордости она готова была уступить. – Да ты у меня прямо на глазах становишься леди.

– Как будто ты сама раньше не видела, – возразила Лиззи.

– Да еще такой кокетливой, – ответила счастливая мать.

Перед уходом из комнаты Юджиния дописала в дневник торопливый постскриптум:

«И вот теперь пудра для Лиззи! Что на очереди?»

Потом большими печатными буквами написала: «Долой грусть» и подчеркнула эти слова.

* * *

Ожидая прихода родителей, Поль забрался на диванчик у окна в главном салоне и смотрел на сияющий ночной корабль. Он видел освещенную луной палубу и на мгновение подумал, что там лежит снег. Потом он перевел взгляд на воду и увидел на ней отражение своего освещенного окна. Оно отбрасывало на волны прыгающие оранжевые искры, другие освещенные каюты еще добавляли сверкающие пятна. Поль задернул у себя за спиной портьеры, чтобы остаться в темноте и смотреть, как по волнам перескакивает лунная дорожка.

«До чего же удивительная штука корабль, – подумал Поль, – он совсем такой же живой, как кит или дельфин, стремительно несущийся по волнам». Он вдруг вспомнил Иону и попытался представить себе, как бы это выглядело – провести год в животе у кита. Ведь об этом говорил отец Спаркман! Еще в Филадельфии. Когда они ходили в церковь. Когда они красиво одевались и каждое воскресенье шли туда через Риттен-хаус-сквер.

«А тут нет церкви, – сообразил Поль, припомнив, чем кончилась страшная история Ионы. – Корабль – такое же домашнее животное, это наша собственная морская змея. Он спасет нас от всех этих скал, бурь и врагов, про которых мы много раз пели. А еще от землетрясений».

– Джинкс! – позвал Поль из своего убежища. – Джинкс, иди сюда, посмотри, как мы светимся.

Джинкс нашла брата, а потом их обоих обнаружила Лиззи, и вся троица, затаив дыхание, любовалась этим чудом, а в это время у них за спиной, за двумя рядами портьер из сукна и бархата, не пропускавших громкие звуки, взрослые увлеченно разговаривали. Доносился только ровный покойный гомон, как на задах сада дедушки Э, где стояли пчелиные ульи: голос кузена Уитни смешался с голосом доктора Дюплесси, иногда прорывалось хриплое мычание миссис Д, похожее на голос осленка, которого они видели у садовника.

Они слышали и маму, шелест ее платья, когда она проходила, задевая за стулья, и клинк-клинк ее браслетов, звуки, которые они не спутают ни с какими другими. И еще они ощущали восхитительные запахи, не похожие на те, к которым привыкли дома. Пахло вкусными блюдами, приготовленными шеф-поваром специально для этого ужина, и еще остро пахло скипидаром, которым пахнут все новые суда, а также непонятным запахом, который Лиззи определила, как запах новых вещей: диванчиков с кистями, столиков красного дерева, китайских ваз и этажерок с мраморными полками, кресел со смешным названием «Людовик XV», которое, если произносить его быстро-быстро, звучало совсем как «Люди запинаются».

Лиззи знала все эти названия, потому что им научил ее папа, он сказал, что все эти вещи – ценные и некоторые привезены из замков во Франции.

«Обюссонские ковры, – сказал папа. – Очень ценные. Трудно достать. Когда-нибудь эти вещи станут вашими, твоими и твоих сестры и брата… В Англии и Европе одно поколение передает свое имущество следующему, и только подумай, Лиззи, вот эти картины и эти вещи принадлежали одной и той же семье в течение сотен лет. Одной и то же семье!»

Лиззи знала, что на папу это производило огромное впечатление. Он гордился своими братьями и своим отцом, и она догадывалась, что для него Линден-Лодж, загородный дом их дедушки, был чем-то вроде замка, который останется в их семье на века.

– Фонтенбло, – прошептала Лиззи, но так, чтобы Джинкс и Поль не услышали. Они дети, им нет дела до королей и чудесных мест, где они жили.

– Версаль, – произнесла она. – Мария-Антуанетта. Лиззи как всегда была права: Джинкс и Поль этим не интересовались. Они не могли оторвать глаз от пробегавших внизу волн и прислушивались к нарастающему шуму за столом, зная, что сейчас для них самые лучшие времена. Самые счастливые дни, какие только будут во всей их долгой жизни.

* * *

– Уитни, не смей больше рассказывать этой ужасной истории! – подначивала Юджиния. – Что подумает наш новый гость?!

Юджиния была решительно настроена втянуть лейтенанта Брауна в разговор. За изысканным столом он чувствовал себя не в своей тарелке. Его смущали все эти вилки, ложки, бокалы для вина, бокалы для шампанского и это изобилие тарелок: сменная тарелка, закусочная тарелка, суповая тарелка, тарелка для второго блюда, тарелка для масла и севрские подставки для карточек, которые Юджиния поставила перед каждым гостем.

«Джейн» – значилось на одной. «Густав» – для сидевшего напротив. «Уитни» – с рисунком трех книг, на обложке каждой из которых стояла буква «Р», «Лизабет» – с нарисованной на карточке леди, пудрящей носик и смотрящей в зеркальце.

Но Юджиния не знала имени лейтенанта, и ей не хотелось спрашивать Джорджа. Присутствие молодого человека было как-то связано с бизнесом, а в эту сферу вход ей был заказан. Но сейчас Юджиния пожалела, что не задала вопроса мужу. Не осталось ничего другого, как написать «Лейтенант» или «Наш гость».

– Уитни, ты не можешь рассказывать истории про то, как я была маленькой девочкой. Что подумают дети?

Юджиния жестом дала понять, что отказывается от второй порции супа «Леди Керзон», и посмотрела на дверь. «Интересно, почему задерживается Джордж». Она тянула с первым блюдом, сколько позволяло приличие, но вот Хиггинс обносит гостей супницей во второй раз, а никаких признаков мужа и Бекмана нет.

– И вообще, Уит, – добавила она, заставив мысли вернуться к гостям. – Ты на одиннадцать лет моложе меня и знаешь обо мне только понаслышке.

– Нет, он может рассказывать истории, мама! – выкрикнул Поль, перевозбудившийся от сидения за столом вместе со взрослыми и переполненный собой, как это может быть с пятилетним малышом. Он откусил большой кусок уже от второй булочки и после этого совершил святотатство, заговорив с полным ртом. – Кузен Уит по-смешному рассказывает их!

– Кузен Уитни смешно рассказывает истории, – машинально поправила сына Юджиния. – И Поль, ты что, забыл, что нельзя разговаривать с полным ртом? Ты ешь слишком много хлеба. Испортишь аппетит.

Слова вылетали сами по себе.

Затем Юджиния обратилась к Хиггинсу, старшему дворецкому:

– Мы немножко повременим с рыбой, Хиггинс. Мистер Экстельм пожалеет, что пропустил ее.

Пока дворецкий передавал это приказание другим слугам, Юджиния осмотрела стол, приняла светское выражение лица и сказала себе, что дело – прежде всего и что хорошая жена радуется всему, что делает муж.

– Ну, знаешь, Поль, кузен Уит никогда не рассказывает эту историю правильно. – Юджиния попыталась рассмеяться. – Во всяком случае, я не совсем свалилась в воду. Видишь, Уитни, чего ты наговорил.

Ее глаза снова метнулись к двери. «Это наш праздничный первый вечер вне Филадельфии, – подумала она. – И вот, мы уже закончили первое, а Джорджа все нет и нет».

– Поль, – Юджиния произнесла это более резко, чем хотела, – оставь место для ужина.

Но Поль уже разошелся вовсю.

– Расскажи про каноэ, кузен Уит, и как мама свалилась в тину, и все на пристани…

– Вы ведь сказали, мой муж обещал спуститься через несколько минут, не так ли лейтенант? – прервала его Юджиния, тут же улыбнувшись, как она считала, с самым беззаботным видом. «Ах, эти забывчивые мужчины! – должно было сказать ее лицо. – Вот с чем нам, женам приходится смиряться!»

Но ее притягивали голубые глаза лейтенанта Брауна, они видели ее насквозь. Можно было подумать, будто он видел все: и дни рождения с поникшими свечками на праздничном пироге, прогулки в зоопарк, которые так и не состоялись, походы для запуска воздушного змея, которые все откладывались и откладывались, потому что папа закрылся в своем кабинете со спущенными шторами, слишком «усталый», чтобы слышать детский шум и видеть, как они прыгают от радости. Юджиния почувствовала, как краснеет, и опустила глаза. «Нет, это не потому, что он чужой человек, – сказала она себе. – Дело совершенно в другом».

– Да, мэм. Мистер Бекман сказал, что они идут, – ответил Браун. И тоже отвел глаза.

– Расскажи про зонтик, кузен Уит, – не унимался Поль, – и как мама гонялась за мистером Харрисом и хотела треснуть его по голове за то, что он смеялся, и как ты…

– Поль, все, хватит! – еще резче, чем до этого, прикрикнула на него Юджиния. Лиззи и Джинкс обменялись через стол только им одним понятными знаками. Миссис Дюплесси погрузилась в изучение деталей канделябра в виде виноградной лозы, а ее муж пробормотал что-то вроде «Суп «Леди Керзон» – отменный суп»… Один только Поль, казалось, не замечал перемены в настроении матери.

«Конечно же, это Бекман виноват, – со злостью решила Юджиния. – Пора бы мне знать. Если бы не этот противный человек, Джордж был бы на месте вовремя». Она подняла глаза, встретилась с глазами Брауна и быстро посмотрела в другую сторону.

Ну, конечно, мистер Бекман! – воскликнула она, чтобы прогнать свои мысли. – Легче отнять у кошки мышку, чем уговорить мистера Бекмана на минутку забыть о бизнесе.

Она повернулась к доктору Дюплесси, своему партнеру по обеденному столу слева. Ее спасет бабушкино средство.

«Если ничего не помогает, Юджиния, – бессчетное количество раз повторяла бабушка, – перемени обстановку, переменись. Неприятности можно скрыть, пожав плечами». Но бабушка говорила также, что «для того чтобы пережить трудную супружескую ночь, нужно вспомнить про себя все, что подавалось на стол за неделю».

«Кстати, почему это я вспомнила об этом?» – удивилась Юджиния. Потом она выбросила эту мысль из головы.

– Мне кажется, нам нужно просветить нашего нового гостя относительно Огдена Бекмана, как вы думаете, доктор? – засмеялась Юджиния. – Во-первых, он самый решительный человек на земле.

– Не больше, чем мой Густав, – вставила миссис Дюплесси.

Казалось, покой был восстановлен. «Теперь, по крайней мере, можно будет продолжить ужин», – подумала она. Ей чертовски хотелось есть.

Джинкс прочитала мысли миссис Дюплесси. Аппетит леди давно уже веселил детей, и Джинкс попыталась под столом толкнуть ногой Лиззи, чтобы обратить внимание сестры на постоянный источник шуток, однако толчок пришелся прямо по толстой щиколотке миссис Дюплесси. Лиззи испуганно посмотрела на нее, а миссис Дюплесси ответила ей уничтожающим взглядом.

«И совершенно правильно, – подумала она, – что их отец зовет детей хулиганами! Он дает жене слишком много воли, он чересчур добр и к тому же слишком порядочен на свою же голову».

– Так вот, мне вспоминается очень интересная история… – вставил доктор Дюплесси на своем очень правильном английском. Он очень хорошо знал отношение своей жены к экстельмовским детям и сейчас же почувствовал, что обстановка накаляется. Знал он и то, что его жена могла сделать вид, будто ничего не происходит. Если только захочет того, она будет оправдывать отсутствие Джорджа любыми причинами, закрывая при этом глаза на истину.

Доктор Дюплесси подумал, что ему следует взять все в свои руки. Неторопливым, доброжелательным движением, показывая себя со стороны, с которой его редко видели, он растопырил на скатерти свои пальцы-коротышки, словно готовясь показать фокус.

– Ну, так вот, я открою вам маленький секрет, – начал он, кивнув головой каждому гостю в отдельности. – Это профессиональная тайна, и за пределами этой комнаты никто не должен ее знать.

Дети были заинтригованы. Юджиния несказанно благодарна. «Никогда больше не буду смеяться над этим добрым человеком, – обещала она себе. – Он самая-самая добрая душа на свете и к тому же человек на редкость проницательный».

– И маленький секрет заключается в том, что… Поль и Джинкс, как могли, широко раскрыли глаза.

Они не проронили ни звука.

– …что я излечиваю своих пациентов угрозой, что приду к ним еще раз…

– И еще длинными-предлинными историями! – радостно завопила Джинкс, чуть не подавившись от смеха.

Миссис Дюплесси пришла в ярость. «Подумать только, такая малявка и позволяет себе смеяться над ее мужем!» Ей хотелось рявкнуть: «Ах ты, неблагодарная негодница!» и оттаскать девчонку за уши, но она ограничилась более дипломатическими словами:

– Ты не должен так говорить о своих анекдотах, Густав. Я, например, всегда нахожу, что они очень веселые и поучительные. Возможно, детский ум не…

– Ум есть ум, моя дорогая. – Доктор Дюплесси поставил точку в развернувшейся было лекции, о чем он сразу догадался. Сделал он это мягко, деликатно, так, что даже его жена не заметила.

Но в этот момент в дверях появился Джордж. Он качнулся вперед, шагнул нетвердой ногой, будто пытаясь рассчитать расстояние и количество шагов, которые необходимо сделать, чтобы сесть на свой стул.

– Прошу проштить… простить, – поправился Джордж, с трудом подбирая слова, словно это был пароль на иностранном языке.

– Прости, ма дорогая… Срочное дело… Старый Бек… – Джордж отклонился назад, надеясь увидеть там своего союзника. – Мы с Бекманом… Срочное… Я… – Джордж еще раз попробовал преодолеть невероятные согласные. – …Боюсь. Сроч… Где старина Бек? Ты здесь, Бек?.. – Джордж пристально оглядел комнату, решительно поморгав, чтобы его семейство попало в фокус.

– Присаживайся, Джордж, присоединяйся к нам. – Юджиния хотела казаться приветливой, но знала, что голос у нее напряженный и жестокий. «Проклятый Бекман! – подумала она. – Черт бы побрал их обоих!»

– Прекрашное… прекрасное предложение, Джини. Не воззажаю. Мне буит легче. Старине… будет легче…

Джордж, пошатываясь, двинулся к столу. К нему тут же подскочил Хиггинс.

«Боже мой! – подумала Юджиния. – Это хуже всего. За что, Джордж? – спрашивала она. – Почему ты так поступаешь со мной?» Ее охватил гнев, в лицо бросилась краска, перехватило дыхание, в какой-то момент она подумала, что расплачется.

– Что такое? Старина Хиггинс? Появляешься неизвестно откуда придержать креслице для мастера Джорджа? Думаешь, он не сумеет забраться в креслице сам?

– Джордж, – Юджиния попробовала отвлечь внимание мужа. «Позор, что все это слышат слуги», – подумала она. Она жестом показала слугам, что они могут быть свободны. Когда стюарды вышли один за другим в буфетную, она заговорила снова:

– Дорогой, ты пропустил такой вкусный суп! «Леди Керзон», твой любимый…

– Суп? Суп? – Джордж уставился на нее непонимающими глазами. Он взялся за спинку стула, но не рассчитал расстояние до стола и неожиданно вместе со стулом рухнул вперед. Но Джордж не упал, удержавшись на ногах и раскачиваясь из стороны в сторону. Он удивленно разглядывал стул, как будто тот нарочно выскочил из-под него.

С оскорбленным достоинством обманутого человека, он набросился на коварный стул, схватившись за кружевную скатерть с такой силой, что золотые блюда с апельсинами, персиками и виноградом застучали друг о друга, и лиловые, зеленые и оранжевые плоды разлетелись по белому полю.

Джордж плюхнулся на стул.

– Прости, прости… моя дорогая, – повторял он. – И за опоздание, и за все. Не мог, никак не мог… – Джордж, запинаясь, промямлил приготовленную речь. – Огден? Ты здесь?

Ему нужна была поддержка лучшего друга. В этот момент материализовался Бекман, он вошел в комнату, холодно и по-деловому улыбаясь.

– Сразу же за тобой, Джордж, – беззаботно произнес он.

– Должен объяснить… – Джордж повернулся и замигал, глядя на Юджинию, криво улыбаясь, словно никак не мог сообразить, что за новое и такое красивое лицо он увидел перед собой. Потом совершенно неожиданно все его внимание переключилось на Поля. Малыш оцепенел, но пытался казаться довольным и сидел с застывшей на лице улыбкой.

– Поль… сынок! – Улыбка на лице Джорджа сменилась печальным выражением. – Чудесно, Джини, я совсем позабыл… дети… здесь…

На миг показалось, что он сейчас разразится слезами. Он тяжело обмяк на стуле и уставился на свои руки и смятую скатерть. Вдруг голова его упала вперед, и Юджиния не могла понять, то ли его начнет рвать, то ли он разразится упреками. Но не было ни того, ни другого. Он просто вскочил на ноги.

– Ладно, черт побери, можно подумать, что мы на похоронах. Давайте выпьем шампанского. Хиггинс! Еще шампанского, черт побери! Налей всем!

Спокойно, сохраняя достоинство, Хиггинс взялся за это, не прибегая к помощи других слуг. Он не позволил им вернуться в салон. Он не раз видел своего хозяина в таких ситуациях и знал, так и ведут себя настоящие джентльмены. На них плохо действует алкоголь. Достаточно маленького глоточка, и у них перестают слушаться ноги. Да дома, на Честнат-стрит, это случалось уже не один раз… Но Хиггинс не стал раздумывать об этом. Он подумал о грязной компании на кухнях. «Уж очень много они знают, – ругнулся он про себя. – Будут теперь смеяться, или я не я. Еще бы, им ведь не отличить джентльмена от деревянного индейца у табачной лавки, даже если он подойдет и расквасит им нос. Нужно, не откладывая, заняться этим вопросом. Я этим займусь-таки».

Джордж наблюдал за Хиггинсом, как зачарованный. Точность движений этого человека – какое-то чудо. «Готов поспорить, он в жизни не прольет ни капли, – подумал Джордж. – Спорю, он весь день сидит у себя на кухне и тренируется. Тошнит даже при одной мысли об этом!» Здесь Джордж покачнулся так сильно и так неожиданно, что Юджиния подумала: «Ну вот, так я и знала! Хорошо бы ему шмякнуться на пол на глазах у своих дорогих гостей, пьяному, грязному, с бессмысленными глазами». Но при этом она не перестала улыбаться.

Поль не мог больше смотреть на отца. Он занялся ножиком, тремя вилками и двумя ложками и с жалким видом прошептал:

– По-моему, папа снова устал. Знаешь, как бывало дома.

Эти слова Поль сказал Джинкс, но не посмотрел на нее. Он знал, что выражение ее лица ему не понравится. Она посмотрит на него, как на самого последнего дурака.

Поль решил действовать самостоятельно. «Папе нужно хорошенько поспать, – решил Поль. – Я скажу об этом всем, и тогда он сможет пойти к себе и лечь».

– Папа устал, – громко, так, чтобы слышали все, объявил мальчуган. – Ему нужно отдохнуть.

– Ш-ш-ш, – прошептала Лиззи. Ее голос прозвучал, как шипение змеи, и Поль умолк, а Джинкс укоризненно уставилась в стоявшую перед ней тарелку. Нарисованные на ней флаги яхты, казалось, плавали в озере воды, но потом она поняла, что это не флаги двигаются, а текут слезы. Джинкс закрыла глаза и почувствовала, как по щекам сбегают слезинки.

– Знаешь, Джордж, мы все тут гадали, куда ты… – Юджиния попыталась еще раз ввести вечер в нормальное русло, но понимала, что натянутая улыбка и вежливая унылая болтовня никого не обманут. «И почему это так важно обмануть их? – подумала она. – Почему бы им не узнать правду?» Но она не могла себе это позволить, и никогда не позволяла. Никогда. Она ни разу не отступала от привычной роли: хорошая жена, хорошая мать, хорошая женщина. Безупречная. Прекрасная.

Она чувствовала страшную усталость, словно поднимается вверх по безжизненному, сухому холму, спотыкаясь о камни и обходя валуны, изнемогая от невероятного зноя.

– Ну что же, приступим, – упрямо стояла на своем Юджиния. – Давайте… По-моему, шеф… жареная ягнятина…

Но в этот момент бедняга Поль то ли случайно, то ли намеренно уронил ложку с вилкой. Они вели между собой молчаливое сражение – ложка, ножик и вилка, они были рыцарями в серебряных доспехах. Но когда победил нож, остальные упали на пол. Поль смотрел на поверженных солдат, лежавших на полу. Он понимал, что дело серьезное – мама строго следит за хорошими манерами.

– Поль! – повернулась к сыну Юджиния. У нее был такой пронзительный голос, что он сразу вспомнил про молнию, треском возвещающую о грозе. – Ножами и вилками не играют! Этого не случилось бы, если бы ты сидел на месте спокойно и не ерзал.

От гнева Юджиния потеряла голову. На секунду ей представилось, что во всем виноват Поль. Испорченный вечер, невнимание мужа, это он во всем виноват. «Если бы мы провели этот романтический вечер одни, ничего бы такого не произошло», – сказала она себе. Но слова эти не успели сложиться во фразу, а она уже понимала, что они всего только грустное заблуждение.

– Наверное, тебе нужно было поужинать раньше, с Прю, – не отступала Юджиния, не в силах забыть про то, что так рассердило ее. Но грубые слова ранили ее так же, как причиняли боль ее ребенку. «Как я могу быть такой злой, – подумала Юджиния. – Он же такой маленький, и это не его вина». Но отступать она не могла. Она посмотрела на Поля. Мальчик сидел с поникшей головой, костлявые плечики напряглись, как натянутая струна. Ее сердце наполнилось жалостью, но снисходительности она не могла себе позволить.

– Джини… Джини… – пытался успокоить ее Джордж, – парнишка только… – Но голос его прозвучал так, словно он разговаривает во сне и повторяет избитую фразу, которую подслушал когда-то давным-давно. Джордж оглядел разгромленный стол. «И к чему только вся эта суета, – подумал он. – Обед, ужин, хорошие манеры за столом… бедный малыш… Джини вечно бранит детишек… Вы должны быть… должны быть…»– но Джордж никак не мог вспомнить, как это говорится с детьми.

Он представил себе своего отца, но в памяти всплыли Бекман, и Борнео, и весь этот чертов бизнес, которого лучше бы и не было вовсе. Раджа Айвард, Махомет Сех, Браун, все это стяжательство, все эти планы получить все больше и больше денег.

Джордж неуверенно поднялся на ноги.

– «Я господин своей судьбы, – перевирая стихи, он обвел глазами комнату и скользнул взглядом по повернутым к нему лицам. – Средь зла и слез стою, окровавленный, но головы не преклонил». Инстинкт – вот это был поэт!

Но продолжать не стал, а ни с того ни с сего буркнул:

– Шторм… моя дорогая…

В комнате запахло бедой. У Джорджа посинели губы, он сжал их что было сил.

– Шторм… нужно… нужно поговорить с капитаном…

Выпалив эти слова, он выскочил из комнаты.

Мгновение после ухода мужа Юджиния сидела, согнувшись, разглядывая салфетку на коленях. Она изучила край кружевной вязки, произведенной неизвестной, но искуснейшей мастерицей, всунула палец в самую большую пустоту в узоре и разорвала оборку салфетки пополам. Нитки порвались, как мокрая бумага, и смялись во влажный комок.

Потом Юджиния заставила себя посмотреть на гостей: на жирную, изумленную физиономию миссис Дюплесси, на доктора, на Уитни, даже набралась смелости взглянуть на лейтенанта Брауна и при этом сохранить свою лучшую парадную улыбку.

– Ну что же, надеюсь, у нас не пропал аппетит. Шеф обещал угостить нас сегодня на славу.

Когда она, наконец, добралась до своей каюты и весь этот жуткий ужин и вежливые «спокойной ночи» и «хорошего сна» были позади, Юджиния прошла через всю комнату. Она не стала зажигать ни одной лампы. Темнота действовала на нее успокаивающе, как и общество любивших ее людей. Прижавшись к стене, она стояла так тихо, словно сама стала частью стены. Потом прижалась лбом к холодному стеклу иллюминатора. Море было черным, и она смотрела, как корабль двигается вперед сквозь холодную атлантическую ночь. Ей хотелось плакать; она думала, что расплачется, но слезы не шли.

«Нужно было выйти на палубу, – подумала она, – но я боюсь. Боюсь, – что там может быть лейтенант Браун. Или еще кто-нибудь. Не обязательно лейтенант Браун. Все равно, кто-нибудь, кто мог видеть меня в таком состоянии. Просто он незнакомый человек, – рассуждала Юджиния, – вот почему я так стесняюсь. Я его не знаю.

Но я не унываю, – строго приказала она себе, – что угодно, только не унываю. Просто мне хотелось выйти на палубу, только и всего. Я хотела почувствовать, как ветер обдувает ноги. Я бы повернулась лицом прямо к шторму и открыла рот, и ни один человек ни за что не услышал бы меня. Ни Дюплесси, ни Уитни. Ни Бекман или кто-нибудь другой. Мои трудности с Джорджи – это мои трудности».

Юджиния подошла к письменному столику и вынула дневник, но слов, чтобы описать свои чувства, она не находила.

«Нам подали суп «Леди Керзон», чудное бланманже, глазированный лук в винном соусе… Джордж, бедняга, немного задержался, опять заработался допоздна, но его приход и поспешное ретирование не испортили праздника…»

На большее Юджинию не хватало. Думать о происшедшем она больше не будет. Вместо этого в памяти всплыли лакированные колеса фаэтона Джорджа. День ее свадьбы, 10 мая 1889 года. Черные колеса и лоснящиеся бока нового моргановского жеребца. Именно они внезапно вспомнились ей. Они, а не вальсы, раздававшиеся из-под тента, не племянница Джорджа, Сара, протягивающая ей украденную красную розу, не выходки мальчишек, не крики фотографов, не закрывавшая ее лицо вуаль, когда она кружилась, кружилась, кружилась.

Она видела именно колесо, черное колесо на подстриженной лужайке между тенями, отбрасываемыми сотнями облаченных в брюки ног. Там что-то было с тормозами экипажа, с которыми не разобрался Джордж. Поэтому они сидели и ждали, только-только поженившись, стесняясь и неуверенно поглядывая по сторонам, осыпаемые рисом и забрасываемые серпантином, пока, наконец, под громкий рев мужчин тормоза не были приведены в порядок. И сделал это Филип, неожиданно осознала Юджиния. «Филип, мой первый ухажер. Единственный парень, с которым я целовалась».

Юджиния подняла руку и посмотрела на свои пальцы. Сверкающее колесо на майской зеленой траве, каким удивительным оно казалось в тот весенний день четырнадцать лет тому назад, но было в этом что-то такое, что, казалось, напоминало о себе из прошлого, что-то исключительно важное, как будто кто-то шепчет: «Это. Ты никогда не должна забывать этот момент».

– Я чувствую что-то, – громко произнесла Юджиния, – но не позволю себе унывать.

Судно затихло, и Бекман, расположившись в кабинете Джорджа, сочинял сообщение Турку. Рядом навытяжку стоял стюард.

– Отнеси это в рубку, – проговорил Бекман, не глядя на стюарда. – Это должно быть получено в Нью-порте как можно раньше.

– Слушаюсь, сэр.

Когда стюард ушел, Бекман не вышел из-за стола. Все его внимание сосредоточилось на лежавшей перед ним бумаге. Вынув ручку, Бекман принялся писать более подробный отчет хозяину. Он был внимательный наблюдатель, от него не ускользнуло ничего из происшедшего на корабле. «Ну, и неплохой день выдался, – отметил про себя Бекман. – Совсем неплохой». Он помахал пером над чистым листом бумаги. Ему было приказано посылать доклады с каждой остановки, а также вести свой собственный судовой журнал. Турок любил быть в курсе дела. «Джордж за обедом напился», – начал писать Бекман.

«Начал пить до встречи со мной. Юджиния справилась с этим неплохо. Возможно, она окажется гораздо более ценной, чем считалось раньше. Проверял Брауна. Дал дальнейшие инструкции. Груз следует нормально».

Относительно наглого поведения Брауна упоминать не следует, решил Бекман. Это такая же проблема, как и всякая другая, и является всего лишь препятствием, которое необходимо устранить.

«Итак, наступает наша первая ночь, – подумал Бекман. – Наша счастливая компания. Путешествие будет приятным. Очень, очень приятным. – Он вытащил сигару, понюхал ее и срезал кончик. – Мне эти сигары нравятся, – решил он и улыбнулся, – и пусть Турок говорит что угодно. Это еще одна вещь, в которой мы с Джорджем сходимся».

«Альседо» шел сквозь ночь. Его машины вращали винты, огонь в топках поддерживал пар, а уголь питал огонь, и этот неумолимый ритм не ослабевал ни на минуту. Корабль шел и шел, и в полночь, и в час, и в два, и в четыре. Стюарды спали на своих койках, пассажиры покачивались в своих мягких постелях, и корабль нес их в сонное царство. Его лестницы вздыхали, шкафы стонали и охали, а гардеробы и двери всю ночь скулили и подвывали. «Альседо» ничего не слушал, он делал свое дело. Каким бы ни был этот корабль, утлым или надежным, никчемным или гордостью морей, он был единственным домом пассажиров. Их пристанищем, их кровом, их спасением. Защитой от скал и бурь, огня и супостата, средоточием власти, источником материнской заботы.

ГЛАВА 3

Что телеграфирует Бекман? Где они находятся, Карл?

Турок сидел, глубоко погрузившись в кресло, и обращался к сыну. В кабинете великого человека в Нью-порте было почти темно, свет шел только от умирающего в камине огня. Камин приказано было разжечь, чтобы согреть каменные стены комнаты, но к тому времени, когда Турок произнес эти слова, дрова прогорели и осталось всего несколько тлеющих угольков. Они мерцали в море золы и пепла, и в их свете не было ничего веселого или вдохновляющего. Высокие часы в углу шли беззвучно и вместе с глубоко посаженными в стену окнами, шторами цвета винной ягоды, столами, столиками, скамеечками для ног, подушечками и персидским ковром, раскинувшимся от стены до стены, создавали в комнате давящую атмосферу, ничем не нарушая напряженного молчания, царившего между присутствующими.

Карл! – повторил Турок. Но ответил ему Энсон, дворецкий:

– Прошли плавучий маяк «Амброз», сэр.

Карл, не успевший ответить, закрыл рот и уставился на то, что осталось от огня в камине. Свет падал только на одну половину его лица, и она ничем не выдавала его чувств.

Точно по курсу и по графику, – умильным ханжеским голосом продолжал Энсон, наклонившись к хозяину, чтобы кинуться исполнять любое его желание. – Подвезти глобус поближе, сэр? Зажечь лампы? Подложить дров?

Уже перевалило далеко за полночь, но верный Энсон не снимал накрахмаленной манишки и фрака, в котором руководил ужином. Ему было приказано ждать телеграммы и немедленно принести ее, никому не передоверяя это поручение. Это было простой формальностью, и Энсон это хорошо понимал: он достаточно долго прослужил Турку, чтобы самому разобраться в том, какие обязанности должен выполнять только он сам, лично, и о чем не должна знать прислуга.

– Нет, это все, Энсон. Можешь идти.

– Сэр. – Дворецкий покинул комнату с таким же скованным видом, с каким уходит от генерала адъютант, надеющийся продвинуться по службе. В какой-то момент показалось, что сейчас он щелкнет каблуками и наклонит голову и только потом повернется закрыть за собой двери, ведущие во внутреннее святилище Турка. Проведя всю жизнь на службе у одной семьи, Энсон возгордился: состарившись в домах Турка, он считал себя приобщенным к царскому дому. Пока в доме чувствуется жесткая рука Энсона, хозяину нечего беспокоиться о неуправляемых слугах. Не было ни единого лакея, горничной, младшего конюха или помощника садовника, которые бы до смерти не боялись его.

У Карла играли желваки на скулах, глаза метались от огня в камине к полу и обратно. «Напыщенный осел, – думал он. – Возомнил, что занял место Бекмана. Думает, что может теперь скинуть свой хвостатый наряд и расстаться с буфетной. Думает, что будет теперь вращаться среди нас, чистой публики». Впрочем, он ничего подобного вслух не высказал, а наоборот, изобразив полное безразличие, откинулся в кресло и проговорил:

– Не слишком ли это много для него, отец? – Карл протянул слова «слишком много» так, чтобы они отозвались в обоих головах недоверчивым эхом. – Я имею в виду, в его возрасте.

Скрытый выпад прозвучал по-аристократически. Это было новейшее оружие Карла.

– Слишком много? – удивился Турок. – Для Энсона? Нет, что ты, я ему полностью доверяю.

Отец рассмеялся над неуклюжим маневром сына. «Не умеет скрывать свои мысли, – подумал старик, – еще не научился. Все еще тыкается, как щенок».

– Между прочим, Карл, тебе бы не следовало забывать, что я знаком с Энсоном дольше, чем с тобой.

Турок произносил слова так же медлительно, как Карл, только в подтексте опережая сына. Он пошел на шаг дальше:

– Энсон для меня – это то, что у нас, бизнесменов, называется «известный товар».

– Тебе так нравится все время напоминать мне об этом, отец. – Потерпев поражение, Карл сделался раздражительным и злобным. Он вжался в кресло так, что затрещала кожаная обивка. «Известный товар», – повторил он про себя, не зная еще, нравится ли ему это сравнение или действует на нервы.

После этого они замолчали. Мужчины просто сидели, не видя друг друга, уставившись на каминную решетку и погрузившись каждый в свои мысли. Это не была дружеская встреча: на столиках не стояли ящички с сигарами, никаких графинов с портвейном под рукой. Отец с сыном поужинали со всей семьей, бодро пожелали «спокойной ночи» Тони с женой Кассандрой, Мартину и Изабель, всем многочисленным внукам, племянникам и племянницам, собиравшимся по команде в разных домах Турка.

После того, как были притушены последние светильники в холле и последний лакей пробежал с последним стаканом теплого молока с печеньем, Турок с третьим сыном удалились в кабинет ждать телеграммы Бекмана.

В конце концов молчание нарушил Карл:

– Жаль, у меня нет твоей уверенности, отец, что все было так просто, как ты это подаешь. Не забудь, яхта будет уже далеко, когда они…

– Молодо-зелено, Карл, – не дал договорить Турок, весело рассмеявшись. – Не подгоняй событий, сынок. Научись терпению. Все это всего лишь детская игра в ожидание. Забавляйся ею, пока можешь. – Потом он заговорил серьезно, и в голосе сквозило недовольство: – Не выставляй требований, Карл, и никогда не прибегай к угрозам. К твоему сведению, я ничего не забываю. Никогда ничего не забываю!

Турок замолчал, и Карл ждал, боясь пошевелиться. Он знал, что любое изменение позы в кресле будет сочтено за слабость. «Угрозы, – в нем все возмутилось, – угрозы! Послушать только! И это говорит человек, у которого самого рыльце в пушку!»

Карл старался уловить дыхание отца, но оно было совершенно ровным, и по нему было трудно судить, не пора ли снова начать разговор без опасений нового взрыва. Часы по-прежнему ненавязчиво передвигали стрелки, несколько погасших угольков выскочили из груды пепла и рассыпались. Это был единственный звук в комнате, и то он был не больше, чем шум от мышки, прошмыгнувшей по полу шкафа. Потом вдруг налетел летний порыв ветра и, подхватив водяную пыль с парапета длинной океанской набережной в саду, швырнул ее в стекла. Окна залепило водой и песком. «Надвигается шторм, – отметил про себя Карл, – ветер с северо-востока». Этот звук будто разбудил его, заставив вспомнить, что за дверями отцовского дома существует мир. Карл решил еще раз попытаться задать вопрос:

– Так что ты хочешь от меня, что я должен сделать, отец?

«Хорошо, – подумал Турок, – мальчик кое-чему все-таки учится. Его не трудно поставить на место, хорошенько поддав, но его никогда не запугаешь».

– Я хочу, Карл, чтобы ты сделал следующее. Ты должен вести точные записи о местонахождении яхты. Я хочу иметь, насколько возможно рассчитывать с учетом течений, ветров, приливов и отливов и т. д., отчет об ее положении в любой день и час. Необходимые карты и таблицы с нужными инструментами найдешь в шкафу рядом с моим столом. Можешь начать завтра. Однако это не должно мешать остальной твоей работе. Я хочу, чтобы ты это отчетливо понял. Если хочешь, это будет своего рода хобби. Это то, что ты можешь сказать другим… Ты беспокоишься о своем дорогом брате и тому подобное… Братская любовь – вполне приемлемое объяснение необходимости следить за кем-нибудь.

Возникла пауза, в течение которой ни один из них не проронил ни слова, затем Турок повернулся в кресле, потянулся за книгой, лежавшей рядом с ним, и закончил инструктаж небрежным «спокойной ночи».

Гнев душил Карла, пока он шел к дверям. «Старая лисица полагает, что поставил меня на место. – Карл буквально кипел от злости. – Он забывает, что я его сын, забывает, что я с самого начала во всем этом принимаю участие. Он забывает, как много я знаю».

– По крайней мере, с ними Бекман, – бросил отцу от дверей Карл. Это был прощальный залп, ему хотелось уязвить старика. – На случай, если этот твой тщательно отработанный план даст непредвиденную течь.

Реакция последовала немедленно.

– Ты лучше не мог ничего придумать?! – воскликнул Турок. – Бекман! Мне не нужны советы Бекмана!

Голос старика поднялся до крика, лицо сделалось смертельно-бледным, покрылось пятнами, потом. Несмотря на темноту, Карл видел, как по щекам и горлу отца поползли багровые кольца.

– Ты не забывай, откуда мы пришли, Карл! – выходил из себя Турок. – И никогда не забывай, почему мы здесь!

Турок был взбешен, его голос гремел от ярости. Карл не мог припомнить, когда он в последний раз видел отца в таком неистовстве. Неожиданный взрыв поразил его. Он отпустил дверную ручку и стоял, глядя на отца.

«Нет, отец, я не забывал, почему я здесь», – готов он был бы ответить, но Турок не дал ему раскрыть рта.

– Думаешь, модное образование делает тебя умнее, чем я, да? – не унимался старик. – Хитрым? Жестким? Ты так думаешь, правда? Ты… Тони… Мартин. Вы думаете, что вы лучше меня.

Карл не сдавался. Он не сказал ни слова. Затем почти незаметным движением сунул руки в карманы брюк, отчего стал казаться стройнее и выше.

Вызывающий жест не ускользнул от внимания Турка. Именно это он ненавидел больше всего – университетские, аристократические замашки. От них у него закипала кровь в жилах! «Черт бы их всех побрал, – подумал он, – к черту их кланы с их снобизмом, к черту их ограниченные пустенькие души!» В своем гневе Турок забыл, что сам же приказывал сыновьям подражать элите.

– Все твои прекрасные книги не идут в счет, Карл, и твоя изысканная речь не поможет, когда ты окажешься у пропасти. Чтобы подняться наверх, нужно испачкать руки. Вот это я и сделал. Вот почему я не немец-крестьянин, который трясется над каждым грошем и кланяется фону такому и фону другому, чтобы получить работу хоть на один день, и до смертного часа остается рабом.

От ярости Турок вскочил с кресла, оттолкнувшись руками от подлокотников, чтобы встать на ноги. Карл, не произнося ни звука, наблюдал за происходящим.

– Как ты думаешь, мальчик, зачем я приехал в эту страну? Почему у тебя большой дом, твой джентльменский клуб, костюмы от лучших портных и автомобили? Потому что ты их заслужил? Из-за того, что старик хочет, чтобы у его детей все было только самое лучшее? Из-за того, что на это у тебя есть право, так как ты наследник? Все это треп, который так любят те, кто называют себя голубой кровью, вот что это такое!

Здесь Турок сделал паузу, но только на мгновение: ему хотелось убедиться, что его слова попадают в цель.

– Нет, у вас все это есть потому, что это лучшее. Ничто другое не производит впечатления. Мы здесь не кучка социалистов, которые готовы болтать, но ничего конкретного за душой не имеют. Это бред – утверждать, что люди созданы равными, вот и все.

Карл готов был ответить, но воздержался. Он прислушивался к тому, как за окнами набирает силу ветер. На этот раз в стекла принялся хлестать дождь.

– …Но я горжусь тем, кто я, – продолжал отец. Он все еще говорил с жаром, но без прежней уверенности, словно в нем происходила какая-то внутренняя борьба, будто он преодолевал какой-то страх. – И знаешь, мальчик, почему? Потому что это дает мне власть. Когда я вхожу в комнату, люди начинают мне кланяться. Я бываю у президентов. Даю им советы. И скажу тебе, к ним прислушиваются, потому что бизнес есть бизнес, он правит этим чертовым миром.

Турок стал расхаживать по комнате, прошел от стола к книжному шкафу, от окна к экрану перед камином, и с каждым поворотом ускорял шаги. От письменного стола к креслу, от двери к письменному столу. Поскрипывали подошвы, прогибался пол. Карл был почти забыт.

– Как ты думаешь, где бы мы сейчас были, если бы не эти жиды Ротшильды или этот интриган мерзавец Морган, или этот кретин в Нью-Йорке, твой знаменитый мистер Гульд? – Турок никак не мог остановиться и продолжал кричать: – Доверять им? Ни единого гроша. Но в том-то и смак. Это же игра. Мы играем и делаем самые высокие ставки, не моргнув глазом, мы всаживаем друг другу нож в спину. Но потому-то мы и правим миром. Власть непобедима. Смотри, не забывай этого. – Турок рассмеялся, глухо, как будто ударили в расколотый колокол. Звук собственного смеха, по-видимому, удивил его, и он огляделся вокруг, словно не мог понять, где находится. «Это моя комната, – читалось на его лице, – мой кабинет в моем доме по Бельвью-авеню в Ньюпорте, в одна тысяча девятьсот третьем году.

Затем он взглянул в сторону двери, увидел там Карла и попытался возвратиться к тому, с чего начали разговор:

– …Ты, Тони, Мартин… Трое братьев… Сидите сложа руки, наблюдаете. Ждете…

Постепенно его голос крепнул, становился нравоучительным и спокойным.

– Ты ждешь, Карл. Не отрицай. Высматриваешь свой шанс. Так и надо. Так и надо!

«Вот это уже лучше. Старик вернулся на проторенную дорогу и знал это».

– Если ты и научился чему-нибудь, наблюдая за мной, то это действовать по принципу «бери то, что тебе нужно». Забудь маленького человека. Он мал, потому что боится. Он никто и заслуживает этого. Но я кто-то. Я самый большой кто-то, какой только есть в нашей стране. И если ты вор, то уж будь добр стать лучшим, потому что тот, кто стал почти лучшим, погибает…

Карл не стал больше слушать и вышел. Он стоял в темном холле и раздумывал, не слишком ли далеко он зашел.

Но теперь наступил рассвет двадцать шестого июля, вчера самая большая в мире яхта пронесла свой надменный корпус через гавань и вышла в открытое море. Для городских тружеников она была не больше, чем мимолетное воспоминание, статейка, которую кто-то из них еще заметил, другим миром, к которому они не имели отношения, вроде обещанной священником земли обетованной. У тружеников свои заботы. Их угрюмый торопливый путь начинается в боковых улочках и переулках Ньюпорта – мужчины, женщины и дети молча проходили мимо друг друга, привычным шагом двигаясь к установленному для них месту. То там, то сям позвякивала металлическая коробочка с ленчем, но чаще не раздавалось никаких звуков. Засунув кулаки в карманы, пряча руки под платки, обхватив пальцами костлявые предплечья и еще более худые животы, шли люди, для которых главная забота – поесть.

Высокие слова, красивые планы создать лучшую или даже иную жизнь, совсем другое будущее занимали их головы не больше, чем мечты поднять парус на белой яхте в солнечный день. «Смехотворная мысль. Сумасшедшая. Это занятие для богатых. Пусть играют в свои игры, – думали трудяги, – они вредят только друг другу. Пусть играют в принцев, это нас не касается». Медленное вращение социального колеса и махинации, приводящие его в движение, не занимали рабочих или истолковывались неправильно.

Потом наступало, как всегда, утро, и рабочий люд прибавлял шагу. Предстояло выполнить работу, попасть на службу, найти место, наскрести денег – все это до восхода солнца. Розовые лучи начали на ощупь пробираться через тающие облака, и пейзаж оживился, тени пропали. Затем на улицах появились лошадка и повозка молочника, загремел голос торговца топливом для печек, и копыта застучали по булыжной мостовой по направлению к красивым домам, где живут богачи. Внутри этих домов забегали на цыпочках горничные верхних этажей и горничные нижних этажей, мальчишка-чистильщик сапог, судомойка и повариха – они готовились к очередному утомительному дню.

В ста пятидесяти морских милях к юго-востоку от плавучего маяка «Амброз», посреди зеленовато-серой Северной Атлантики, солнце давно уже воцарилось над океаном. Оно превратило «Альседо» в парящий над водой предмет, который движется, но кажется неподвижным, продвигаясь вперед, подобно скользящему по водяной глади лебедю, чьи усилия совершенно невидимы со стороны. Белый корабль и солнце, соединившись, создавали образ обособленного мирка. Там царят покой, уверенность и завидная непринужденность – это рай прямо здесь, на земле. Шум и грохот машин, гулкие крики, вспотевшие спины кочегаров, шурующих уголь, бушующее пламя, скользящие в масле поршни и брань босса, требующего: «Быстрее! Быстрее!», – все это скрывалось за внешним фасадом тишины и спокойствия. Потом солнце разгорелось до желтизны, и море приняло свой привычный вид, покрывшись бутылочного цвета пеной, от которой поверхность воды стала казаться как будто испещренной большими и маленькими венами. Это было утро второго дня.

Юджиния уже проснулась и стояла у иллюминатора – открывавшаяся перед ней картина прогнала все ее горести, меланхолию, гнев и растерянность. Алмазная голубизна неба струилась навстречу волнам, на горизонте не было никаких признаков томительной дымки, ничто не говорило о близости земли, не маячили миражи, за которыми небо становится туманным и призрачным, и, уж конечно, не было и намека на тягостные серые волны зноя, которые летом охватывают всю внутреннюю Пенсильванию.

Юджиния подумала, что ей никогда не приходилось видеть ничего прекраснее. «Иди сюда, иди сюда, – зазывал ее океан. – Я твердый, как камень, я танцевальная площадка, мраморный зал, стеклянный дворец, и я всегда, всегда и навечно твой». Соленая волна плеснула на круглый иллюминатор, и Юджиния потянулась кончиками пальцев, как будто могла каким-то чудом дотронуться до нее.

Потом она перенесла поднос с завтраком на плетеный столик. Кофе и французские тосты с коричным сахаром, варенье из лесной земляники и девонширские сливки. Пахло очень аппетитно. «Я же все еще голодна», – осознала Юджиния. От этой мысли сделалось отличнейшее, даже сверх меры, настроение. Она подошла к гардеробу и стала бросать на пол одно за другим платья, пока не остановилась на самом лучшем на сегодняшний день. Затем нижняя юбка, лифчик, бледно-голубой платок и туфли подходящего цвета.

Когда она уже оделась, в комнату вбежала Джинкс, раскрасневшаяся, сияющая, запыхавшаяся, и, не переводя дыхание, выпалила:

– Где ты была, мама? Мы уже позавтракали и вообще. Прю сказала, чтобы мы не мешали тебе спать, но я была уверена, ты не можешь лежать в постели. Кроме того, я видела, как Олив понесла тебе все для завтрака!

Малышка подбежала к иллюминатору, совсем позабыв, что только что задала маме вопрос.

– Ты видишь, где мы? Капитан Косби говорит, что мы прошли уже сто миль. Ты только подумай! Мили, и мили, и мили, а мы спим себе в наших постельках. Мы, как Уинкен, Блинкен и Нод.

В тот вечер Уинкен, Блинкен и Нод

Забрались в деревянный башмак…

– Помнишь, мама, как ты пела нам это? Ты придумывала такие смешные мелодии!

Юджиния запела знакомую песенку:

…Малышка, спи. Тебе расскажет мама

О дивных городах.

Увидишь ты неведомые страны,

Качаясь на волнах…

– Так это же мы! – закричала Джинкс. – Трое в лодке и с сумой: Поль и Лиззи, и со мной.

– Так не говорят, дорогая, не «со мной», а «и я», – ласково поправила дочку Юджиния, – и по-моему, Уинкен и Блинкен – это маленькие глазки, а этот Нод – маленькая головка…

– Но ведь так, как сказала я, больше подходит, – настаивала на своем Джинкс. – Кроме того, это же стихи.

Поэзия уже наскучила младшей дочери Юджинии, и она вытянула шею, уставившись в иллюминатор.

– Мама, не видно вообще никакой земли. Ни горы, ничего. Да, я сказала тебе, что Поль проснулся и заплакал? Он сказал, что мы как будто одни на земле, но Прю успокоила его. Он сейчас с кузеном Уитни, смотрит, как тот завтракает. Он ест копченую селедку. Вот!

Девочка на миг замолчала. Столько нужно сказать, что не успеваешь сообразить!

– Мы собираемся играть в кольца, «палубные кольца», так их называет кузен Уитни. Ты в моей команде. Мы должны победить Лиззи и Уитни. И еще в их команде Поль. Вот ребенок! Хвастает, что они с Уитом будут чемпионами корабля. Думаю, что и лейтенант Браун мог бы сыграть с нами.

Джинкс замолчала и внезапно застеснялась. Если у Поля может быть герой, то может быть и у нее.

– Ну, мама, скорее. А то они начнут без нас!

С этими словами Джинкс так же стремительно выбежала из каюты, как еще недавно вбежала.

«А как насчет сегодняшних уроков? – хотела было спросить Юджиния, но махнула рукой, решив: – К черту уроки!» Взяв щетку для волос, она распустила свои каштановые волосы и затем зачесала их, как она считала, на задорный морской манер.

…Тогда бросай, где хочешь, в море сети —

И чудищ не страшись…

«Никакого больше Турка, – вдруг вспомнила она, – никакого Карла, Мартина или Тони, никаких перешептываний, когда мы, жены, разливаем кофе. И никаких больше: «Запомни, Юджиния, сейчас губернатор очень важен для меня. Я посадил его рядом с тобой, потому что он учился в школе с твоим отцом. Ты знаешь, что сказать».

– Все, больше никакой этой ерунды! – Юджиния стукнула щеткой по туалетному столику и так резко, что подпрыгнули флакончики духов, коробочка с одежными крючками ударилась в баночки с кремом для лица, и они покатились по льняной салфетке, оставляя за собой густой лимонный след.

«Да, вот еще Бекман, – вдруг вспомнила Юджиния. – Остается еще сталкиваться с Бекманом. Но с ним мы справимся. Скинем за борт, если станет совершенно невыносимым». От избытка чувств Юджиния не могла оставаться в каюте. Она поднялась наверх, живо рисуя себе картины детской мести: соль в сахарнице, сшитые вместе штанины брюк, безнадежно запутанные шнурки на ботинках. «Бекман будет на моей стороне, – поклялась Юджиния, – или я съем червей на горячем тосте с маслом».

Они встали на палубе друг против друга: Юджиния, Джинкс и доктор Дюплесси против Уитни, Лизабет и Поля. Как она и обещала, Джинкс уговорила лейтенанта Брауна присоединиться к ним. Но он был третий лишний, поэтому вел счет и одинаково поддерживал обе команды, подбадривая и хваля за удачные броски, на что Джинкс совершенно не рассчитывала. Она бросила на него умоляющий взгляд, но он его не заметил. Потом игроки снова выстроились рядом, и началась вторая партия.

Палубные кресла и шезлонги сдвинули под навесы, чтобы расчистить место для такой принципиальной спортивной встречи, а между рулевой рубкой и трапом натянули сетку, разделившую игровую площадку на две равные части. Не прерывая игры, не могли подать чай, и миссис Дюплесси сетовала на это, сидя в неловкой позе в шезлонге в тени. «Хоть бы маленький простенький тостик, – думала она, – или хотя бы сливочное печеньице, которое печет шеф-повар, на худой конец, малюсенькое сахарное пирожное, сахар полезен при расстройстве желудка». Миссис Дюплесси не могла сказать определенно, нравится ли ей море, – оно совершенно негативно сказывалось на ее восприятии пищи.

«Не смотри на горизонт», – говорила она себе, но ее глаза то и дело обращались в ту сторону.

– Ох!.. – вздохнула она, потуже натягивая шаль, потом закутала ноги, руки и вообще все тело в одеяло, которое принес один из стюардов, и под конец стала похожа на мумию, готовую к похоронам. Видными остались только губы, сделавшиеся такими же пятнисто-зелеными, как морские волны.

– О!.. – простонала миссис Дюплесси погромче, однако ее муж не услышал, его занимало нечто более важное, чем она.

Вторая партия проходила в быстром темпе и быстро закончилась: игроки овладели приемами, и у команд выработалась тактика. Доктор Дюплесси совершил неожиданный и впечатляющий прыжок, упал на палубу и успел подхватить твердое резиновое кольцо до того, как оно ударилось о палубу. От предпринятого усилия и от гордости его проняла дрожь. Он поднялся на ноги, смахнул с коленок морскую соль (для этого ему пришлось покряхтеть) и завершил маневр элегантным поклоном.

Все вокруг завопили и закричали, кто от радости, кто от разочарования, кто-то утешал, кто-то приходил в отчаяние. Все тяжело дышали, у всех порозовели лица и появился блеск соперничества в глазах. «Песчаные пираты» (это была команда Уитни) немного опередили «Крылатых жучков», капитаном которых был быстро восходящая звезда доктор Дюплесси. Поль начал колебаться, ту ли он команду предпочел.

Два раза кольца улетали за борт, и все кучей бросались к поручням посмотреть, как они исчезали из виду. После этого вызывали помощника стюарда Генри, и он приносил новое кольцо. Генри так часто бегал к шкафу с принадлежностями для игр, что уже ни минуты не сомневался в том, что Хиггинс вычтет у него из жалованья стоимость всех колец. С каждым разом шаги его становились медленнее и медленнее.

– Следующий, кто забросит кольцо за борт, будет выброшен туда же! – выкрикнул Уит, собираясь подбросить кольцо вверх.

– А что, если это будешь ты, кузен Уит? – тут же спросил его Поль.

– Капитан Уит, для тебя – капитан Уит, мой мальчик… А вообще-то я не в счет.

– Это несправедливо, – одновременно запротестовали все дети.

Потом они возобновили игру, перекидывая кольцо через сетку или роняя его на палубу. Лиззи бросилась перехватить одно кольцо и порвала юбку. Поль умудрился отбить бросок, лежа на спине. Юджиния брякнулась на колени, отбив труднейший бросок высоко в воздух, чем моментально воспользовался Уитни (весьма неделикатно), поймав и отбросив кольцо так, что оно только зацепилось за край сетки и, перевалившись через него, шлепнулось на палубу как раз в зоне противника.

– Уитни, это несправедливо! – Юджиния не успела вовремя подняться с коленей. – Мы все были слишком далеко, когда вы сделали последний бросок. И, кроме того, у нас двое в длинных юбках.

– Но ведь мне это не помешало! – торжествовала Лиззи, совсем позабыв про то, что молодые светские леди так себя не ведут.

– Я думаю, дело в том, что наша команда организована лучше, чем ваша, – заметил Уитни. – У нас есть защитники и есть нападающие. Мы здесь профессионалы.

Обе стороны пожали друг другу руки, посмеялись и извинились перед Генри, а доктор Дюплесси побежал за своим фотоаппаратом. Они покорно позировали для официальных снимков: победители и проигравшие («Песчаные пираты» завоевали звание чемпионов) располагались у сетки и под сеткой, а Поль сидел на плечах у Уитни, в то время как лейтенант Браун высоко поднимал импровизированный флаг, сделанный из шарфика Юджинии.

В конце концов веселая группа распалась (к вящему удовлетворению миссис Дюплесси), и доктор пошел ухаживать за женой. Лизабет, Джинкс и Уит решили найти домино, а Юджиния села в шезлонг почитать Полю.

В этот момент на солнце вышел Джордж. Яркий свет ослепил его, он подался назад и прищурил глаза, потом широко их открыл, вытянулся, как палка, и подошел прямо к Юджинии. На нем был безукоризненный наряд яхтсмена, на голове плотно сидела капитанка, бронзовые пуговицы сияли.

Юджиния видела, что муж вышел на палубу, но продолжала читать.

– Доброе утро, Юджиния, Поль, – прервал ее Джордж, как он считал, самым сердечным образом. – Хорошо проводишь время, а, сынок? Все-таки решил, что море тебе нравится?

– Ой, папа, да, оно мне нравится! – Малыш улыбнулся, польщенный неожиданным вниманием. – Мы играли в кольца. Уит поймал одно, когда…

– Это прекрасно, сынок, прекрасно, – заторопился Джордж. – Сбегай-ка, поищи сестричек. Мне нужно поговорить с мамой.

Поль неуверенно посмотрел на мать.

– Хорошая идея, Поль, – успокоила его мама, потом погладила его худенькие плечики и ласково пошлепала. – Пойди, поищи Уита и домино. Может быть, Прю знает, где они… И я обещаю, что попозже почитаю тебе про пиратов…

Когда Поль рысью убежал, Юджиния и Джордж посмотрели друг на друга. Джордж обратил внимание, что после игры у Юджинии смялось платье и растрепались волосы, рассыпавшись кудряшками вокруг лица. Ему нравилось, когда Юджиния одета строго, причесана, как положено, но она выглядела такой счастливой, сидя на солнышке, что ему на миг показалось, что он видит ее восемнадцатилетней, такой, какой она была, когда они поженились. Прошедшие с той поры годы испарились, и он снова наедине со своей невестой, влюбленный и нерешительный, и ловит ее улыбку.

«И ветерок такой же, как в день нашей свадьбы, – решил Джордж, – южный ветерок и безоблачное небо…» Джордж снова увидел весь день своей свадьбы: квадратные белые тенты, развесистые деревья, уносящиеся вдаль звуки скрипок, ломящиеся под яствами, какие только могут прийти на ум, столы с кружевными скатертями. О шампанском нечего и говорить!.. Да, его женитьба стала настоящей сенсацией в газетах: «Самый младший наследник Экстельма… дочь одной из самых знаменитых семей… Юджиния Экстельм, в девичестве Пейн, была обвенчана сегодня днем в церкви Милосердия…»

До чего был доволен отец!

«Женись и становись одним из них, мой мальчик. Другого пути нет», – бесконечно повторял Турок, и Джордж сделал именно то, что ему было сказано.

Юджиния взглянула на лицо мужа, увидела его отсутствующую улыбку и с безразличием отметила, что, бреясь, он несколько раз порезался. Галстук немного сбился набок, но превосходный синий блейзер с блестящими пуговицами был, как всегда, безупречен. «Наверное, никак не мог завязать галстук», – сказала себе Юджиния.

Джордж откашлялся и начал:

– Джини… моя дорогая… Несколько слов до ленча… Я… Я хотел кое-что… – «Вот черт, – подумал Джордж, – я же несколько раз повторял это про себя, и вот, нате, заикаюсь, как школьник». – Моя дорогая… Я… Я хочу заверить тебя, что происшедшее вчера вечером никогда больше не повторится. Даю слово.

«Ну вот! – сказал себе Джордж. – Оказалось не так уж трудно».

Юджиния сидела, не поворачивая головы в течение всей тирады мужа. Она пристально смотрела на волны, как они сталкивались и вздымались ввысь. Сколько же в них жизни! Они простирались на мили, и мили, и мили, сталкиваясь одна с другой и становясь одной гигантской семьей: братья и сестры, матери, отцы, двоюродные братья и сестры, тетушки и дядюшки, прадедушки и только что народившиеся в перламутровой пене детишки. Юджиния закрыла глаза, чтобы прогнать это видение, и, быстро открыв их снова, посмотрела на мужа.

– Да, – сказала она. – Хорошо.

Все было решено за секунду и по привычке, без долгих размышлений, выброшено из головы.

Джордж заметил, как у невесты потускнели глаза. «Десятое мая, – повторил он, чтобы поддержать свой дух. – Десятое мая восемьдесят девятого года». Но образ этого знаменательного дня уже начал блекнуть – пропали радостные звуки оркестра, не слышно гама гостей, нет запаха зелени. Ничего.

– Очень хорошо, моя дорогая, – проговорил он, возвращаясь к своей обычной суховатой манере. – В таком случае мы… Мы все уладили между нами. Так сказать, вопросов не осталось.

С этими словами он изобразил на лице выражение, подобающее для прогулки перед ленчем, и удалился в гостеприимную тень под тентом.

Молчание матери нарушил Поль, примчавшийся назад.

– Что сказал папа, а, мама? Он сердится? Мальчугану пришлось повторить свой вопрос, потом он дернул мать за рукав, чтобы обратить на себя внимание, и заморгал темными, такими похожими на материнские, глазами, широко раскрытыми и напуганными.

– Мама!

Юджиния обернулась и, увидев сына, привычно улыбнулась, потом дотронулась до его плеча. «И это тоже пройдет, – сказала она себе. – Что толку плакать над пролитым молоком… Ночь темнее всего перед рассветом… Где найти эти прекрасные старые и ни к чему не обязывающие слова, когда они мне нужны? А тут еще Поль, и скоро прибегут девочки, и каждый из них требует частички меня, а я не помню, чтобы у меня что-нибудь осталось». Но вслух Юджиния сказала совсем другое:

– Поль, я не заметила тебя, дорогой мой. Ты готов снова читать?

Она произнесла эти спокойные, добрые слова не потому, что была жертвой или святой, а потому, что они пришли ей на ум непроизвольно, потому что любые другие слова нарушили бы установившееся течение жизни. «Вот так мы и живем, катимся и катимся дальше».

– Давай-ка посмотрим, – промолвила она, – на какой главе мы остановились?

Но Поль уже заволновался, мамина улыбка не была такой уверенной, какой он хотел бы ее увидеть, а голос прозвучал как-то странно.

– Мама, папа очень разозлился за то, что я вчера выпил шампанского? И… и за лягушку?

Самым страшным, казалось ему, это вспомнить про лягушку. Даже Джинкс и Лиззи не дразнили его этим!

Юджиния поняла, что ребенок боится, и у нее от этого так заколотилось сердце, что она чуть не расплакалась.

– Ну конечно же нет, дорогой, – ответила она, разглаживая его волнистые каштановые волосики на лбу. Локоны были мягкими и тепленькими. «Все еще как у малыша», – подумала Юджиния. – Папе нужно было переговорить со мной по делам, вот и все. Больше ни о чем. А теперь немедленно перестань кукситься!

Юджиния взяла мальчугана за подбородок, повернула к свету и улыбнулась, заглянув в его глаза.

– Начнем читать? Мы как раз подошли к самому интересному месту. Что это там было? Пираты? И затихший корабль?..

– Могу и я тоже послушать, миссис Экстельм? У кресла Юджинии появился лейтенант Браун.

– Поль рассказал мне все об этой истории.

Он замешкался, неожиданно почувствовав себя не в своей тарелке. Прогулка по палубе выглядела совершенно естественно, но там оказались Джордж и Юджиния, и не было возможности пройти мимо и не помешать их разговору, никак нельзя было уйти и сделать вид, будто он ничего не слышал. Совершенно непонятная вещь, мягко говоря, это светское поведение.

– Поль рассказал мне про историю, которую вы читаете. Он считает меня мировым авторитетом по Южно-Китайскому морю…

Слова звучали все фальшивее и фальшивее. Браун не мог даже вспомнить, зачем он вообще затеял разговор. Юджиния с ее проблемами не имела никакого отношения к нему.

– Ну, в общем, да, конечно… – неуверенно произнесла Юджиния. – Если хотите…

Она страшно смутилась, а потом даже испугалась собственной реакции. «В чем дело? – подумала она. – С чего бы мне относиться к этому молодому человеку так же, как я отношусь к доктору Дюплесси, или капитану Косби, или даже Уитни?» Она взглянула на него, на его темную форму и яркие голубые глаза. Военно-морская фуражка затеняла их, но Юджиния все равно видела, как они блестят.

– Это всего лишь детский рассказ, лейтенант Браун, и мне не кажется…

– Нет, ну нет же, мама! Я сказал лейтенанту Брауну, что рассказ ему понравится. И он сказал, что понравится, ну, пожалуйста!

Вот будет интересно! Мальчуган поудобнее устроился в длинном материнском кресле.

– …И я, знаете ли, не очень хороший чтец… торопливо добавила Юджиния.

«Ну, ладно, как-нибудь в другой раз, – хотел сказать Браун. – Конечно. Не буду вам мешать». Он попробовал произнести их мысленно и все отмел. Вместо этого он подвинул кресло поближе к креслу Юджинии и сел.

«Боже, – подумала Юджиния, – представляю, что может раздуть из этого миссис Дюплесси. Есть о чем посудачить, вот уж понапишет этой своей гадкой сестрице». При воспоминании о двух жирных сестрах с неодобрительно поджатыми губами и глазками-бусинками Юджиния неожиданно улыбнулась. Она почувствовала себя совершенно бесшабашно смелой и счастливой, как ребенок, научившийся надувать няню.

– Знаете, что я сегодня вообразила, лейтенант? – спросила она, подставив лицо солнцу. – Я вообразила, будто океан – это танцевальная площадка. Вся из белого и зеленого мрамора, на котором можно танцевать целыми днями. Вам никогда такое не приходило в голову?

Миссис Дюплесси (младшая из пресловутой парочки, перемывавшей кости Юджинии) сидела в библиотеке и крошечными кусочками откусывала способствующий пищеварению бисквит, который стянула со стола во время чая. Ей хотелось съесть и пралине, которое ей также удалось прихватить, но она не могла решиться. Все-таки талия у нее где-то шестьдесят-семьдесят дюймов.

«И от Густава определенно никакого толка, – с горечью заметила она. – Он наверху блаженства! С головой ушел во все эти детские игры! Можно подумать, что меня и на свете не существует! С таким же успехом я могла бы сидеть в Филадельфии!»

Миссис Дюплесси глубоко, драматично вздохнула, покопалась в редикюле, в котором держала вышивание, и нашла пралине. «Ну и пусть, – подумала она, – не все ли равно, какой я умру. Закончу пралине, начну миндальное печенье, – решила миссис Дюплесси, выудив его из другой сумочки. Ей не хотелось, чтобы ее поймали с таким количеством сладостей, и она прятала их в двух разных сумках. – Главное, чтобы не увидела эта рысь, маленькая хищница, мистрис Джинкс со своими подозрительными, ничего не пропускающими глазками. Что за абсурдное уменьшительное имя,[10] совсем не к месту». С этой мыслью гранд-дама прекратила свои размышления о Джинкс. В ее понимании, быть не к месту хуже, чем умереть.

«Дражайшая Маргарет», – начала писать своей сестре письмо миссис Дюплесси. Почерк у нее был неразборчивый, но ровный, однако при ближайшем рассмотрении оказывалось, что слова бегут по странице крупными прямыми строчками и несомненно весьма решительно:

«Слава Богу, я пережила первую ночь. Думала, что не переживу. Мистер Экстельм утверждал, что погода великолепная, но корабль ужасно качало, даже когда не было видно ни одной волны.

Конечно, ты должна знать, что первый вечер (он) вел себя совершенно никуда не годно, и я почти прониклась сочувствием к миссис Э. и детям, но тут младший мальчик испортил весь ужин. Боже мой, играть за столом! Что можно к этому добавить? Его следовало бы выпороть, но, конечно же, ты знаешь, эта мать чересчур потворствует шалостям.

(Он) после этого стал образцом благопристойности. Я и не сомневалась, что так и будет. Великолепный хозяин дома, хотя мы очень мало видим его. Думаю, он очень много работает.

(Его) внимание к бизнесу, наверное, требует много сил. Случайный срыв нельзя не простить».

Миссис Дюплесси сгорбилась над столом, уставившись в окно. Съедено последнее миндальное печенье, а чай, который она принесла с собой, превратился в мутную желтую лужицу на дне чашки. «Не позвонить ли, чтобы принесли еще чаю? – раздумывала она, потом напомнила себе: – Густав говорит, что есть между приемами пищи вредно для здоровья. А он всегда обнаруживает мои маленькие слабости».

Миссис Дюплесси с сожалением глянула на крошки, обсыпавшие ее необъятную грудь. Попытавшись безуспешно отряхнуть следы сахара, кокоса и ореха-пекана, она снова взялась за перо.

«И хотя я не сказала бы об этом никому на свете, кроме тебя, дорогая Маргарет, у меня появилось крошечное, совсем крошечное подозрение. Сейчас я не буду рассказывать. Как перед Богом, скажу, что я последний на свете человек, который хотел бы разносить сплетни.

Вполне понятно, что такое замкнутое пространство, как наше, не может не создавать некоторых неестественных дружеских связей и неприязней. Не все могут быть благословлены, дорогая Маргарет, как ты, я и святая душа доктор, нашим внутренним миром, покоем и святостью.

Скажу только, что надеюсь, что миссис Э. отдает себе отчет в том, что она делает. Ведь у нее есть все, что только можно пожелать в этом мире, а ее муж ведет себя так, как большинство мужчин. Все мы знаем, что должны вести угодные Богу жизни, невзирая на обузу, которую взваливают на нас наши мужья.

О своем муже я, конечно же, не говорю.

Скоро мы прибудем на Мадейру, и я попытаюсь найти тебе тонкие кружева, хотя доктор рассказывал, что женщины, которые их плетут, слепнут от такой работы.

Это страшно трагично, но жизнь продолжается. Жизнь продолжается.

Как всегда, остаюсь твоей любящей сестрой.

Джейн».

ГЛАВА 4

В половине третьего 23 июля ленч уже подходил к концу, во всяком случае та его часть, когда к столу подают основные блюда. На столе остались несколько полупустых креманок со взбитыми сливками, серебряная корзинка с миндальными меренгами и лимонным печеньем «Дамские пальчики», блюда с тортами и пирожными, поднос с фруктами и сырами, чашки для мытья пальцев, различные стаканы для воды и бокалы для вина и бесчисленные предметы столового серебра: ложка для этого, ложка для того, вилка для фруктов, вилка для сыра, вилка для торта, не говоря уже о ножах. Генри думал, что ленчу не будет конца. По его подсчетам, он шестнадцать раз поднимал салфетку мастера Поля. Он не был приставлен к мисс Джинкс – это была обязанность молодого Робертсона (лакея-практиканта Робертсона, если быть точным в определениях), но Генри видел, как тот бегал за свежими салфетками не меньшее число раз. По крайней мере, это несколько утешало. Даже великим и могущественным приходится нагибаться за салфетками, упавшими на пол.

Генри посмотрел в другой конец салона, чтобы понять, не чувствуют ли другие гости такого же раздражения, но встретил одинаковые каменные выражения лиц. Можно было подумать, будто это гипсовые святые, которых расставили за каждым стулом. Белые, застегнутые до горла куртки, белые накрахмаленные манжеты, белые перчатки, белые воротнички с отворотами уголком – соответствующие лица – они совсем не походили на реальных людей. Если даже они и считали, сколько осталось заварного крема на блюдцах, но натренированным глазам ничего нельзя было прочитать.

Генри вздохнул (только в мечтах) и сдержал зевоту, от которой засвербило глубоко в глотке. «С шести утра, – пожаловался он сам себе, – до конца ужина, во сколько бы это ни было, или пока не кончатся развлечения и игры в салонах или на палубе: в кольца, в шахматы (коробки с шахматами вытаскиваются, потом разбрасываются фигуры, и про них забывают), в «призраки», трик-трак, не говоря уже о перетаскивании неуклюжих палубных кресел! Чего же удивляться, что меня одолевает зевота. Принеси это. Достань то. Вверх. Вниз. Сто раз в день на кухню и обратно».

– Подвинь вперед самую чуточку. – (Самые сварливые и самые настойчивые требования исходили от миссис Дюплесси.) – Нет, это слишком далеко! Теперь ноги открыты солнцу! Я же ясно сказала, самую чуточку, или нет? Может быть, это для тебя слишком сложное слово…

Каждый день Генри старался делать все так, чтобы только она не скулила и не хныкала, но это было трудно.

– Что это за чай, стюард, холодный, как лед! Когда я просила свежую чашку, я имела в виду вовсе не чистую чашку и не тот же старый чай. Сбегай на кухню и принеси другой…

«Но хоть миссис Экстельм – приятная дама, – решил Генри. – Знает меня по имени, во всяком случае, не гоняет слишком много туда-сюда. Даже встает и сама наливает себе, когда утром подаю на палубу бульон с гренками. Дети тоже ничего, если подумать, особенно когда они не за столом».

Генри вернулся к звону стаканов и звяканью ложек о почти опустевшие фарфоровые тарелки. Это был легкий ненавязчивый гомон, как будто белочки устраиваются на богатом листьями дереве, – звук какой-то далекий, летний и был бы вдвойне приятнее, если бы не нужно было стоять на уставших ногах. Он был бы очень, очень приятный.

– …Но послушайте, миссис Экстельм, он совершенно очаровывает Густава, правда?..

– …А какого крупного зверя, по-вашему, мы сможем…

– Я слышал, Британская Восточная Африка…

– Дельфины? Неужели? Сегодня утром? Почему же, дети, вы не позвали меня?..

Генри прислушивался к словам и шуму тарелок, стуку ложек, скрипу стульев, хрусту сахара, всплеску в каждой чашке для мытья пальцев, похожему на всплеск рыбы в пруду, – и пытался вспомнить, какой, в частности, звук сообщал о том, что он свободен. «Это скрип стула, на котором сидит миссис Экстельм, – сказал он себе, – тоненький скрип, издаваемый ножками стула, когда она отодвигает его от стола. Вот тогда-то я знаю, что все окончилось, я свободен».

Имея перед собой такую блестящую перспективу, Генри в последний раз поднял салфетку Поля, но мальчику не отдал. Поль взглянул на слугу, и на лице мальчика отразилось удивление, затем пробежала тень испуга, на мгновение появилось выражение досады из-за того, что не удалась проказа, наконец, он стушевался, увидев, что его разоблачили. «Бедненькая крошка помирает от скуки, вот и все. Он же совсем малыш. Ему совсем не нужно сидеть и болтать со взрослыми. Мне это ни к чему, и мне уже шестнадцать лет. А в пять лет я бы этого точно не вынес».

Генри вспомнил свои нерегулярные обеды. Хорошо, если он вообще обедал, а тут еще вечно орал кто-нибудь из младших сестренок или братишек и постоянно ссорились родители, если, конечно, отец был дома. А так мама кричала на детей. «Но чтобы заниматься болтовней ни о чем, – напомнил себе Генри, – то мне этим заниматься не приходилось. Мы с братишками старались улизнуть как можно быстрее».

Генри подтолкнул Поля в плечо, чтобы показать, что он его понимает, но подумал, что было бы хорошо, чтобы этого не заметил Хиггинс.

«Вас не должно быть видно, мой мальчик! – Генри представил себе, как начнет свою исповедь Хиггинс и как его, похожая на мордочку хорька, рожа покроется пятнами и презрительно поморщится. – Мы невидимки для этих людей. Ваше дело служить, а не показывать себя!»

Генри подумал, что он никогда не старается показать себя, привлечь к себе внимание, но Хиггинс только этим и занимается: тысяча дешевых слов и под стать этому ведет себя, как дешевка. Обожает читать лекции о «различиях между джентльменом и простым работником», любит изображать, будто каким-то божественным актом возвысился над классом, в котором родился, и, подобно ангелу во фраке, витает чуть ниже восхитительных душ, перед которыми он преклоняется.

«Это все равно, что быть в преддверии ада, – часто говорил себе Генри. – Как в том месте, куда, по рассказам мамы, попадают дурные люди, и где они лежат во мраке годы, и годы, и годы, пока им не скажут, что все их грехи прощены».

Генри стряхнул с себя воспоминания о прошлом и вернулся в столовую. Доктор Дюплесси углубился в какую-то свою историю, а его супруга воркующе подхохатывала ему, чтобы продемонстрировать, как высоко она ценит его интеллект.

«Ну разве это не «спектакль», – решил Генри, переминаясь на уставших, ноющих ногах, уговаривая их послужить еще немного. – Это надо же, жирная старая бегемотиха строит из себя школьницу из монастырского колледжа. И никакая она не леди, как бы ни кривила губы».

Испугавшись, что по его лицу можно догадаться, что у него за мысли, Генри наклонился вперед и стал смахивать крошки со скатерти перед мастером Полем. Серебряная щетка зашуршала по кружевной скатерти, затем легонько звякнула о плоский совок, как учил Хиггинс. «Чтобы леди или джентльмен знали, что ты закончил свое дело, – говорил он. – Наша цель: никогда не мешать. Наша задача – прислуживать и ждать».

Генри потянул пальцами ног, как мог дальше, потом потер лодыжку о лодыжку. Он часто прибегал к этому трюку и проделывал его так, чтобы не шевельнуть плечами. Он был пластичным, как растопленный воск.

– …А что самое интересное, по-вашему, сможем мы увидеть на Мадейре, доктор? Не считая того, что это будет наша первая высадка на берег, вот что я хочу сказать, это уже само по себе будет интересно… Что бы вы порекомендовали посмотреть в первую очередь?

Это говорила миссис Экстельм. Генри очнулся. Ведь он завербовался сюда ради того, чтобы посмотреть мир, не так ли? Нужно послушать. Но тут доктор Дюплесси начал перескакивать с каких-то мощеных круглым камнем дорог на женщин-кружевниц, потом заговорил о том, как плохо сказывается на сердце перенос тяжелых грузов по горам, и мозг Генри опять затуманился.

– Еще чуточку сливок, чуть-чуть… – были последние слова, которые он услышал. – Последнюю меренгу, и я больше абсолютно и окончательно ничего не ем…

Когда у пообедавших начался час, который доктор Дюплесси называл «существенно важным для человеческого организма периодом», и стюарды, помощники стюардов, повара, кондитеры и всегда готовый броситься выполнять приказание Хиггинс ненадолго вздохнули, обретя небольшой перерыв в своей беспокойной работе, Джордж сидел в кабинете, проводя очередное совещание с Бекманом.

Еще недавно пустой стол был завален картами, схемами, докладами, письмами, которые, перепутавшись, не помогали, а мешали разбираться в вопросах. Джордж и Бекман перестали искать в них нужную информацию. Они сидели в кожаных креслах на разумном, но отнюдь не дружеском расстоянии и смотрели друг на друга. Полуденное солнце, проникавшее в комнату, освещало их лица. Солнечный свет, радостный и слепящий, наталкиваясь на людей, терял свою яркость и становился бледными желтыми полосами. Их можно было принять за что угодно, эти полосы, – за лучики от ручного электрического фонарика, за свет от голой лампочки под потолком комнаты с черными стенами и остатками старой краски.

Задержавшись на каждом лице, полосы устремлялись на поиск более приемлемого прибежища. Первым прервал молчание Джордж.

– Послушай, Огден, – начал он, – я все-таки не понимаю, почему этот тип Айвард так важен для наших интересов на Борнео. Он ведь белый человек, и я не вижу, как…

Джордж устал, в его голосе все громче звучали по-детски хныкающие нотки. Откинув голову на спинку кресла, он мечтал только о том, чтобы эта беседа поскорее закончилась.

Бекман уставился на полосатую стену. «Придется все объяснять заново, – подумал он со злостью. С таким же успехом можно было разговаривать не с мастером Джорджем Экстельмом, а с кочегаром из машинного отделения. Даже с кочегаром было бы легче, по крайней мере, он умеет считать доллары и центы».

– Как я только что объяснил, – ровным голосом, чеканя слова, проговорил Бекман, – нынешний раджа, сэр Чарльз Айвард, знаком с вашим тестем. Вы это-то помните или нет, Джордж?

Бекман не удосужился дождаться ответа. «Это все равно, что разговаривать с самим собой, – подумал он, – или почти все равно».

– Айвард может казаться экзотическим экземпляром для остального мира… Единственный белый раджа и все такое, так вот, он контролирует большую часть Северного Борнео. Но он вообще-то человек старой школы. Всю эту эпопею начал его дядя. Он приплыл туда из Сингапура, в результате самой обыкновенной племенной междоусобицы захватил здоровенный кусок территории, вернулся на родину, получил от старой королевы рыцарство за свои заслуги и оставил титул племяннику Чарльзу. Или сэру Чарльзу, радже Айварду, как он больше известен. Он моложе вашего достойного тестя, но принадлежит к тому же поколению.

«Не понятно, слушает меня Джордж или нет, – сказал себе Бекман. – То ли он внимательно сосредоточился на том, что я говорю, то ли его мозг снова погрузился в привычный туман. Скорее всего, последнее, а потом окажется посреди реки в лодке без весел». Не задумываясь больше, Бекман продолжил:

– Однако сэр Чарльз – интереснейший экземпляр. Образован и воспитан, как английский джентльмен, но все еще новичок в английских светских кругах, где на него смотрят, как на выскочку. Для них он незваный гость, титулованный никто. В Англии он пришелся не ко двору, его считают колониальным, в самом прямом смысле этого слова.

Таким образом, ему пришлось вернуться на Борнео и создать себе там какой-то образ жизни. Другими словами, он своего рода сноб, каким может быть только образованный, но изгнанный из своего круга англичанин.

Бекман замолчал, ожидая ответа, на который не надеялся.

– Прошу вас, Джордж, обратите внимание, – проговорил он наконец. Голос у него был раздраженный, и слова он произносил отрывисто, как школьный учитель, обращающийся к особенно тупому новому ученику, тоном, который неизбежно вызывал слезы. – Мы же уже говорили об этом.

Но Джордж не был новичком в школе, может быть, он не поднялся до шестого класса, но уже не был глупым первоклашкой.

– Я все понял, Огден, – ответил он. Если он чему-нибудь и научился, то парировать такие мелкие уколы. – Я это понимаю. Просто у меня как-то не укладывается в голове, почему вся эта древняя история имеет такое огромное значение. Мы же не имеем дело с нашим дорогим почившим дядюшкой, правильно? Нас заботит сэр Чарльз.

«Вот тут-то я его и доканал, – подумал Джордж, – этого мерзкого козла». По правде говоря, он не запомнил и половины из того, что говорил ему Бекман. И не то, чтобы он считал, что это не важно, просто бекмановская манера говорить сбивала его с толку. Он заставлял Джорджа чувствовать себя провалившимся на экзамене учеником или уличенным в убийственной лжи.

Бекман, казалось, не слышал Джорджа. Год за годом он наблюдал, как этим способом пользуется Турок – старик не признавал никакой «мудрости молодых». Когда он говорил, сыновья сидели, словно языки проглотили, и слушали. Они слушали или терпели поражение.

– Но, – продолжил Бекман, – и это важно, сэр Чарльз не наш человек. Да, он титулован. Да, он выглядит неплохо… знает отца Юджинии, примет нас с распростертыми объятиями и так далее. – Бекман моментально умолк, как только заметил, что Джордж зашевелился в кресле. «Господи, он похож на насекомое, – с отвращением подумал Бекман. – Непоседлив, как вошь. Выброшенные деньги и приличное образование, как любит повторять его отец».

Покрепче взявшись за подлокотники кресла, Бекман продолжил урок. «Если бы я мог один заниматься этим, насколько легче была бы жизнь».

– Но нет, сэр Чарльз не наш человек. Нам нужен его сын Лэнир, раджа-мада, что, насколько я понимаю, означает титул вроде кронпринца. Лэнир Кинлок Айвард – так, обычное эффектное имя. Он давно уже ждет, когда папаша отдаст концы, чтобы выкинуть голландцев и захватить весь Сабах.

– И Сабах – это?..

Небрежным голосом сибарита Джордж задал этот вопрос, который, как ему казалось, был очень к месту. Он представил себя на месте отца. «Пусть этот человек говорит, а я произнесу только то, что бьет в точку». Впервые за долгий день Джордж почувствовал себя на равных.

Но его торжество было скоротечным. Зарычав от бешенства, Бекман вскочил с кресла.

– Боже милостивый! Джордж, мы же говорили об этом! – И сквозь большие зубы процедил: – Сабах – часть Британского Северного Борнео. Лэнир хочет расширить свои владения до бассейна реки Лабас. Отделаться от местного султана, который сговорился с голландцами. Неужели ты все это забыл? Сколько раз мы это повторяли в Линден-Лодже! Айвартаун, ты что, не помнишь? Каменноугольные пласты в Айвартауне и Садонге? Компания «Шелл» братьев Самюэль и ее вторжение на рынок?..

Бекман успокоился, подошел к окну и посмотрел на море. Море вернуло ему взгляд и, с полным безразличием пожав плечами-волнами, продолжало свой путь.

«Горлом тут не взять, – напомнил он себе. – Джорджем нужно манипулировать. От громкого голоса он подожмет хвост, как собака, спрячется в подворотню, а побитая собака кусает в самый неподходящий момент, когда этого меньше всего ожидаешь».

Бекман вернулся к столу, сложил руки на груди и заставил себя сложить губы в улыбку.

– Так вот, как тебе известно, твой отец считает, что мы можем прибрать Лэнира к рукам. Я в этом не уверен. И вот тут ты должен сыграть свою роль. Прибыв туда, мы должны будем принять совместное решение. – «Лесть», – сказал сам себе Бекман, – лесть. Я повязан с ним, а он со мной, но у нас ничего не получится, если он будет дуться на меня». – Меня беспокоит Лэнир, Джордж, и я открою тебе один небольшой секрет, о котором не сообщал отцу. Дело в том, что Лэнир, очень может быть, слишком сблизился со своими местными друзьями. Улавливаешь ход моей мысли?

Джордж не улавливал, но дружеский тон разговора наполнил его таким дружелюбным теплом, что ему было все равно. «Секрет, о котором не знает отец, подумать только!»

– Да, конечно, – кивнул Джордж. – Конечно же. Это создаст трудности. Да, да, я вижу, что ты имеешь в виду.

Бекман снова улыбнулся. Улыбка получилась отвратительной: большущие зубы сжались, скулы напряглись. Затем он поднял вверх левую руку и сложил большой и указательный пальцы в кольцо.

Джордж посмотрел на его руку, и ему представилось, что он видит в бекмановской руке крошечную фигурку, похожую на одну из маленьких кукол Джинкс. Она смотрела с остекленевшими от страха глазами, чувствуя, как толстый большой палец Бекмана начал сжимать ее сильнее и сильнее, и вдруг по всей тяжелой руке растеклась кровь вперемешку с мозгами и обрывками плоти. Джордж неожиданно встал. Во рту появился вкус желчи или чего-то еще более горького, какой-то металлический привкус, от которого язык сделался плоским, как под ложечкой доктора.

– Хорошо. Да. Айвард, père et ills… Прекрасно… Лэнир… Чарльз. Прекрасно. Да.

Джордж отбарабанил имена, будто повторял за священником молитву. Повторение вслух того, что он должен был запомнить, помогло ему установить связь этих людей с историей.

– Лэнир… Сэр Чарльз… Сабах… Борнео.

Больше не будет этих ужасающих видений, в которых Бекман выдавливает жизнь из какого-то придурковатого друга туземцев.

– Прекрасно. Да, прекрасно.

Джордж заставил себя прогнать все мысли об огромных ручищах Бекмана, его противных желтых зубах. Он поднялся, посмотрел на свой стол, потом подошел к книжным полкам. Он попытался принять независимый, безразличный вид и стал расхаживать по ковру, как будто совершал моцион.

– Да, вот что, Огден, нам нужно обсудить еще кое-что. Ты знаешь, конечно, что дети очень подружились с нашим лейтенантом Брауном, и, по-моему, проводят… ну, очень много времени с ним.

Джордж спотыкался чуть ли не на каждом слове, ругал себя за повторы, но все же не отступал и старался довести свою мысль до конца.

– Да, очень много времени.

Джордж вновь повторил те же самые слова. Он посмотрел на Бекмана, не рассердился ли он на него за критику, но на любезно-льстивом лице нельзя было прочитать ничего.

– Да, так вот, они, то есть дети, постоянно ходят к нему, он у них сделался всеобщим любимцем. Знаешь, всякие там истории и разная чепуха. И вот на днях я слышал, как Поль… но… ладно, неважно…

…Но… я вот что хотел сказать… А, к черту это все, Огден! Ты же сам видишь, как это опасно! Мои дети шныряют среди этих ящиков… а в них сам знаешь что… Что только он себе думает?

Джордж пытался сделать так, чтобы жалоба прозвучала естественно, но знал, что Бекман видит его немудреные уловки насквозь, а его самого таким, какой он есть, – человеком, утратившим контроль, отцом, у которого на глазах, капля за каплей уходит любовь его детей.

– Я хочу сказать… ну, знаешь, эти истории… про пиратов в Южно-Китайском море… что-то в этом роде, а ты знаешь, как дети… Они же возбуждаются… воображают черт знает что… А у нас своего рода секретная и опасная миссия… или, ну… конечно, это только так, детские разговоры, но…

Джордж замолчал. Почва уходила из-под ног. Он вспомнил опилки. Опилками был набит старый плюшевый медведь – игрушка, которую он больше всего любил. И вот появилась дырочка, – большего и не потребовалось, всего только маленькая дырочка, – и от медведя не осталось ничего, кроме рваного пустого мешочка.

Джордж посмотрел на Бекмана, но тот, наверное, был сделан из дерева и камня. Можно было подумать, что он ничего не слышал.

– Вот. Это моя дилемма. Поговори с ним об этом. Я имею в виду, отец вряд ли хотел бы…

Слова Джорджа нанизывались одно на другое сами по себе. «Почему я никак не могу сказать то, что думаю? – спрашивал он себя. – Почему я должен скрывать правду?»

– Я вижу твою дилемму, Джордж, – негромко произнес Бекман, но в голосе у него не было и намека на сочувствие. Он помолчал, словно задумался, словно взвешивал свой следующий шаг, но Джордж отлично понимал, что эти колебания – притворство. В глубине души он знал, что его участь решена.

– Однако, – процедил Бекман, наслаждаясь властью, – я не думаю, что тебе следует… запретить это, Джордж. Такой поступок будет неприятен и только вызовет подозрения. Ты же сам говоришь, что это лишь детские разговоры, и у Брауна есть вполне законные основания сопровождать нас. Твой отец об этом позаботился, может быть, ты вспомнишь – с секретарем Хеем. Кроме того, – закончил Бекман фальшивым, непринужденным тоном, – мне кажется, детям он очень нравится, а ты хочешь их разочаровать. Стоит ли?

Гвоздь в гроб забит! Бекман буквально сиял.

Джордж посмотрел на расплывшееся в улыбке лицо, упитанное тело, широкие плечи и необычайно сильные руки, потом отвернулся к столу. У него опустились плечи, спина непривычно сгорбилась.

– Почему бы нам не обсудить остальное позже? – проговорил он. – Махомета Сеха и все другое… Нет нужды класть все яйца в одну корзину. Ты же знаешь, как происходят подобные дела.

Джордж попытался воспроизвести одну из отцовских поз, означавших разрешение идти, – великий человек налегал на стол, взвешивая проблемы, слишком сложные для понимания простых смертных. Потом он подумал, не лучше ли будет сбросить на пол всю эту кучу бумаг, и представил себе, какой это будет чудесный кавардак – белые бумаги, красочные карты, черные буковки на документах на каждом дюйме ковра. Но в конечном итоге он понял, что устал так, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой.

– Как хочешь, Джордж, – ответил Бекман. – Наши планы относительно мистера Сеха могут подождать. – Бекман пошел к двери, но обернулся и дал последний залп: – И я уверен, когда у тебя найдется время поразмышлять над этим, ты поймешь причину, по которой было принято решение о Брауне.

Джордж слышал, как Бекман вышел из комнаты. Первым его желанием было прикоснуться головой к подушке и поспать, но потом он решил: «Нет, нет. Нужно продолжать работать, не останавливаться. Ничего не сделаешь, когда сидишь на месте и киснешь».

Джордж принялся приводить в порядок свои бумаги. Сначала сложил несколько маленьких аккуратных стопок, потом сделал из них две стопки побольше, затем сделал на четырех страницах записной книжки четкую треугольную пометку в верхних углах и наконец в нижнем правом углу карты Сабаха надписал карандашом: «Браун. Бекман. Сех. Дети?» Слова были выведены неразборчиво, выделялись только заглавные печатные буквы, и он читал их и перечитывал, радуясь своей осмотрительности и честности.

Самую увлекательную часть работы он оставил на конец. На листе бумаги, вырванном из его бювара с монограммой, Джордж нарисовал карикатуру Бекмана – лицо и рядом огромная рука, стискивающая извивающеюся фигурку, здесь же написал: «ЛЭНИР КИНЛОК АЙВАРД». Набросок ему понравился, он добавил себя – маленькое личико, выглядывающее из-за облака разлетающихся бумаг. Здесь он подписал: «Я». Затем набросок был сложен втрое и спрятан за центральный ящик стола, в тайничок. Совершая эти манипуляции, Джордж весело смеялся и чувствовал себя свободным, как дитя.

После этого он взял чистый лист бумаги и начал письмо своему брату Тони:

29 июля

Антонио!

Ну вот и мы! Плывем по морским соленым водам! Голубое небо, чудные дни, чудная пища, чудные ночи… как говорят в Тибете!!!

Все на борту в полном здравии, хороший грог, хорошие женщины… ну, ты знаешь эту песню.

Заседаем с О. Он имел нахальство снова приняться объяснять мне цепочку Айвард – Пейн и НАПОМИНАЛ мне. Старый школьный трюк. Ха-ха-ха! (Будто я могу позабыть.)

По-серьезному не понимаю, почему мы должны доверять человеку, подобному «его королевскому высочеству, радже-мада»? Несколько смахивает на пирата. Отуземился, ты так не думаешь?

Погода стоит, будто специально для моряков, вроде нас. Сегодня утром поставил паруса и остановил машины. Какое зрелище! Какой звук! Или отсутствие такового.

Малышня говорит, что около полудня видели дельфинов. Но искренне ваш был в это время прикован к соляным копям. Не повезло!

Передай привет отцу. Скажи ему, что я работаю до седьмого пота, так что пусть ни о чем не беспокоится. Нет, вот что, я передумал, я сам напишу ему. Не хочу, чтобы все лавры достались тебе, старый ты дебил. Ха-ха-ха.

Большой привет Касс и всем дома.

Джорджио.

В каюте Юджинии было почти темно. Горели только две лампы у кушетки, и она читала лежа, нежась в теплом свете и обложившись кучей подушечек, обшитых по краям кружевами. Атласный халат она бросила на стоявшее недалеко кресло, и распущенные волосы копной разметались по спинке кушетки. Юджиния подняла глаза от книжки, громко вздохнула, потом заставила глаза обратиться к тексту, но слова разбегались в разные стороны, никак не хотели вернуться на место, и она перестала вообще что-нибудь понимать. В конце концов она сдалась и бросила книжку на пол. Та упала со стуком.

– Вот черт, – произнесла Юджиния. – «Охотники за черепами на Борнео». Кто бы мог подумать, что об этом так скучно читать? – Юджиния снова взглянула на книгу, маленькая серебряная закладка торчала между последними страницами. – И я тоже почти совсем выдохлась. Вот черт. Джордж был бы очень обрадован.

Юджиния улыбнулась и закрыла глаза. «Мой тайный запас книг, – подумала она, – мой маленький сюрприз. Политическое, географическое и финансовое образование некой миссис Джордж Экстельм, в девичестве Пейн, из рода знаменитых Пейнов из Филадельфии. – Юджиния состроила гримасу, означавшую отчасти отвращение, отчасти веселье. – Я свободна от всей этой мелочевки, – напоминала она себе, – я свободна, как птица».

Юджиния закинула руки за голову, посмотрела в потолок, подумывая, не встать ли ей с кушетки, ей даже пришла мысль (мимоходом) выйти на палубу в ночной рубашке и халате (мысленно она видела скользящие по пустым креслам тени и свой халат, превращенный ветром в похожее на тогу одеяние).

– Как жена Лота, – громко произнесла она. – Соляной столб… столп общества!

Возникший в голове образ вызвал у нее смех. Юджиния погрузилась поглубже в подушки, сбросила ногой покрывало, и оно, соскользнув с кушетки, кучей упало на пол.

– Вот что получаешь за одну-единственную оглядку назад, – снова засмеялась Юджиния. – Превращаешься в филадельфийскую матрону!

Это показалось ей очень смешным, она развеселилась, но потом напомнила себе (как можно тверже), что ее ждет работа. Она выпрямилась, села как следует и подхватила с пола книжку, дав себе слово, что на этот раз, на этот раз наверняка дочитает ее.

«Охотники за черепами на Борнео: рассказ о путешествии по Махакаму до Барито. Карл Альфред Блок. Самсон, Лоу, Марстон, Сирль и Ривингтон, Лондон, 1881».

Юджиния разглядывала пахнущие плесенью страницы и пыталась представить, что же на самом деле видел мистер Карл Альфред Блок, путешествуя по реке Махакам, были ли там пираты, языческие ритуалы, распутные женщины в саронгах с открытыми грудями или совершенно голые мужчины. Возможно, все это было, но либо мистер Карл Альфред Блок не заметил этих отвратительных вещей, либо считал их слишком нескромными, даже непристойными, «неподходящими для читающей публики». «Страсть, похоть, жадность, грех – мы изменяем правду ради того, чтобы она не оскорбляла наших пуританских чувств и не шокировала их, мы все приглаживаем и делаем таким приятным, таким благопристойным, таким красивым».

Юджиния помотала головой по подушке, пока не почувствовала, что волосы разметались. Она слушала море, ночные звуки корабля, корпус которого, покачиваясь на волнах, продолжал свое движение вперед. Потом она подумала о муже и о том, что у них отдельные спальни, задавая себе вопрос, как это могло случиться? «Супружеским парам не следует так вести себя, – сказала она себе, – мы что-то теряем, но, возможно, этого у нас никогда и не было. Или мы просто не знали, что это».

«Самое лучшее, дорогая, – говорила ей бабушка, деликатным покашливанием показывая, что предмет, о котором идет речь, табу и о нем больше никогда не будет разговора, – самое лучше для трудных э… супружеских вечеров, – это просто тихонько лежать и составлять меню на неделю, мысленно, конечно. Это всегда помогало мне, во всяком случае. Можно думать и о других домашних делах. Это не имеет значения – лишь бы можно было составлять список. Список всегда помогает жить. Это нечто определенное, на чем можно сосредоточиться. Ну, а между делом одной домашней заботой становится меньше».

«Просто и складно, – подумала Юджиния, – но тебе следовало бы сказать, две «заботы», бабушка. Тебе нужно снять две заботы». Любовь в Филадельфии, – напомнила себе Юджиния, – и чувство между путешественниками. Приходится ли удивляться тому, что мы с Джорджем зашли в такой печальный тупик».

Юджиния подняла руки и в молочном свете ламп посмотрела на них. Их бледная кожа напомнила ей детские ручки: беспомощные и ищущие тепла. Она опустила руки и отдалась движению судна, поднимавшегося под носом, потом под трюмом, затем под кормой. За ней то же повторяет еще одна, и еще одна, и еще, они раскачивают корабль с решительным постоянством. Юджиния закрыла глаза. Ее обнимали подлокотники, полы рубашки обвивались вокруг лодыжек, подобно рукам.

Внезапно Юджиния поняла, что кто-то стучит в дверь. Она не знала, сколько времени этот человек стоит у дверей, наверное, немало.

– Да! – крикнула она, вскакивая с кресла. Привычка есть привычка, никуда не денешься. – Джордж, это ты?

– Юджиния! Можно войти?

Юджиния узнала голос Бекмана, хотя его необъяснимый визит удивил ее. «Что ему, ради всего святого, могло понадобиться в такое позднее время?» – подумала она, осматриваясь вокруг, чтобы найти что-нибудь посолиднее ее несерьезного розового пеньюара. Халат как сквозь землю провалился.

– Минуточку. Мне нужно найти мой… Юджиния подняла подушки на кровати, потрясла подушки на кресле, заглянула под стульчик с закрытыми чехлом ножками. Она не успела продумать неожиданную ситуацию, но ей и в голову не приходило не выполнить просьбу Бекмана.

Найдя в конце концов халат и накинув его на плечи, она босиком подбежала к двери.

Ей в глаза ударил яркий сильный свет из коридора, и Бекман был похож на призрака, а не на человека. Только контур человека во фраке, сюртук с фалдами, высокая, как будто затянутая талия, широченные плечи, прямые руки. Лица Юджиния не видела совсем.

– Надеюсь, не побеспокоил, – пробормотал Бекман. Ответа он не стал ждать и мгновенно оказался в комнате.

– Нет, пожалуйста, – ответила Юджиния, – потуже затягивая пояс халата. – Рада вас видеть, хотя и несколько поздновато.

«Но ведь я совсем не то хотела сказать, – подумала Юджиния. – Почему я не умею говорить то, что думаю? Почему должна быть такой вежливой?»

– Причина, по которой я пришел, Юджиния… – Бекман замолчал, слова замерли в воздухе, как будто фраза была закончена. Он посмотрел на Юджинию. Он знал, что для выполнения его желания нужно только протянуть руки, слова – всего лишь условность, которая больше не имеет значения.

Юджиния чувствовала, что Бекман пристально разглядывает ее. Она пробежала пальцами по волосам, ей хотелось отойти подальше от него. Из-за того, что у нее не были подколоты волосы, она испытывала неловкость, будто стоит перед ним обнаженной.

– Боюсь, вы застали меня не в очень удачное время, – начала Юджиния. – Я уже собиралась укладываться…

Затем она заставила себя пойти и сесть на кушетку, расположившись в самой ее середине, так, чтобы можно было держаться прямо.

– Присаживайтесь, Огден, – сказала она и указала на кресло, стоявшее поодаль.

Бекман повиновался. Он сел послушно, как собака. Он вдыхал ароматы комнаты: запах надушенного женского тела, стойко держащийся в закрытом помещении, и тонкий, сильный запах шелка на теплой коже.

– У вас босые ноги, – наконец проговорил он. – Они замерзнут. Позвольте мне подать вам туфли.

Юджиния чуть не выпрыгнула из собственной кожи. Па какой-то момент ей показалось, что это все-таки произошло, что она кинулась к шкафу за бархатными тапочками. «Мои ноги, – в отчаянии думала она, – ему же видны мои ноги». Она попыталась прикрыть их халатом, но он распахнулся, а тонкий подол ночной рубашки вообще ничего не мог скрыть.

– Позвольте подать вам туфли, – повторил Бекман. Голос его звучал хрипло. Слова, которые он хотел произнести, застревали в горле. «Погоди, – сказал он себе. – Погоди. Всему свое время».

– Что-нибудь случилось, Огден? – Юджиния заметила, как у Огдена дрожат руки, которые он держал на подлокотниках кресла, она почуяла опасность, но не могла понять, откуда она исходит. – Что-нибудь… что-нибудь с моим мужем?

Еще вопрос этот не сложился у нее в голове, еще она не договорила его до конца, а Юджиния уже знала, что этот визит не имеет никакого отношения к Джорджу. Она также догадалась, – почему она не могла объяснить, – что имени мужа больше никто здесь не произнесет.

– Вы очень красивая женщина, Юджиния. «Ну вот, – подумал Бекман, – я и сказал это». Юджиния не знала, куда девать глаза или какие слова произнести.

– Вы очень любезны, – удалось ей найти слова, потом невольно она рассердилась на себя за повтор. – Но, боюсь, вы мне льстите.

«Светские фразы, – зашипела она про себя. – Но здесь не званый обед и не вечер танцев, Юджиния. Почему ты решила, что такое поведение спасет тебя?»

Но другого выхода нет, нужно продолжать. Дорога уже выбрана.

– Я уже говорила вам, я собиралась укладываться. И… ну… Боюсь, вы застали меня в довольно неловкий момент. Я не одета…

– Мне нравится видеть вас такой.

«Все, возврата назад нет», – сказал себе Бекман. Он грузно перегнулся вперед, губы пересохли, как пыль.

– Уже поздно… – Слова падали сами собой. – Уверена, у всех нас был долгий день…

Юджиния отступила к знакомому и привычному, но знакомое и привычное пожало своими изящными плечиками и робко подставило другую щеку. В лексиконе викторианской мудрости не находилось ничего подходящего. Впервые в жизни Юджиния осознала, что она беззащитна и совершенно одинока. «Составить меню на неделю? – захотелось ей крикнуть. – Составить меню? Ты никогда не говорила мне ничего подобного! «Супружеские» ночи! Ты никогда не рассказывала мне о них!»

– Я не могу уйти, – сказал Бекман. – Пока. Юджиния почувствовала, как ее сердце проваливается в желудок.

– Я… простите? «Вы знаете, чего я хочу, – хотелось сказать Бекману. – Вы знаете, почему я здесь. Со мной этот дебютантский номер не пройдет. Было бы интересно понаблюдать за этим жестоким натиском», – подумал Бекман. Он мысленно видел все: как она отпрянет от него, заплачет и съежится от страха, но потом понял, насколько неестественным был его ответ. Ему нужны были ее утонченность, ее сексуальность, скрытая от других людей и поджидающая только его, и никого больше.

– Я знаю, кто вы, – сказал он наконец. – В глубине души.

Юджиния смотрела на свои пальчики на ногах, на розовые руки, отделанный кружевами халат, обитую атласом кушетку с кучей подушек. Все это провоцировало, выпячивало и выставляло на свет.

Она жадно ловила звуки шагов в коридоре. «Хоть бы кто-нибудь прошел мимо! Все равно кто. Я могла бы позвать, сказать, что мне нужно воды, чаю, одеяло, что-нибудь». Но думая о таком прозаическом выходе из положения, она знала, что никогда не отважится на это. Даже если мимо будет проходить Джордж. Позвать кого-нибудь равносильно признанию своей собственной тайной вины. Бекман открыл правду.

Юджиния рассматривала свои запястья: кожа на них была похожа на бело-розовый цветок иберийки – просвечивающие рукава не могли этого скрыть. «Как мы дошли до этого – Джордж и я? Я, одна? Наши отдельные спальни. Вежливая речь, которую мы выдавали за любовь».

Внезапно Бекман вскочил. У него онемело тело, руки и ноги от бездействия одеревенели. Получилось совершенно не так, как он планировал. Он рисовал себе, каким он предстанет перед Юджинией, – веселым, раскованным, общительным, романтичным, человеком, привыкшим к удовольствиям. Он намеревался только бросить мимолетный намек. Только навести на мысль, что есть человек, на которого можно обратить внимание, на которого можно рассчитывать. Если возникнет потребность. Если Юджинии потребуется утешение, которого не дает одинокая постель.

Но все получилось не так, и он наговорил лишнего. Открыл все свои карты, и у него нет иного выхода, кроме как продолжать бороться за нее. Если не вышло взять ее обхождением, можно взять ее на испуг.

– Я наблюдал за вами, Юджиния, – проговорил он. – Я наблюдал за вами с того времени, когда вам было восемнадцать и вы в первый раз приехали к Экстельмам. Я наблюдал за тем, как девушка превращалась в женщину. От меня ничего не скрылось. Я знаю, что вы за женщина, и знаю, что вам нужно. Можете делать вид, жеманиться, закрывать дверь, обещать себе, что это только сон, но вы знаете и знаю я, что не буду ждать бесконечно.

Наконец Бекман ушел. Он сказал то, что сказал, и ушел. Юджиния глядела на лежавшие на коленях руки, – поразительно, что она даже не пошевелилась. А может быть, пошевелилась, только не помнит этого. Может быть, она уступила, откинулась назад, сорвала с себя одежду, услышала, как он сбрасывает пиджак, почувствовала, как напряглись его ноги.

Но вот они, подушки, вот они, книги, вот халат и десять голых пальчиков на ногах. Комната ничего не заметила, комната закрыла свои слепые глаза.

Юджиния услышала еще один стук в дверь, прежде чем он успел отозваться эхом.

– Да! – Она вскрикнула и уселась прямо, подумала, не запереть ли дверь, но затем в одно мгновение, поддавшись неизвестно откуда взявшейся браваде, решила, будь что будет. Она с такой силой распахнула дверь, что затряслась деревянная дверная рама.

– Джордж! – Появление мужа было для нее совершенно неожиданным. – Ты?

– А ты думала, Санта Клаус? – Джордж на нетвердых ногах прошел мимо жены. Юджиния заметила, что он выпил: неуверенно ставил ноги, рубашка помята, в каких-то красно-коричневых пятнах. Впрочем, все это не имело никакого значения. В дверь искоркой влетело облегчение.

– Я думала, это…

– Не следовало вызывать прислугу в такое позднее время, Джини, – заворчал Джордж, но голос у него звучал ласково и дружелюбно. – Я мог бы принести тебе, если что-то нужно, ты же знаешь. Как когда-то… помнишь… когда…

Юджиния взглянула на мужа. На нем нет пиджака, осознала она, он не надел пиджака. Он прошел по кораблю без той вещи, которой дорожит, как святой верой. Да ведь любой случайный человек мог его увидеть! Юджиния почувствовала, что вот-вот расхохочется.

– Да нет, я никого не вызывала, Джордж, – промолвила она как ни в чем ни бывало. – Просто услышала странный шум. А может быть, мне показалось.

«Пути назад отрезаны, – сказала себе Юджиния. – Я пропустила момент, соврала. – Но эта проблема почему-то показалась ей несущественной, такой, которую нетрудно выбросить из головы и забыть. – Так я буду держаться, – решила Юджиния. – Держаться так, будто ничего ровным счетом не произошло. Завтра утром я ничего уже и не вспомню. Скажу себе, что Огден ко мне никогда не являлся».

Джордж вышел на середину комнаты, Юджиния последовала за ним. Она зажгла еще одну лампу, привела в порядок туалетный столик, подняла с пола платок. Комната, оставившая ее одну в минуту отчаяния, наполнилась теплом и радостью.

– Боже, до чего же здесь было темно, – рассмеялась Юджиния. – Извини, Джордж. Я сидела и читала… – «Одна», – чуть было не сказала она, но спохватилась и сказала – …Даже не заметила, как стало темно… Зажжем лампы. Все до одной!

– Джини, мне нужно поговорить с тобой.

От неожиданности Юджиния даже вздрогнула и замолчала.

Джордж взглянул в глаза жены. Иногда они бывали такими чистыми, большими, и карими, и простодушными, как у младенца. От того, что он собирался сказать ей, они наверняка затуманятся, а возможно, наполнятся слезами. Вынести это Джорджу было непосильно, и он предпочел более спокойный путь, произнеся фразы, которые были ему знакомы, как собственное имя.

– Извини, э… за мое вторжение, Джини… – веселым тоном произнес он. – …Поздно работали… Прорабатывали… Мы с Огденом…

– Ты работал с Огденом? Прямо сейчас?

На лице Юджинии отразилась надежда, и от этого оно сделалось круглым, как жемчужина, и порозовело. «Может быть, никакого этого ужаса и не было на самом деле, – сказала она себе. – Может быть, мне вся эта жуткая история приснилась? Чудесная мысль, ее стоило придерживаться, сколько это будет возможным».

– Нет… Нет… не сейчас… пораньше… вечером… после ленча… ну…

Джордж чувствовал, что теряет нить. Алкоголь, которым он воспользовался, готовясь к встрече с женой, грозил погубить саму идею. Джордж сжал кулаки, стиснул зубы и ринулся вперед.

– Черт побери, Джини… это не… это не то, что я хотел… я не за этим пришел… А, да! Да, я все это время пил!

Джордж наконец сумел выпалить эту фразу, но она прозвучала по-детски, с вызовом, какой бывает у маленьких испуганных детей.

– А я ничего не сказала, Джордж, – ответила Юджиния. Она положила руку на его рукав. Легко, неуверенно, но этот жест говорил о многом.

У Джорджа подобрело лицо, он посмотрел на руку жены.

– Нет, нет, конечно, не говорила, дорогая моя. Извини, я не хотел…

Оба замолчали, потом посмотрели друг на друга, оглядели комнату, стены, постель, туалетный столик, все еще не убранную кушетку. Юджиния попыталась улыбнуться, ей хотелось приободрить его, выглядеть мудрой женой-помощницей, но Джордж нахмурился и уставился в пол. Если бы они отмечали время, этот момент показался бы им часом.

Наконец Джордж набрел на нечто осязаемое, нечто, что могло стать предметом обсуждения. Он поднял книгу, оставленную Юджинией на полу.

– Что это, дорогая? «Охотники за черепами на Борнео»? – Джордж сделал вид, будто взвешивает тоненькую книжку на руке. – Довольно пикантно, я бы сказал, для моей невесты, юной девушки… Так, посмотрим… Издано в Лондоне… Что значат эти римские цифры? Тысяча восемьсот восемьдесят первого?.. Послушай, Джинни, что за антиквариат ты себе раздобыла?

– Ты совершенно прав, Джордж, – обрадовалась Юджиния. – Я читаю про места, которые мы посетим… Я думала… Я думала, что это поможет твоей работе и… – В глазах мужа мелькнула тень, и Юджиния сказала себе: «Ну» давай же, быстрее, ты потеряешь его, если не поспешишь. Он уйдет к себе, в свою комнату, и на этом все кончится».

– И доктор Дюплесси рассказывал нам такие интересные вещи про остров… Знаешь, о деревьях, птицах и животных. «Флора и фауна, мадам Экстельм…» – Юджиния попробовала изобразить акцент доктора Дюплесси. – …Ну, в общем, там гигантские заросли на мангровых болотах, которые почти перекрывают береговую линию, носатые обезьяны или что-то в этом роде… Так вот, туземцы зовут их «голландцами» из-за их больших красных носов. Смешно, правда?

Юджиния увидела, что Джордж снова нахмурился. «Не нужно было этого говорить, – сердито выговаривала она себе. – Когда ты только научишься? Он снова уйдет, и поделом тебе».

Злость на саму себя, на неумение правильно вести себя, быть соблазнительной придали ей необыкновенную энергию.

– А, но эта книга! – быстро проговорила она. – Может быть, почитаешь? В ней описываются разные обычаи и племена, их вражда, стычки, но мне кажется, что они считают их войнами… Как мне их называть, тоже войнами, а, Джордж?

Юджиния вдруг замолчала. Замолчала, чтобы почувствовать, как ее захватывают ночной воздух и царящая на судне тишина. «Ничего не получилось, – подумала она. – Опять ничего не получилось. В конечном итоге взяли верх приличия и история женщин, составляющих меню на неделю».

Джордж устало опустился в кресло. Повертев в руках книжку, он взвесил ее на руке и стал разглядывать выцветший золотой заголовок. Юджиния не могла догадаться, какое впечатление произвели на мужа ее слова, или как они повлияли на его желание поделиться с ней секретами, и стала ругать себя.

– И ты, наверное, подумал, что я забыла про белого раджу, мистера Чарльза Айварда!.. И что он знаком с папой и… и… все разговоры в Линден-Лодже, когда…

Но дальше говорить уже не хотелось. Слова не имели смысла, как молитва из катехизиса.

– Я подумал… – начал Джордж. Я сегодня вечером решил…

Целительные слова застряли где-то в животе, и не было сил извлечь их оттуда.

– Да, Джордж. – Юджиния встала рядом с мужем. – Да.

– Может быть, как-нибудь в другой раз, Джини. Я… Я… не думал, что уже так поздно.

– О, Джордж, но я хочу, чтобы ты поделился со мной!

Слова эти вылетели у нее, как крик.

– Я понимаю, что у тебя были неудачи, что это путешествие не получается таким, как тебе хотелось бы, и… и я хочу помочь тебе, если смогу, я хочу, чтоб ты поговорил со мной. Я думаю, что вместе… Я хочу сказать, что одно время… потому что деловая сторона его… плавка руды или шахты, или, как там называет это твой отец… но ведь это не самое главное… Нам не обязательно плыть на Борнео. Очень может быть, это не такое уж замечательное место. Мы можем просто плыть и плыть, куда заблагорассудится. Самое главное, что мы вместе.

Внезапно Юджиния задала вопрос:

– Это Бекман, не так ли? – И поток смелых слов у нее моментально иссяк. Не осталось ни одного, они растаяли, как утренний туман.

Джордж не находил слов, чтобы утешить жену. Все было так сложно: Бекман, отец, Айвард, Браун. Ящики в трюме, произведенные в последнюю минуту изменения, Лэнир, Пейн, «машины», предназначенные отнюдь не для работы в каких-либо шахтах.

– Нет, Джини, – сказал Джордж, – все нормально. Просто посиди здесь со мной минутку. Давай минутку помолчим.

При свете лампы под желтым абажуром их лица оставались в тени. Свет падал только на их колени, которыми они почти касались друг друга, – и голые ступни Юджинии. Джорджу они казались совсем детскими, как у ребенка в летнюю пору.

– У тебя не замерзли ноги, Джини? – спросил он.

– Нет! – неожиданно громко и быстро воскликнула Юджиния. – Нет… нет, не замерзли… Я про них совсем забыла. Забыла про туфли… Но нет… нет, не замерзли.

Джордж посмотрел на ногу жены. Она отчетливо обрисовывалась под халатом. Он взглянул на ее бедра и руки, спокойно лежавшие на коленях, и почти незаметно пошевелил своей рукой. Он вообразил, как было бы хорошо дотронуться до ее пальчиков или до ноги, но не было сил. «Сорок два, старина, – подумал он. – Ты не молодеешь». Его рука не двинулась с места.

– Ну ладно, моя дорогая, – сказал он. – Я вижу, ты устала. Извини за беспокойство.

Он встал и направился к двери.

Юджиния уставилась в пол. Она видела, как в комнате треугольничком упал свет, когда открылась дверь. Она видела, как свет задержался на мгновение на одном месте и потом двинулся в сторону. Остался только тоненький яркий лучик, узенькая желтая полоска. Юджиния наблюдала за ниточкой света и заставила себя не вставать, сидеть тихо и не двигаться.

«Дело даже не в том, что я хотела, чтобы он остался, – размышляла она. – Я просто… Я просто не знаю, что я делаю не так. Что делают другие жены?.. Есть что-то такое, чего я не знаю… У нас трое детей… У нас же это получилось… Но ведь все не сводится к этому…»

Но это был слишком сложный вопрос. И в лучшие-то времена они с Джорджем не были идеальной парой. Но ответ не может быть в этом.

«Тогда, может быть, дело не во мне, – решила Юджиния. – Может быть, эти проблемы сопровождали нас… Может быть, это Турок… и Джордж пьет из-за… чего?.. Чего?

На Юджинию давили тяжелые, несложившиеся у нее вопросы, тяжелые, темные и скользкие, как угри. Они скользили по ее голове, плечам, лицу. Борнео?.. Она задумалась на мгновение и посмотрела на книжку, которую держала в руке. Незаметно для себя, не меняя позы, она, оказывается, вырвала из нее пять страничек. Они распались, влажные и тонкие. «Охотники за черепами на Борнео»… Юджиния попробовала вставить странички на место, приставляя маленькие дырочки к белым ниткам там, где они крепились раньше. Но странички продолжали выпадать и рассыпаться, их ничто больше не держало вместе, и не успевала она вставить одну страницу, как тут же выскакивала другая и сминалась под нажатием ее руки. Юджиния сосредоточилась на этом, словно достаточно было одного только желания, чтобы книжка стала, как прежде, но этого не выходило.

– Черт! – сердито буркнула она. – Черт! Черт! Черт!

С этими словами она схватила книжку и оторвала от нее обложку, а потом порвала ее пополам. Она отрывала странички от корешка, затем стала рвать бумагу. Она отрывала листок за листком, ободрала пальцы, и накапливавшиеся незаметно на коленях обрывки падали на пол.

Юджиния безучастно смотрела, как это происходило.

– О, как мне жаль, – вдруг произнесла она. – Мне очень жаль.

Во сне Юджиния увидела клинышек света. Он бежал по земляному полу золотой струйкой, потом перепрыгивал в пыльный угол, пробегал по ножке стола и опускался на медный чайник. Дверь открывалась, дверь закрывалась, и свет продолжал свой быстрый бег. Он был живым, как язычок пламени.

Потом где-то потянуло ветром, застучали ставни, двери, заскрипели ржавые петли на деревянных рамах, и свет, счастливый, яркий свет отступил, улетел, умчался прочь. Юджиния смотрела в пол. Он был весь забрызган грязью, забросан кусками глины, кучками навоза. Ей что-то припомнилось, но что – она не могла сказать, все тонуло во мгле.

После этого она стояла на солнце, и был летний день. Ей десять или одиннадцать лет, на ней передничек, ноги босые, и она кончиками пальцев ворошит теплую травку. Она услышала гудение пчел над головой и посмотрела вверх. Небо было темным от двигающейся массы. В воздухе парили пчелы, издавая звук, похожий на гудение сепаратора в соседском амбаре, потом вдруг ныряли под крышу бабушкиного дома.

Они залетают в дом! – закричала она, но никакого звука не раздалось. Она повернулась в сторону дома, но ноги как будто приросли к месту.

В каждом окне, из каждой открытой двери, под каждым зеленым навесом, под каждой аркой голубовато-белой колоннады роились тела сотен миллионов злых пчел.

– Они захватили дом! – крикнула Юджиния, но слов не было слышно. – Весь дом у них, бабушка! Мы не можем войти! Мы не можем вернуться в дом!

– Спокойно, спокойно, – ответила бабушка. – Все образуется. Произошел несчастный случай, моя дорогая. Внезапный шквал… так сказали… Ничего нельзя было предпринять. Лодка перевернулась… И мальчик остался под лодкой…

– Нет! – закричала Юджиния. – Вы не понимаете! В доме пчелы!

– Ничего не поделаешь. И делать нечего, только ждать.

ГЛАВА 5

В1903 году остров Борнео был разделен на две части – южную, контролировавшуюся голландцами, и северную, контролировавшуюся англичанами. Позиции голландцев были сильнее. Их порты, построенные для торговли пряностями в последней четверти XVII века, стояли на Яванском море и в Макасарском проливе, следующие очаги цивилизации лежали на другой стороне моря – в Батавии и торговом поселении Сурабайя.

Вдоль северного побережья картина была совершенно такая же. Здесь не встретишь сколько-нибудь значительных городов, если только не сядешь на корабль и не поплывешь на восток и северо-восток через Южно-Китайское море до недавно основанного города Сингапура, места с явно пробританскими симпатиями. Путешествие к северу и западу от ненадежных маленьких аванпостов Сабаха и Биллитона через море Сулу приводило в конце пути к плодородным Филиппинам, где горстка испанцев вела борьбу с превосходящими силами могущественных Соединенных Штатов Америки.

Во внутреннем Борнео не было ничего: ни чайных и каучуковых плантаций, как на Цейлоне или в Аннаме, ни неожиданной поляны-вырубки в самой чаще джунглей, а на ней белого дома с побеленной верандой. Никаких деревень с дружественными или недружественными туземцами, которых можно уговорить или заставить работать на полях, никакого открытого пространства, обработанных полей, никаких соседей, с которыми можно потанцевать вечерами или устроить соревнование по стрельбе. Таким образом, для европейцев внутреннего Борнео не существовало. Это было белое пятно на карте, зеленые места, помеченные: «джунгли», «возможно река», «горный хребет неустановленной высоты».

Жизнь на острове поддерживалась исключительно по воде. Она зависела от больших и малых судов, которые плавали к этим берегам или вдоль них: ежемесячного почтового парохода из Сингапура, нерегулярных пароходов с Явы, туземных суденышек из Биллитона. Борнео был диким и неисследованным местом, но для людей, желающих начать все сначала, людей, которые с опаской перебирались через Малаккский пролив в поисках состояния или легкой добычи, – прогнанных со службы чиновников, бывших каторжников, счетоводов в розыске за растрату, бывалых людей, для которых не хватало воздуха в Индии, Бирме или Паданге,[11] адвокатов по темным делам, аферистов и мошенников, картежников-торгашей, считавших, что для них не годится колониальное правосудие, – Борнео был самым подходящим местом.

С моря при тусклом предрассветном освещении Саравак, Северное Борнео, выглядит, как скопище черных угрюмых гор. Их мрачность не вызывает никакого манящего чувства. Это исполинская давящая масса, и когда солнце начинает вставать и окрашивать воздух в дрожащие цвета, земля остается такой же зловеще черной. Утренний свет пробивается над водой, летучие рыбы принимают утреннюю ванну – они поблескивают серебристо-серыми и розовыми цветами, ярко вспыхивают всеми цветами радуги. Небо алеет, становится бледно-лиловым, потом ослепительно голубым, но горы высятся со всех сторон, темные и угрожающие, как будто сплошь покрытые полчищами голодных муравьев.

Ежемесячный пакетбот из Сингапура или туземное суденышко должны быть в этих местах начеку. Острова у побережья Саравака кишат пиратами. Под банановыми листьями скрываются сотни тайных убежищ. Длинные, широколистные ветви пальм, отягощенные змеящимися лианами, которые опутывают все мангровые заросли, перекидываясь с дерева на дерево, с бухточки на бухточку, делают безопасный проход в гавань неприметным. Бухточки-убежища постоянно перемещаются, они двигаются с каждым муссоном, меняют положение с приливом и отливом.

При отливе обнажившаяся прибрежная слякоть оживает, из нее, как лягушки, выпрыгивают волосатые рыбы и шлепают в трясину, чтобы залезть под корни мангровых деревьев или казуарин или впрыгнуть на их ветки. Крабы суетятся возле своих нор в вязком иле, и по каждой веточке и по каждому прутику карабкаются огненно-красные муравьи. Они пожирают все, что попадается им на глаза, перед ними не могут устоять ни жуки в ярких панцирях, ни древесные лягушки, ни землеройки. Повсюду в жирной тине кипит жизнь. Здесь начало земли, испытательный полигон, где выживает только наиболее приспособленный. В воздухе стоит такой шум от жевания, хруста, карканья, лопанья пузырей на лужах, оставшихся после отлива, бульканья и шипенья, сражений не на жизнь, а на смерть, что можно оглохнуть.

Судно, следующее до торговой фактории или резиденции султана в Курчинге, должно миновать эти темные островки, чтобы войти в устье реки. Это Сангхай-Саравак, наконец-то желанная река, снова безопасность. Позади предательские ветры, угроза морских даяков или пиратов, которых удалось перехитрить или обогнать. Но река длинная и узкая. Она бесконечно меняет направление и затягивает судно все глубже и глубже в джунгли. То здесь, то там встречаются поселения – оставленные дома на полусгнивших сваях у кромки воды, тонкий дымок над поспешно брошенным костром, иногда, но очень редко, человек в зарослях, женщина, старающаяся поскорее скрыться, загоняющий в камыши лодку мужчина.

Призраком движется по реке торговое судно. В какой-то момент в прибрежном мире слышен только один звук, неровное тарахтение единственной ржавой машины, Сангхай-Саравак становится все уже, берега сходятся все ближе, слышится всплеск крокодила, плюхнувшегося в воду при приближении судна, пегие зимородки, птицы с синими, как ляпис-лазурь, крыльями прячутся под тяжелой листвой, и где-то что-то вламывается в бамбуковую чащобу, сотрясая до самых вершин окружающую зелень и приводя в ужас и панику горластое население леса. Чары сброшены. Пароходик больше не властен в своем движении, об его нос скребутся покрытые листьями ветки, бьют по рулевой рубке. Это больше не океанский корабль, это часть джунглей.

Города еще не видно. Река совершает один поворот, потом еще, и капитан с надеждой ждет, что из-за поворота покажется вожделенный город. Прошло два часа адского труда – там, где совсем недавно была глубоководная заводь, сейчас опасная мель, а там, где река спокойно несла свои воды, крутят страшные водовороты. Сколько же осталось плестись до Кучинга?

Положение султана Саравака как правителя государства было непрочным. Прибрежные деревни вблизи королевской резиденции в Кучинге постоянно подвергались набегам пиратов, разбойничьи даякские племена поднимались на долбленках от устьев всех рек и грабили те немногие селения, которые находились на внутренней территории. Мало-помалу для того, чтобы защититься и сохранить внешний антураж, если не внутреннее содержание власти, султан начал прибегать к помощи европейцев. Отца нынешнего султана обхаживали и англичане и голландцы, но он умер, так и не отдав предпочтения ни тем, ни другим.

Сложная процедура принятия специальных послов с их щедрыми подношениями в знак доброй воли вполне удовлетворяла старика. Ему нравились яркие вещи, нравилось, что он занимает такое важное место в мировой иерархии. «Султан, – любил он говорить, – во всех отношениях может сравниться с королем голландцев».

Его сын, нынешний султан, мало чем отличался от отца. Единственное отличие заключалось в том, что старый султан помнил времена, когда не было подарков и иностранцы не домогались его дружбы. У сына таких воспоминаний не было. Если различные группы людей проявляют желание пользоваться его угольными залежами, минеральными запасами, сурьмой или чем только угодно заниматься их европейским душам, ну что же, пусть, только платите.

Но вот какую страну предпочесть правителю? У какой дары богаче? Которая поклонится (или снизойдет) пониже? Какая сможет наполнить королевские сундуки драгоценными камнями, равными ему по весу? Нежась на шелковых подушках во дворце псевдовикторианского стиля, который построили местные умельцы во славу своего правителя, нынешний султан размышлял над этими проблемами. Голландия. Англия. Англия. Голландия. Названия стран крутились в голове безостановочно. Невольно закружится голова.

Потом султан посмотрел на любимую ручную ящерицу, разлегшуюся рядом с ним, и зашептал, будто жалуясь на свою судьбу:

– Дорогая моя морщинистая малютка Патти! Что же мне делать? Два просителя! Не один, а два. Может ли человек вынести такую тяжесть?

Говоря это, он потянул за шелковый шнур, которым она была привязана к своей деревянной тюрьме. Султан проделал это ленивым движением, как ребенок тащит по песку прутик, но ящерица не двинулась, не раскрыла красную пасть, не замигала зернистыми глазищами. Казалось, что ей все надоело, что у нее дурное настроение, что она даже разозлена, поэтому его высочество верховный правитель Саравака потянул рывком за шнур, отчего у животного вывернулась голова на шипастой шее, разинулись челюсти, и оно стало ловить воздух, пока из пасти не вывалился язык.

– Дорогая, дорогая Патти! – еще раз вздохнул султан. – Ты все время заставляешь вот так напоминать о себе. Что за гадкая девчонка! Забываешь, что я здесь хозяин.

После этого его высочество отпустил шнур, отшвырнул его от себя, перевернулся на свой тучный живот, ногой сбросил несколько подушек с похожего на кровать трона и снова принялся размышлять над англо-голландской дилеммой. «Кого? – думал он. – Кого же? Кого же я должен выбрать на этот раз?

Возможно, голландцев? Этих любителей пива, сыра, красноносых, с волосатыми, как у обыкновенной обезьяны ушами? Или англичан с их благородными манерами, их Оксфордширом и Итонской школой, их чаями и их королевой? – Султан простонал про себя. – Как жаль, что я никогда не учился в Англии! Каким бы я был славным английским школьником, а потом несгибаемым и величественным правителем! И хранил бы под моими усыпанными жемчугами одеждами, тюрбанами с драгоценными камнями и газовыми саронгами верность своей королеве и своей стране».

– О Боже! – громко простонал султан, играя звездным рубином на толстом среднем пальце (что за прелестный камень!) и рыдая (в глубине своей измученной души) над затруднением, из которого не видел выхода, – или вообще над необходимостью предпринимать какое-то действие. Моментально забытая ящерица отодвинулась от него и принялась тянуть за шнур.

Стон султана заставил вздрогнуть раджу сэра Чарльза Айварда и вывел его из состояния почти полного ступора, в котором он пребывал, просидев столько времени в душном, жарком, как баня, зале для королевских аудиенций.

– Что-нибудь случилось, ваше высочество? – спросил Айвард, потянувшись усталыми мускулами и наклонившись вперед. По спине его строгого белоснежного тропического костюма струился пот, накрахмаленный воротничок превратился в кашу, а шейный платок грел, как вязаный шерстяной шарф.

– Может быть, продолжим наш небольшой разговор? – Айвард медленно гнул свою линию. Молчаливое раздумье султана затянулось, сэр Чарльз не был уверен, что его высочество помнит, что с самого начала речь шла о «…положении, которое будет занимать семья Экстельмов… и хотя я не собираюсь настаивать, мы поднимали вопрос об этом человеке, Махомете Сехе…»

Сэр Чарльз, раджа Айвард, правитель Айвартауна в Сараваке, единственный в мире белый, имевший титул раджи, понимал, что не следует диктовать политику своему правителю, но дипломатия требовала предпринять определенные шаги в этом направлении. Даже от британца старой школы. И вообще, есть предел проявлению внешней почтительности и покорности, потребных для сохранения такого выгодного плацдарма на Борнео. И (как он любил напоминать себе) часа сидения без единого слова, пока жирная наглая свинья ворочается в кровати и мучает беспомощное животное, само по себе вполне достаточно.

«Представить только, что и моему дяде приходилось терпеть это, – подумал Айвард, глядя в пол, по которому началось смелое продвижение отряда термитов. – Это было еще в сороковые годы, первые дни правления королевы Виктории, когда отец этого человека был всего лишь неотесанным юнцом и этот нелепый дворец – туземной хижиной, построенной на гниющих сваях. Готов поспорить, было время, когда мой дядюшка жалел, что не остался в Шотландии. Время, когда он жалел, что услышал имя Стэффорда Раффлза,[12] про Сингапур и северное побережье Борнео. Но в таком случае не появился бы на карте Айвартаун. А без Айвартауна не было бы нужды в радже и его династии. Я бы сейчас был подслеповатым придурком на пенсии, а мой сын Лэнир молодым человеком без будущего. Вообще же, титул раджи, если разобраться, не лучше князя, а если твой сюзерен – султан Саравака, то он не лучше посудомойки».

Термиты рассеялись по комнате в поиске ножек мебели, не поставленных в блюдца с керосином, и Айвард подавил зевок, замаскировав его напряжением мышц челюстей, исключительно английской (и шотландской) привычкой. Этот его трюк оказался чрезвычайно полезным за пятьдесят с лишним лет в тропиках, как умение заснуть с открытыми глазами, когда местные музыканты начинают пищать и урчать на своих чудовищных инструментах, извлекая из них абсолютно немузыкальные мелодии, или оставаться сидящим прямо, когда устраивается спектакль театра теней и показывают бесконечные малазийские эпопеи с потоками крови и неисчислимыми терзаниями.

«Меня могут считать экзотической фигурой, – сказал себе сэр Чарльз Айвард, – белым королем в мире коричневых людей, но на самом деле я самый обыкновенный бюрократ-временщик, прислуживающий маленькому тирану. И не могу сказать, с кем хуже иметь дело: с этим типом или с его давно почившим отцом».

– Мы говорили об Экстельмах, ваше высочество… и Махомете Сехе… об его продолжающихся набегах на побережье… Я понимаю, это весьма неприятные темы…

Айвард дал время фразе улечься в голове султана, пытаясь выглядеть беспечным, насколько это было возможно, хотя знал, что его будущее стоит в прямой зависимости от судьбы этого человека. Ничто другое, как страх, может заставить маленькое королевство броситься в объятия королевства побольше в надежде на защиту.

– …Но, возможно, мы продолжим этот разговор в другой раз… когда вы будете чувствовать себя больше расположенным…

– О, да разве дело в расположенности, дорогой мой Айвард, – тяжело выдохнул султан. – Дело не в расположенности, не это мешает мне сосредоточиться. Дело в грузе ответственности, лежащем на правителе, что, я надеюсь, ты не можешь не понимать. Эта та ответственность, которую приходится нести за сотни и сотни людей, вот что утомляет меня. Мои бедные, ничего не подозревающие подданные! Что было бы с ними, если бы у них не было такого правителя-провидца? Какие страшные несчастья могли бы свалиться на их головы, если бы я стал ошибаться в своих решениях?

Например, следует ли мне податься к голландцам, или к англичанам, как ты считаешь? Весьма и весьма трудный выбор, дорогой Айвард. Такой деликатный вопрос… и я боюсь… я боюсь, что тс, кто нас обхаживает… как бы выразиться поблагороднее, помягче… Я боюсь, что они далеки от альтруизма… что они играют с нашей королевской особой ради денег…

Посмотри только на своего соотечественника, англичанина мистера Маркуса Сэмюэля с его «Транспортной и торговой компанией»… или «Ройал Датч»– как это там называют это коммерческое предприятие?..

Султан помолчал, чтобы до Айварда дошел смысл его осуждающего высказывания, а потом продолжил с неожиданно другим настроением:

– Но… – заявил он внезапно ставшим игривым тоном, который совершенно не поправился Айварду. Бессмысленно пытаться урезонивать султана, когда тому взбрело в голову повеселиться. – …в данный момент, мой дорогой сэр Чарльз, меня занимают вовсе не эти возвышенные мелодрамы. – (Любимое словцо – как мед тает во рту.) – В данный момент я вспоминаю о своих прошлых грехах.

Султан снисходительно улыбнулся, понимая, что сэр Чарльз Айвард ни за что не позволит себе усомниться в том, что султан Саравака в чем-нибудь несовершенен. Его короткая речь была ловушкой, способной подловить придворных и иностранцев, и тех и других в равной мере, в тенета двусмысленности и плохо замаскированных сомнений.

Айвард не ответил, и по лицу его ничего невозможно было прочитать. «Этот тип совершенно обтекаемый, – с шумной одышкой решил султан, – кусок британской глины, и никакого удовольствия играть с ним, никакой забавы не получишь».

– Так о чем там был у нас разговор, – продолжил султан с видом вселенской скорби на лице, – когда меня вдруг немного отвлекли мысли?.. И не говорите мне, что речь шла об этом дурацком разбойнике, про которого вы только и делаете, что напоминаете мне.

Не удостоив Айварда взглядом, султан отвернулся к зашторенным окнам и изобразил на лице гримасу, которая должна была означать величайшее недовольство. Сквозь повешенные на окна бамбуковые и ротанговые[13] циновки в зал приемов проник каркающий крик попугаев ара. ««Вап! Вап!», – кричали одни с настойчивостью младенца, страдающего желудочными коликами. «Вап! Вап!» – со ржавым скрежетом вторили им другие. «Вап! Baп! Кра! Кра! Кра!» Султан заткнул уши руками. Вся прелесть сказанных им слов, все удовольствие, которое доставил ему их приторный лоск, мгновенно выветрились, как запах вчерашнего кофе.

– Мы с вами, сэр Чарльз, говорили… Мы говорили о чем? – султан вопрошающе посмотрел на Айварда.

– Да, – воспользовавшись моментом, Айвард заговорил деловым тоном. – Я понимаю, ваше высочество, что это весьма неприятный предмет для беседы, но мы с вами говорили о мятежниках и о тех из них, что взяты в плен… Сторонники Сеха. Если не поступить с ним надлежащим образом, его люди могут…

– Естественно, мне нет необходимости продолжать, ваше высочество. Скажу только одно. В этой внутренней борьбе британская протекция может сыграть очень положительную роль.

В этот момент больше всего на свете Айварду захотелось раскрыть окна, закатать на них циновки и пустить свежий воздух в эту вонючую дыру. От пола несло мочой мангустов, а его кресло воняло, как подгнившая капуста. Потоки воздуха между стенами и троном, вокруг арок у дверей до наглухо закрытых окон, вызывали такую же тошноту, как сушившееся на улице на полуденном солнце мясо акулы. Айвард пытался усесться прямее, но ничего не получалось. От удушливой жары нос заливало застарелым потом. Он вытащил носовой платок, но тот был уже мокрый, хоть выжимай.

– Ах да, милый Айвард… пленные… вечно эти пленные… Мерзкие твари! Мерзкие, по-другому и не скажешь! Абсолютно! Вы бы взглянули на них! Может быть, хотите…

Перспектива посещения тюрьмы настолько развлекла султана, что он перевел свое тело в вертикальное положение, отчего расшитый сюртук треснул в плечах, как будто упало сломанное дерево.

– Хотите, Айвард? Может быть, пройдемся до казематов и посмотрим на негодяев – на захваченных мятежников?.. О, боюсь, я слишком много прошу. Слишком жарко и слишком далеко. Нам лучше не двигаться. Отдохнуть. Подождем, пока поймаем самого вожака. Я склонен полагать, что они действовали на собственный страх и риск, эти дьяволы. А если они действовали сами по себе, то они просто кучка оборванцев и не достойны присутствия здесь английского флота или верных своему слову голландцев.

Изрекши эту многозначительную фразу, султан еще глубже погрузился в свое гнездо из подушек. Видно было, что он покончил со всеми государственными делами, со всеми заботами, за исключением тех, которые имели значение для его физического здоровья. Трон-платформа (который Айвард между своими называл не иначе, как «кровать старого язычника», был уставлен полупустыми подносами и подносиками, покрытыми шелковыми салфетками, с гула мелака, гадо-гадо, кету-пат, таху горенг и всевозможными другими малайскими яствами. Султан приподнял одну салфетку, сунул под нее нос, скривил лицо и оттолкнул от себя непонравившееся блюдо. По матрасу разлилась мякоть кокоса в ореховом соусе, добавив жирных пятен к разнообразию воспоминаний о съеденной или не съеденной пище, запечатлевшейся на нем. Внезапно султан наклонился вбок и хлопнул в ладоши.

Молоденький слуга бросился убирать разлитое блюдо, но султан отпихнул его раздувшейся, как лопата, ногой.

– Нет, поздно! Это ты не доглядел! Хочешь, чтобы я валялся в этой грязи, как свинья? А ну глянь! Глянь, глянь! Ты напугал мою дорогую Патти! Мою дорогую маленькую Патти!

Султан подхватил несчастное животное, которое от страха соскочило со своей жердочки и болталось на пурпурной веревке в воздухе.

– А ну посмотри! Ты только посмотри! Ты же мог убить ее! Пошел вон!

Султан принялся нашептывать ласковые слова, прислонившись щекой к рогатой голове Патти, а подавальщик, униженно кланяясь, постарался поскорее убраться из комнаты. Другой (на этот раз, возможно, более удачливый мальчик) занял его место. Султан на него не посмотрел – все слуги во дворце были рабами: отрубишь голову одному, посылай в джунгли за другим.

– Другого пути, мой милый Айвард, научить этих дьяволов хорошим манерам нет. Не должна же моя страна оставаться отсталой. Но, увы, у моего народа нет за спиной таких долгих лет образования и тому подобного, как у вашего английского. Каждому преступлению свое наказание и тому подобное…

Султан перестал скулить и заговорил вкрадчиво, любезно, отправив Патти обратно на ее жердочку. Ящерица пискнула, как подвешенная в петле кошка, и срыгнула прозрачную жидкость.

– Нет, нет, я принял решение! С этими дурацкими пленными покончено. Не хочу больше слышать о них. Буду, как наша дорогая покойная королева. Никаких компромиссов. Великие государственные деятели поступают только так!

И ни слова больше о британском могуществе, двуличии голландцев, синдикатах со всего мира, да еще с такими зловещими названиями, вы согласны? Они же начинаются со слова «син»– грех! Вы никогда не обращали внимания на это странное обстоятельство?

Султан никогда не удосуживался дождаться ответа, да и не ждал его. Они с Айвардом знали разницу между вопросом и риторикой. И их положением.

– И я не желаю, повторяю, не желаю ничего слышать о мятежниках, Айвард, или о тех, кого вы называете мятежниками. По моему… по моему высокому мнению, они теперь просто тухлятина. Никакого удовольствия от них больше нет. Только все сильнее и сильнее воняют, ничтожества. Я очень и очень в них разочарован.

Если бы султан сумел, он бы в этом месте выдавил из глаз слезинку. Это нужно же, жители его страны неспособны даже показать, что могут быть хорошими врагами, ни на что не способны. Просто фанатики, слепые фанатики, слизняки. Стоит им пригрозить – начинают трястись от страха, начинаешь пытать – никакого толка. Султан помахал кусочком кокосовой мякоти перед замершей Патти, но ящерица не поддавалась на лакомство, язык у нее побагровел, бока раздулись, как меха.

– Ну что же, переменим тему – очень люблю это слово! Поговорим о более приятных вещах! – объявил султан, даже несколько при этом преобразившись. – Напомните мне еще раз, мой милый Айвард, когда там прибывает этот молодой мистер Экстельм? Мистер Джордж, так ведь? Наш спаситель. Когда же он прибудет, чтобы все переменить и спасти нас и от британского правления и от жестоких голландских реформ?

Но и это с таким подъемом сделанное предложение прозвучало с прежней холодностью. Не успел он высказать его, как оно ему уже наскучило. Он перекатился с одного бока на другой, поднялся па ноги и встал в монументальную позу с вытянутой вперед рукой, словно третьесортный актеришка из бродячего цирка.

– Ах, я совсем забыл о своих маленьких леопардах! – он разлился соловьем, почувствовав себя на знакомой почве. – Я говорил вам об этих чудных созданиях? Белоснежные, как их мать… – Султан тут же оборвал свою тираду. – Негодяй, убивший мою Гурду, за это получит!

И Айвард не сомневался, что преступник получит сполна по заслугам. Будь он человеком с воображением, способным видеть что-нибудь, помимо сегодняшнего дня, он мог бы нарисовать себе картину уготованной этому «злодею» судьбы. Но Айвард был начисто лишен воображения и изобретательности. Он был прирожденный британец, и британцем был воспитан, и находился в Caраваке, где провел все зрелые годы своей жизни, имея перед собой совершенно определенную цель.

В этой цели сосредоточилась квинтэссенция колониального господства с соответствующими ему и вытекающими из него само собой разумеющимися задачами. Один год переходил в следующий. Мнимая свобода означала отнятие подлинной свободы. Горсточка мелочи, блеснувшей в солнечных лучах, помогала награбить состояние, которое не могло даже присниться язычнику. Жирела кучка деревенских старшин, еще меньше князьков обрастали богатством. Но подлинные умопомрачительные капиталы и главные куски этого соблазнительного пирога перепадали людям с прямолинейным умом и железным желудком, осаждающим чужие побережья. Это Британская империя, напомнил он себе, германское господство в Африке, бельгийское в Конго и голландское здесь, где голландцы зубами вгрызались в это проклятое Северное Борнео, цепляясь за его побережье, когда с них вполне хватило бы владений на юге острова.

Как бы отвлекая Айварда от его дум и признавая себя неровней в игре заморской мысли, султан решил перевести разговор в иную плоскость. В ту, где, как он был уверен, ему удастся добиться успеха. Всегда важно заставить этих ходатаев или чьих-то адвокатов потанцевать на цыпочках перед собой.

– А как там мой дорогой Лэнир, наш драгоценный раджа-мада, наш красавец сын? Наш несравненный, переменчивый молодой человек?

Султан почти с уверенностью мог сказать, что слышит, как Айвард тяжело застонал про себя. Этот звук был для него еще приятнее потому, что его старались скрыть.

– Мы не видели его столько дней, сэр Чарльз. Не к добру, честное слово, не к добру. Надеемся, он больше ничего не натворил?

Айвард вздохнул. Это он сделал не намеренно. Он даже этого не заметил. О ком, о ком, а о Лэнире ему говорить не хотелось. Его единственный сын (его единственный ребенок) представлял собой сложное переплетение противоречий, про которые белый раджа предпочел бы забыть. «И откуда он только взялся такой?» – любил повторять Айвард, будто этой фразой можно было объяснить поведение его сына. «Что-то вроде выброшенной на берег рыбы», – с печальным видом блефовал он перед иностранцами, которых заносило на Борнео. Кому хочется признать, что его сыну свойственны некоторые черточки, несовместимые с понятием «джентльмен», но что поделаешь. Лэнир есть Лэнир. «Что-то вроде гадкого утенка». Айвард еще раз вздохнул.

Султан взял верх, хотя и не показал своих карт.

– Мой милый Айвард, – съехидничал он, – что-то вы сегодня плохо выглядите! Я пошлю за своим лекарем. За новым…

Султан наклонился к Айварду и заговорил тихим голосом:

– Тот, который был до него, пытался меня отравить!

От его шепота разило змеиной отравой, от всей его трясущейся желеобразной туши – мышиным пометом в желе.

– Ну что вы, ваше высочество, – стал отнекиваться Айвард. – Очень любезно с вашей стороны. Сейчас пройдет… Вот и прошло.

– Ах вы, англичане, с вашим несварением желудка. Ах вы, англичане, с вашей деревней, – улыбнулся султан и вернулся на свой трон. Такие разговоры доставляли ему истинное наслаждение. – Ваша милая покойная королева, ваш принц Уэльский, ваш Виндзорский дворец, ваши копчушки на тостах! Ни в какое сравнение с ними не идет это вонючее голландское пиво…

Заброшенная приманка прошла незамеченной.

– Как скажете, ваше высочество, – ответил Айвард и внезапно почувствовал, как он устал. «Я далеко уже не молодой человек, – сказал он себе. – Я смертельно устал от этих игр».

– С вашего позволения, я думаю, мне лучше отправиться к себе…

Айвард встал. Ноги совсем одеревенели, в лодыжках и ступнях закололо иголками и булавками.

– Сядьте, Айвард! – закричал султан. – Я не разрешаю вам вставать.

Айвард тяжело опустился на место. Кажется, этому дню не будет конца. Сейчас он предпочел бы даже Шотландию. Тихо уйти на пенсию, несколько старых друзей, шахматная игра, которая длится годами. Он посмотрел в сторону окон. «Какие в Шотландии птицы?» – попытался он вспомнить. На память приходили только птицы местных джунглей, из памяти почти полностью выветрились покрытые лугами волнистые холмы, безмолвные стога, ворота ферм. Точечки овец, разбросанные по пастбищам, сосны и дубы, шпиль сельской церквушки, наковальня кузнеца, рыночная площадь. «Что чувствуешь, прислушиваясь к вересковым пустошам в зимнюю пору? – думалось ему. – Или к гудению стрекозы над теплым августовским озером?»

– Возможно, – проговорил султан, – мне было бы лучше пригласить сюда вашего дорогого сына, Лэнира. Возможно, он мне помог бы.

Айвард уловил угрозу в словах, сказанных султаном, но ему почему-то было все равно.

– Ну, а ты что думаешь, моя бесценная? – обратился султан к Патти и потянул за шнур. – Подождем нашего друга, раджу-маду, мистера Лэнира? Доверим наши печали более дружелюбному и отзывчивому уху? И более молодому! Да? Нет? О! Послушайте, что говорит Патти. «Подожди. Подожди Лэнира». Видите, как она замигала глазами?

– Как пожелаете, ваше высочество, – ответил Айвард. – Можете обсудить это с моим сыном, Лэниром, хотя в отношении устройства семьи Экстельмов не вижу никакой тайны… если вы имеете в виду этот вопрос… Я уже объяснял вам, что… что они…

Айвард снова поднялся на ноги, но остался стоять в этом положении, не двигаясь.

Султан не пожелал повернуться к нему. Айвард, если бы захотел, мог бы стоять на голове.

– Да, Экстельмы! – заворковал султан. – Вот об этом-то я и хотел побеседовать.

Султан блаженствовал. Вот это настолько проще. Проще и приятнее взвешивать решение относительно одного человека, чем касательно целого государства. Л для близорукого правителя Саравака Джордж Экстельм был все равно, что принц Уэльский – веселый, улыбающийся человек, абсолютно равнодушный к государственным делам.

– Вы говорите, у этого Джорджа Экстельма есть сын? И того же возраста, как и мой великолепный наследник? Пять-шесть лет, говорите?

– У вас отличная память, ваше высочество, – ответил Айвард. Нескончаемый день к этому времени стал еще длиннее.

– Приведите ко мне главного сына! – крикнул султан так громко, что стряхнул сонное молчание со всего дворца. Айвард услышал, как во всех концах дворца забегали люди. Они заметались, думая только о том, что нужно выполнять приказ повелителя, и помчались в разные стороны, словно проснулись от удара гонга. Они кидались из стороны в сторону, не разбирая дороги, не зная, куда они бегут, но все равно бросались во все направления. Они сталкивались друг с другом, стукались о стены, грохались в двери и скатывались вниз по лестницам.

– Мой мальчик! – визжал султан. – Немедленно привести его ко мне! Моего сына!

Потом во дворце ко всему этому столпотворению прибавился невообразимый шум. Слуги ругались, орали друг на друга, и каждый слуга повелителя вопил на тех, кто ниже в табели о рангах:

– Где он?

– Кто?

– Сын султана! Найти сына султана!

И слуги, тащившие корзины с продуктами, получали под зад, пинком поднимали дремавших по углам слуг, удары сыпались направо и налево, и скоро, уклоняясь от тычков и зуботычин, завыли все няньки, служанки и уборщики. Затем к этому гвалту прибавился пронзительный крик птиц, сидевших в сплетенных из прутьев любовных гнездышках. А там присоединились дружным возбужденным хором скворцы, воробьи и малиновокрылые попугайчики – султан закрыл свои (такие сонные) глаза и ждал, когда к нему приведут его дитя.

Сэр Чарльз, раджа Айвард, не ошибался, полагая, что упоминание имени Махомета Сеха совершенно не по вкусу султану. Сех был занозой в пятке султана, постоянное болезненное напоминание, что в государстве отнюдь не все в порядке, въедливый голос, не переставая, твердивший: «Очисти свою страну, не то придет еще кто-нибудь и сделает это вместо тебя».

Пиратские набеги случались постоянно и с давних пор, спорить не приходится, город Апи-Апи сжигали дотла столько раз, что его в конце концов назвали по-малайски «Огонь! Огонь!»

Но в прошлые времена пираты всегда убирались восвояси, забирали то, что им было нужно, остальное сжигали прежде, чем вернуться в свои хорошо спрятанные убежища.

А вот Махомет Сех – тот поступал по-другому.

У этого человек был бог, это был человек, добивавшийся определенной цели, главарь голодной толпы обозленных крестьян, лесных жителей, рыбаков, готовых идти за ним в огонь и в воду, это был вождь, какого Саравак и весь Борнео еще не видывали, он звал к восстанию. Он со своими людьми был из даякского племени, но свой жизненный путь начал пиратом – перемпаком, плавал вдоль всего побережья, поджигал деревни, которые не смогли от него отбиться, и громил склады и магазины, принадлежавшие китайским торговцам. Но потом во всей своей красе и мощи явился британский флот из Сингапура (по настоянию раджи), а с Явы приплыли голландцы, и Сеху пришлось ретироваться внутрь острова после того, как он разграбил город Кудат в заливе Маруда, к западу от Кучинга.

Этот разбойничий рейд переполнил чашу терпения китайцев, а также немногих европейцев, которые обосновались в тех краях. Пострадали торговля и султанские намерения присоединиться к современному миру. Махомета Сеха объявили вне закона. Но Махомет Сех предпочитал слова «мятежник» и «восстание», вот это-то больше всего и нервировало султана.

Теперь Сех находил себе пристанище где придется. Его поддерживали некоторые поселения, те же, которые остались верными правителю, становились жертвами его набегов, особенно те, кто не торопился перегнать скот в джунгли и спрятать в укромных местах имевшееся у них продовольствие. И все это время султан обещал, давал слово, клялся, скулил перед англичанами, голландцами и собственными подданными, которых считал грязью под ногами, что получит голову этого человека. Проблема заключалась в том, что Сех пообещал то же самое.

Даякский кампонг Сараток был типичной малайской деревушкой. Он был расположен к востоку от Кучинга на побережье Северного Борнео, маленькая разбросанная группа типичных племенных жилищ, называвшихся «длинные дома». Это были узкие постройки на сваях у края воды, состоявшие из ряда однокомнатных помещений, соединенных коридором с большой общей комнатой, из которой был ход на веранду, огибавшую весь дом на всю его длину.

Крыльцо с бамбуковым полом часто соединялось с другим длинным домом, примыкая к его веранде или сообщаясь с ним шатким мостиком, чтобы во время наводнений или муссонов можно было переходить из одного дома в другой, не погружаясь ногами в вязкую жидкую грязь. Каждая семья – мать, отец, дети – занимала по одной комнате в этом клановом длинном доме; дядя, тети, дедушки, бабушки и другие родственники жили в остальных. Ни о какой личной жизни и уединении и речи быть не могло, – любовные истории, измены, политические приверженности и, в первую очередь представлявшие собой важнейшую часть понимания мира и происходящего вокруг, толкования снов становились предметом пересудов и обсуждались здесь с утра до ночи.

Особенностью кампонга Сараток было то, что из-за близости к королевской резиденции в Кучинге в нем стоял небольшой гарнизон солдат султана. Они жили в отдельно стоящем длинном доме, ничем другим не отличавшемся от таких же домов кампонга. Для того чтобы подойти к нему, нужно было преодолеть участок глубокой грязи, покрытый гниющими остатками растительности. Однако посетители из кампонги были очень редкими гостями гарнизона. Между солдатами и жителями поселения установилось нейтральное равновесие, они не трогали друг друга. А черепа и съежившиеся сморщенные головы, свисавшие с каждой крыши, как связки лука, показывали всему миру, что даяки отрезают своим жертвам головы. Подобно племенам кайяна и баджуйя, они пользовались дурной славой охотников за черепами.

По прошествии нескольких дней после нудной беседы сэра Чарльза с султаном в кампонге Сараток сложилась чрезвычайная ситуация. Солдаты и жители деревни оказались перед необходимостью решить проблему, касавшуюся поимки и последующей казни одного из сеховских людей. Отрезанный по какой-то причине от своего клана, возможно, даже дезертир, этот человек попался на воровстве, но местный староста, мечтавший служить в сказочном дворце султана, решил воспользоваться случаем и сделать из вора важного политического преступника. Ему не отсекли кисти рук, не вырвали язык, его не клеймили каленым железом. Он должен был умереть. И не просто умереть, а по английскому способу: его должны были повесить. Так свершится правосудие и одновременно будет преподан наглядный урок.

Проблема заключалась в том, что повесили его накануне днем, и тело, все еще висевшее на импровизированной виселице, начало пухнуть и раздуваться, а грязь, в которой оно вымазалось, пока несчастного тащили на место казни, еще больше усилила исходившую от него вонь разлагающегося трупа. Издалека тело выглядело нормально, так же, как и распухшая туша кабана или орангутанга, но от него невыносимо воняло. Вонь проникала во все улицы и закоулки деревни, разносимая ветерком с реки, и казалось, что она пристает ко всему, до чего добирается, и что от нее никогда не удастся избавиться. Казалось, она пропитала бамбуковые перекладины на переходах от дома к дому, пахнувшие так, словно на них навалили кучи гниющей рыбы, даже крыши, пропеченные солнцем, даже сваи, поднимающие дома над водоворотом приливной волны и деревенских отбросов.

Староста не мог приложить ума, что ему делать. Вопроса нет, труп нужно снимать, но кто это сделает? Это вполне может вызвать месть со стороны Сеха и его банды головорезов. Не хватает еще, чтобы к убийству их человека они прибавили и оскорбление. Вчера все было просто и ясно, он просто приказал пятерым своим голодным солдатам вздернуть этого человека. Выполняя приказ, они добавили кое-что еще от себя, конечно, – староста не приказывал тащить пленного за ноги по грязи. Но теперь те же стражи встали перед новым осложнением. Они утверждали, что снимать труп повешенного – дурной знак. Пусть Сех сам приходит и забирает своего человека. Они ворчали, бурчали, злобно смотрели на него, плевали на землю, и староста испугался, что они взбунтуются. И тогда не будет никакой надежды на повышение и службу в божественном доме их великого и славного повелителя.

А тело себе висело и висело, тихо покачиваясь на ветерке, оскверняя воздух. Матери повертывали лица младенцев, прижимая их к груди и закрывая ладонями их носики и рты, детишки постарше гоняли по скользким выщербленным бревнам переходов и лестниц, обмотав рты длинными листьями и тараща глаза, как будто от вони могла лопнуть голова.

Наступила ночь, и жители Саратока забились в самые отдаленные закоулки своих длинных домов. В больших комнатах не осталось никого, и на верандах воцарилась непривычная тишина. Каждая семья притаилась в своей каморке, уповая на то, что к утру тело мятежника исчезнет, что за ночь коршуны с широченными черными крыльями растащат труп или что крокодилу удастся взобраться на виселицу и сдернуть оттуда свою добычу. Имени Махомета Сеха никто произносить не осмеливался.

Но Сех все-таки пришел этой ночью, и первыми это услышали старики, которые знают каждый ночной звук. Они помнили славные дни своей молодости, когда сами тайком выбирались из домов и деревни, чтобы совершить набег на другую деревню, помнили, как возвращались домой с трофейными головами и как улыбались им женщины. Одетые только в набедренные повязки из лиан и листьев, старики поднимались со своих тростняковых циновок и подходили к погрузившимся в тень дверям.

– Сколько голов вы взяли? – бормотали они старую даякскую молитву. – Сколько женщин?

Затем их шепот услышали молодые люди и тоже проснулись. Они собирались по углам и под крышами своих домов, играли мускулами рук и ног, а молодые женщины, почувствовав, что их постели начали стынуть, побежали за ними и там, сбившись в нервные кучки, ждали, не осмеливаясь высунуть носы наружу. Тревожно запахивая саронги вокруг бедер, они стояли, сложив руки на груди, прижимая их к дрожащему телу. Но старухи вставать не хотели; повернувшись каменными лицами к стенам, затаив дыхание, они ждали. Давно прошли дни, когда они с нетерпением ждали возвращения героев.

Заслышав в деревне шум, солдаты повскакали со своих циновок. Возможно, конечно, что они ничего не слышали и проснулись оттого, что на них затопал перепуганный староста. Как бы то ни было, но это произошло, и они тоже высыпали на улицу. Скоро погрузившийся в ночную темень кампонг стал походить на подлунный сад, кишащий крысами. Никто не совершал почти никаких движений, все было мертвенно тихо, ничего невозможно было разобрать, но затем где-то в одном из углов что-то шевельнулось. Потом в другом месте, в третьем. Весь кампонг зашевелился, двинулся с места и наполнился движением.

Люди Сеха нашли тело и стали резать веревку, но, пересчитав мятежников, солдаты решили, что время подумать о повышении и перешли в наступление. Не раздалось ни одного выстрела, у противостоящих сил имелось только три старинных кремневых ружья (в 1903 году ружья с патронами были большой редкостью среди племен Борнео), и, кроме того, никто не умел толком пользоваться ими. Началось молчаливое перетягивание – мятежники тянули за голову, солдаты ухватились за ноги, в то время как жители кампонга, кто побежал подальше от греха спрятаться в своей каморке, а кто стоял и наблюдал за схваткой, решая про себя, кто же одержит верх.

Мятежники взяли своего погибшего товарища за плечи, но тело было обнаженным и очень скользким, и им пришлось перехватить его за руки. Они тянули, что было силы, и добились некоторого успеха, у солдат остались только распухшие пальцы ног. Тогда один из солдат вцепился в лодыжку, а один из мятежников дернул за грудь, и труп разорвался пополам. Треснула кожа, и отделились ноги, руки и живот. Противники отскочили в стороны, одного солдата вырвало, один мятежник упал на своего мертвого друга, уткнувшись в его полуразложившееся лицо. При этом наблюдавшие за ними жители кампонга издали вопль, похожий на завывание ветра в вантах находящегося в открытом море корабля.

Тело грохнулось с виселицы на землю и разлетелось на кусочки, растеклось по ступенькам, а потом то ли сползло, то ли его сбросили ногой в черное месиво грязи у подножия сооружения. Никто не увидел, как оно упало на землю, но все слышали, как оно мягко и окончательно плюхнулось. После этого старухи, не меняя позы и продолжая лежать, уставившись в стену, подняли страшный вой. Они выли так печально и так горестно, так безутешно, с такой тоской об ушедших из жизни, о прошедших радостях и славе и минувших надеждах, что все – и солдаты, и мятежники, и солдат, которого стошнило, и мятежник, упавший на труп, – все как один отступили. Потом к старухам присоединились старики, а потом молодые женщины и молодые мужчины, но никто не мог бы объяснить, что означает этот звук. Это был просто ночной звук, звук джунглей, сродни песне жуков-носорогов или жалобному стону раненого оленя.

К этому времени почтовый пакетбот, или пароход, или торговое судно из Биллитона, Битцензора или Сурабайн, которое недавно поднималось по Сараваку, пускается в обратный путь по реке. Капитан с облегчением вздыхает, отдавая команду малайцам, несущим вахту на носу судна. «Какое это будет удовольствие – вернуться назад в цивилизацию, – говорит он себе. – Господи, находиться среди людей, а не среди дикарей. А какая будет радость поговорить на европейском языке!»

Как же это просто, когда нужно бороться только с течением и приливом или отливом. Потому что в Кучинге заваривается какая-то каша. Капитан носом чует это. В этом нет сомнений. Начать с того, что стали тянуть с загрузкой угля, потом эта история с отказом принять расписку. Управляющий, от которого он откупился в прошлом месяце, куда-то сгинул, и его преемник понятия не имел, где его искать. Определенно, что-то здесь затевается.

А теперь капитан подставляет лицо свежему ветру, дующему с самого моря, рад рисковать встречей с пиратами и тайфунами, рад видеть, как в соленых волнах Южно-Китайского моря исчезает Сангхай-Саравак. Он дает себе слово не вспоминать об этом месте, пока через месяц не наступит время снова плыть сюда. До этого момента может произойти что угодно. Ему может улыбнуться счастье, он разбогатеет и преспокойненько удалится на покой, а может быть, переберется в Аенанг или в Макасарский залив.

Уносит ноги и плюгавенький пассажир-европеец, который забрался в эти края в надежде, что в Кучинге подвернется какая-нибудь возможность, что-нибудь такое, во что можно погрузить зубы, на чем можно сделать имя или просто заработать. Теперь он попытает счастья в британских поселениях в Биллитоне или Садонге, а может быть, и в крошечном Брунее, хотя, говорят, там безумно примитивно. Что же касается этого места, Кучинга, то, ничего не скажешь, семейство Айвардов давно прибрало здесь все к своим рукам. Никакого смысла оставаться здесь нет.

К тому же, там что-то происходит. Никто из путешественников понятия не имеет, что. Он повидал Восток. Ему известны такие признаки. Поэтому он улыбается, приветливо кивает капитану, и оба оборачиваются и бросают короткий прощальный взгляд на город, исчезающий за поворотом реки.

ГЛАВА 6

Альседо» подошел к острову Мадейра ранним утром 8 августа. Это было первое обитаемое место в восточной части Атлантического океана. Остров оказался гористым, горы были высокими и скалистыми, но все равно земля тонула в ярко-изумрудной зелени. Острые вершины терялись в облаках и, казалось, то и дело трясли их, и те выбрасывали влажные туманы на изрезанную долинами и острыми утесами поверхность. Горы казались все выше, еще раз пронзали облака, и оттуда снова проливалась на землю влага.

Затем буйные веселые цвета предгорий сменились влажной коричневой массой у кромки воды, где солнце нового дня медленно, но верно утверждало свое право на жизнь и наконец чудесным образом победило. Солнечные лучи обежали все полоски песка, окрасив их в ярко-золотые, охряные, серебристые, шафрановые и белые цвета. На свет появились маленькие бухточки и заливчики, ослепительно искрившиеся ярким светом, словно радуясь собственному рождению, словно они долго ждали в смиренном забвении и вот наконец получили благословение.

В рулевой рубке капитан Косби и первый помощник всматривались в расстилавшуюся перед ними картину гор и приветливо манящей зелени. Место первой стоянки яхты выглядело великолепно, сказали они себе, но им нужно не это, а надежная гавань. Та стоянка, которая предусматривалась по плану, оказалась мелководной и опасной, поэтому капитан был вынужден отойти от берега и исследовать ветра и течения, которые могли воздействовать на поведение огромного судна. Как правило, корабли таких размеров становились на якорь в порту Фуншал, но Экстельмы захотели «познакомиться с простыми людьми и пожить дикой жизнью». Единение с природой сулило неожиданные повороты судьбы.

Капитан посматривал на компас и другие приборы, считал и пересчитывал цифры, показывавшие глубины, а в это время нос яхты начало обволакивать густым облаком тумана, охватившим ее своими липкими объятиями. Скоро вся палуба сделалась мокрой и скользкой. Вода капала с трубы, бисеринками висела на поручнях, покрывала ступеньки трапов, прожектора и спасательные шлюпки, накапливалась на всех дверях и люках, прочерчивая все поверхности бледно-перламутровой линией. Судно все время подавало противотуманный сигнал сиреной. Вылетавшие из трубы хлопья черной сажи отлетали назад и оседали в поднятых винтами бурунах, и с каждым маневром судна, с каждым новым издаваемым звуком на него обрушивалось все больше и больше воды.

Капитан Косби отдал несколько коротких приказов рулевому, и это были единственные слова, произнесенные в тот момент, – все находившиеся на капитанском мостике и вне его, ставшие зрителями, напряженно молчали. На палубе собралась команда, все, кому не нужно было разносить подносы, готовиться к выполнению формальностей, связанных со стоянкой у берегов Мадейры, стоять у бункеров с углем или у лоханей в прачечной. Кочегары перемешались с поварами, матросы стояли, опираясь на мальчиков из буфетной, стюарды и помощники машиниста развалились, прислонясь к канатам так же вольготно, как Экстельмы и их гости у деревянных перил. По всему периметру судна стояли люди, разглядывавшие новую землю, первую и чудесную стоянку судна. Никакого значения не имело, что большинство людей, плывших на корабле, не раз видели такие картины или что один остров может как две капли воды походить на другой. Можно десять раз крутануть глобус, но факт остается фактом: «Альседо» вышел в большой мир.

«Лево руля», – может произнести капитан Косби или: «Право руля на четверть румба». Приказание негромко пробегает от капитанского мостика по всему кораблю, и в ответ раздается громкий отклик с носа, потом с середины корабля, затем с кормы, но всем казалось, что эти звуки не имеют никакого отношения к движению судна, что оно перемещается помимо воли людей, что люди просто следуют веселому ходу самого судна. «Альседо» медленно и бесшумно, как призрак, как гость из волшебного мира, двигался к месту, где ему предстояло бросить якорь, гордо неся себя вперед и производя на зрителей впечатление, что он имеет на это право.

– Право руля. Стоп, – наконец сказал капитан Косби, и стоявший подле него Джордж понимающе кивнул в знак одобрения.

– Отлично, капитан. Первоклассная работа. Трудная проводка… Сложный маневр… Пойду скажу всем, что мы благополучно прибыли на место, хорошо?

Джордж еще раз наклонил голову, всем своим видом показывая, что свершилось эпохальное событие. Он оглядел рулевую рубку, одарив всех присутствующих самой щедрой своей улыбкой. Его глаза смотрели по-королевски торжествующе куда-то в бесконечность.

– Благодарю вас, сэр, – сказал капитан Косби. У него не было времени на обмен любезностями: предстояло проделать еще уйму работы, но босс есть босс.

– Думаю, я приведу сюда детишек, – объявил Джордж, ему хотелось продлить момент собственного величия. – Покажем им, как все это делается.

– Как вам угодно, сэр. Но сейчас они ничего особенного не увидят. Только выпускают якорные цепи.

– Им полезно будет посмотреть, – произнес Джордж, – очень полезно. Мы присутствуем при историческом событии, капитан. Вам ли об этом напоминать?

У капитана Косби не было уверенности в том, что переход одной яхты через Атлантику может быть историческим, но он кивнул, сосредоточив все свое внимание на носовой палубе и носу судна, где работала лебедка, выпускавшая якорь.

– Прекрасный урок, прекрасная работа, – изрек Джордж, выпрямляясь во весь рост и обозревал палубу перед собой. – Непростая вещь водить суда, капитан. Не говоря уже о том, сколько в этом романтики. Сколько романтики!

– Сэр! – коротко подтвердил капитан, что слышит слова босса.

– Отлично сработано. Такую работу следует поощрить. Каждого. – Джордж посмотрел по очереди на штурмана, помощника капитана и рулевого. – Да, так и сделаем. Поздравляю!

С этими словами он покинул капитанский мостик, чтобы сообщить всем добрые вести: «Альседо» прибыл на Мадейру. Его корабль, его владение, благополучно прибыл в спокойные воды.

После того как корабль бросил якорь, Юджиния, дети, Прю и чета Дюплесси перебрались в большой салон. Порывы мокрого ветра, капающая со всех сторон – с поручней и стен – вода, сыплющиеся из окутанной туманом трубы набухшие влагой хлопья сажи хлынули в таком обилии, что им пришлось в неожиданно радостном и приподнятом настроении вернуться в теплый сухой салон, где разожгли камин.

Им сразу же подали поднос с чаем (Хиггинс никогда не терял бдительности) и принесли целые кипы турецких полотенец. Стюарды стояли наготове с сухой обувью, одежными щетками, замшевыми салфетками, чтобы досуха вытереть кожу; Олив приготовила для хозяйки шпильки, тонкий серебряный гребень с частыми зубьями и серебряную щетку для волос. Вообще такие операции не проводятся на людях, но на всякий случай она захватила эти вещи. Никогда не знаешь, что придумают эти господа. То, что среди простых людей считается неприличным, для состоятельных людей оказывается веселым развлечением.

В комнате царила атмосфера уик-энда, когда все выехали за город и попали под дождь. Одежда безнадежно испорчена, накрахмаленные манишки и передники смялись и слиплись, на лицах, воротничках, ярко-белых манжетах черные полосы, но путешественники резвились, как дети, промокшие под летней грозой. Приветливо потрескивали поленья, уютно шипела смола, попавшая в пламя, огонь манил к себе. Салон был милым приютом, корабль – очаровательным миром.

– Ой, вы только посмотрите! – воскликнула Юджиния, нагнувшись над ковром и стряхивая воду с волос. – Можно подумать, что мы попали под проливной дождь и лило как из ведра! Что с моими волосами… что с юбкой… Ой-ой-ой! Ну да ладно. Стоит ли расстраиваться?

Она распустила волосы и забросила их за спину. Сверкающие капельки влаги разлетелись по комнате, попали на абажуры и бархатные подушки.

– Но мы не можем сойти на берег в таком виде.

– А что стало с моим лучшим платьем! – заныла миссис Дюплесси, но ее жалоба прозвучала просто намеком на новое платье. – Я вообще не могу выйти на берег. У меня распрямилась завивка!

И действительно, на миссис Дюплесси нельзя было смотреть без смеха: тщательно уложенные завитушки ее старомодной прически седоватой копной съехали набок и повисли над ухом. Она была очень похожа на двенадцатилетнюю девочку, которая раскопала на чердаке старинный парик, напялила его и теперь воображала себя хозяйкой фамильного замка.

Дети широко раскрытыми глазами смотрели на нее, но ни словом не прокомментировали увиденное. И без того было так весело, чтобы еще тратить время на передразнивание. К тому же они сами выглядели ничуть не лучше миссис Дюплесси. Джинкс улыбнулась новому другу, и миссис Дюплесси тоже улыбнулась ей.

– А вас, двоих мужчин, это не касается? – обратилась Юджиния к доктору Дюплесси и Полю. – Хотя что для вас старый воротничок или рубашка! Вам никогда не приходится задумываться, что на вас надето.

Поль был вне себя от неожиданной радости. «Вас, двоих мужчин!» – относилось и к нему! Он выпрямился во весь свой пятилетний рост, почистил рукой штанишки и потер ботинок об уже грязный носок.

В салон вошел Уит, за ним лейтенант Браун, и в комнате стало еще веселее.

– А вот и наша парочка денди! – засмеялась Юджиния. – Сухонькие, начищенные, отутюженные. По-моему, леди Мадейры для вас главнее, чем с утра показаться на палубе.

– Послушай, кузина Юджиния, это несправедливо, – притворился насмерть перепуганным Уит. – Не отрицаю, я долго обдумывал… свой…

– Гардероб! – не вытерпел Поль. – Гардероб! Гардероб! – завопил он, приплясывая.

– Прю, мне нужно еще одно полотенце. – Джинкс выжала подол юбки, и на узорчатом полу образовалась маленькая лужица, но никому до этого не было дела. Пятно прикрыли свежим полотенцем, и этим дело кончилось.

– Гардероб! Гардероб! – не мог остановиться ее брат. Ему страшно понравилось это слово, похожее на сливочную помадку.

– Гардероб – это именно то, что я имею в виду, Уитни, – продолжала поддразнивать Юджиния. – Мы теперь на суше. Почему бы здесь не встретиться молодой леди, которая…

– Завладеет его сердцем! – недовольно буркнул Поль, заканчивая эту фразу так, как закончил бы ее в любой из вечеров, когда они с Джинкс и Уитом весело проводили время, играя в шахматы, шарады или другие игры, пока ненавистное «дети, пора спать» не прекращало для них радостной жизни. Поль не желал встретить эту молодую леди, которая завладеет сердцем кузена, и он знал, что она будет красивой, как рождественская конфетка.

Юджиния улыбнулась детям, даже взрослая Лиззи порадовалась этой шутке. Она вдруг стала похожа на совсем маленького ребенка. Мокрые щеки, мокрые волосы и черные ногти, куда набилась копоть, осевшая на поручнях, начисто смыли налет превосходства, свойственный тринадцатилетнему существу. Юджиния дала ей свой гребень и щетку. Жест был ненавязчивым, просто мать поделилась с дочерью предметами, которые той в этот момент были нужны, и Лиззи приняла обе серебряные вещицы так, словно они сделаны из хрупкого хрусталя. Ни дочь, ни мать не произнесли ни слова.

– Ну а вы, лейтенант Браун? – подхватила шутку Юджиния. – Вы провели часы за своим туалетом, готовясь к великому утру?

Оттого, что к нему обратились как к одному из членов семейной группы, Браун несколько опешил. Он пришел в салон просто так, из приличия. Ему казалось, что это долг вежливости, что он обязан присутствовать здесь в момент, когда все сходили на берег, но, попав в обстановку семейной непринужденности, пожалел, что не остался у себя внизу. Испытывая неловкость и чувствуя себя вовсе не таким уверенным и свободным, как должен был бы чувствовать офицер, роль которого предположительно он играл, Браун не мог найти слов для подходящего ответа.

Юджиния почувствовала смущение Брауна, и его нерешительность заставила ее отказаться от затеянной игры. Она поняла, что ее слова легковесны, что шутка зашла слишком далеко. Она взглянула на себя как бы со стороны и увидела глупую светскую болтушку, леди, которой некуда девать время, никчемную особу.

– Ах, молодые люди, молодые люди, – попыталась она выдержать тон, но слова ее будто упали в глубокий колодец.

Положение спас Джордж. Он торжественно вошел в комнату, напыщенный, сияющий от достигнутого успеха.

– Я спустился к вам для того, чтобы сообщить: мы только что благополучно пришвартовались, – возвестил он. Каждое его слово источало необыкновенно высокое мнение о собственной роли в свершившемся великом событии.

– О, Джордж! Мы знаем! Мы знаем!

Юджиния подбежала к мужу, снова почувствовала себя в безопасности, в привычной роли: маленькая жена, очаровательная безделушка, украшение, которым хотел бы обладать любой мужчина.

– Как ты думаешь, почему все мы выглядим, как мокрые курицы? – засмеялась она.

Это всем показалось таким смешным, что Поль и Джинкс от смеха покатились по полу, а миссис Дюплесси, набрав полные легкие воздуха, прижала руку к груди, чтобы корсет не лопнул по швам. Уит шлепнул Джорджа по плечу, доктор Дюплесси затрясся и заикал, закинув голову, Лиззи упала в кресло, а Юджиния на всю комнату сияла. «Суша! – подумали все. – Мы добрались до суши! Мы крепкие, мы сильные, мы в безопасности, мы пересекли Атлантику, нам теперь сам черт не страшен!»

– Так вот, хочу вам сказать, что пришел передать приглашение капитана Косби всем подняться на капитанский мостик.

Джордж говорил с таким превосходством, что трудно было поверить, что он когда-нибудь может утратить его, и Юджиния с удивлением и удовольствием не спускала глаз с мужа. Утро удалось именно таким, о каком она мечтала. Впервые с начала путешествия она почувствовала, что они оторвались от Турка со всем его лицемерным экстельмовским семейством, и оторвались навсегда.

«Я госпожа своей судьбы, – говорила она себе. – Я капитан своей души».

Она взяла мужа за руку, движение получилось импульсивным и пылким. «К черту условности, – подумала она, – мы будем поступать, как захотим».

Счастливое настроение родителей заразило и детей.

– Ой, папа, и я, и я! – вместе закричали они. – И мы, мы тоже хотим!

– Ну, конечно, мы все пойдем туда. Верно? – сказала Юджиния. – Мы все равно уже промокли. Давайте все пойдем на мостик! – Она взяла мужа под руку, а потом подхватила под руку лейтенанта Брауна, сказав: – Я совершенно счастлива!

Генри, помощник стюарда, и Нед, юнга, стояли рядом и смотрели, как корабль развернуло на двух якорных цепях. Даже встав на два якоря, огромное судно все еще продолжало двигаться под воздействием течения и прилива. Нед не мог отвести глаза от этого зрелища, Генри изображал скучающее безразличие, приличествующее его более старшему возрасту и положению.

– Будешь сходить на берег? – возбужденно поинтересовался Нед. В его волосах блестели капельки осевшего тумана, а превратившись в струйки, сбегали на лоб и щеки. Он потряс головой, как попавший в воду щенок, сначала чтобы сбросить воду, а потом просто ради удовольствия.

– Нечего и дергаться, – процедил Генри. – Старик Хиггинс что-нибудь придумает для меня, чтобы мне было не передохнуть. Вот посмотришь.

Слова «вот посмотришь» должны были свидетельствовать о том, что Генри старше и опытнее. Может быть, океанское плавание для него и внове, но он уже много повидал на своем веку и перевидел до черта типов вроде Хиггинса. Генри – это вам не какая-то салага вроде Неда.

– Но все равно, выйдешь или нет, там не на что особенно смотреть. Все эти места похожи одно на другое, почти не отличишь. Когда я был мальчишкой вроде тебя, мне они очень нравились. Но мне теперь шестнадцать, я большой. – Похоже было, что Генри пытается убедить в сказанном самого себя. Он расправил худосочные плечики и попытался натянуть рукава на покрасневшие и очень длинные запястья. – И все равно нет ничего лучше дома.

Несмотря ни на что, эти слова произвели впечатление на Неда. Он понимал, что Генри хвастает, но любопытство взяло верх.

– Ты жил на ферме, да, Генри? – проговорил он. – Я в жизни не видел фермы. У вас есть коровы и все такое? Свиньи, куры и эти, как их, посевы, сеновал? У меня была тетя, она когда-то держала кур, но она умерла.

Генри не ответил. Он разглядывал зеленый остров и не знал, что подумать.

– А лошадь у вас тоже есть? Я знаю одного мальчика на нашей улице. Он умеет ездить на лошади. Я спросил его, можно ли мне попробовать, но он ответил, что с него спустят шкуру, если он мне даст лошадь. Знаешь, это были лошади из конюшен, где их нанимают, черные и немножко пегие. У вас, наверное, лошади получше.

– Я пошел вниз, – внезапно прервал его Генри. – Тут стало совсем мокро. Если хочешь простудиться до смерти, я тебе не мешаю.

Генри снял матерчатую шапочку, стряхнул воду, потом надел ее на голову. Запястья опять выскочили из рукавов, и он со злостью дернул за манжеты, словно хотел совсем их оторвать.

– Пока, – буркнул он и пошел прочь.

Пренебрежительная выходка Генри не подействовала на Неда. Он разглядывал зеленый остров и сгущающиеся над ним облака, как будто никогда не видел ничего столь же удивительного, словно перед ним был зеленый рай, который открылся ему одному.

– Другой конец земли, – прошептал Нед.

– А кто ты на земле?

От внезапно раздавшегося голоса Джинкс Нед чуть не выпрыгнул из собственной кожи. Он быстро повернулся всем телом, и штанина его брюк зацепилась за стойку поручней. Одна штанина крепко застряла, а вторая хлопала на ветру.

– Юнга, мисс.

Нед сражался со стойкой, пока не услышал треск, от которого его душа ушла в пятки. Он боялся посмотреть вниз. Ему показалось, что он остался совсем без штанов.

– Ведь я никогда тебя раньше не видела. – Если Джинкс и заметила, в каком неловком положении находится собеседник, то не подавала виду. – А ведь я знаю на корабле всех до одного. Это корабль моего папы, – добавила она, подумав, что лучше это сообщить на тот случай, если мальчик не тот, за кого себя выдает.

– Я это знаю, мисс. – Нед исподтишка бросил взгляд на свою ногу.

– А я подумала, может быть, вы мальчик из города, – пояснила Джинкс. Эти слова она произнесла так высокомерно и будто выговаривая за проступок, что Нед не осмеливался посмотреть на нее.

– Шлюпки еще не спускали, мисс. И еще никто к нам с берега не приезжал.

Нед с трудом выдавил из себя эту информацию. Он уже и так казался себе слишком смелым. Он еще ниже опустил голову и затаил дыхание.

Джинкс подбежала к перилам и перегнулась через них, высунувшись, сколько могла, над волнами. Нед был прав. У борта не было никаких лодок. Недовольство сменилось досадой, потом чем-то похожим на раскаяние, которое уступило место самому настоящему восхищению.

– Сколько вам лет? – спросила Джинкс и закачалась на перилах, как будто в первый день школы после каникул встретила нового товарища.

– Двенадцать, – ответил Нед. Он забыл добавить «мисс», но свой промах заметил слишком поздно. – Мисс, – прошептал он, хотя Джинкс его не слушала.

– А мне девять, – сказала в ответ Джинкс. – Но скоро будет десять. В этом месяце. Семнадцатого августа. Я родилась, когда поет жар-птица. Так говорит моя мама. Она собирается устроить для меня большой праздник. Она всегда его устраивает. Моя мама очень веселая. И очень красивая. О ней пишут в газетах.

– Правда, мисс?

Нед понимал, что не сумел повести светский разговор. Он чувствовал себя некрасивым и неуклюжим, у него порвались штаны, он где-то оставил шапку, пальцы испачканные, а подбитые большими гвоздями башмаки выглядят так, будто ночью по ним проехалось что-то очень большое и очень грязное.

– Может быть, ты сможешь прийти? – предположила Джинкс, но потом, словно услышав предупреждающий шепот Лиззи или увидев выпученные глаза миссис Дюплесси, поняла, что сказала ужасную вещь. Но ничего не оставалось, как продолжить разговор. Не будет же она брать слова обратно.

– Ой, мне показалось, я слышу нашу няню Прю, – солгала Джинкс. – Возможно, мы готовы сойти на берег.

Джинкс повернулась и побежала к двери.

Пустынный берег Джорджа, место, где он мог жить «на дикой природе», был заставлен тележками с волами, фургонами, кишел мулами, лошадьми, людьми, собравшимися там еще до рассвета. Они медленно притащились по утопающему в глине проселку до этой бухты, когда услышали разговоры о том, что богач американец на огромном белом корабле хочет совершить прогулку в глубь острова и полюбоваться там живописными видами. Этот слух распространился так же, как и любой другой, и дорога оказалась забита повозками, которые с шумом вырывались на открытое пространство на берегу бухты. Как бывает, когда прорывает дамбу, они в беспорядке рассыпались по прибрежной полоске и в конце концов заняли всю. В толпе не было никакого порядка, каждый старался захватить местечко поближе и поудобнее.

Встав на место, возницы коротали часы, снова и снова расчесывая и переплетая гривы и хвосты, смахивая воду с мокрых лент, отыскивая сухие и подвязывая их к ярко раскрашенным колесам и разукрашенным вожжам, в который раз надраивая колокольчики на упряжи или защищая их от проклятущего дождя, обвязывая клочками выцветшего ситца. Они работали сосредоточенно, молча посматривая на конкурентов, рассчитывая, кто кого сможет обставить, чья коляска веселей, привлекательнее, у кого есть шанс, а у кого нет.

Привязывали банты, но они размокали и делались скользкими и поникшими от непрекращающегося дождя. Банты снимали, еще раз начищали колокольчики: и в третий, и в четвертый, и в пятый, шестнадцатый, двадцатый – на берегу стоял неумолкаемый перезвон, а корабля все не было и не было. Насухо вытирали желтые и красные верхи у сидений, протирали бока повозок, но корабль все еще не появлялся. Лошади взрывали песок нетерпеливыми копытами, волны набегали, волны откатывались назад, какая-то таратайка подпрыгнула на спрятавшемся камне. Яхты все не было.

Это было своего рода молчаливое соревнование без определенных правил и судей, в котором выигрышем был недельный, месячный, а то и годичный заработок. Снять банты, надеть их снова, поплевать на вожжи, протереть их, пока не заблестят, накрыть сиденья или сбросить покрывала на землю. Быстрее! Быстрее! Не терять ни секунды! В любую минуту мы увидим, как он выйдет из-за мыса. В любой момент он может быть здесь.

Наконец-то кто-то в самом конце прибрежной полоски закричал, и в тумане появился громадный корпус корабля. Сначала все увидели нос, потом борта, и мало-помалу корабль раздвинул туман и предстал перед ними во всей красе. Это была вышедшая из морских глубин богиня, корабль-призрак, предзнаменование, чудо; он был больше, чем они предполагали, еще прекраснее, чем любой из них только мог себе представить.

Люди и животные стояли как вкопанные и зачарованно смотрели на это волшебство, пока один возница не стряхнул с себя это наваждение, не присвистнул тихонечко своему приятелю и не направил свою лошадку к тому месту, где, как он надеялся, причалят лодки.

К тому времени, когда Джордж, Юджиния, чета Дюплесси, Уитни, Бекман, Лиззи, Джинкс, Поль и лейтенант Браун ступили на сушу и были благополучно разгружены корзины с провизией, скатерти и салфетки, столовое серебро и одеяла, на берегу скопилось до двух десятков самых разных повозок, и каждая старалась опередить другие, затмить их яркими украшениями, великолепием, как они считали, внешнего вида, несравненным комфортом подушек, послушанием и добродушием их малых и во всех отношениях превосходных животных.

Британским послом в Португалии, а потом и на острове Мадейра, был сэр Рэндал Джеффрис, и он прибыл к месту высадки в самый разгар возникшей неразберихи. Он задержался по дороге из Фуншала не потому, что его возница заблудился (сэр Рэндал никогда бы этого не допустил), а потому, что дорога была забита повозками.

– Похоже, вы собрали тут все, что только имеет колеса, старина. Даже персоне королевских кровей не оказывают такого приема! – закричал он вместо приветствия и выпрыгнул из своего, похожего на фаэтон, экипажа. Сэр Рэндал был разговорчивым человеком, проведя всю свою жизнь на дипломатической службе. Он умел придать любой светской болтовне видимость вдохновенной беседы, знал, когда уместно говорить о политике, а когда о ней стоит помолчать.

Леди Джеффрис была ему под стать. Высокая, красивая женщина за пятьдесят, со свойственной английским леди ее социального класса лошадиной статью и покачивающейся походкой. Главное, чтобы шляпка сидела прямо и перчатки были того же цвета, а остальное не имеет значения. Она мило улыбнулась Юджинии, попыталась сказать несколько слов приветствия, но, убедившись, что они тонут в общем гвалте, отказалась от этой затеи и знаками дала понять: «Добро пожаловать. Очень рада вашему приезду». Ее старшая дочь, Марина, сидевшая в экипаже рядом с ней, тут же встала, вежливо сделала реверанс и снова села, улыбаясь так же приветливо, как ее матушка.

Уитни обернулся и тихонько, одними губами, сказал Юджинии:

– Завладеет сердцем!

Джинкс все-таки услышала это и немедленно передала Полю, для чего хорошенько ткнула его локтем в бок. Затем и он заметил леди Марину с ее зонтиком от солнца и большим кружевным капором, и у него округлились глаза, как только что у его старшего кузена. Юджиния подняла брови, тихо рассмеялась, но тут до нее дошло, что на нее смотрит Огден Бекман. Она стремительно отвернулась и занялась растрепавшимися на ветру волосами Лиззи, не слушая, что там было сказано после этого. «Бекман, да мы могли бы, – сказала она себе, – с таким же успехом пустить козла в огород».

Сэр Рэндал пытался отговорить Джорджа нанимать все повозки без разбору и все, что скопилось перед ним на берегу. С изяществом и юмором природного дипломата он объяснял, что столько повозок вряд ли смогут добраться до деревни Чопина. Горная дорога настолько узкая, что не сможет пропустить такой длинный караван, убеждал он Джорджа, показывая на верхушку Пико Руиво – самой высокой горы на острове. Когда они подойдут к вершине, там негде будет развернуться. И кроме того, он уже нанял надежных возниц. Они со своими лошадьми ожидают наготове, у них удобные экипажи, достаточно места для багажа.

Но Джордж был полон решимости. Он описал, что стюардам придется накрывать завтрак, что на случай плохой погоды понадобится дополнительная смена белья, а доктору Дюплесси нужно разместить его панорамную фотокамеру, которая одна займет полповозки.

Джордж расхаживал по песчаному пятачку, оглядывая будущую процессию, разговаривал с послом и через переводчика беседовал с возчиками. Те со своими лошадьми стояли, готовые тронуться в путь. Он внимательно разглядывал повозки, поглаживал каждое животное, оценивал возможности каждого из них, как и их хозяев. Он был в своей стихии. Он был принцем, инспектирующим свои войска, патриархом, заботящимся о нуждах своей семьи, он мог разговаривать с толпами, прогуливаться с королями. За ним было право первородства, это была его земля. Он Джордж Экстельм из Филадельфии.

Дети радостно следовали за отцом, восхищались лоснящимися теплыми лошадьми, яркими цветами – желтым, красным, малиновым, которыми сверкали все до единой повозки и от которых ярко вспыхивали спицы на колесах, стоило им только пошевелиться. Они пробовали ногами похожую на губку прибрежную почву, съезжали на ногах с маленьких холмиков и песчаных дюн. Поль кидался комочками песка, которые лопались, разлетаясь в сторону клубами мелкой пыли; Джинкс, нагнувшись, принялась искать раковины, а Лиззи страдала, выслушивая внутренний голос, твердивший: «Ты теперь молодая леди, тебе следует пойти и поздороваться», и другой, уговаривавший: «Наплюй на это! Лучше поиграем!»

После длительного ознакомительного обхода и бесчисленных, неразборчиво для него произнесенных на незнакомом языке уверений (Джорджу никогда прежде не приходилось слышать португальский – для его неподготовленных ушей он походил на смесь немецкого и чего-то неимоверно экзотического и в высшей степени странного) он принял решение нанять все повозки. Лейтенанту Брауну поручили организовать возвращение шлюпки к яхте, отправку на берег стюардов и потом остаться на корабле и ждать возвращения всей компании к вечеру. Поль был страшно огорчен, узнав, что его герой оставлен и не поедет с ними, но очень скоро забыл все свои огорчения. Он смотрел, как шлюпка поплыла обратно к судну. Шесть матросов налегли на весла, и лодка запрыгала по волнам – теперь на ней не было пассажиров и груза, из-за которых перед этим вода почти перехлестывала через борт. Шлюпка походила на детеныша дельфина, возвращавшегося к своей матери, которая намного больше него по размерам.

Потом взошло солнце, прорвалось сквозь облака и прогнало их, а вместе с ними и туман, и нависавшую над путешественниками угрозу затяжного дождя. Солнце было великолепно огромное, словно наряженное в торжественные доспехи, оно взирало на толпу, почтительные волны, лениво катившие от корабля к берегу, и пальмы, качавшие длинными острыми листьями на фоне светлеющего неба, и как будто говорило: «Следуйте за мной, я здесь хозяин».

Семейство Экстельмов со всей прислугой, супругами Дюплесси, Огденом Бекманом и Джефферсами устроилось на коврах, подушках и просто на плетеных сиденьях и при всем блеске начинающегося дня отправилось в путь.

Поль оглянулся на длинную процессию. Даже крестоносцы не могли выглядеть так великолепно.

«Дорогой отец» – писал Джордж ранним вечером того же дня. Он сидел в своем кабинете на затихшем корабле. Приезд, экскурсия, новые впечатления, непривычное чувство стоянки на якоре, по-видимому, всех утомили, и Джордж считал, что он остался единственной бодрствующей душой. Он откинулся в кресле, положил ноги на стол и перебирал в уме события дня (и свои успехи), отчего необычайно поднялись настроение и гордость за самого себя.

«Очень хорошо запланировано, – решил он, – даже если я это скажу сам… Очень хорошо запланировано. Приятные люди… приятная маленькая экскурсия в горы… каким и должно быть путешествие… хороший ленч на красивой горе. Розовощекие, улыбающиеся жители острова. И возчики были так благодарны за мелочишку на чай… Неиспорченные… Хорошо, что мы приехали… хорошо для жены… хорошо для детей». Мысли циркулировали в голове Джорджа, как аромат хорошей сигары. Он снял ноги со стола и снова взялся за перо: «Дорогой отец! Приятная первая остановка. Джеффри с женой был тут как тут, что и предполагалось…»

Нет, так начинать совсем не годится. Это не передает впечатления от прибытия, сцены на берегу, благоговения, с которым возчики разглядывали яхту. Джордж порвал листок и начал снова: «Дорогой отец, привет из Фуншала!»

И это тоже плохо. Джордж потянулся за новым листком бумаги, потер руки над золотым гербом и посмотрел в окно. «Как это сказала Джини?» – пытался он вспомнить. Он представил место, где она стояла. Это было на склоне горы, на полпути до деревни Чопина. Они остановились там, чтобы обозреть окрестности, и вдруг взяли и решили устроить пикник в этом месте. Хиггинс тут же засуетился, стал отдавать приказания, стелить ковры, устанавливать складные столы под деревьями. Когда они стояли в ожидании, что их пригласят садиться, Джини повернулась к нему и сказала… Что? Что-то насчет моря… что-то о… Джордж ломал голову, но ничего не мог вспомнить.

«И эта шляпка выглядела на ней чертовски хорошо, – подумал он. – Нужно не забыть сказать ей. – Он сделал мысленную пометку. – Да, так о чем это я?.. А, да… Джини. «Посмотри, Джордж! Посмотри, какое море серебряное!» Да, вот что она сказала! «Оно как что-то твердое, как будто по нему можно пройти, как по суше». И тогда Джеффрис сказал: «Миленькая малютка, ваша жена».

На его аристократическом лице появилась такая ленивая улыбка.

«Миленькая малютка! Нужно же, чтобы старина Джеффрис так сказал! – От удовольствия Джордж буквально расплылся. – Джини, она обратила на себя внимание английского дворянина!»

«Пройти по морю, как по суше», – сказала она. Ведь она не только красивая женщина, но еще и поэтическая натура. Определенно этот день – целиком и полностью день Джини. Даже Бекман не был таким кислым». «Дорогой отец!..» – еще раз начал Джордж…И маленькая Лиззи в той испанской шали! Внезапно перед его глазами возникла картина, как Лиззи обернулась шалью, позируя для фотографии. «Она тоже будет красавицей, – сказал он себе, – я не я буду». Джордж покачал головой, представив себе, как он разочаровал местных пастушек. «Разве кто-нибудь вроде этого мошенника Уитни или нашего молодого лейтенанта Брауна…»

Джордж улыбнулся, потом едва не расхохотался, когда вспомнил про Уитни и леди Марину. Бедняга сам напросился и чуть было не сверзился с горы, когда попытался достать шарфик этой девицы. Геройство требует жертв!

Ну и видик у него был, он прижимался к краю скалы, вцепившись в остатки приличного по размерам куста, а ногами царапал по скале и выскреб оттуда всю сухую почву и еще, как сумасшедший, вопил: «Эй вы там, наверху! Вы что, не слышите? Эй, вы!»

Ну и смеялись же все! Бекман с Джеффрисом вытащили этого беднягу на твердую землю, и все женщины сгрудились вокруг, все хихикали и охали:

– Уитни, вы же могли разбиться…

– И как только вы, мужчины, можете такое делать?

– Как не стыдно…

– Не слушайте их, Уит, они же просто бесчувственные животные!

«Прямо как в добрые старые времена в Принстоне, – подумал Джордж. – Пикники около Лоренсвилля… когда дождь загнал их в брошенный сарай, они тогда целовались в темноте. Как звали тех девочек? Одна была Мона… потом Нэнси… как ее… до Джини, конечно… задолго, задолго до нее…»

Джордж вернулся к письму. «Со всеми этими воспоминаниями далеко не уедешь, – сказал он себе. – Пора браться за дело, старик. Размечтался, хватит!» Он взялся за перо. Он чувствовал себя таким здоровым, каким не был давным-давно, бодрым, в хорошей форме и полным жизни.

Дорогой отец, привет с Мадейры!

Благополучно прибыли. Наш отличный «Альседо» проделал свой первый переход через океан просто великолепно. Благодаря также тому, что прекрасно потрудились капитан Косби и команда. Я лично присутствовал при отдаче якоря и могу сказать тебе, что зрелище было исключительно впечатляющим. Исключительно впечатляющим.

Мистер Джеффрис и другие были на месте и встретили нас. Спасибо за рекомендацию. Аристократическая семья, но весьма разумная. Все именно так, как я надеялся. Как и сам остров.

Мне здесь попалась на глаза любопытная книжонка под названием «Земля вина», написанная нашим соотечественником (филадельфийцем!!!) и напечатанная в Ì901 году. Подумал, что она может повеселить дорогой старый Линден-Лодж с его оставшимися дома обитателями. Может, и сам напишу какой-нибудь трактат, когда доберусь до дому.

Через два дня губернаторский бал (в мою и моей супруги честь), так что мы переберемся в сам Фуншал и сможем посмотреть как следует все побережье. До праздника ждем гостей на борту, будем принимать их весь день. Корабль очень всех занимает. Как бы не пришлось отбиваться от любопытных палками! Не уверен, что здешний причал может выдержать такой наплыв людей.

Огден в порядке, и этот человек, Браун, кажется знающим свое дело.

Юджиния шлет нежный привет. Дети здоровы и сделались настоящими маленькими моряками.

С наилучшими пожеланиями ваш сын Джордж.

«На сегодня хватит», – решил Джордж, еще раз откинувшись в кресле. Он попытался услышать рев машин, но вспомнил, что корабль стоит на якоре. Можно было слышать только, как шумят топки, пожирающие уголь, и от этого создавалось чувство необыкновенного уюта, похожего на прислушивание к биению собственного сердца.

«Трудно, очень трудно, – сказал себе Джордж, – попробовать описать это. Всю эту помпу, церемонию. Мое положение здесь. Отец никогда не поймет. Или не поверит мне». Джордж почувствовал, как у него становятся свинцовыми веки. «Длинный, очень длинный день, – сказал он себе. – Плечи налились тяжестью, палец не двигался. – Сосну-ка я перед ужином; чуть-чуть поспать не повредит, а там уже можно быть и при параде».

«Младший и никудышный сын! – подумал Джордж, и веки у него совсем сомкнулись. – Вот удивится старый черт. Поразится, я бы сказал. Да, определенно. Определенно!»

* * *

После ленча накануне губернаторского бала в честь Экстельмов девочки все время то впархивали, то выпархивали из каюты матери, помогая ей одеваться, выполняя поручения Прю, которая стояла на коленях на ковре у воздушного бального платья, вооружившись иголкой и ниткой и с утюгом на углях в камине под рукой. Сговорчивая и незлобивая Олив превратилась из горничной леди в помощницу горничной леди. Создавалось впечатление, что Прю умеет все, даже найти замену утерянной нитке черного янтаря. Держа булавки во рту, она молча показывала Олив, что нужно делать, и та безоговорочно повиновалась. На место потерянного янтаря вшили кусок тесьмы так умело, как будто она там всегда и была.

– Послушай, мама, я думаю, сюда подойдет только жемчуг, – сказала Лиззи, отступив на шаг назад и оценивая внешность матери. – Честное слово, они более… более… comme il faut.[14]

После того как ее представили леди Марине Джеффрис, Лиззи сделалась совершенно нетерпимой ревнительницей этикета высшего света. «Леди Нина» именно такая, какой она хотела быть, когда ей исполнится девятнадцать. Подражая своему идолу, Лиззи склонила голову на плечо и произнесла:

– И мне нравится, когда ты укладываешь волосы вот так, открывая лоб. Можно я возьму немножко пудры для лица?

– Да, можно, милая, но, пожалуйста, не рассыпай ее по всему туалетному столику, как в прошлый раз.

Юджиния бросила эти слова через плечо, наблюдая, как идет работа над платьем.

– Мама, я не ребенок! – с упреком обиженно возразила Лиззи, и Юджиния чуть повернулась, чтобы перемигнуться с Джинкс, которая вся сосредоточилась на прикалывании рубиновой броши к своему переднику. Джинкс состроила гримасу, изобразив заносчивую Лиззи, и Юджиния, улыбнувшись, снова отдалась заботам Олив и Прю.

– Нет, – сказала она, – давайте пустим тесьму по всему переду, а потом перекинем назад. И, возможно, петли лучше начать только с правой стороны. Не знаю. Давайте приколем и посмотрим, – добавила она, подумав.

Пока Прю и Олив сосредоточенно работали пальцами, Юджиния рассматривала себя в зеркале. «Такая ли я красавица, как меня расписывают? – задумалась она. – Безусловно, кое-кто бросал на меня восхищенные взгляды. Даже мой муж!» – От этой мысли щеки разрумянились, и краска разлилась по шее и обнаженным плечам.

– Леди Нина говорит, что леди должны оставаться невозмутимыми и строгими к себе, насколько только это возможно, – заметила Лиззи. – Она говорит, что только простолюдины демонстрируют свои чувства.

В этот момент в комнату вошел Поль. Он встал в дверях и, держась руками за косяки, стал раскачиваться взад-вперед, наблюдая за происходящим в комнате. Видно было, что ему страшно любопытно и в то же время в нем клокочет презрение к такого рода глупым занятиям. Он качался в дверях, но в комнату не входил.

– Ты что, Поль, пришел посмотреть, как гранд-дамы готовятся к балу? – Лиззи не удостоила брата взглядом. – Мама, у него опять на лице это выражение «У, девчонки», – пожаловалась она, открывая флакон с духами, потом поднесла пробку к носу, закрыла глаза и унеслась в какие-то далекие-далекие царства, где все смотрят только на нее, ее платье самое красивое, а ее молодой человек самый красивый, самый галантный и самый храбрый.

– Девчонки! – с пренебрежением произнес Поль и обвел комнату взглядом, ни на ком специально не остановившись. – Девчонки и балы.

«Девчонки», которых он имел в виду, снисходительно посмотрели на него, а потом друг на друга. Джинкс сделала это, подражая Лиззи, а Лиззи – подражая матери, и посмотрев на двух своих таких разных дочек, Юджиния почувствовала себя счастливейшей в мире женщиной.

– Я разговаривал с лейтенантом Брауном, – объявил Поль тоном, подразумевающим, что такая беседа между мужчинами куда важнее, нежели пустяковая возня, которая здесь происходила. – Он рассказывал мне про пиратов в Южно-Китайском море. Ведь вы же знаете, мы туда плывем.

Увидев, что самая важная сообщенная им информация не произвела впечатления, Поль со всей надменностью, на которую был способен, проговорил:

– Я спускался в трюм и помогал ему осматривать те огромные ящики. Знаете, которые принадлежат папе.

Поль перестал раскачиваться и вошел в комнату. То, что сестры смотрели на него свысока, выводило его из себя, и он, не обращая внимания на предупреждающие взгляды сестер, с вызовом смотрел на них.

– Ведь вы же сами любите слушать его рассказы, – не унимался он.

В комнате на миг стало тихо-тихо. Только Прю и Олив, занятые своим делом, не чувствовали надвигающейся грозы. Юджиния со всех сторон в булавках, которые они навтыкали в ее платье, не могла двинуться и поэтому негромко отозвалась:

– Мне известно, что тебе нравится слушать эти рассказы, Поль, но мне кажется, что папу обижает, что ты так много времени проводишь с лейтенантом Брауном. По-моему, папа сам с удовольствием рассказывал бы тебе истории.

– Но он всегда занят!

Вот этого Юджинии хотелось слышать меньше всего. Это всколыхнуло все ее сомнения относительно своего замужества, о себе и своих усилиях создать семью, но мысли эти были мимолетными, и она быстро прогнала их. Но вместе с ними улетучилось и сочувствие к сыну, осталось одно только раздражение. Это чувство невозможно было объяснить, но это ничего не меняло.

Стараясь не повышать голоса и оставаться понимающей его мудрой матерью, Юджиния проговорила:

– Да, дорогой, я знаю. Но у папы так много дел сейчас. Ты не должен…

Она заколебалась, не будучи уверенной, что сказать дальше или что, собственно, не должен делать Поль. «Почему я прикрываю этого человека? Зачем мы притворяемся?» Но эти слова были похоронены так же быстро, как появились.

– Ты не должен беспокоить лейтенанта Брауна, Поль. Его назначили на наш корабль очень важные люди, и я уверена, что ему нужно делать свою работу.

Ей показалось, что она нашла выход из положения и все очень хорошо объяснила. Юджиния была довольна. Она снова обратила все свое внимание на платье.

– О, Олив, как чудесно! Вы обе самые изобретательные леди, каких я знаю. Теперь я определенно буду царицей бала.

– Да ему вообще нечего делать мама! – не отступал Поль. – Он просто сидит и смотрит на эти ящики. Ну, на те, с папиными машинами. Какая же это важная работа? Смотреть на ящики! И он любит рассказывать нам истории. Где только он ни был! Он знает много такого, что папа…

Не будь таким назойливым, Поль! – громко и резко прервала его Юджиния, несмотря на присутствие Олив и Прю и неукоснительно соблюдаемое правило никогда не выяснять отношений при слугах. Ты же знаешь, мы с папой собираемся на очень важный прием сегодня вечером. Давай обсудим этот вопрос в другой…

– Ты не понимаешь, мама! – вспыхнул Поль. – Только потому, что я…

– Поль! – Юджиния резко повернулась, выдернув подол платья из рук опешившей Олив, но сумела удержать вырывавшуюся тираду на самом кончике языка. «Что я делаю? – подумала она. – Какое это имеет значение?»

Она стала говорить снова, неторопливо, тщательно выбирая слова. Этот голос настораживал детей. Когда мама говорит таким тоном, то лучше не устраивать препирательства, думать, что ты делаешь, потому что мама по-настоящему вышла из себя.

– Папа просил тебя не ходить к лейтенанту Брауну. Я уверена, ты будешь послушным мальчиком и послушаешься папу.

Юджиния повернулась обратно к Олив и Прю. У нее дрожали руки, она задыхалась, ей показалось, что она взбегает на гору. Вокруг ни деревьев, ни кустарников, ни птиц, озимая пшеница пожухла, над головой серо-свинцовое небо. Она бежит, спотыкается, почти падает. Поразительно, как ей хочется добежать до вершины.

– А почему бы не попробовать приколоть этот бриллиантовый браслет на рюши? – предложила она Прю, и на этом все закончилось.

Поль видел, какие самодовольные физиономии у сестер. Спрятавшись за спину матери, он показал этим несчастным трусихам язык, но они только переглянулись, покачали головами, по-женски изобразили ужас и снова принялись играть в гранд-дам. Джинкс вытащила из материнской шкатулки браслет, а Лиззи попробовала еще одни духи. Поль оказался забытым, уничтоженным, низведенным до положения нижайшего из нижайших.

«Глупые девчонки», – думал Поль. Ему хотелось подбежать к ним и дернуть за волосы. Это бы их проучило. Они всегда берут над ним верх, перевирают его слова, выставляют ребенком. Это же несправедливо!

Ну ладно, он им покажет. Если понадобится, он проберется в трюм… Он сделается… Как это называется? Вчера Прю читала… сорвиголова… Он будет сорвиголовой! Поль уставился в пол, страдая, но радуясь своей мечте, а подготовка к балу шла своим чередом.

Дети собрались у поручней как раз в тот момент, когда стало заходить солнце. Внизу на причале их родители, кузен Уитни, супруги Дюплесси, лейтенант Браун и мистер Бекман готовились к отъезду на губернаторский бал. Их ждали два экипажа: кабриолет для двух почетных гостей и запряженная четверкой лошадей коляска для остальных. Лошади били блестящими копытами в деревянный настил причала. Этот звук приятно напоминал детям о конюшнях у них дома. Одна лошадь заржала и звякнула уздой, потом другая фыркнула и дернула кабриолет. Кожаная упряжь скрипнула, и это внезапно напомнило о Рождестве в Линден-Лодже, о санных колокольчиках и катаниях в санях по снегу.

Когда мама с папой наконец устроились, бальное платье было укрыто пледом, а папин фрак аккуратно расправлен и цилиндр водружен на его голову, Лиззи сказала:

– Папа с мамой похожи на сказочных принца и принцессу.

Лиззи произнесла эти слова мечтательным голосом, совсем позабыв, что она светская дама.

– Это точно, – согласилась с ней Джинкс. Она положила подбородок на перила и наблюдала за красочным спектаклем. Перила были холодными и гладкими, как мороженое с крыжовником, и Джинкс захотелось персикового мороженого, которое делают дома на кухне, вспомнились кухня, насос, соль на полке и котенок, который однажды упал в остатки молока.

– Вот вырасту, и у меня будет револьвер, и я буду, как лейтенант Браун, – заявил Поль. Он не забыл, как жестоко обошлись с ним сестры, его не купишь льстивыми уговорами. Волшебные принцессы! Дуры! – И у меня будет военная форма.

– Тише ты, Поль, ты опять накликаешь беду на наши головы, – сердито остановила его Лиззи, и малыш замолчал, затаив обиду и придумывая страшную месть, но потом заметил, как на причале что-то блеснуло, и ему в голову пришла мысль, что это горшки с золотом. Они были запрятаны под заплесневелой дубовой доской, и он, Поль, найдет их. И никому не даст. Даже никому не расскажет!

Сразу была забыта ничтожность его сестер, и он спокойно стоял рядом с ними. Дети смотрели, как за горами багровело небо, как все темнее и темнее становились горы, пока не стали чернее туши и бесформенными, как уголь, – они стали похожи на мрачный-премрачный лес на фоне огненного неба.

Губернаторский бал в честь мистера и миссис Экстельм был великолепен. Если только возможно переплюнуть новых богатеев из Филадельфии, Нью-Йорка или Ньюпорта, бал на острове Мадейра, который был дан 10 августа 1903 года, сделал это. Можно было подумать, что эта зеленая точечка, лежащая невдалеке от берегов Португалии, решила организовать соревнование и произвести впечатление на своих новых и более состоятельных родственников прежним богатством и историей.

«Глупо, – вещали потускневшие величественные здания. – Глупо ведете себя, выскочки. Не просчитайтесь. В один день мира не завоюешь. Вы должны учиться на нашем примере». Залитые светом широко распахнутые двери и окна скрипели и пели на все голоса, пока вельможный остров, чиновники, иностранная аристократия и торговые представители выходили из вереницы блестящих экипажей. Со стороны покрытого гравием подъезда и усыпанных галькой дорожек комнаты звучали, как матроны, сплетничающие, прикрывшись веером. Громче раздавалась музыка, танцевальные мелодии разносились все дальше, но настойчивый говор матрон брал свое.

В главном здании бальный зал был задрапирован тяжелыми гирляндами зелени с вплетенными в нее розами. Некоторые розы были еще в бутонах, другие распустились и сделались круглыми, и их изобилие, приумножалось повторением на бесконечном ряду серебряных кубков, бокалов, хрустальной в серебре посуде, канделябрах, кувшинах с глубокой резьбой по хрусталю. Серебро и позолота, серебро и золото, свет свечей и цветы, цветы, цветы. Красные и розоватые, оранжевые и лимонно-желтые, и все вообразимые цвета зелени: оливково-зеленая, лесная зелень, бледная, как выпавший снег, зелень. Буйные цвета поднимались до самых стропил потолка, устремлялись к вырезанным на них богам и богиням, разметавшимся по верху в самом фантастическом беспорядке, а потом спускались вниз, проникая во все щели всех гостеприимно открытых дверей под арками.

Слышались виолончели и скрипки, а откуда-то изнутри – мандолина. Тут и там нависали балдахины из пальмовых и фиговых ветвей, стояли лампы с бархатными и перламутровыми абажурами, фонари с увеличительными стеклами в рамках, строгих, как церковные шпили. Вся стена одной комнаты была сплошные зеркала. И комната повторялась во все стороны сто, тысячу раз: кружева, атлас, тафта, тюль; розовато-лиловые, светло-вишневые, светло-серо-зеленые и слоновой кости тона; алмазные булавки, причудливые серые жемчуга; напудренные щеки, напомаженные волосы и бессчетные слои налакированных кудрей. Можно было подумать, что сюда, в это место и в данный момент, собрались все мало-мальски имеющие значение в мире, чтобы потанцевать перед американцами.

– Какая красота! – пробормотала Юджиния. – Это так красиво!

Она сидела у столика рядом с танцевальной площадкой и посматривала на другую сторону комнаты – на своего кузена Уитни. Он был с семьей Джеффрисов, и хотя Юджиния видела, как он старался со всем вниманием слушать посла и согласно кивать, она понимала, что ее кузен хотел произвести впечатление на молодую леди Марину.

«А она красивая девушка», – отметила Юджиния. Во время прогулки в горы эта семья была так мила. Там-то все и началось по пути в деревню Чопина. Юджиния жалела, что не слышит их разговора. Посол говорил и качал головой, вид у него был задумчивый и серьезный, жена его наклонила голову в знак супружеской солидарности. Потом Уитни глупо, с какими-то стеклянными глазами улыбнулся и попытался незаметно посмотреть в сторону леди Марины, своей новоявленной любви. Юджиния закрыла глаза и стала слушать музыку.

«А что плохого в том, если у кузена появится на Мадейре романтическая привязанность? – подумала она. – Не такое уж плохое для него место, чтобы на этом остановиться. Во всяком случае, гораздо лучше, чем Филадельфия. «Единственное, что нас привязывает, – это отсутствие воображения» – кажется, так говорил Марк Аврелий, – внезапно вспомнила она латинские цитаты. Юджиния открыла глаза и уставилась на шандал. – Не может быть, чтобы я забыла эти «Размышления», – сказала она себе. – Я слышала их почти каждый день своей жизни.

«Либо ты останешься жить здесь…» Как это точно переводится?.. «Либо ты останешься жить здесь, в местах, к обычаям которых ты достаточно привык теперь, либо переберешься в другие места, что ты волен сделать по собственному выбору, либо ты умрешь…»

Юджиния улыбнулась. Как это кратко! «Что ты волен сделать по собственному выбору».

Юджиния смотрела на браваду Уита и застенчивые взоры девушки и улыбалась еще шире. «А почему нет? – подумала она. – Почему нет? Семья Джеффрисов милая, у них хорошие связи; посол умен. Он ведь был так внимателен ко мне во время прогулки. Конечно же, это говорит о его достоинствах!»

– Приятный прием, миссис Экстельм. Юджиния не осознала, что она не одна. Она совсем забыла на какой-то момент, что, увы, не невидимка. Она стремительно выпрямилась, как только снова очутилась на земле.

– Лейтенант Браун! – удивилась она. – Вы меня напугали.

У нее зарделись щеки, и она с ужасом уставилась в пол. «Этого еще не хватало, – подумала Юджиния, – веду себя, словно ученица школы мисс Холл для благородных девиц». Юджиния стиснула руки в длинных перчатках и стала рассматривать кончики пальцев.

– Кажется, я застал вас за каким-то преступным замыслом, миссис Экстельм.

Совершенно неожиданно Браун заговорил совсем по-иному: взвешенно, зрело, совершенно так, как разговаривают мужчины, с которыми она только что танцевала, и Юджиния посмотрела на него, чтобы увидеть, заметна ли эта перемена внешне. «Возможно, это его парадная форма, – сказала она себе, – или обстановка в комнате, или опять это мое воображение, только и всего».

– Ничего подобного! – Юджиния сделала попытку вернуть себе легкий светский тон. – Я здесь размечталась, и очень серьезно, не составят ли Марина Джеффрис и мой кузен партию. Вот видите, как мы, старые леди, проводим время!

Юджиния старалась не смотреть в ясные голубые глаза Брауна и не видеть его открытой улыбки. «Старая леди, – подумала Юджиния, – это я-то так называю себя?»

– И потом я не знала, что за мной наблюдают. Я думала, что я одна в этом маленьком уголочке.

Юджиния боялась еще раз посмотреть Брауну в лицо и разглядывала комнату, будто это было самое замечательное место на Земле.

– Ну что же, не буду мешать, – тихо проговорил Браун, но уходить не собирался.

– Прелестный бал, правда? – наконец выдавила из себя Юджиния. – Надеюсь, вы не очень скучаете. Нам бы следовало найти вам молодую леди, вроде той, что нашел себе Уитни.

После этого оба замолчали. Музыка продолжала играть, и бал продолжался, танцы были в полном разгаре, а Браун проклинал свою парадную форму, белые перчатки и внутренний голос, который позвал его через весь бальный зал. Юджиния же повторяла: «Старая леди – это так я вижу себя? Это я?» Ей стало казаться, что бальное платье теснит, плечи чересчур оголены, а драгоценности, которыми обвешаны ее горло, уши, руки и пальцы, такие тяжелые, что могут пустить ко дну целый корабль.

– «Что ты волен сделать по собственному выбору…»– не задумываясь, пробормотала Юджиния.

– Что вы сказали? – переспросил Браун, радуясь тому, что их беседа возобновилась, и он услышал ее голос, пусть даже что-то неразборчивое.

– Что, лейтенант? – столь же поспешно ответила Юджиния. Она не заметила, что произнесла эту фразу вслух, смущенно посмотрела на него, изобразила улыбку и решила, что так неловко она себя еще ни разу в жизни не чувствовала.

– Вы что-то говорили? – спросил лейтенант Браун, он никак не мог определить, не издевается ли над ним Юджиния, но лучше было говорить, чем молчать.

– Я что-то говорила? – повторила за ним Юджиния. «Хуже, и хуже, и хуже», – сказала она себе.

– Выборы? – подсказал Браун. – Вы сказали что-то о свободных выборах.

Он понял, что влип. В политике он не понимал ровным счетом ничего. С непринужденностью, которой не осознавал, он положил руки в белых перчатках на спинку стула, а Юджиния в это время растерянно бормотала:

– Наверное, я опять разговаривала во сне. Однако сказанные слова оказались еще хуже, и Юджиния с отчаянием старалась поправить дело.

– Со всеми, по-моему, бывает… или говорят, не думая, я бы сказала… В общем-то, я думала о Марке Аврелии, – поправилась Юджиния, но фраза получилась такой же пустой, как пыль. «С таким же успехом я могла бы заговорить о дамских прическах, – подумала она, – или клумбах пионов, или о том, как выучить горничную для второго этажа со спальнями».

– Он был стоик… По-моему, римский император. Или военачальник…

Начатая ею маленькая речь стала иссякать, в ушах Юджинии она звучала дидактичной, заумной, прямолинейной.

– А может быть, всеми тремя сразу… Я забыла. Во всяком случае, это просто старые слова, которые любил повторять мой отец… Не стоит об этом и говорить… лейтенант…

Юджиния остановилась и выдавила из себя еще одну улыбку. «Наконец-то безопасная почва, – сказала она себе. – Слава тебе, Господи! О, слава тебе, Господи!» Очаровательная жена, хорошая мать, приятная хозяйка дома, благодарная гостья. Юджиния запрокинула голову и как только могла теплее сказала:

– Но, лейтенант, вы пришли пригласить меня на обязательный танец?

– Нет, мэм, я пришел просить вас оказать великую честь и подарить мне этот танец, – ответил Браун, и произнес он это таким тихим и сердечным голосом, что Юджиния окончательно потерялась. Она не находила слов, которые наполнились бы смыслом. Потом исчезла комната, исчез оркестр, и ночной воздух остановил свое движение.

Джордж не замечал, в каком возбужденном состоянии находится его жена. Он только заметил, как лейтенант Браун пересек бальный зал и пригласил ее на танец. «Отлично, – сказал себе Джордж, – у паренька хорошие манеры, чего бы там ни говорил Бекман. В конце концов, это ведь манеры делают человека».

Джордж вернулся к беседе с губернатором:

– По-моему, вы спрашивали меня, сэр, как относится к договору Хея – Буно-Варилья[15] мой отец? Как вам известно, государственный секретарь Хей – близкий друг нашей семьи. Даже больше, государственный секретарь Хей сам… – Джордж остановился. «Незачем выпускать эту кошку из мешка», – подумал он.

Возникла недолгая, но неловкая пауза, и Джордж с губернатором и Огденом Бекманом придвинулись к столу с пуншем. Увидев огромный серебряный сосуд для пунша, Джордж подумал, что более великолепной штуки он в жизни не видел. Он был сделан в форме маленького замка с зубчатыми стенами и шпилями. Джордж заметил про себя, что нужно будет заказать такой.

– Да, секретарь Хей. Исключительно интересная дилемма, этот договор, – заметил губернатор. – Перед вашим довольно неожиданным приездом, мистер Экстельм, мы, эти джентльмены и я, – губернатор указал на группу людей, стоявших неподалеку, – обсуждали эту проблему с поверенным в делах Колумбии.

– Ах да, поверенный в делах… – повторил Джордж. Он пытался вспомнить, где слышал этот титул. – М-м-м-м, да, – протянул он, не зная, что сказать.

Огдена Бекмана, стоявшего между Джорджем и губернатором, перестало интересовать неторопливое и занудливое развитие беседы. Соединенные Штаты Америки, и договор с Колумбией, и этот поверенный в делах – ничего более смешного нельзя было придумать для обсуждения в Богом забытой заводи вроде Мадейры. Времена величия Португалии канули в Лету, и навсегда. Теперь это всего лишь сонное королевство, населенное суеверными рыбаками. Что делают Соединенные Штаты в Южной Америке и Панаме – не их дело. Португалия ничего не может выгадать от использования проложенного канала.

Глазами Бекман следил за Юджинией и Брауном, кружившимися по залу в вальсе. Возможно, Джордж и не заметил, какое лицо было у его жены, когда она поднялась для танца, но Бекман видел все. От увиденного он пришел в неописуемую ярость, как будто получил запрещенный удар под ложечку, и ему пришлось предпринять усилие, чтобы остаться самим собой. Мысленно он нарисовал себе картину, как идет через зал и со всего размаху бьет в эту нахальную квадратную рожу. Но сдержанность была отличительной чертой Бекмана. Он стоял и наблюдал за тем, как Юджиния танцевала все раскованнее, и в его голове зрел план. «Да, – сказал он себе. – Да, да, правильно. Возможно, это даже очень хорошо. Возможно, именно этого-то мне и не хватало».

А в это время Джордж весело хохотал, он снова оказался в своей тарелке. Политика никогда не была его сильной стороной, вот шутки, розыгрыши, непочтительные анекдоты – это его стихия.

– Ну, я не думаю, чтобы отец стал ломать голову над какими-то двумястами пятьюдесятью тысячами долларов… – заливался Джордж. – Десять миллионов – это другое дело, тут он начал шевелиться. Что он сказал, Огден? Ты же был там во время знаменитой… ну, этой знаменитой тирады… Там был еще Морган… помнишь?..

Джордж повернулся к Бекману.

– Я совершенно ничего не помню, Джордж, – холодно возразил Бекман. – Мне не приходилось слышать, чтобы твой отец выразился неблагоразумно.

Джордж закусил удила.

– Неблагоразумно! – загоготал он. – Этому-то пирату Моргану? Неблагоразумно! Да я сам помню! В общем, губернатор, он сказал что-то вроде того, что эта куча шимпанзе не стоит десяти миллионов… Не представляю, как он предполагал заполучить целую провинцию другим способом… Наверное, силой. Как, по-твоему, Огден?

Джордж победно улыбнулся смотревшему на него с каменным лицом Бекману и повернулся к губернатору.

«Только подумать, – вертелось в голове у Джорджа. – Маленький Джордж Экстельм… Передо мной заискивают, как перед монархом! Всему, что я ни скажу или ни сделаю, согласно кивают, всем восхищаются. И к тому же, как легко мне удалось поставить на место Бекмана!» Джордж отдал свой стакан из-под пунша стоявшему рядом наготове официанту.

– Мне кажется, Джордж, – проговорил ледяным тоном Бекман, – та фраза, которая тебе так понравилась, может иметь здесь весьма нежелательные последствия. Мадейра, насколько я слышал в последний раз, все еще часть Португалии.

– Тебе что, не нравится, что я говорю о пунше? А, ты имеешь в виду «шимпанзе»! – Джордж покачал головой, чтобы подчеркнуть, что обижаться кому-нибудь было бы совершенно глупо, и, подхватив только что наполненный стакан, залпом опрокинул. – Мы же говорили о Панаме и Колумбии… Причем здесь Португалия?

– Да, Джордж, я это понял. Но когда ты говоришь о народе…

Бекман кипел. Это нужно же, все гигантские усилия Турка могут пойти насмарку из-за одного-единственного забулдыги. Если бы только мог, он бы с большим удовольствием всадил нож в сердце этого фата.

Джордж отмахнулся от сделанного Бекманом замечания.

– Что вы на это скажете, губернатор? Бекман думает, будто мы говорим о постройке канала через улицы Лиссабона, или Мадрида, или еще где-нибудь.

Он снова разразился хохотом, и все его тело содрогалось от гордости, огромные бриллианты в запонках сверкали, а блестящее лицо и волосы сияли. Он сильно смахивал на гладкого, лоснящегося, хорошо упитанного бобра, обозревающего свои владения на залитой солнцем реке.

Губернатор вежливо улыбнулся обоим, Бекману и Джорджу, и принял необходимое решение.

– По-моему, этот стакан течет, Джордж, – сказал он. – Я могу называть вас Джорджем?

Губернатор подозвал официанта и дал ему понять, что этот стакан никогда не должен быть пустым. Он несет политическую ответственность за предупредительное отношение к потребностям и желаниям знаменитых гостей и, уж конечно, в первую очередь сына великого Мартина Экстельма из Филадельфии.

– Нет, в самом деле, Джордж, – вкрадчиво продолжал разговор губернатор. – Вы весьма разумно отметили, вы не строите канала через Лиссабон! И, если позволите добавить, какое бы решение ни принял Мартин Экстельм… Мне не нужно больше ничего говорить… Панама – не наше дело…

О политике говорили и в другом конце зала. Португальские вельможи, англичане, французы, чьи социальные и финансовые интересы зависели от доброй воли Америки, внимательно наблюдали за Джорджем и Юджинией и соответственно их оценивали. Вердикт определялся степенью потребности в американских и в особенности в экстельмовских долларах. Вельможи-католики и их супруги, как правило, держатся весьма сдержанно, а женщины вообще сухо, но некоторые из мужчин, увидев перед собой цветущую Юджинию, готовы были идти на все больший компромисс и простить все.

Кроме того, семейства и капиталы, обосновавшиеся на крошечном острове, каковым является Мадейра, не хотели показаться неинформированными. Переменчивые альянсы стран, которые намного больше их собственной, обсуждались, как важнейшие для них проблемы. Все и каждый – и отдельный человек, и семья, и группа связанных между собой людей – стремились превзойти своих соседей в обсуждении Манилы, блокады венесуэльских портов или кубинского согласия передать Гуантанамо и Баия-Онда военно-морскому флоту Соединенных Штатов Америки (и «пресиденту Руусе-фель-ту»), или расширения англо-французской Антанты, или просто того, что может иметь в виду имперская Германия (и князь Бернхард фон Бюлов), употребляя термин Weltmacht – или мировая держава.

Но если эти люди с их постоянно неустойчивым положением и отсутствием уверенности в будущем и расходились в своих политических симпатиях и могли испытывать общую антипатию, все они безоговорочно (с должной долей смирения) сходились на том, что нахальные американцы, чье прибытие на остров наделало столько шума, – неизмеримо очаровательная пара.

«Сеньора Экстельм, – говорили они, – сеньора Экстельм – это драгоценное перо на шляпе мужа».

Женщины же, рассевшиеся по дальним углам комнат, прикрывшись разрисованными веерами, шипели: «Совсем не à la mode».

«Оголенные плечи!» – изумилась одна, и это «Оголенные плечи» стало боевым кличем всей этой группы дам.

Юджиния решила не следовать официальной моде, установленной супругой короля Эдуарда Седьмого королевой Александрой. У королевы был шрам на шее, поэтому она предпочитала платья со стоячим воротником, отделанным тремя нитками бриллиантов или жемчуга, и после невероятных празднеств (закончившихся дурбаром[16] в Дели первого января этого года), которые превратили ее мужа из простого принца Уэльского в «короля-императора» и протектора необъятной Британской империи, предпочтения новой королевы были приняты во всем мире. Аляповатые, домоседские моды времен королевы Виктории, руками и ногами боровшейся с распутным «эдуардовским» стилем, который обожали многочисленные любовницы ее сына, уступили место царственной сдержанности. Оголенные плечи ушли в прошлое.

Но у Юджинии не было шрама на шее, и она решила продемонстрировать шею и грудь, обрамленные обилием атласных рюшей, и этого не могли ей простить и не простили леди из Фуншала. Как не могли простить непонятной и неуместной демонстрации богатства, проявившейся в прибытии огромной яхты («Американские причуды» – продолжали они злословить).

Однако женщины есть женщины, леди есть леди, и это все. Они не решают судьбы мира, им это почти не известно. Измерение силы ветра в политике – прерогатива мужчин, только им доступно ее понимание. Поэтому леди ограничились недовольными взглядами на ворвавшихся в их жизнь чужаков, а их мужья приготовились извлекать для себя нужную информацию.

– Мартин Экстельм… – эхом вторили мужчины.

– Банк…

– Яхта…

– Вы знаете, там золотые…

– Что вы говорите?! Золотые! Во всех туалетах! Не может быть!

Затем мужчины закивали Джорджу, находившемуся в другом конце комнаты, и чувствовали себя польщенными, даже поднятыми в глазах собеседников, когда он обращал на них даже самый мимолетный взгляд.

– Так в каком же году вы окончили военно-морскую академию? – спросила Юджиния, когда они прошлись вальсом вдоль длинной стены с зеркалами. – Я знаю, вы говорили об этом как-то за обедом… но я совершенно не запоминаю даты…

Юджиния думала, что разговор в этом направлении будет вести легко, но язык все еще плохо ее слушался, и слова не шли на ум.

– …Ну ладно, хорошо, что наш флот отпустил вас сопровождать нас.

Ей хотелось, чтобы ее партнер ответил. Она чувствовала лежащую на талии его руку и ладонь, которой он направлял их движение, и она пыталась, пыталась безуспешно, снова и снова, освободиться от этого давления. «Всегда смотри на джентльмена, с которым танцуешь, Юджиния», – предупреждала бабушка, но лейтенант Браун прижимал ее слишком близко к себе. Ей же не хотелось отстраняться.

– Надеюсь… надеюсь, вы хорошо чувствуете себя с нами. – Юджиния откинулась назад ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. – На нашем корабле. Яхте, так я ее должна назвать, ли есть другой… термин?

– Нет… яхта годится, – сказал лейтенант Браун. – «И да, мне хорошо», – хотелось ему добавить, но сделать этого он не мог. Вместо этого он крепче прижал руку к ее талии и закружил через толпу.

Марина Джеффрис танцевала с Уитни. Она бросала на него быстрые невинные взгляды, он то и дело тушевался, чувствуя себя неуклюжим телком. И вот, черт, не мог придумать ни одной умной вещи для разговора. Он наступил на собственную ногу, потом чуть не отдавил ей пальцы, а в один ужасный момент всем своим весом припечатал уголок ее шлейфа, и они чуть было оба не полетели на пол. Но она была мила, и Уитни чувствовал, невзирая на всю свою скованность, неспособность сказать нужное слово и медвежью неуклюжесть, что держится мужчиной и не кажется слабаком.

Пока леди Марина танцевала с молодым мистером Колдуелом – «…таким хорошо воспитанным молодым джентльменом», как специально подчеркнула леди Джеффрис мужу, – миссис Дюплесси, тяжело ворочалась в кресле, потчевала посла с супругой мрачными историями, на сбор которых они с сестрой потратили всю жизнь.

Все до одной истории, начиная с рассказа о школьнике, которого запороли до смерти за украденное пенни, и отвратительных подробностей о том, как у ее сестры случилась гангрена большого пальца на ноге, и до нынешних болезней и страданий, выпадающих на долю женщин, были разложены по полочкам. Каждая имела свою каталогизированную мораль из области мрачных предположений:

«Из чего мы должны сделать вывод, мои дорогие…». «Из чего следует, чем это нам грозит…»

Теперь миссис Дюплесси намеревалась погрузиться в свою любимую тему:

– …Каннибалы южных морей. Совершенно потрясающий рассказ! Написано человеком по имени Рани, или Ренни, или что-то в этом роде. Шотландцем, сами понимаете…

При этом она понижала голос и многозначительно подчеркивала происхождение бедняги-автора, всем своим видом предавая анафеме и его самого, и его страну.

– Но, несмотря на то, что, очевидно, он человек недостаточно образованный, моя дорогая леди Джеффрис, это такое волнующее описание, что не могу вам передать! Вы понимаете, они же отрезают своей несчастной жертве голову и водружают, как она есть, вся в крови и вообще, на носу каноэ! А это была женщина, моя дорогая! Женской кровью освящали боевое каноэ!

И тут же миссис Дюплесси вскочила со своего кресла, и притом с такой поразительной быстротой, что оно чуть было не перевернулось. Сэр Рэндал и леди Джеффрис инстинктивно в испуге отпрянули от нее.

– Боже мой! – с раздражением выдохнула миссис Дюплесси. – Густав опять попался в лапы какого-то ужасного книгочея! Теперь просидит с ним весь вечер, обсуждая научно обоснованный план разведения кур. А очки, вы только посмотрите! – простонала миссис Дюплесси. – На этом же типе очки, он даже не надел пенсне. На такой официальный прием, как этот! Я должна немедленно высвободить Густава. Вы меня, конечно, извините.

Миссис Дюплесси не потрудилась даже обернуться на собеседников.

– Очень приятно было побеседовать с вами и послушать все ваши восхитительные истории, – бросила она, устремившись выручать своего непутевого мужа.

– Наши истории? – лаконично среагировал сэр Рэндал. – Я бы сказал, что все было наоборот.

Леди Джеффрис тихо улыбнулась.

– Вы, наверное, не привыкли к таким маленьким судам, как наше, – пустилась Юджиния, развивать новое направление беседы.

«Яхта – совершенно безопасный предмет для разговора!» Наконец-то это пришло ей в голову! Ее плечи и шея разогрелись, и порозовели от танца. За полонезом последовала полька-мазурка, и только потом зал отдался более спокойному ритму вальса. Она снова и снова говорила себе, что нужно найти еще одного партнера, но почему-то не было сил оторваться и уйти в сторону. Она думала, что они могли бы протанцевать вдвоем всю ночь.

– Вы считаете, что у нее, как это называется, хороший руль? Это правильно по-морскому?

Юджиния рассмеялась, и ее нервный смех почти выдал ее.

– Отличный, миссис Экстельм, – улыбнулся лейтенант Браун. «И о чем это мы говорим? – подумалось ему. – О кораблях? О жизни на море? О том, что нас обоих меньше всего интересует?»

– А, да, впрочем, скорее нет. Нет, оно совсем не то, к чему я привык, – произнес Браун. – Ваш «Альседо», я хотел сказать. Я никогда…

Добавить было нечего. Юджиния была, как птичка в его руке: момент, и она выпорхнула, еще миг, и вот она снова устроилась на его пальцах.

– Знаете, лейтенант, мне кажется, – сказала Юджиния, – нам с вами следует остаться навсегда партнерами в танцах. Мы безусловно затмили всех в зале.

Эти слова показались ей такими смелыми, что даже не поверилось, что она могла их произнести. «Ой, я буду навеки проклята, – подумала Юджиния, – определенно гореть мне в геенне огненной».

Она посмотрела на жесткую синеву его сюртука и вдруг ей представилось, что она прислоняется к ней щекой. Каким колючим и каким теплым должен быть сюртук! Он пах табаком, и одеколоном, и еще чем-то острым, но необычайно приятным.

– Давайте танцевать всю ночь, – сказала она. – Пройдемся по лунной дорожке и потом через лужайку! Знаете, лейтенант, больше всего на свете я люблю танцевать!

– Я не уверена, что это правильно, Густав. Три танца – слишком много. Особенно в таком платье. – Миссис Дюплесси проговорила эти слова вполголоса, но вложила в них солидную порцию страсти. – Оголенные плечи, надо же!

– Ну что же, милая, – начал доктор Дюплесси, стараясь протиснуться среди танцующих пар. Танцевать с женой никогда не было для него легким делом – даже пустая комната представляла слишком много препятствий. – Разве это не последняя…

– Скажешь тоже, мода! – огрызнулась миссис Дюплесси. По привычке она закончила фразу за мужа. – Ничего подобного! Я же не расхаживаю полуголой, а я очень модно одета.

Доктор Дюплесси улыбнулся неистовым притязаниям супруги. Единственным ее тщеславным увлечением все еще оставалась ее фигура. Она педантично следовала указаниям «Книги леди», написанной миссис Годи, или ее перевоплощению в данный момент, и отыскивала портных, воспринявших самый последний крик моды. Миссис Дюплесси ни за что на свете (даже не вздумайте об этом говорить!) не призналась бы, что она толстая. Для таких, как миссис Дюплесси, придуманы корсеты.

– Несомненно, моя дорогая. Ты всегда на волне моды.

Доктор Дюплесси лавировал между тесно спрессованными телами. Он всегда защищал тщеславие супруги, несмотря на то, что порой ее портновские искусы приводили его в замешательство. Но какое значение имеют несколько дополнительных оборок или тугой корсаж, когда намерения были самые прекрасные?

– Чудесный… – начал он в надежде отвлечь жену от заботы о достойном поведении Юджинии.

– У меня нет желания говорить об этом вечере, Густав, ты прекрасно знаешь, что это так. Теперь ты знаешь, что должен сделать. Ты немедленно идешь и вмешиваешься, приглашаешь ее. Мне совершенно невыносимо думать о бедном мистере Э…

– Но, моя дорогая, не думаю, чтобы это было мое…

– Какой разговор! Конечно же, это твое дело, Густав. Как бы то ни было, я просто настаиваю на этом.

– Но, моя дорогая Джейн, если бы мистер Экстельм считал…

– Нет, Густав, он не станет. Он будет вести себя так, как ведет сейчас. Делая вид, будто ничего не замечает. Держась, как джентльмен. Продолжая беседу.

– Но он, кажется…

– Ну разве ты не видишь, что он недоволен. Я уверена, он чувствует себя ущемленным.

– Но я бы не осмелился…

– Густав! Ты же знаешь, что я в этих вопросах никогда не ошибаюсь. Ты же помнишь, я уверена, что моя сестра – известный психолог. И я сама не раз получала благодарности от людей за умение заглядывать в глубь человеческой души.

Доктор Дюплесси вздохнул. Семейное пристрастие супруги к предсказанию будущего и раскрытию страданий в душах других людей было ее любимым аргументом. И это означало, что Джейн Дюплесси приняла решение.

– Ну, так что же ты хочешь, чтобы я сделал? – робко проговорил он.

– Вот что, вмешайся, вмешайся, что же еще. Боже мой, Густав, какие же вы тупицы, мужчины!

Огден Бекман также строил свои планы и все видел. «Это именно то, что мне нужно, – пытался он убедить себя, – именно так я и задумал. Какое мне дело? Это же ничего не значит. Пусть немного порезвится. В конце концов, она никуда от меня не уйдет. Один сегодняшний вечер ничего не меняет».

Бекман вновь прислушался к разговорам вокруг него. Заставил себя сосредоточиться, заставил себя не думать о Юджинии, забыть про Брауна. «Они все у меня в руках, – уговаривал он себя. – Командую парадом я». Эта фраза вызвала у него улыбку. Он любил остроумные слова, особенно когда они получались экспромтом. Он расплылся в улыбке и повернулся к маленькому человечку, стоявшему рядом с ним и тараторившему по-французски:

– …la compagnie de Monsieur Ford en Deerborn… Monsieur Morgan et la compagnie Mercantile Marine Internationale?..

Фамилии Форда и Моргана были ему знакомы, как и названия «Диборн» и «Меркантиль Марин», и он почувствовал, как у него, словно у кота, начинает выгибаться спина. Он рефлекторно среагировал на ситуацию, не переставая гадать, то ли из него хотят вытащить информацию, то ли это просто островная болтовня.

Упомянутые фамилии заставили его насторожиться. Они напомнили ему об эфемерности его независимого автономного существования в плывущем по океану царстве. Форд и Морган напомнили ему о вездесущем присутствии Турка, и Турок моментально вернул Бекмана на его место.

– Я не вправе сказать что-нибудь, джентльмены, – резко обрезал Бекман. – Мистер Экстельм, возможно, имел какие-то сделки с мистером Морганом касательно «Меркантиль Марин», но я не располагаю информацией. Что же касается автомобильного завода в Диборне, вы знаете столько же, сколько и я. Могу только сказать, что, по моему представлению, первоначальные инвестиции составили всего три тысячи долларов – американских.

Бекман решил переменить тактику. «Зуб за зуб, – сказал он себе. – Бери то, что тебе нужно. Остальное пусть достанется дьяволу. И кто знает, этим идиотам может быть известно что-то такое, что не известно мне».

– Впрочем, джентльмены, – начал он, – вы сможете просветить меня относительно нового бизнеса Круппа в Германии.

Бекман подождал, пока по собравшейся около него группе прожурчал перевод с пятого на десятое. Француз сказал шведу, тот спросил у русского, а этот в свою очередь повернулся к итальянцу, который наконец задал вопрос венгру. Всех объединял французский, язык дипломатии, а потому бизнеса, но разнообразие акцентов сделало слова такими же непонятными, как перекличка строителей Вавилонской башни.

– Германия! Фон Бюлов! Адмирал Типиц! – закричал Бекман, очень жалея, что не может добавить: «Крупп. Эссен. Военные заводы…»

Бекман разговаривал очень громко, и у него перехватывало горло. Он бросил взгляд на зеркальную стену, увидел в ней отражение Юджинии и Брауна и отвел глаза в сторону. «Турок не вел бы себя так, – где-то в подсознании подсказывал ему голос, – он умеет держать себя в руках, он выше и сильнее меня». Но Бекман терпеть не мог замечаний, и ему был неприятен голос, нашептывающий ему слова. Он заглушил его, заговорив еще громче:

– Фридрих Альфред Крупп! – рявкнул он. – В Эссене… сорок тысяч чертовых рабочих, живущих в «образцовых пролетарских условиях»… Только не говорите мне, что можно построить город рабочих и заставить весь мир делать вид, будто его не существует!

– Киль… Германия… «штапели»?.. – нашел в себе мужество поинтересоваться один перепуганный французик, но Бекман заорал:

– Какие там – стапели, идиот! Наплевать мне на стапели! Я хочу знать, что задумала семейка Круппов с этими замысловатыми домиками в Эссене?

Бекман едва не взорвался, увидев, какими бычьими, опущенными к полу глазами встретили его вопрос. Ему захотелось убраться с Мадейры, с яхты, вырваться из коварных объятий Турка. Ему захотелось быть где-нибудь в другом месте и совсем другим человеком. «Вы глупые, пустые хлыщи! – выходил из себя Бекман. – Надеюсь, крупповские пушки научат вас чему-нибудь».

Пока Бекман занимался с теми, кто представлял деловые интересы острова, и с теми, от которых кругами расходились политические сплетни и кто любил копаться в политическом навозе, Джордж стоял в окружении более благородных, но не менее любопытных слушателей. Он пытался сконцентрировать внимание на их вежливых вопросах (казалось, они зациклились на рузвельтовской кампании «завоевания доверия») и смотрел, как его жена легко и грациозно вальсирует по длинной комнате.

От алкоголя и льстивых слов он испытывал пьянящее чувство благополучия. Аристократические акценты вокруг него казались обворожительными, его жена потрясающая, его корабль – одно из чудес света, а сам он рожден, чтобы властвовать.

– …Экспедиционный закон, мистер Экстельм… Как вы можете прокомментировать позицию президента Рузвельта в отношении…

– …И эта проблема с шахтерами-угольщиками… Комиссия по антрациту?..

– Потому что, поверьте мне, сэр, если мы допустим, чтобы рабочие имели право на принятие решений…

– Совершенно с вами согласен, джентльмены. Совершенно согласен. – Социальные и политические убеждения моментально создали атмосферу единства. Джордж непроизвольно копировал отца. – Ведь мы здесь не социалисты, – сказал он, и эти слова вызвали у него мягкий, жирный смешок, который приходит к людям вместе с унаследованным богатством.

Бал продолжался. Некоторые танцоры прервались, чтобы перекусить, толпились у длинных буфетных столиков и наполняли золоченые тарелки холодными и горячими закусками. Некоторые задерживались у столиков по пути в буфет и заговаривали с друзьями и знакомыми, мужчины сонно кивали им, а женщины встречали ярким плюмажем самовосхищения и гордости. Пожилые пары сидели и слушали, что говорили им молодые, обеспеченные снисходили (хотя бы ненадолго) к тем, с кем судьба обошлась менее благосклонно, по-настоящему же значительные персоны, государственные чиновники, почти царственные особы, знатные люди города собирали вокруг себя толпу, где бы они ни оказались. И они пребывали в непрерывном движении. Вот один из них идет через зал, останавливается как бы в раздумье, потом спешно переходит в другую комнату, словно ему мало внимания и лести, порцию которых он только что получил там, откуда только что ушел.

Леди Марина танцевала с Уитни, который понемногу утрачивал робость и становился человеком, которым хотел себя видеть. Он больше не наступал на ноги партнерше, перестал отсчитывать такт музыки, чтобы потом все равно попасть не в ногу, у него появилась непринужденность и пропала скованность, когда он держал юную леди на некотором расстоянии от себя, потому что, если он глядел на ее красивое, улыбающееся лицо, то видел одно только восхищение. Мужественный, уверенный в себе любовник, искушенный светский человек – таким ему хотелось быть, и такого он начинал напоминать.

Миссис Дюплесси продолжала витийствовать. У нее то и дело менялись слушатели, старавшиеся тут же под благовидным предлогом улизнуть от нее, но это ее не смущало и не останавливало до тех пор, пока ее муж незаметно не ускользнул поискать очередного «книжника», чтобы завести с ним ученый разговор, что доставляло ей такие страдания. Конечно же, это произошло только после того, как доктор пригласил Юджинию на танец, и после того, как Юджиния улыбнулась ему и сказала:

– Какое неожиданное удовольствие!

Она вложила руку в руку доктора Дюплесси и с абсолютно благодарным видом прошептала:

– Ради приличия… Мне ведь тридцать два года… И мне кажется, что молодой человек чувствует себя здесь не совсем в своей тарелке…

Юджиния почти убедила себя в этом.

Но потом танец свел ее с Огденом Бекманом. И об этом даже не хотелось думать, так это было противно. Юджиния замкнула свое сердце, и ум, и самою душу, чтобы там ничего не осталось от этих мерзких минут. Она двигалась в руках Бекмана, словно это было не ее тело, словно она оставила его на время и сама находится где-то в другом месте. Она не могла сказать, говорил он что-нибудь или нет; она слышала все, что говорилось вокруг, и ни слова, сказанного им.

– Мистер Морган…

– Лорд Деламер…

– …Свободное государство Конго… Багдадская железная дорога… У императорской Германии были заняты руки в тот момент… Германская Восточная Африка… Британская Восточная Африка… Король Леопольд… и скандал в Конго…

Наконец ненавистный танец закончился, и Юджиния спокойно пришла в себя. Она не стала расспрашивать себя, где была, она просто ничего не думала. Просто пришла домой и вытащила ключ из дверей.

Затем на ее лице снова засияла улыбка, она положила руку на плечо другого партнера, и все началось сначала. Соло на рояле, вступают скрипки, теперь тимпан – Юджиния танцевала то с одним, то с другим кавалерами, бывшими крепко навеселе.

– Маньчжурия… позиция России… Правда ли, что ваш государственный секретарь Хей собирается заставить?..

На Юджинию пахнуло муссом из лосося. Она как ни в чем ни бывало улыбалась.

– Вы согласны, миссис Экстельм?..

Чья-то потная рука подхватила ее за талию, и Юджиния моментально изменила направление танца.

– …эти затруднения с Македонией?..

– …мне говорили, что во время дурбара… в сообщении говорилось, что несколько тысяч… Приходится ли удивляться, что они взбунтовались…

От этого пахло дымом сигары. Юджиния представила себе, как из-за его плеч заклубились облака серого дыма. Она дотронулась до обсыпанной пеплом бутоньерки, и в ответ партнер жеманно отдернулся от нее.

– …и Плеханов… это, конечно, Плеханов, а не Троцкий или Ленин… Вы знаете, ведь в Лондоне на своей маленькой сходке… «Социал-демократические рабочие», или, как они так себя называют… Меньшевики против большевиков… Ваш супруг считает… и он совершенно прав! Только подумать, какая наглость! Какая же наглость думать, будто горстка рабов должна указывать нам, как править миром!..

Возможно, раза два или три Юджиния была уверена, что раньше уже слышала какое-то слово – имя человека из гостиной Турка, название места, о котором говорилось вполголоса, и она заметила, что прислушивается к разговорам, как будто разгадывает секретный код. Мелькнуло, но тут же прошло чувство страха, вытесненное из ее сознания другими фразами.

– Я слышал, Манила… моро и этот их вождь Агинальдо…

– Лорд Лэндсдаун…

– Генерал Лютер фон Трота…

– …Персидский залив…

– …Царь…

– Мистер Экстельм, ваш тесть, то есть… Республика Панама…

Слова падали в ритме полонеза, рондо, вальса. Юджиния перехватила взгляд Брауна и отвела глаза в сторону. Нечаянно она задела рукав его сюртука и отпрянула. Взглянув на открытое лицо Брауна, она с удвоенной энергией занялась находившимися по соседству мужчинами.

«Нет, – сказала себе Юджиния. – Это все ночь, это оттого, что в комнате так жарко. Может быть, что угодно, но это не для меня».

С Джорджа было достаточно. Он видел, как его маленькая женушка протанцевала со всеми гостями, и у него кончилось терпение. Единственная проблема заключалась в том, что делать. Поступить можно по-разному, способов есть множество, напомнил он себе, пробираясь по стенке и минуя шумное общество, не осматриваясь по сторонам и не обращая внимания на окружающих. Весь вопрос в том, какой из них избрать.

«Подойти и просто так взять и пригласить ее, не пойдет, – рассуждал Джордж. – Это будет выглядеть ужасно. И в то же время я не могу стоять в стороне, как робкая лань». Сердито поблескивая глазами, Джордж пошел дальше.

В том, как блистала его жена, было нечто такое, что вызывало у Джорджа беспокойство, словно это была не его жена, а кто-то другой. Он наблюдал за этой переменой, как зачарованный, его влекло к ней, но он знал, что никогда не поднимется до нее. Он чувствовал себя мелким и глупым, ударился о буфетный стол, толкнул леди, державшую в руке тарелку с едой, тыкался в официантов, разносивших шампанское в хрустальных бокалах.

– П-стите, из-ните меня, – бормотал он. – Из-ните меня… из-ните.

Хватая стакан за стаканом, он двигался вдоль танцующих пар.

Огден Бекман заметил, в каком состоянии находится Джордж. Заметил это и губернатор, придавший этому соответствующее значение. Превосходный хозяин приема прикрыл озабоченность тонкой улыбкой и жестом велел двум своим помощникам приглядывать за знатным гостем. Бекман пренебрежительно улыбнулся.

Джорджа шатало из стороны в сторону. «Хотя бы ради приличия, – бубнил он про себя. – То есть Джини должна была бы потанцевать со мной… Гораздо лучше, когда все видят, что жена…»

«Вот черт, – сказал вдруг себе Джордж, – ничего не могу сообразить, ничего не помню. Какое это слово?.. Внимательна! Вот! Вот именно!.. Она должна быть более внимательна. В конце концов, я здесь самый важный человек… Мы должны быть вместе… Джини держит меня под руку, смотрит на меня… – Джордж насупился, при попытке думать начинала раскалываться голова. – Я не ревную. Ни в коем случае!.. Абсолютно, решительно нет. Нет, совершенно нет, господа хорошие».

– Не ревную! – прошипел он сквозь зубы.

– Извините, сэр, – произнес официант, стоявший у сосуда с пуншем. Свежайшая порция розовато-желтой жидкости, неотразимо холодной, маняще вращалась в серебряном вместилище.

– Что угодно, сэр? – повторил официант.

– П-п-п-пуншу, – выговорил Джордж. – П-п-п-пуншу, черт побери! Ты что, не видишь, кто перед тобой?

Юджиния стояла, разговаривая с человеком, чье имя она не совсем расслышала, и обсуждала мировые дела, в которых ровным счетом ничего не понимала, и когда Джордж подскочил к ней и обнял за плечо, сильно растерялась. Первое, что пришло ей в голову, это то, что она не может соответствующим образом представить их друг другу, а тут еще Джордж так неуклюже, у всех на виду, да еще так интимно обнял ее. Юджиния уставилась на тарелку с пирожными, которую ей только что подали, они начали ездить по тарелке, создавшаяся неловкость, казалось, никогда не кончится.

– Где ты была, Джини? Что-то тебя не было видно… Я не видел…

Слова налезали одно на другое, и Джордж не мог никак совладать с ними. Ему казалось, что они просто выпадают у него изо рта, и он смотрит, как они оттуда вываливаются. Он широко разинул рот и с удивлением выпучил глаза.

– Чудесный прием… – в конце концов удалось ему выдавить из себя.

Юджиния поняла, что Джордж не просто пьян, но что у него моментально изменилось настроение, что потянуло ветром с юга – очень опасное направление, откуда приходят ураганы, тайфуны, торнадо. «Ну и черт с ним, – подумала Юджиния. – Пошел он ко всем чертям».

Она поставила на столик тарелку, двигаясь с такой осторожностью, будто это было самым важным на свете делом.

– Ну, Джордж, вот и я, – проговорила она. – Ты меня наконец отыскал.

Потом она улыбнулась и выскользнула из рук мужа, надеясь, что ее слова прозвучали достаточно игриво.

– Мистер… э… мистер… – забормотала она, не зная имени, – и я, мы с мистером… только что говорили о лорде Деламере и его интереснейшем эксперименте в… в…

Юджиния замолчала. Из того, что она только что выслушала, она не поняла ни слова.

– Ну вот и ты, Джордж! Как раз вовремя! – радостно добавила она, и ее слова покатились, как сверкающие рождественские стеклянные шарики. – Это больше по твоей части! Вы сказали Деламер? – Она снова повернулась к безымянному собеседнику. – И Британская Восточная Африка?

Но Джордж не был настроен на шутливый лад.

– Может быть, ты представишь меня своему маленькому другу, Джини? – пробормотал он. – Джордж Экстельм, Филадельфия.

Схватив руку незнакомца, Джордж начал ее трясти вверх-вниз.

– Чудный прием… – проговорил он и потом выпил, замигав глазами на закружившуюся перед ним блестящую комнату.

– Британская Восточная Африка? – наконец промямлил он. – …Так вы сказали?.. Старая Б. В. А.? Мы же как раз направляемся туда… Джини сказала вам?.. Немножко пострелять… черных буйволов и…

– Еще раз рад познакомиться с вами, сэр, – пришел па выручку собеседник Юджинии. – Мы только-только встретились… Как в море корабли… как говорится… – Он попробовал засмеяться. – Я Уильям Таунсенд…

– Уильям! Уилл! Не может быть! Мой старинный!.. Мой самый дорогой друг! Как ты, Вилли! – промычал Джордж, изображая сердечность. – Джини, это Уилл, мой лучший, мой старинный… Где это было? В школе?.. Принстон?.. – Джордж уставился на Таунсенда, пытаясь поместить его лицо в какое-нибудь определенное место. – Поехали в Кению с нами, а, старина?

– Мы уже познакомились с мистером Таунсендом, Джордж, – пояснила Юджиния. Она произнесла эти слова со всей твердостью, на которую могла решиться, в них был только легкий намек на предостережение.

– Мы с мистером Таунсендом разговаривали последние несколько минут. И, как мне представляется, он не сможет присоединиться к нашей небольшой экскурсии.

«Почему, ну почему сегодня? – думала Юджиния. – Почему сейчас? Все было так хорошо. Ну почему все это должно было произойти?» Юджиния подняла глаза, но увидела только стоявшего рядом и наблюдавшего за ними Огдена Бекмана.

«Единожды у каждого человека и каждой страны…» – пришло ей на память, но она тут же постаралась выбросить из головы этот старый церковный гимн. – Что толку, какую пользу это приносило мне, – урезонила она себя. – «Новые события учат новым обязанностям…» «И нет конца выбору…»

«Что за дребедень», – решила она.

– Мы отправляемся на сафари, мистер Таунсенд, – проговорила Юджиния, сопроводив эту фразу лучшей из своих светских улыбок, – как вы, наверное, поняли со слов моего мужа. Так что этот разговор о лорде Деламере исключительно…

– О ком? – вмешался Джордж. – О ком ты говоришь? – Он заметил, что жена посмотрела на Бекмана, и ему почудилось, что они обменялись каким-то тайным знаком, а он не может допустить, чтобы тут были какие-то секреты. «Нет, господа хорошие. У вас не получится связать меня по рукам, по ногам! Этого вам не видать, ни за что!»

– Какое отношение Деламер имеет к отцу и этому бизнесу на Борнео? – решительным голосом задал вопрос Джордж.

– По-моему, мы совершенно не касаемся твоего отца, Джордж. – Юджиния постаралась, чтобы эти слова прозвучали дружелюбно. – Или Борнео.

Однако Джордж не обращал внимания на жену. Он думал об отце, потом вспомнил о Бекмане, потом о Брауне. Браун, Бекман и старик дома. «Нет, сэр, – пообещал себе Джордж, – они меня не повяжут».

– Я увидел тебя с мистером Таунсендом, Джини… – перешел в атаку Джордж, – …и я видел тебя с Брауном… и с Бекманом, – он хитро посмотрел на нее, потом кивнул на Таунсенда и мрачным театральным шепотом проквакал: – Я знаю все, от меня ничего не скроется! Не думайте, будто я не знаю.

Но в представлявшейся им комедии было больше озлобленности, чем юмора. Его слова сочились отчаянием, отчуждением и грустью.

– Не думай, не думай, Джини, будто я не знаю, – произнес он. – Не думай, что я буду стоять сложа руки, пока какой-то… какое-то ничтожество… какой-то неудачник… Это большой секрет, Джини… вещи, которых тебе никогда не понять…

Внезапно Джордж повернулся к Таунсенду и обнял остолбеневшего собеседника за плечи. – Эти мадамочки… а, Уилли, старина? Ну, да Бог с ними! Вот что я скажу. Ты только посмотри на эту… Глаза? Пронзают, как кинжалы, только дай маху!.. И своего не упустит… Вот так!.. Ты женат, Уилли?

– Нет, сэр. Не имел еще удовольствия жениться. Таунсенд смотрел, как Джордж тискал Юджинию в объятиях. Он не сомневался, фирма «Далькотт и Ласт-ров» будут им гордиться. Он, мелкая сошка, беседует, как с равным и на совершенно отвлеченные темы, с мистером Джорджем Экстельмом из Филадельфии! Старик Далькотт обязательно особо обратит на это внимание и похвалит его, это уж наверняка.

– Не женат, Уилли? Ну?.. Плохо, это плохо… Джорджа продолжало покачивать, как в полусне, потом он резко развернулся и почти сбил Юджинию с ног. И тут же расплылся в улыбке:

– Ты это видишь, Уилл? Миленькая малютка, моя жена… И к тому же очень любит танцевать. Ради танцев готова на все, верно, Джини? На все, что угодно!

Джордж начал поглаживать жену по щеке, но его пальцы были такими жесткими и злыми, что она невольно отпрянула от него, словно ее ударили.

– По-моему, Джордж, нам пора, – твердо произнесла она. «Не время устраивать сцены, – сердито подумала она. – Но разве есть для этого время. Никогда».

– Пора, Джини… но вечер еще только начинается!.. И я еще не танцевал с тобой…

Джордж сделал ударение на слове «я» и оперся на жену. От него несло алкоголем, разогревшейся шерстью и прокисшим крахмалом манишки, и Юджиния, сама не заметив этого, отстранилась от него.

Утратив опору, Джордж почувствовал, как комната неожиданно поплыла у него под ногами. Духи, свечи, зелень и льняные скатерти, серебряные блюда с апельсинами напомнили ему что-то такое, что он где-то уже видел, и он всматривался в кружащуюся массу, стараясь припомнить, где же находится то далекое место. Чуть-чуть пахло корицей и мускатным орехом от сотни кремовых пирожных, и Джордж вдруг совершенно точно узнал, где он: он был очень маленьким и очень балованным мальчиком, и его отправили наверх, на балкон для музыкантов, и оттуда он смотрел, как в большом зале Линден-Лоджа его отец с братьями медленно ходят вокруг огромной рождественской елки.

От этих воспоминаний у Джорджа сморщилось лицо.

– Придется отвозить маленькую леди домой, Уилл, – промямлил он. – Хочет домой. А то бы я еще тут побыл… Ты же сам знаешь… Мне это все нипочем! Дайте мне вечеринку, и я вам покажу, что такое Джордж Экстельм, вот тебе крест!.. Не делай этого, Уилл… Я тебя заверяю… Не женись… Хомут на всю жизнь!

Джордж снова начал играть, выпучил глаза, затряс головой, представляя, какую страшную утрату означает женитьба. Свой монолог он закончил сияющей улыбкой, уставившись на обнаженные плечи Юджинии, как будто начисто позабыл про нее. Его внимание привлекло ожерелье на ее шее.

– Рубины?.. – наконец протянул он.

– Джордж!

Юджиния поняла, что его уже не урезонишь.

– Джордж! – повторила она.

На миг ей захотелось выпрыгнуть из своей кожи. Она стала бы тогда свободной, серебристой, длинненькой рыбкой, пронесшейся по воздуху через зал. Она сделалась бы невидимой. Она бы спаслась.

– Джордж, – проговорила Юджиния. – Дорогой. Нам пора идти.

Но Юджинии не пришлось вести долгую борьбу, пока она стояла с уцепившимся за нее мужем, думая, что ей теперь делать. На ее счастье появился губернатор.

– Так вот где вы пропадаете, мистер Экстельм!

Его голос раскатился по всему залу. С таким же успехом он мог бы сказать: «Какой чудесный день», «Какой прекрасный вид» или «Какой замечательный обед». Губернатор был опытнейшим политиком.

– Ах, миссис Экстельм, – продолжил он. – Я вижу, ваш муж наконец нашел вас. – Даже эти слова были всего-навсего дежурной светской фразой. – Ну, вот и хорошо… вечер поздний… Мне кажется, мы все устали… А вы оба, должно быть, особенно. Столько новых лиц!..

Он кивнул своим помощникам, они встали по обе стороны обмякшего Джорджа, потом губернатор взял Джорджа под руку и так, как будто они заняты интереснейшим разговором, провел его через зал.

Юджиния обрадовалась, что не успела как следует подумать. Она шла за образовавшейся процессией, раскланиваясь на прощание и всем своим видом показывая, как она сожалеет, что приходится уходить, одновременно давая понять Дюплесси, Бекману, Уитни и наконец лейтенанту Брауну, что нужно возвращаться на яхту.

«В общем, – сказала она себе, – все совсем не так трудно. Я была рождена для того, чтобы проделывать все это, для этого были воспитаны моя мать, моя бабушка, тетушки, таковы вековые устои всей нашей семейной линии».

«Альседо» мирно стоял на якоре, когда к пристани подкатили экипажи и высадили своих пассажиров. Бекман, Браун, Уитни, доктор с женой, Джордж (при известной поддержке) и Юджиния спокойно взошли на тускло освещенный корабль. После торопливых пожеланий доброй ночи и скороговорки «чудесный вечер – чудесная ночь» на корабле снова все затихло, и он снова оказался во власти матросов, которые несли вахту, наблюдая за небом Мадейры и офицерами на капитанском мостике.

Ничего больше не было сказано. Ничего больше сказать было нельзя. Вернувшись с приема, почетные гости улеглись в свои постели и скоро заснули, как дети, все еще двигаясь в ритме запомнившегося танца, поднимаясь и падая, падая, падая.

А в это время за много тысяч миль, в море Сулу, вблизи острова Таблас, в восьми часах ходу до гавани Манилы, в каюте парохода компании «Пасифик и Ориент», следовавшего рейсом из залива Сан-Франциско очередной душный день, страдал, задыхаясь от нехватки воздуха, достопочтенный Николас Пейн, отец Юджинии.

Однако этот день отличался от всех предыдущих. Судну предстояло провести в море последнюю ночь перед заходом в порт. Завтра длительный транстихоокеанский переход закончится. Завтра они должны прибыть на Филиппинские острова. Пейн решил использовать оставшиеся часы с пользой для дела. Он стал запаковывать в ящик свои любимые книги.

Риджуэй, «проклятый Риджуэй», как называл достопочтенный Николас костлявого страшилище-блондина, секретаря, которого прислал ему Турок Экстельм, уже проглядел письма старика, его бумаги, с любовью перелистываемые им страницы «Лондон таймс» и клочки, на которых достопочтенный Николас одному ему понятными закорючками делал для себя заметки.

Риджуэй, «проклятый Риджуэй», потряхивая своими желтыми лохмами, почесал безволосый подбородок и со всей наглостью, на какую только был способен, предложил выкинуть за ненадобностью все эти пожелтевшие бумажки.

– …не вижу проку хранить их, сэр, если хотите знать мое мнение, – сказал он, благоухая одеколоном, которым не поскупился полить себя.

Но достопочтенный Николас закричал тогда:

– Я не просил вас, щенок вы этакий! Мы не в Филадельфии. Оставьте меня в покое!

«И вот, – подумал Пейн, – я наконец-то один, в восхитительном, самом благословенном одиночестве, с книгами, которые должны стать моей поддержкой и опорой в ближайшие несколько месяцев палящей жары».

Достопочтенный Николас с величайшим почтением взял в руки тоненький сборничек Ричарда Хоуни «Морской цыган». Он на мгновение задумался, формулируя определение действительно одной из величайших мировых поэм:

Устал я от закатов,

Мне гавани претят..

«Острова желаний»– вот куда они направляются… И все это благодаря щедротам мистера Мартина Экстельма Старшего, «Турка».

– «Острова желаний», – произнес вслух достопочтенный Николас и положил книгу в ящик рядом с экземпляром «Размышлений» Марка Аврелия. «Завтра не будет времени, – подумал он, – предстоит встреча с помощником губернатора Тафта и вообще… нужно будет привести себя в порядок… Предстоит обосноваться на новом месте… Хорошо снова оказаться в упряжке», – решил Пейн, обводя глазами кавардак, царивший в каюте.

«Да, но куда подевалась эта маленькая записка Мартину Экстельму? – вспомнил он. – Куда я мог ее?..»

Пейн заглянул в ящик, потом поглядел на крышку комода, поискал на по-солдатски заправленной, безликой постели. «Уж эти мне малайцы или филиппинцы, – с теплом подумал он. – Стоит их только научить, они всегда, как охотничья собака, всегда готовы выполнять приказ… Куропатка в ягдташе или хорошо заправленная постель… В общем, никакой разницы… По существу… Стой, стой, стой, я ведь не об этом…» – Пейн медленно вернулся к настоящему.

– Риджуэй! – внезапно заорал он. – Риджуэй! Риджуэй, мне нужно…

Но за дверью ничто не нарушило тишины, никто не спешил откликнуться на его крик; Пейн послушал минуту, две, пять.

– Черт, – произнес он с усталым вздохом. – Нужно научить мальчишку хорошим манерам. Нужно показать ему, кто здесь босс. Мы же не в Филадельфии.

С этими словами он перевернул весь ящик вверх дном, и его содержимое рассыпалось по всему полу, а Пейн принялся перебирать вывалившиеся вещи, чтобы найти то, значение чего он уже позабыл, ибо не годится, нет, совершенно не годится, если заметят, что он рассеянный или несобранный человек.

ГЛАВА 7

Юджинии снилось, что она едет в четырехколесной повозке, на сиденье на высоких пружинах, повозка трясется и стонет на разболтанных деревянных колесах, а со всех сторон пылают пожары: горят дома, горят амбары, горят сараи, тростниковые и соломенные крыши, и стога сухого сена вспыхивают от искр и охватываются языками пламени.

Она знала, что это чума, они бегут от чумы, она с детьми спасается из горящего города, а кругом глухая ночь. Она не знала, какой это год: тысяча триста какой-то, тысяча четыреста какой-то. А место? Она не помнила: Дрезден? Тулон? Э-ла-Шапелье? Впрочем, место не играет роли.

– Колечко вокруг розовой… – задыхаясь, запела она, – …пепел., пепел, мы все опали…

Розовые кольца на беленьких тельцах ее детей: 1412 год. Одна тысяча четыреста двенадцатый год от рождества Христова.

Одно время повозкой управлял возница, угрюмый крестьянин с широкой, пропотевшей спиной, который все время молчал, а только так широко расставил ноги в тяжелых башмаках на планке для ног, что Юджинии некуда было поставить свои ноги. Тело возницы было распаренным, горячим и пахло паленой шкурой и волосами. Он ругал дряхлую клячу, и у него дрожали, как от рыданий, плечи.

Дети лежали кое-как в повозке, укрытые черным бархатным плащом. Уложив их, Юджиния прикрыла их грязной соломой, чтобы никто не разглядел дорогого плаща или подбитого горностаем капюшона. Набрасывая на детей солому, она страшно боялась, что их выдаст капюшон, потому что могут позариться на мех. Будет ли он виден? Не найдут ли детей? После того как прошло, по ее расчетам, довольно много времени, часы, а не секунды, она решила не прятать капюшона – эту последнюю память об ее прошлой жизни. Она погладила три маленькие головки и сказала: «Я люблю вас. Лежите тихо-тихо».

И они поехали.

Юджиния вся была в черном. Она видела себя очень отчетливо, как будто часть ее сидела на дереве и оттуда смотрела на происходящее. С ног до головы она была укутана в вонючую грязную мешковину. Возможно, она была мужчиной, а может быть, женщиной, призраком или самой смертью. Юджиния покрепче обхватила себя руками и уставилась на башмаки возницы. Это были отличные башмаки из телячьей кожи, зеленые, с длинными красными языками. Она подумала: откуда у него такие башмаки?

Потом возница пропал, и Юджиния сама стегала измученную лошадь. Они мчались по булыжникам, и на них кричали грабители, врывавшиеся через дымящиеся двери в обгоревшие дома.

Грабители были женщинами, или мужчинами, или детьми, или всеми одновременно, и все они были исчадием зла, какого Юджиния в жизни не видела. Когда они кидались в огонь, взметались их волосы и одежды, они орали друг на друга и размахивали похожими на крылья летучих мышей руками; наклонив голову набок, они кричали на лошадь и на Юджинию. Слова падали из сгустившегося воздуха, как пепел и сажа, но это все-таки были слова. С каждым отпущенным в ее адрес ругательством Юджиния с детьми оказывалась все дальше и дальше от города, от дома.

Лошадь споткнулась, но тут же выправилась. Оглобли хлопнули ее по ребрам, ее бока покрывали гноящиеся язвы, кровоточащие раны, натертые упряжью или нанесенные кнутом, но у Юджинии не было никакой жалости к лошади. Она хлестала ее вожжами и грубо ругалась, как перед этим возница. А ее дети? Они спят? Плачут? Прижались головками друг к другу под плащом? Да живы ли они?

Юджиния с детьми подъезжают все ближе и ближе, воздух становится свежее, расступаются горящие дома. Замелькали поля, потом леса. Они въехали в лес, прохладный и влажный, пахнущий сосновой корой, безопасностью и безмерным покоем, и Юджиния подумала: «О, скоро мы будем там».

Внезапно с деревьев посыпались люди, они полились с сучковатых ветвей, как гадкая рвота, как ядовито-зеленая желчь. На головах у них были капюшоны, в руках факелы, они окружили повозку. Юджинию сбросили на землю, детей швырнули на мягкий мох, легкую, хрупкую повозку перевернули. Зажатая длинными оглоблями лошадь оказалась беспомощной и рухнула на свою слабую старую спину, продолжая передвигать в воздухе слабыми ногами, словно еще несколько шагов, всего несколько шагов, и она будет в безопасности.

Повозку подожгли. Языки пламени лизнули сиденье возницы, потом пол, потом, задержавшись, как бы раздумывая, с чего начать в первую очередь, они испробовали, старое ли это дерево, вкусное ли, и проревели решение. Скоро огонь поглотил перевернутую повозку целиком, а потом одним прыжком перекинулся на лежащую на спине лошадь. Первой загорелась шерсть у копыт, а потом сами копыта. На фоне черных небес они вспыхнули, как факелы чистого огня.

Юджиния проснулась, посмотрела на свою каюту, на занавески, мешавшие раннему свету проникнуть в нее, и на белые обводы, которыми солнце окружило каждую из них. Солнце хотело попасть в комнату, оно не собиралось позволить чему-то несущественному, вроде куска материи, остановить его. Она понаблюдала за этой маленькой войной – утро и практичность против ленивой податливости темной комнаты – и решительно опустила ноги на пол.

Шелковые нити кашмирского ковра приятно холодили ноги, она поиграла с ними пальцами ног, потом встала. Если не хочется думать, двигайся вперед. Она подошла к туалетному столику, потом к умывальнику, открыла краны и стала смотреть, как по фарфору растекается прозрачная жидкость. Краны были сделаны в виде двух больших золотых лебедей, горячий и холодный вентили в виде двух маленьких; вода вытекала из-под лебединой семьи, отбрасывая отражение на их распростертые крылья.

Юджиния потрогала маленьких лебедей, потом больших. «Почему? – подумала она. – Почему сегодня? Семнадцатое августа… Сегодня исполняется десять лет Джинкс. Сегодня я задумывала праздник, торт, игры, подарки, карнавал, пантомиму. Откуда взялся этот страшный сон? Что он означает?»

Чума, бегство с детьми и лошадь, сгоревшая заживо…

Юджиния опустила голову, взялась руками за умывальник, посмотрела на воду, на ручные полотенца, на мыло в голубой с золотом мыльнице. Из глаз сами собой потекли слезы.

– Энсон, боюсь, это очень и очень срочно.

Карл стоял в темном холле на верхнем этаже Линден-Лоджа. Он терпеть не мог этого благоговейного ожидания, этих вытягивающих жилы ритуалов перед дверью Великого человека. Он даже не переносил запаха, который наполнял длинный коридор, узкий проход между самшитовыми панелями и сырыми известняковыми простенками, делавшими Лодж непонятной копией норманской, готической или мавританской цитадели. «Реши же ты наконец! – хотелось крикнуть Карлу через весь коридор. – Нельзя быть замком в Испании, если ты крепость на ирландском берегу».

– Отец ждет меня, – твердо повторил Карл и подумал, что ему обязательно нужно пробиться в кабинет. Мысль, что он силой ворвется в отцовский кабинет, доставила ему неожиданное, хотя и мимолетное удовольствие.

– Мистер Экстельм приказал, мастер Карл, чтобы его не беспокоили.

Энсон стоял непоколебимо. Он ни за что не отступится от своего хозяина. Он будет стоять насмерть. Ему уже приходилось отбивать атаки мастера Карла.

– Я это понял. – Карл старался не выходить из себя, он взвешивал слова, придавая каждому совершенно одинаковую интонацию.

– Однако эта информация имеет очень важное значение для деловых интересов отца на Востоке. Исключительно важно, чтобы я повидался с ним немедленно. И попытайтесь, Энсон, – Карл напомнил дворецкому, чуть повысив голос и зашипев, как воздух, выходящий из клапана, – звать меня мистер Экстельм, а не мастер Карл. Или, возможно, вы не заметили, что я давно уже не ребенок.

Карл шагнул мимо караульного, решив во что бы то ни стало пройти к черной двери. «Семнадцатое августа, – сердито подумал он, – «собачья пора» в пышной живописной Пенсильвании, этом изобильном, утопающем в зелени садов штате, который так превозносят его жители». Весь день и всю неделю собирался дождь, но грозы так и не было, трава пожухла и стала жесткой, листья платанов сморщились и стали походить на вощеную бумагу, и под беспощадным утренним солнцем, как смерть, затрещала «жаркая птичка», саранча. А в это время он, Карл, мозг и сила, стоящая за всей великой семьей, должен прохлаждаться у запертой отцовской двери. Тут у всякого лопнет терпение.

Карл посмотрел в конец темного холла. Его стены были уставлены бронзовыми и мраморными воинами, они стояли, замерев по стойке «смирно», по одному в каждой нише на одинаковых постаментах, вырисовываясь в каждом затененном месте: мечи, щиты, палицы, голые руки и обнаженные плечи отражали скудный свет прикрытых полупрозрачными абажурами светильников. Карл смотрел на эти фигуры, но не видел их. «Только бы пошел дождь. Как бы только снять эту жару, приведшую в оцепенение цветы, заставившую многие деревья сбросить листву, высушившую до черноты землю, губящую кукурузу, помидоры, георгины, лилии».

– Я настаиваю, чтобы вы открыли мне эту дверь, Энсон, и немедленно, – громко потребовал Карл. Уверенно, энергично, как ныряют в пруд. – Я ни за что не отвечаю, если не смогу сообщить это вовремя.

В честь особенного дня для Джинкс носовую палубу «Альседо» превратили в средневековый рынок в ярмарочный день. Повсюду развесили яркие флаги и ленты, невиданные щиты и гербы с изображением животных, которых природа никогда не сможет повторить. Там стоял праздничный стол, заполненный таким количеством еды, которую гости не смогли бы съесть и за неделю, под каждым флагом и лентой бренчали при каждом дуновении ветра или когда их задевали колокольчики и бубенчики, и каждый цвет в конце концов, казалось, приобретал свой собственный звук – высокий и звонкий – для желтого, неясный, смазанный – для голубого, зеленый был, как грохот цимбал, а оранжево-красный походил на звук гобоя на людной улице.

А еще были костюмы! По требованию Джинкс все должны были прийти в маскарадных костюмах. Джинкс была королевой вод. На ней была мантия цвета лаванды, бледно-лиловая с крыльями, которые соорудили из марли, газа и проволоки мама вместе с Прю, в руках она держала скипетр, которым то и дело задевала нимб над головой. Мама с Лиззи были служанками королевы.

Поль намечался на роль пажа, но он отказался надеть полагающуюся ему пурпурную тунику и был только в шапочке из золотой бумаги, что, по мнению Джинкс (и вполне зрело для ее возраста), выглядело страшно глупо, поскольку не гармонировало с короткими штанишками и матросской блузой. Еще Поль размахивал огромным малиновым с серебряной рукояткой мечом из картона.

Создателем меча был кузен Уитни, которому тем не менее не повезло с его собственным костюмом. Он решил выступить на празднике в роли берберской мартышки, что, как он полагал, было очень к месту, потому что они приближались к Гибралтару, но нос из папье-маше плохо просох, и когда Уитни стал снимать его, лопнул.

Чтобы восполнить «серьезную утрату обезьяньего носа», как выразился он, кузен Уитни издавал какие-то урчащие звуки и ковылял повсюду с опущенными до полу руками, стараясь, по крайней мере, вести себя, как обезьяна: тянул вкусные вещи со стола, залезал на стол – Джинкс была уверена, что если бы она попробовала вести себя подобным образом, ей бы не поздоровилось.

Папу сделали римским сенатором в тоге и с лавровым венком на голове, а мистера Бекмана – «Великим Атлантиком» в широченной синей пелерине с капюшоном, но скипетр у него был много скромнее, чем у Джинкс, для него использовали его обычную тросточку, обмотав ее лентами и прикрепив их к ручке. Лейтенант Браун стал средневековым воином с мечом и, похожим на кожаный, щитом. Миссис Дюплесси была Мартой Вашингтон, на голову у нее был напялен парик из ваты, и в него воткнуты тринадцать миниатюрных американских флагов. Но самый лучший костюм принадлежал доктору Дюплесси.

Он был молью и сделал себе гигантские зеленые с черным крылья, которыми можно было двигать. Он звал себя «Раджа Айвард Птичье крыло».

– «Лепидоптера Айвардиана» из «Подветренной страны». Самое последнее научное открытие, пользуется самой большой популярностью в научных кругах. Я подумал, что моя копия будет весьма своевременной, поскольку данное место присутствует в нашем маршруте.

Доктор Дюплесси не мог сидеть за столом со всеми – мешали крылья, поэтому он издавал шум, который, по его мнению, соответствовал его роли, и делал движения, которые также приписывались этому насекомому, кружился среди гостей, размахивая руками и напевая песенки моли. Время от времени он незаметно тянул за веревочки, и крылья начинали хлопать, словно с моря налетал легкий ветерок.

Миссис Дюплесси, конечно, не одобряла это представление.

– Густав, хватит! – шипела она, и все тринадцать флажков на ее голове начинали трястись. – Наш почетный гость достаточно насмотрелся.

Она повторяла это снова и снова, но доктор Дюплесси притворялся, что не слышит, он танцевал джигу, которую танцуют все моли, и с шумом носился вокруг стола, не спуская глаз с парика жены.

– Вата! – воскликнул он. – Вот что я люблю! Коверкот, фланель и шерстяные гамаши! Боже мой, как и проголодался!

Ничего более смешного Джинкс в жизни не видела. Она чуть не проглотила ложку с мороженым и сиропом из карамели.

– Поздравление мамы виновницы торжества! – возвестил что было мочи Уит в своем меховом обезьяньем костюме. – Речь кузины Джини.

Юджиния неохотно поднялась и окинула взглядом стол. Кучи французского печенья, лимонные тарталетки, корзины с маленькими пирожными, миндалем в шоколаде, марципановой земляникой лежали перевернутыми или раскиданными по столу, утопавшему в море несъеденных сластей. «Чудесно, – заверила себя Юджиния, – чудесно. Это именно то, что мне хотелось бы, если бы я праздновала десятый день рождения. И это именно то, что мне так нужно было сделать сегодня. Волшебная обстановка для жизни как в сказке».

– С днем рождения тебя, ангелочек! – начала Юджиния, но внезапно остановилась. Она никак не могла отделаться от своего сна. На фоне черного неба копыта превратились в факелы чистого огня. «Но почему чума? И люди с руками, как крылья летучих мышей?»

Все утро Юджиния изо всех сил старалась прогнать эти воспоминания. «Я не буду об этом думать, – снова и снова повторяла она себе. – Это был только сон. Слишком много сытной еды. Слишком большое возбуждение. «Чересчур живое воображение» – как, бывало, говорила бабушка. Умирающие лошади, грабители и младенцы вместе с чумой – какое это имеет отношение ко мне?»

– Десять лет… – снова начала Юджиния. На мгновение из-под ее ног выскользнула почва.

– Тысяча восемьсот девяносто третий год… Ты родилась в прошлом столетии, Джинкс. Только подумать…

Но напрасно было называть дату, она напоминала другую. «Тысяча четыреста двенадцатый, – подумала Юджиния. – И почему только я выбрала именно этот год?»

– Внимание! Внимание! – воспользовался паузой Уитни. – Сегодня исполняется десять лет! Браво, Джинкс!

Уит схватил со стола целую тарелку домашнего печенья и сделал вид, будто всю ее проглотил.

– Расскажи еще, расскажи! – стал выкрикивать Поль. – Хочу еще историй! Расскажи, как Джинкс съела бумажных уточек, когда была маленькая. Или о том, как ты поймала ее, когда она пальцем разрисовывала стены в детской…

Джинкс сердито посмотрела на брата и махнула на него скипетром.

– А ты вообще не в счет, Поль! – сказала она. – Ты пришел на мой праздник без костюма!

– У меня же есть шапка и меч, – возразил Поль, – и вообще я не хочу быть одним из твоих старых бессловесных пажей.

Поль проткнул воздух своим великолепным мечом и чуть было не заставил Генри выронить из рук поднос с сандвичами к чаю.

– Ой, Поль! По-моему, сегодня не стоит рассказывать никаких историй про плохих детей, – рассмеялась Юджиния. – К тому же твоя сестра теперь почти взрослая леди.

Лиззи посмотрела на мать, как будто самодовольным взглядом хотела сказать ей: «До чего же смешные эти дети!» – и Юджиния ответила ей улыбкой. «Сосредоточься, – сказала она себе. – Ты здесь. А та, другая, – это ровным счетом ничего. Это был сон, ничего реального».

– Боюсь, я не смогу произнести настоящую речь. Но я, дорогая… Перед тем как мы разрежем торт и ты перейдешь к другим подаркам…

Юджиния вытащила из кармана маленькую коробочку. Она завернула ее в зеленый шелк и перевязала бледно-желтой ленточкой. Подарок был похож на лужок в весеннюю пору, теплый и невинный, как месяц май. Юджиния почувствовала, как задрожали ее руки и глаза наполнились слезами. «Невинный, как месяц май», – подумала она.

– Не плачь, мама, – ласково сказала Джинкс. Она потянулась к ней и дотронулась до ее руки.

– Это я от счастья, – твердо заявила Юджиния. – От счастья и гордости…

Она попробовала улыбнуться, но у нее ничего не вышло. Вместо этого она уставилась в стол, чувствуя себя так, будто все ее чувства выставлены напоказ. «Одно время там был возница, – сказала она себе, мельком взглянув на Бекмана, – на нем были зеленые башмаки с широкими красными языками».

– Мне хотелось, чтобы у тебя было это, Джинкс… Юджиния взяла себя в руки, пообещав себе, что в последний раз вспоминает этот сон.

– Оно принадлежало твоей прапрабабушке Салли… Ты о ней никогда не слышала. Это было ее гранатовое ожерелье. Мне разрешали его поносить только в самых торжественных случаях. Уверена, папа помнит, когда он увидел его в первый раз…

Юджиния вытащила ожерелье из коробочки. Оно вдруг показалось ей совсем неприметным: семь маленьких камней на филигранной цепочке. «Это ожерелье было для меня таким дорогим, – подумала Юджиния. – Это был мой талисман, амулет, приносящий счастье и удачу, я была уверена, что оно никогда не подведет меня».

– В общем, это была одна из моих самых любимых вещей, пока я росла, – проговорила Юджиния и заговорила быстрее: – И я всегда мечтала, что настанет день, и оно будет моим. А теперь… А теперь я отдаю его тебе!

Последние слова Юджиния произнесла с подъемом, хотя и чувствовала, как к горлу опять подступают слезы. «Глупо, глупо, глупо», – сказала она себе и поскорее опустилась на свое место.

– Какой чудесный подарок, моя дорогая, – сказал Джордж, тяжело поднимаясь и набрасывая на руку складки своей тоги. Он не был уверен, что жена чувствует себя достаточно хорошо и сможет сказать что-нибудь значительное, поэтому решил, что прийти ей на помощь – это его долг. Все утро она выглядела очень бледной, ее лицо было какое-то странное. Сначала Джордж подумал, что это следствие некоторого его отклонения от нормы на Мадейре – возможно, жена затаила обиду, – но он быстро выбросил эту неприятную мысль из головы. «Просто переутомилась, готовясь к празднику, – сказал он себе, – столько ночей просидела за кройкой и шитьем этого миленького костюмчика для Джинкс, а сколько рисовала, клеила из бумаги, следила за тем, что готовят Олив и Прю. Не говоря уже о. Хиггинсе и шефе кондитеров!» Джордж находил эти объяснения вполне убедительными, он полностью поверил в них.

– Чудесное чувство, я уверен, моя дорогая… – Голос Джорджа громыхал над волнами, словно он обращался к парламенту. Такими же надуманными и вкрадчивыми были его слова и тон, которым он их произносил. – …Это подарок, который наша юная леди будет хранить всю свою жизнь.

Юджиния взглянула на мужа, на длинный стол, счастливые физиономии своей семьи и друзей и почувствовала, как что-то в ней переменилось, словно внутри нее пронесся ветер и унес с собой все лишнее и нечистое. Пропала грусть, исчезло смятение. Майский лужок, вспомнила она, парусиновый павильон, наполненный гардениями, подружки невесты, букеты белых роз. Сны – это всего лишь сны, и не больше – хорошие ли, плохие ли. Юджиния дотронулась до ручки десятилетней дочки и улыбнулась.

– …Речь юбиляра! – Джордж постучал серебряной ложкой по своему бокалу.

– …Речь юбиляра! – подхватил Уит.

От дружных требований гостей затряслась скатерть. Закачались вазы с сахарной пудрой, и облако этого игрушечного снега окутало все, что было на столе и вокруг него. Ряды ложек, вилок и ножей погрузились в сугробы, салфетки стали похожими на горы, захваченные метелью. Тарелки сделались озерами, а солонки – человечками, скорчившимися под порывами ветра.

Джинкс была в совершеннейшем восторге от такого рождественского сюрприза. Стол точь-в-точь походил на предпраздничную выставку в витрине большого магазина игрушек, где извивающиеся железные дороги пересекают покрытые снегом мосты над пропастями, в санях сидят куклы с меховыми муфтами на коленях и, очень возможно, где-нибудь в центре располагается семейство медведей, повязанных красными бантами. Джинкс встала, с сияющей улыбкой посмотрела на отца, потом на мать и попыталась произнести те несколько слов, которые должны были сойти за речь на собственном дне рождения, но не придумала ничего подходящего, кроме:

– Спасибо всем! Это самый замечательный день рождения, какой только у меня был. И мне очень понравилось мое новое ожерелье!

– …Так вот, касательно нашего благополучного прохода мимо скал Гибралтара и нашего выхода в великое и историческое Средиземное море. Леди и джентльмены, я предлагаю вам Геркулесовы столбы!.. – Джордж продолжал свою торжественную тираду, как будто не было никакого перерыва. Его обуяло чувство собственного величия. – …С одной стороны – легендарный дом Ганнибала, горы Андалузии – с другой. Испания и великий бескрайний континент Африка…

– А как насчет берберских обезьян? – выпрыгнул вперед Уит и подбросил в воздух тарелку Джинкс, завопив на манер обезьяньих криков. – Никаких речей о днях рождения и скалах Гибралтара, если в них ни слова о берберских обезьянах!

Его вопль был встречен взрывом хохота и аплодисментами. Мрачное, тревожное или грустное настроение прошло. Поль топал ногами и стучал мечом по заставленному подарками столу с такой силой, что завернутые в фольгу пакеты и пакетики съехали в блюдо слоеных пирожков с корицей и перевернули два подноса с миндальными пирожными. Стюарды кинулись на помощь, но было уже поздно.

– Речи! Речи! – кричали все, потом начали вопить: – Лучше смешные истории! Нет, никаких анекдотов, просто истории!

Одна только Юджиния сидела как бы в стороне и наблюдала. Ее охватило чувство безмерного покоя. Оно появилось как-то само собой. Как-то сами собой исчезли сомнения, неуверенность, беспокойство. «У меня прекрасные дети, – сказала себе Юджиния, – они сильные, добрые и искренние. В конце концов только это и имеет значение».

Возгласы «Речи! Речи!» быстро сменились песенкой влюбленной моли, которую пропел доктор Дюплесси:

– У меня зеленые уши. У меня острые усики…

На что миссис Дюплесси стукнула чашкой о блюдце и приказала:

– Густав, немедленно прекрати!

А Поль, как всегда не к месту, закричал:

– Берберские обезьяны! Берберские обезьяны! Мартышки в зоопарке…

Его слова подхватили, переделали и превратили в песенку, которую в унисон заорали доктор Дюплесси, Лиззи, Джинкс и Джордж:

Морики-хорики – хорики-арки,

Мартышкам скучно в зоопарке…

Потом они стали распевать смешные детские песенки, и Поль все перепутал.

– Никакая не «роза»! Идиот! «Коза»! Ты с каждым годом все тупее и тупее, Поль.

Но они оба – Джинкс и ее брат – хохотали так, что у них потекли слезы. Во время игры обиды не считаются. И Поль запел во все горло.

Тут Уитни отпрыгнул от стола и закричал:

– Кто за то, чтобы праздник продолжался? Лиззи, Поль и юбиляр? А кто может потягаться со старым кузеном Уитом? А? В любую игру?

«Мои дети счастливы, – повторяла про себя Юджиния, – у меня есть все, чего я желала. Просто мои мысли улетают слишком далеко!»

Сидя в своем кабинете в Линден-Лодже, Турок прислушивался к шуму в холле и гадал, сколько времени Карл будет терпеть неподчинение Энсона, грудью стоящего на защите двери. Если бы здесь был Бекман, они могли бы повеселиться и заключить маленькое пари. Карманный хронометр Бекмана был отменно точен, впрочем, в спорах, как и во всех финансовых делах, хозяин всегда брал верх.

Турок вздохнул и оглядел комнату. «Хорошо снова быть дома», – подумал он. Летний сезон хорош для Тони и Мартина-младшего с женами, у них там свой «круг», свои встречи, вечера, коктейли, свои пикники. Их «приняли» в свете, потому что он, «Старик», «Турок», специально позаботился об этом.

Но он, по правде говоря, не любил Ньюпорт. Ему не нравились Бельвью-авеню, казино, снобистский Клиффуок-Лейн. Ему не нравились там люди с их изнеженностью, не нравилась их лезущая в глаза надменность, жеманная претенциозность. Все, что они говорили, было простым колебанием воздуха.

Турок оперся о подлокотники кресла, обхватил белыми пальцами влажную прохладную кожу, которой они были обиты, и улыбнулся, вспомнив, как неожиданно уехал с морского курорта, как изображал сожаление по поводу своего внезапного отъезда, какой «маленький интимный бал» закатили в его честь немцы с Рейна, какие три скучных обеда он вытерпел и на каких пяти ленчах заставил себя присутствовать, прежде чем можно было позволить себе сложить вещи и уехать. Удивительное зрелище: его личный железнодорожный вагон, въезжающий на станцию.

Турок знал, что обязательно поползут слухи, он это предвидел, даже с нетерпением ждал, но первое сообщение принес Карл. Отъезда потребовало срочное дело:

– «Правительство», «Внешняя политика», «Какие-то готтентоты на Филиппинах (или это был Леопольдвилль?). Каковы бы ни были факты, летняя публика единогласно сошлась во мнении: «Дело сверхсекретное».

Первым сообщил об этом Карл, до точности подражая акценту, с которым это произносилось, и они оба, отец и сын, долго-долго смеялись.

– Не в том ли направлении направился молодой Джордж? – протянула со знающим видом одна дама с обширными связями.

– В каком направлении? – хохотнул отец, и они обменялись снисходительными улыбками. Турок не шевельнул пальцем, чтобы развеять слухи.

«Что и говорить, хорошо снова оказаться дома, – думал старик, откинувшись на спинку кресла. В комнате стоял сильный землистый запах увитых плющом стен или шерстяных ковров, влажных от летнего дождя. – Приятное место, Пенсильвания, – решил Турок. – Живописное, но основательное».

Голоса за дверью стали громче, иногда сквозь замочную скважину прорывалось отдельное слово или целая фраза. «Это не первые угрозы, которые слышала эта комната, – усмехнулся про себя Турок и потянулся за сигарой. – И не последние. Если бы проделать дырку в столе, то из нее засочились бы бранные слова».

Внезапно хорошего настроения как не бывало.

– Вежливостью никуда не пробиться, – сказал он громко, как будто Карл уже вошел в комнату. – И не видать тебе успеха, если позволишь себе быть добрым. Сколько раз должен я напоминать тебе, мой мальчик? Тебе нужна стратегия, вот что тебе нужно. Учись использовать других людей. Завинчивай гайки. Ты думаешь, что раз мы одна семья, то это другое дело, но поверь мне, нет худшего врага, чем собственная родня.

Засохшие кусочки мяса, шотландский лосось в тающем желе, копченые фазаны, превращающиеся в сморщенную сухую бумагу, уже не тающие во рту, а крепкие, как камень, сандвичи, плавающие кверху желтыми брюшками в сиропе, персики – затянувшийся праздник подошел к концу. Даже забыт и заброшен, оставлен добычей для чаек и морского ветра торт – великолепная копия знаменитой скалы Гибралтара, над которым с любовью трудились повара – кондитер и «соусник», создавая торт из белого бисквита, марципана и белого шоколадного крема.

Юджиния смотрела на стол. Идти было некуда, и не о чем было думать, и нечего переживать вновь – все было думано-передумано много-много раз.

– Уберите все со стола, – приказала она сновавшим вокруг помощникам Хиггинса. – И торт тоже. И стол. Будет больше места для игр, если убрать его толстые ножки.

«Если все валится из рук, займись повседневными делами», – вспомнила она. Очень подходящий афоризм, который достался ей в наследство от бабушки. – «Нужно не забыть его. Впрочем, кажется, я и не забывала».

Юджиния бросила свою салфетку на стол, в самую середину царившего на нем беспорядка, и встала, но осталась подле стола, как будто уборка требовала ее внимательного присмотра.

– Оставьте подарки на шезлонге, Хиггинс, не уносите. Моей дочке нравится любоваться своими сокровищами.

Юджиния стала рассматривать лежавшие среди кипы порванной оберточной бумаги и ленточек подарки: «Ребекка с фермы Саннибрук», «Маленькие баллады», куколка с голубоглазым фарфоровым личиком, оловянный солдатик (это от Поля), дневник с замочком (конечно, это от Лиззи), перламутровый медальончик на булавке (от Огдена Бекмана) и толстый иллюстрированный том с надписью доктора Дюплесси под названием «Чешуекрылые мира». Маленький подарок самой Юджинии совершенно терялся среди прочих подарков.

– Ваши дети послали меня узнать, будете ли вы участвовать в нашей игре.

Юджиния нисколько не удивилась, увидев у стола лейтенанта Брауна. Она не заметила, как он подошел, но посчитала совершенно естественным, что он может здесь появиться. Еще одна проблема.

– Во что вы сейчас играете? – спросила она. Голос прозвучал сдержанно и сухо. «Больше никаких глупостей – означал он. – То, что случилось на Мадейре, было всего лишь помрачение, ошибка. Это не повторится».

– Мы кидаем чайкам еду. Это придумал ваш сын. – Голос Брауна звучал чересчур интимно, и Юджиния на миг испугалась.

– Боюсь, я сегодня не гожусь для игр, – заставила себя рассмеяться Юджиния. – Боюсь, я вам испорчу все веселье.

Но шутка не получилась, слишком много в ней было отчаяния и тоски, как в сопротивлении старой девы.

– Думаю, мне нужно извиниться перед вами, миссис Экстельм… – начал Браун. Юджиния чуть отодвинулась от него, а он сделал движение к ней. Вокруг продолжалась суета: разбирали стол, проносили мимо створки стола, стулья, серебряные канделябры, потащили многоэтажную вазу с розами, что стояла горой посредине стола, но Юджиния и Браун не замечали ничего этого. Для них палуба вокруг была пуста.

– Ерунда, лейтенант. Ерунда.

Юджиния подошла к палубному креслу, сняла шляпку и платок, обернулась к Брауну и громко проговорила:

– Сегодня немного прохладнее, вам не кажется? Это потому, что мы приближаемся к Атласским горам. Впрочем, Средиземноморье должно быть теплее Атлантики. Во всяком случае, так я думала до сих пор. Мне никогда не приходилось уезжать так далеко от дома. Мой отец, конечно же, много путешествовал, но это было задолго до меня. Джордж тоже, он тоже путешествовал. Вы, думаю, много путешествовали, если только истории, которые Поль узнает от вас, не выдумка.

Юджиния решительно надела на голову соломенную шляпку и подвязала ее под подбородком лентами. Все это она проделала сосредоточенно, как будто для нее в данный момент не было более важного дела.

– Что касается меня, то я самая настоящая домоседка, мне и дома очень хорошо.

Справившись с лентами, Юджиния повернулась к Брауну.

«Не подходи ко мне близко, – говорили ее глаза, – не заговаривай со мной. Ты пугаешь меня. Заставляешь забыть, кто я, что я. Но у меня есть все, о чем я мечтала: счастливая семья, приятный дом, красивые вещи. Не заставляй меня ставить все это под угрозу. Потому что я не сделаю этого. Нет, не сделаю».

Браун взглянул на лицо Юджинии и увидел на нем упрямое и вместе с тем испуганно выражение. Она изо всех сил старалась побороть чувства. Браун очень хорошо понял это, потому что нередко сам усилием воли заставлял свои эмоции молчать. «Сначала посмотри, что за проблема перед тобой, – говорил он себе, – и увидишь, откуда идет угроза. Затем оцени опасность, упрости, пусть она выглядит небольшой. Иди своим путем и никогда не оглядывайся. Таковы правила любой игры. Именно поэтому я здесь, человек без прошлого и с будущим в своих собственных руках».

– Тогда тем более вы должны присоединиться к играм детей, – вот все, что сказал Браун.

Джордж не выпускал молодого лейтенанта из виду. Его увлечение Юджинией не оставляло сомнений, и Джорджу это не нравилось. Очень не нравилось. Впрочем, он это понимал. «Джини чертовски привлекательная женщина, – говорил он себе, – порой слишком эмоциональная, но разве есть иные женщины?»

Наблюдая за женой и лейтенантом Брауном, Джордж совсем забыл про игру детей.

– Твоя очередь, папа, – объявила Лиззи. В ее голосе прозвучала гордость вместе с радостью. Она так радовалась тому, что ей удалось заставить его принять участие в игре. Она побежала принести еще фруктов и хлеба, чтобы он мог бросать чайкам побольше еды. Она так заботилась о нем и так улыбалась, что у него чуть не разорвалось сердце.

– Бросай вместо меня. Будь умницей.

Джордж не смотрел на свою старшую дочь, но почувствовал, как она сжалась от обиды, испуга и сразу же насторожилась. «Где только они набираются всего этого? – задумался Джордж. – Мужчины так себя не ведут. Он вновь обратил все свое внимание на Брауна. – Лучше этому проклятому типу не пытаться сделать что-нибудь неприличное, – решил Джордж, увидев очень знакомое выражение лица жены, напряженные скулы и чересчур сияющие глаза. – Если только он посмеет, я подойду и снесу ему башку. И вообще ему нечего делать на нашем маленьком семейном торжестве. Это все Джинкс придумала, и ведь нужно же, она хотела пригласить на день рождения еще и этого юнгу, Неда. Какими же наивными могут быть дети! Им кажется, что у всех людей одинаковые ценности и что все ждут от жизни одного и того же. – Джордж почувствовал на своей спине солнце, но это его не успокоило. – Нужно быть пожестче в воспитании детей. Нельзя допускать, чтобы они путали сочувствие с дружбой. Если уж на то пошло, то люди не рождаются равными».

Джордж смотрел на Брауна злыми глазами. Ему очень хотелось подойти к ним и поставить все на свои места. «Черт бы побрал этого Бекмана, – молча ворчал он на своего вечного врага, – это все он. Этот лейтенант, или кто он там, находится здесь, чтобы выполнять какую-то конкретную работу, он никакой не гость. Мне следовало обратить на это внимание много раньше. Я отвечаю перед отцом. Это небольшое дельце сугубо наше, и никого больше. Какое дело до этого Бекману? Он здесь для того, чтобы помогать мне, когда это понадобится, и не больше».

Пока Джордж сосредоточенно размышлял об «исправлении ошибок», «подведении итогов», «переоценке ценностей» и о том, как «подхватить падующую с плеч мантию власти», его дети, Уитни и доктор Дюплесси во всю разыгрались в «кормление чаек».

Привлекаемые нескончаемым дождем сластей, готовьте бороться за них, птицы пикировали к самому борту корабля и становились все шумнее и нахальнее, подхватывая на лету хлеб, землянику, малину, кусочки дыни или персиков; хлопая крыльями, они кидались головой вниз, стараясь оттеснить соперниц. Крики чаек становились все пронзительнее, все требовательнее, и в воздухе стоял неимоверный гам.

Подзадориваемые этим криком, играющие кидали свое угощение и во все горло вопили:

– Вот здорово! Ты видела, как она схватила? Такая маленькая, а такая бойкая!

Все громко ободряли друг друга, подначивали и детей и взрослых, стараясь бросать выше и дальше других, безудержно смеялись, когда еда падала в море. Они визжали, пищали, шутили, стараясь перекричать других и привлечь к себе внимание.

Джордж ничего этого не видел, позабыл про игру, день рождения Джинкс, улыбки Лиззи. Он мог думать только о Бекмане и Брауне, и ни о чем другом. «Они мне не друзья, – убеждал он себя. – Они здесь только попутчики, и только потому, что отец посчитал «разумным» иметь их на корабле, потому что отец любит расставлять «на всякий случай сети» и «подстраховываться». Но я не позволю всяким проходимцам помыкать мною. Это мой корабль, это моя семья, и я наведу здесь порядок».

– Это связано с русскими в Маньчжурии, отец. – Карлу в конце концов удалось проникнуть внутрь святилища. Он устал от этой дурацкой борьбы, словно на одном дыхании взбежал на верхний этаж. – Это стало известно буквально только что. Но думаю, что этот дипломатический конфликт произошел дней пять тому назад, двенадцатого августа.

Турок не шевельнулся, не двинул рукой и даже не моргнул. Всем своим видом он показывал: конечно же, я этого ждал.

– Так что же это за новость, Карл? – поинтересовался он, и его голос прозвучал мягко, с обманчивой дружелюбностью. – Но прежде чем ты расскажешь мне, закрыл бы ты дверь. По-моему, здесь немного дует.

«В августе? – подумал Карл. – Да здесь жарче, чем в преисподней». – Потом он вспомнил, с кем имеет дело, и понял, что заслужил упрек. Покраснев, он подошел к двери и притворил ее, как было велено.

– Так-то лучше, – проворковал Турок.

«Нет, ты меня, старая ящерица, не проведешь, – подумал Карл, – у тебя во рту масло не растает. Да и лед тоже».

– Ну, так что ты там говорил, Карл?

Как и следовало ожидать, тон Турка переменился, не оставалось и следа теплоты, он заговорил с самодовольной грубостью и прямолинейностью. Нетрудно было догадаться, что этим тоном Турок хотел сказать: «Я знаю все твои слабости, не пытайся обойти меня».

– Русские в Маньчжурии… – начал Карл с того же, не поддавшись на уловку отца, и произнес эти слова ровным, деловым тоном. – Двенадцатого августа японский посланник, действуя по инструкции из Токио…

– Мне показалось, ты сказал «русские», Карл, – прервал его Турок, снисходительно рассмеявшись. – Л теперь ты говоришь, что японский посланник… Ты уж как-нибудь определись, мой мальчик. Так кто это был?

Карл продолжил, как ни в чем не бывало:

– Двенадцатого августа японский посланник в Санкт-Петербурге по инструкции своего правительства передал царю ноту протеста против продолжающейся русской оккупации китайской провинции Маньчжурия.

– Ну? – заметил Турок. – А какое это имеет отношение к нам?

– Дай договорить, отец, – неожиданно резко произнес Карл. Турок не сказал ничего, но это ему явно понравилось. – За этим, на первый взгляд, чисто альтруистическим жестом, отец, будто одна восточная страна заступается за другую перед более сильным противником, стоит завуалированное предложение закрыть глаза на политику царя в Маньчжурии в обмен на свободу рук для Японии в Корее. – Карл на мгновение замолчал, чтобы подчеркнуть трагичность создавшейся ситуации. – Россия и Япония собираются поделить между собой Восток.

– Как я тебе говорил, Карл, какое отношение это имеет к нашим интересам? У американцев есть Филиппины, у англичан – Сингапур, остальное пусть достанется дьяволу.

– Но как ты не видишь, отец? Русский флот в Порт-Артуре… – Карлу стали очевидны прорехи в его собственной логике. Исключительное по важности сообщение, которое, как он надеялся, вызовет одобрение отца, начинало выглядеть, как пересказ старой сплетни.

– Порт-Артур находится в стороне, в Маньчжурии, Карл. Это очень далеко, очень далеко от Борнео. Что же касается готтентотов, то пусть они сожрут друг друга полностью и без остатка. Япония, Корея, Сеул – ну кому какое дело?

– Но, отец, я думаю об оружии. Там теперь будет его в избытке. Это может поставить под удар наши…

– Сомневаюсь. – Турку стал надоедать этот урок истории. – Единственное, что нас должно заботить, – это стабильность наших позиций в Маниле, Уильям Генри Тафт и другие. Наше господство на Филиппинах – вот ключевая проблема. Впрочем, в конечном итоге и это может оказаться не столь значительным, как мне представлялось поначалу.

Турок заговорил как бы задумчиво. Казалось, он размышляет над недавно ставшими ему известными фактами и, разговаривая с сыном, прокручивает их в голове.

– Сделки совершаются как между друзьями, так и врагами… – продолжил он свою мысль, – … и, случается, проще довериться врагам.

– Согласен, но все равно думаю, что Джордж не годится для такого рода международных…

– А кого мне было посылать вместо него, Карл? Тебя?

Карл не сумел понять, что значит отцовский тон и его смешок, и неправильно его истолковал, подумав, что услышанное им – предложение откровенно обменяться мнениями относительно позиции фирмы «Экстельм и компания» на Востоке.

– Но, отец, этот вопрос с винтовками… вот что внушает мне беспокойство. Я никогда не считал, что Джордж обладает…

– Сядь, Карл, – приказал Турок, и тот немедленно опустился в кресло. – Нет необходимости обсуждать причины, по которым твоему брату поручили это небольшое задание. Я так решил, и поскольку это мое решение, оно не подлежит обсуждению. Если ты до настоящего времени не понял методов моей работы, то уже никогда не поймешь.

Незаметно голос Турка потеплел.

– Есть одно выражение, Карл, которым пользуется с недавнего времени имперская Германия. Это слово «Weltmächt», что означает «мировая держава». Неотвратимая, как закон природы, говорят немцы… Так что выбрось из головы Маньчжурию и всех этих желтокожих чертей… Пусть дерутся за камни, скалы… А мы будем ловить рыбку покрупнее… Кроме того, мой мальчик, как ты любишь напоминать, с Джорджем находится Бекман, а Бекман не совершает ошибок.

Юджинии хотелось присоединиться к мужу и детям. Стоя у борта позади них, она наблюдала за игрой, представляя себе, что веселится вместе с ними, – Джинкс и Поль толкались совсем рядом с ней, Лиззи гордо посматривала на родителей. Юджиния рисовала себе, как она крикнула бы детям: «Браво, Поль!», «Молодец, Джинкс!», «Лиззи, дорогая!» Потом она вообразила, как мог бы посмотреть на них с одобрением Джордж и как их родительские глаза задержались бы друг на друге.

Но каждый раз, как только она делала шаг в сторону веселящихся детей, она замечала что-нибудь такое, что заставляло ее остановиться. То гордо выпрямленную спину Поля и то, как он держал за руку отца, то радостную улыбку Джинкс или смех Лиззи и женственный поворот ее плечей, когда она повернулась к отцу, чтобы сказать ему комплимент.

«Ничего у меня не выходит, – подумала Юджиния. – Я была эгоцентричной, недоброй, и меня все покинули. Я неразумная женщина в бальном платье, и во всем мире у меня нет ни одной достойной цели».

Юджиния стояла, навалившись всем телом на перила, и смотрела на воду. Ей казалось, что она стоит на высоченной горе, и стоит ей перегнуться и глянуть вниз, как она полетит в тартарары.

«Хватит хандрить, – сказала она себе и вытянула перед собой руки. Деревянный поручень был гладкий, как стекло, и теплый, как песок летом, она слышала океан и чаек, чувствовала запах соленой пены. – Все будет хорошо, – уговаривала она себя. – Просто я немного переутомилась, к тому же момент сам по себе такой эмоциональный – моей дочери исполнилось десять лет. А это наводит на воспоминания, о которых мне не хотелось бы думать: неизвестно, где шатается Джордж… Лиззи прислали какую-то жуткую няню-прусачку… и акушерка с рыбьими глазами…»

– Все этот жуткий сон! – с жаром произнесла Юджиния, словно, сказав эти слова вслух, она избавлялась от видений.

– С вами все в порядке, миссис Экстельм? Могу я?..

– Ой, Огден! Я не видела вас! – Юджиния отпрянула от перил. – Нет. Нет, мне ничего не нужно. Благодарю вас.

«Как могла я не заметить его, – подумала она. – Сколько же времени он наблюдает за мной?»

– Мне показалось, что вы чем-то озабочены… или плохо себя чувствуете… – Огден протянул к ней руку, словно желая поддержать. Она почувствовала его руку на своем запястье, и рука ее стала, как каменная.

– Со мной все в порядке, Огден, правда. – Юджиния постаралась замаскировать свое удивление. – Я… Я только что пришла, чтобы поиграть со всеми. Во что сейчас играют? Боюсь, я…

«На фоне черного неба, – подумала она, – копыта вспыхнули чистым пламенем».

– Юджиния, – негромко произнес Бекман и придвинулся к ней.

Юджиния почувствовала тепло его дыхания, скрывающуюся в его теле силу, запах разогретой ткани пиджака, распаленного солнцем лица, но не было сил отодвинуться.

– Это первый раз, когда мы с вами остались вдвоем с тех пор, как… – Бекман не знал, что еще сказать.

– Нам следует вернуться к остальным, вам не кажется, Огден? – выдавила из себя Юджиния вместе со своей самой лучшей улыбкой. – Нам не следует отсутствовать слишком долго.

* * *

Игра в «кормление чаек» захватила всех. Все столпились у борта с хлебом и фруктами в руках, у кого-то сохранился кусок пирога, кто-то нашел кусочек копченого фазана. Генри отправили на кухню за подкреплением. Все, что осталось от праздничного стола, в буквальном смысле слова пустили по ветру.

Даже Юджиния попыталась проникнуться общим настроением. Она махнула рукой, чтобы добросить как можно дальше, нацелившись на одну птицу – явную неудачницу, и кинула свой снаряд. Угощение плюхнулось в воду.

– Лейтенант Браун, давайте научите маму! – потребовал Поль. – Это же жуть, что у нее получается! Кидает, как девчонка.

– Поль! – одновременно возмутились сестры.

– Это потому, что она девочка, Поль, – сказал лейтенант Браун, смахивая хлебные крошки с волос мальчика. Браун посмотрел на Юджинию и улыбнулся, и она забыла отвернуться. «А, пусть, – сказала она себе. – Я ничего не чувствую. – Она протянула руку за кусочком хлеба, каким-нибудь фруктом или ломтиком обветренной ветчины, и на этом кончились все ее сомнения. – Ну и пусть», – повторила она и почти поверила в это.

Огден Бекман наблюдал за Юджинией и Брауном, наблюдал за ними и Джордж. «Это же детская игра, – успокаивали они себя, – играет Лиззи, играет Джинкс, никак не может дождаться своей очереди маленький Поль. Очаровательная семейная сценка, какой тут может быть вред? А вот и Уитни присоединяется к ним, и доктор Дюплесси. Что может быть невиннее?»

– Получилось! Мама, у тебя получилось! – закричал Поль. – Вот здорово! Почти как у Джинкс, а у нее получается почти, как я.

«Почти, как у меня», – хотелось ей поправить его, но Юджиния только рассмеялась и ничего не сказала. Она наклонилась к Брауну, и он направил ее руку. «Это же детская игра, – уверяла она себя. – Ну что может быть невиннее?»

Но в этот момент Джордж решил, что не может больше мириться с этим. Почему он так поступил, он не смог бы объяснить. Казалось, ноги сами понесли его вперед.

– Хорошо у тебя получается, моя дорогая, – услышал он свои собственные слова. – Захвачен твоим искусством. Очень впечатляет. Большой прогресс. Должен вас поздравить, лейтенант Браун. – Слова лились сами по себе, цепляясь одно за другое. – Моя жена, несомненно, безмерно счастлива обучиться этому искусству.

Юджиния взглянула на мужа и неожиданно сдвинула брови.

– Нет никакой причины так злиться, Джордж, – проговорила она, но понимала, что у него есть причина, потому что знала, что он хотел сказать на самом деле.

– Ну что ты, Джини, я ничего не хотел сказать… Захваченный врасплох, Джордж беспомощно лепетал.

Внезапно Лиззи решила, что она рассержена на маму. Сначала она сидела за столом надувшись и совсем скучная, а теперь ведет себя так эгоистично и нечестно, не дает папе повеселиться вместе со всеми, дольше всех кидает чайкам еду и вообще привлекает к себе слишком много внимания.

– Ты хочешь покидать, папа? Пожалуйста, сейчас моя очередь. Кидай вместо меня, если хочешь.

Но ни Джинкс, ни Поль не желали, чтобы их обошли. Отталкивая друг друга, они кинулись к отцу.

– Встань сюда, папа! Пойди сюда!

Они сгрудились около него, радостные и благодарные. «Видишь, мама! – говорили их худенькие плечики и задранные кверху головы. – Видишь, как это должно быть?» У Джинкс от гордости и торжества глазки сощурились и стали похожи на две узенькие щелочки. Поль уцепился ручкой за синюю тужурку Джорджа и прижался ногой к его белой штанине, а Лиззи, казалось, вот-вот лопнет от радости, и среди них Юджиния почувствовала себя посторонней.

– Если вы все против меня… – начала она прерывистым, негодующим голосом, уже не представляя себе, что сейчас может произойти. Зажатый в ее руке кусок хлеба сделался тяжелым, как артиллерийский снаряд, и она уронила его в воду.

– Джини… Джини… – успокаивал ее Джордж. – Я в самом деле не имел в виду… Ведь это же просто игра, моя дорогая… ты не должна…

– Вы все здесь развлекались, веселились, а я… а я должна была… должна была организовать праздник… убрать то, что вы насорили… сделать так, чтобы вы все… чтобы все…

Юджиния чувствовала, как ее распирают угрызения совести, – припомнились все грубые слова или поступки, о которых сожалела, но слова лились безудержным потоком. Стыд и раздражение боролись в ней, и от этого становилось еще тяжелее.

Дети не ответили, не ответил и Джордж. Они смотрели на палубу и переминались с ноги на ногу – Джинкс, Поль и Лиззи потому, что еще были слишком маленькие и сами часто бывали не правы, а Джордж потому, что ему нечего было сказать. «Лучше переждать, – резонно решил он. – Нужно оставить Джини в покое. Пусть немного выпустит пар. У каждого бывают грудные дни. Каждому доводилось встать не с той ноги».

Но Юджиния не могла остановиться. При виде перепуганного мужа и словно бараньих глаз детей она еще больше распалилась. Она злилась, что не может взять себя в руки, но ее совершенно сорвало с тормозов.

Потом, словно не в состоянии справиться с собой, а может быть, От злости – неважно почему, она поступила очень странно. Она сорвала с головы свою серую соломенную шляпку и зажала ее стоймя в руке. Шляпка была широкополая, с большой узорчатой шелковой лентой, на которой были пришиты розовые шелковые пионы – красивая вещица, прелестная, как весеннее утро, – и Юджиния, насупившись, перевернула ее в руке и начала крутить, рассматривая нежные лепестки, которые шевелил ветерок, и жемчужную соломку, переливавшуюся под лучами солнца. Потом, так же стремительно, как перед этим сдернула ее с головы, Юджиния швырнула шляпку высоко вверх, и та полетела по высокой дуге прямо на солнце.

Серебристый диск пролетел по небу. Казалось, он никогда не потеряет высоты.

– Ух ты! – вполголоса промолвил Поль.

– Ой, мама! – прошептали девочки и ухватились за платье матери, а миссис Дюплесси пробормотала:

– Что за экстравагантный жест!

Юджиния ничего этого не слышала; она пристально следила за полетом шляпы, которая поднималась все выше к небесам. Она наблюдала, как шляпка крутилась и крутилась в воздухе, и Юджинии казалось, что вместе со шляпкой улетают ее сердце и душа, и она перегнулась через перила к волнам, чтобы увидеть, как шляпка исчезнет в облаках.

Но шляпка вдруг упала. Подхваченная ветром или холодной волной высоко вздымающейся в воздух океанской водяной пыли, она затрепетала, рухнула вниз, подпрыгнула раз-другой на воде, разбросала лепесточки над крутящейся пеной и пошла ко дну.

– Ой! – выдохнула Юджиния. Она смотрела на волны, как будто ожидала увидеть следы борьбы, словно шляпка могла бросить вызов смерти и вновь появиться на свет, но ничего не произошло. Шляпка исчезла насовсем.

– Не расстраивайся, Джини, – тихо проговорил Джордж. – Мы достанем тебе другую, правда, дети? Мы…

– Да, мама, да! – хором вступили Поль и Джинкс. – Мы можем… потому что у Олив целые тонны… – Их маленькие тельца прижались к ней, стараясь показать, как ей сочувствуют и любят. – Помнишь, когда я сделал того кролика из перьев, засунул его в коробку, и кошка…

Но Юджиния не обращала внимания – голоса близких звучали, как шум морского ветерка в ушах, семья, окружавшая ее, могла быть всего лишь бледным призраком мечтаний. Она смотрела на море и видела, как тонет ее шляпка. Она видела это снова, и снова, и снова. Шляпка пропала безнадежно, безвозвратно исчезла, сколько ни всматривалась Юджиния жадным взглядом и синеву моря.

– Манила… так, кажется, ты сказал, Карл?

Часы на столе Турка тикали с размеренным постоянством. Он взял сигару, зажал ее между большим и указательным пальцами и стал рассматривать, плотно ли прилегает лист, как он облегает сигару и делает ли ее гладкой, как обструганная деревяшка. В конце концов, он откусил кончик и зажег спичку. Благостный запах серы и табака возносил его на небеса, куда он надеялся попасть после всех его трудов праведных.

– Значит, ты получил письмо от Пейна… или, вернее, от Риджуэя. Старик пишет мне сам… от руки… Совершенно удивительно. – Турок рассмеялся собственной шутке. – Конечно, я никогда не читаю его сочинений. Можешь прочитать, если думаешь, что это окажется полезным.

Турок снова рассмеялся. Уверенно, самодовольно.

Карл не ответил. «Меня отец выбрал воспреемником, – сердито думал Карл. – Не Тони, не Мартина. Меня. Это я у него мальчик на побегушках, а не они. Они могут иметь модные дома и модных друзей, а я сын, который ему нужен».

«Завтра мы уедем из Ньюпорта, Карл… – говорит он мне. – Договорись, чтобы последний поезд встретил наш вагон на Центральном вокзале. Тогда задержи шестичасовой на Питсбург»… или «одиннадцатичасовой на Марблхед», или «дневной на Вашингтон». Сделай то, сделай это. И я тут как тут, так ведь? Не успевают высохнуть чернила, а я уже бегу, одна нога здесь, другая там. Если старый козел добивается именно этого, то у него это получается всякий раз».

Карл со злостью уставился на ковер, потом перевел взгляд на подставку для ног, стоявшую у отцовского кресла.

«Ну какой толк рассуждать сейчас о Маниле? – задавал он себе вопрос. – Какое кому дело до старика Пейна, или генерала Вудса, вообще до любого из этих старых перечниц? Кому нужны Филиппины?»

– Больше никаких стоящих сообщений, Карл? Никаких проблем по поводу аннексии царем Маньчжурии? – пробурчал Турок, затем с наслаждением сделал еще одну затяжку. Лицо его окуталось дымом, и он для всего мира исчез.

Карл ничего не слышал.

«Или вот та ситуация с Карнеги, – рассуждал он, подливая масла в огонь, – то, что отец называл «нежелательным маленьким представлением в Алтуне…» Я-то помню все эти лекции: профсоюзы, менеджеры, чертов «открытый цех», десятипроцентное увеличение зарплаты и прочий треп. А ведь я сижу у ног великого человека и жду его подаяния, хотя бы доброго слова. И что получаю за все мои труды? Каково конечное вознаграждение? Пинок в зад. Вот что я получаю!»

Карл вдруг наклонился вперед и сгорбился, в голове родилось решение, и он почувствовал себя новым человеком. Он почувствовал себя сильным и решительным.

«Пускай братья растрачиваются на семьи и на жен, пускай тратят энергию, пускай прожигают жизнь. Эта дорога не для меня».

Турок лениво стряхнул пепел с сигары и внимательно посмотрел на сына. В хрустальной пепельнице шевельнулся завиток пепла и тут же рассыпался в пыль, отдельные табачные пряди смешались с другими и распались, как металлические опилки без магнита.

– Как ты думаешь, будет дождь или не будет? – спросил он, и переход к светской теме означал, что ничто больше не подлежит обсуждению, что все уже расставлено по своим местам, как было задумано загодя.

Турок посмотрел на окна с тяжелыми ставнями. С ближайших деревьев доносилась разноголосица галок.

Они передрались между собой и пронзительно кричали, качая листьями и ветками. Турок прислушался к их драке. «Август и Пенсильвания, – подумал он с удовольствием, – одно из моих любимых времен года. Время расположиться поудобнее и дожидаться окончания лета, оглянуться на проделанную работу и ее плоды».

Птицы становились все нахальнее, одна застучала клювом по навесу над окном. В комнату ворвался легкий ветерок. Он развеял по комнате остатки пепла из пепельницы. Турок повернул голову и понюхал, какие запахи принес с собой ветер.

– Собирается дождь, тебе не кажется, Карл? – спросил он, не обращая внимания на молчание сына. У Турка собственные планы в голове. Он посмотрел и окно. Небо заволокло темно-серыми облаками, и остатки солнечного света разбросали горчичного цвета пятна но листьям растущих поблизости деревьев, а на другой стороне лужайки увесистые Ветви платанов и буков вдруг стали совершенно белесыми, когда ветер задрал вверх листву. То же произошло и вдоль подъездной аллеи, около пруда и аллеи с розами, повсюду листья пришли в движение, повсюду на сухих и запыленных листьях напряженное ожидание влаги.

Турок закрыл глаза и попробовал представить себе, какой будет дождевая вода.

– Я бы и сам не отказался от летнего душа, – сказал он. – Очень люблю слушать дождь в этом доме.

ГЛАВА 8

Тунис, порт Тунис. Французский лоцман, высланный навстречу «Альседо» из порта Тунис-ла-Гулетт, медленно вел корабль вперед, буквально каждые несколько футов делая замеры глубины, следуя по длинному узкому каналу, отделявшему город от Средиземного моря. Капитан Косби стоял в рулевой рубке рядом с лоцманом, наблюдая, как тот проводит его судно в гавань. «Альседо» впервые понадобился местный лоцман, и Косби не получал удовольствия от этой процедуры. Он смотрел на капитанский мостик, на карты, вахтенный журнал, секстант, кронциркуль, рулевое колесо и молча поносил арабский порт, арабов, французов, назвавших этот спящий город своим домом, и особенно человека, от которого зависело благополучие «Альседо», – лоцмана.

Между капитанским мостиком «Альседо» и маленьким проржавевшим буксиром, ожидавшим своей очереди у правого борта яхты, шла какая-то ошалелая перекличка на жуткой смеси французского и арабского. По идее, буксир должен был помочь «Альседо» войти в порт, но, по существу, один удар носа яхты мог превратить буксир в кучу металлолома. Капитан Косби негромким голосом отдал приказ своему помощнику, а тот в свою очередь передал его на нос корабля. Там сбросили по правому борту несколько дополнительных, завязанных толстыми узлами канатов: в случае столкновения с буксиром капитану Косби не хотелось попортить белую краску на безупречном корпусе корабля.

Проблемой в Тунисе была, конечно же, песчаная отмель, знаменитая песчаная отмель. Она меняла положение ежедневно, ни один лоцман не мог сказать с какой-либо степенью точности, куда может внезапно кинуться песчаная коса: утром отмель вдруг уйдет вбок и разнесет нос английского фрегата, на следующий день вспучится под местным торговым судном. У песчаной отмели нет сознания, нет национальной гордости, ей все равно, откуда его жертва или кто породил ее.

– Да, эфенди,[17] – бормотал лоцман, не понятно кому, то ли капитану Косби, то ли кому-то еще. – Нет, эфенди.

– Ну кто может сказать наверняка в такое трудное время, mon capitain, сэр. – Лоцман покачивался на каблуках, пожимая плечами и медленно поводя головой из стороны в сторону. – Нам нужно нащупывать здесь дорогу, capitain, эфенди, сэр.

Извинения никак не обнадеживали капитана Косби, особенно потому, что лоцман то и дело бросался к дверям рубки, и тогда поднимался неимоверный гвалт, на смеси французского с арабским и непрерывная смена противоречивых команд – то тянуть вперед, то толкать назад.

Как только ход «Альседо» снизился до черепашьего шага, мальчишки-попрошайки, крутившиеся в утлых лодчонках вокруг корабля, по давно установившейся традиции, пошли на приступ, в это же время целые семьи на фелюгах[18] подплывали вплотную к борту и во всю мочь выпрашивали подачки, а их пузатые детишки пыряли в вонючую воду залива или выплывали на поверхность. Пришлось топить эти лодки, срывать абордажные крюки с перил, сбрасывать перепачканные руки со всего, за что только они могли зацепиться на бортах. Матросы яхты сбились с ног, не успевали они отбиться от одной банды мародеров, как накатывалась другая. Матросы бегали от кормы к носу, ругаясь на чем свет стоит; их жесткие синие блузы, белые шапочки и брюки были самим воплощением праведного американского презрения:

– Расскажи это своей бабушке, сынок! Лево по борту, а ну, дай ему под ребро! Вот так-то, будет знать!

Капитан взирал на творящееся на палубе и заставлял себя сохранять внешнее спокойствие. Ему чудилось, будто он видит, как кусками отскакивает краска, слышит, как скрипит погнутый металл или трещит дерево, и уже совершенно явственно ощущал, какая вонь исходит от скользких тел, окунающихся в воду, куда выведен сброс городской канализации. «Придется мыть всю палубу, – сказал он себе, – весь корабль отскрести от грязи после всего этого, заново покрыть лаком поручни и перила и почистить и отполировать всю бронзу».

По мере развертывания битвы заискивающий голосок лоцмана перерос в крик:

– Эти люди, эфенди… – старался он перекричать весь этот тарарам, – эти люди – не мои люди. Это отбросы нашего когда-то великого города… Не обращайте на них внимания, на этих людей, mon capitain… Мы, французы…

В этот момент на мостик поднялся Джордж: он решил, что пришло время действовать. Он не мог допустить, чтобы его матросы тратили время на нищих, да еще пачкали свою форму или, что еще хуже, рвали ее. Хорошенького понемножку. «Нельзя накормить весь мир, – сказал он себе. – Нельзя нести ответственность за всякого, кто протягивает руку».

– Брандспойты, капитан! – командным голосом возгласил Джордж, входя в рубку.

– Что? – Косби ответил также громко.

Им пришлось кричать, потому что не было ничего слышно, словно они стояли на противоположных концах широкого поля.

– Пожарные брандспойты, капитан! Прикажите привести их в действие! Нужно сбросить этих типов со всего такелажа. Мы же не можем тащить их с собой до самого Тунис-ла-Гулетта. Это же опасно!

Капитан Косби не считал, что нищие, как бы они ни шумели и как бы их было ни много, представляют опасность для «Альседо», и ему очень не нравилась идея смывать их пожарными брандспойтами, даже если это люди, которые, как он опасался, могли разобрать весь его корабль по винтику.

– Они чертовски сильные, сэр! – закричал капитан Косби так, чтобы его можно было услышать, невзирая на команды лоцмана, ответы с буксира и гвалт на палубе.

– Вот именно! – ответил Джордж.

Косби не разобрал этих слов, но увидел, как Джордж энергично закивал.

Пожарные брандспойты были развернуты и направлены на «захватчиков». Сначала были очищены палубы, затем такелаж, а потом и борта. Легче всего было попасть в мальчишек и мужчин, забиравшихся на борт по канатам, и чем выше они вскарабкивались, тем сильнее била водяная струя, тем выше они взлетали в воздух, а потом сразу взвыли двадцать или двадцать пять ртов, когда мокрые руки должны были выпустить все выступы на борту корабля, за которые они цеплялись, и коричневые тела плюхнулись в воду. Теперь матросы занялись туземным флотом – фелюги затопили, детишек смыли с их крошечных суденышек в залив, на появляющиеся рядом с бортом из-под воды лица направляли струи, и они тут же снова уходили под воду.

На палубу вышла Юджиния с детьми. «Это арабский мир, – объясняла она им, – так шумно потому, что здесь люди говорят свободнее и открытее, чем у нас дома, арабы любят спорить и препираться и при этом громко выражают свои чувства, а когда дерутся, то это для них просто развлечение». Юджиния вывела детей наверх, чтобы видеть, как судно войдет в порт. Она думала, что они увидят чудесные лодочки, с которых продают очаровательные местные изделия – яркие краски, веселые улыбки, миленькие безделушки, которыми встречают американцев.

Но увиденное ими зрелище падающих тел было настолько ужасным, что Юджиния тут же загнала детей вниз и захлопнула дверь в салон с такой силой, что Тунис, нищие, песчаная коса и франко-арабский лоцман почти моментально были позабыты, как вчерашний дурной сон.

– Сыграем в китайские шашки, ну, кто будет? – объявила она как можно беззаботнее, отряхивая юбки, поправляя манжеты, поискав носовой платок, который держала в руке, и переводя наконец дух. – Лиззи, – решительно улыбнулась Юджиния, – будь добра, достань доску.

Дети были слишком ошарашены, чтобы вступать в пререкания. Лиззи и не подумала заспорить: «Я не ребенок, мама, меня не успокоишь детской игрой». Она молча вытащила доску и разноцветные шашечки, поставила на стол и так же молча отошла от стола.

Поль тоже не стал канючить: «Мы столько времени не играли в эту игру! С тех пор как Лиззи выросла и перестала в нее играть». Он не требовал, чтобы ему достались именно желтые или синие шашечки, он просто посмотрел, какой цвет для него выделила сестра и как она выстроила их треугольником. А Джинкс пыталась не смотреть в окно, но ничего не смогла с собой поделать.

Она видела, как перед ней мелькнуло обнаженное тело и потом пропало, слышала, как что-то мягкое ударилось о что-то жесткое, слышала слова, которые могли быть произнесены ребенком, а потом ведьма превратила их в камни. Джинкс стало трудно дышать, она не могла сосредоточиться на игре.

Но у мамы было от этого лекарство, она вызвала Хиггинса и велела задернуть занавески на окнах.

– Здесь такой яркий свет, вам не кажется? – заметила она, когда старший стюард вошел в салон. – По-моему, нам придется соблюдать осторожность на этом африканском солнце, но зачем спешить. Мы еще не в порту. Давайте немножко отложим знакомство с жарой.

– Очень хорошо, мадам, – ответил Хиггинс и задернул занавески. Это было все, что видели Юджиния с детьми по прибытии в Тунис.

Лейтенант Браун посмотрел на гавань. Для него они все были на одно лицо: Бомбей, Калькутта, Пенанг, те же запахи, тот же шум, причал и таможня, взятки, туземцы-«джентльмены» в своих грязных пиджаках, перебранка рикш, «гиды», нищие мальчишки, пляшущие перед открытой коляской. Арабы, малайцы, индийцы – Браун перестал их различать после первого же плавания.

Но в Тунисе было что-то другое – не какая-то необычная неразбериха на причале, не трудности, с какими корабль привели на место стоянки. Дело было не в узком канале и не в привычке сразу определять маршрут для отступления. Дело было совершенно не в тех вещах, которые привычны для лейтенанта Брауна и которые он был натренирован не замечать; было только его ощущение, предчувствие чего-то, что должно произойти.

Стоя на носу, Браун внезапно вспомнил сентябрьское или октябрьское утро его детства. Он точно помнил, что лето прошло, но время снятия урожая еще не наступило, это были тихие дни, когда до следующего года были позабыты заботы о дожде, тревоги о засухе, сорняках или цветоеде.

Долина, в которой жила его семья, погрузилась в туман, он видел это так же отчетливо, как в ту пору – через немытое стекло единственного окошка. Туман висел на верхушках деревьев и стекал вниз, растекаясь между рядами табака и кормовой кукурузы; он лежал там, как старый пес, слишком грустный, слишком усталый или слишком мудрый, чтобы двигаться. Он слышал, как за обглоданный скелет белки с карканьем дерутся вороны, впрочем, может быть, они просто развлекаются, хотя сегодня их пронзительные крики кажутся громче обычного. В окошке были и другие лица, помимо его собственного, большинство из них моложе, глядевшие испуганно, с широко раскрытыми глазами. Они смотрели на запеленутые в туман поля молча, не смея даже моргнуть. Они смотрели на приход утра и на туман и ждали.

Тунис. Лейтенант вернулся из прошлого к настоящему. Снова нужно отправляться в город и толкаться среди толпы, напомнил он себе, еще одна серия благопристойного знакомства с достопримечательностями: «Мечети и великолепие древнего Карфагена», и все мы накрахмаленные и до умопомрачения вежливые.

Внезапно Брауну захотелось скорее покончить со всем этим, сделать свое дело – и конец! «Может быть, потому-то мне как-то неспокойно, – пытался он объяснить себе. – Дело не в месте, а в ожидании. И даже не в том, что мне приходится лгать, – уверял он себя. – Мне это не в новинку. Не имеет никакого значения, что они там подумают обо мне потом. Юджиния и ее дети. Было время, я не имел никакого отношения к их жизни, и все будет точно так же, когда все останется позади. Тунис, Египет, – перечислял про себя Браун. – Красное море, Африка, Сейшелы и, наконец, Борнео. Я сделаю свое дело и пойду дальше своей дорогой».

Юджиния вышла на палубу. В каютах было жарко и душно и казалось, будто весь корабль пропах телячьими котлетами, которые подавали во время ленча. Телячьи котлеты, ломтики картофеля, томаты, запеченные в сливках, мятный щербет и бисквитные пирожные. Можно было подумать, что они и не покидали Филадельфии. После такого шумного прибытия «добротная, основательная пища была как раз то, что доктор прописал», как выразился Джордж, но у Юджинии было иное мнение.

– Мы приплыли в Африку не для того, чтобы делать вид, будто не покидали Честнат-стрит, – не согласилась она. – Как можно загнать людей в воду, сказать себе, что «туземцы» любят такое развлечение, а потом преспокойненько сесть за чай?!

Но Джордж только снисходительно улыбался и смотрел поверх ее головы с самодовольным видом. Ей нетрудно было догадаться, что этот взгляд предназначался Огдену Бекману.

«То, что доктор прописал», – повторяла про себя Юджиния, подойдя к перилам и оперевшись на них. Предполагалось, что это утро станет утром чудес: первое знакомство с Африкой, первые ощущения после того, как корабль с ходу ворвался в этот заколдованный таинственный мир, – на самом же деле оно оказалось просто ошарашивающим. Сначала корабль шатало из стороны в сторону, как будто этот странный человечек, лоцман, пытался найти путь по дорожке из рассыпанных хлебных крошек в лесу, потом Джордж приказал смыть людей, словно листья с теннисного корта, а теперь, видимо, пребывает в великолепнейшем настроении после того, как утвердил на чужой земле свои мнения, навязал свои желания, филадельфийское восприятие.

Юджиния смотрела на раскинувшийся перед ней город. Порт вдавался в материк в сторону туземного города и европейского сектора: первый собирал пыль у подошвы холма Бир-Кассе, второй утопал в зелени деревьев и садов вдоль проспектов с пышными названиями авеню де Карфаген и авеню де ла Марин. Но Юджиния не могла различить, где кончается один город и начинается другой. Карфаген, стала вспоминать она, – это древний Карфаген, где приносили в жертву детей и мечтали о дне, когда окончательно победят Рим. Но это всего лишь красивые сказки, одни только слова. Они ничего не воссоздают и не отвечают ни на какие вопросы.

Тысячи запахов и звуков доносились до корабля: что-то похожее на козлиное блеяние, что-то, что могло быть криком верблюда, призыв на молитву, позвякива-ние бубенчиков, одна бесконечная, навевающая тоску, плачущая нота. Пахло въедливой смесью восточных специй и мочи, чем-то, напоминающим липовый цвет и кусты можжевельника вместе с испарениями выгребной ямы. Эти пикантные сочетания кружились вокруг, каждую секунду раздражая обоняние одной из своих составляющих и вызывая желание либо скорее продолжить путешествие, либо, не сходя с места, освободить желудок. Никогда еще Юджиния не была в местах, которые были бы ей настолько незнакомыми, у нее было такое ощущение, будто она оказалась на Луне.

Она держалась за поручень обеими руками. «Вот, значит, как мы начинаем наши приключения – с помидорами в сливках, мятным щербетом и пожарными брандспойтами наготове».

– «Где полчища невежд ночью вступают в бой», – громко процитировала Юджиния.

– Надеюсь, этого не случится, миссис Экстельм, – ответил ей Браун. Он не намеревался мешать ей, понимая, что она не знает, что не одна, но у него не было иного выхода: нужно было либо заговорить, либо незаметно исчезнуть.

– Ой! – удивилась Юджиния. – Лейтенант Браун! Она сразу узнала голос, но тянула время, чтобы скрыть смущение.

– Я вас не заметила! Вы, наверное, тоже сбежали с лекции доктора Дюплесси.

Юджиния поправила газовую кофточку, чтобы казаться подтянутой и официальной, чего у нее не получилось.

– Я знаю, они хотят, как лучше, – продолжала она, тщательно подбирая слова, – по крайней мере, я надеюсь, что они хотят, как лучше…

Сказанная ею шутка несколько разрядила обстановку.

– …Я уверена, они должны… и что они узнали об этих странах, всегда так… ну, как бы это сказать… всегда дает столько сведений… – засмеялась Юджиния. – О, вы только послушайте, я начинаю искать извинения! Совсем как мой супруг!

Она взглянула в лицо Брауну.

– По правде говоря, я безумно рада удрать от всей этой надоедливой компании. И лекций о карфагенянах и их несчастных детях. И телячьих котлет. И бараньего рагу с фасолью! Особенно от рагу!

Юджиния снова рассмеялась, потом перегнулась через перила, и Браун подумал, что от нее можно ожидать чего угодно: она способна повернуться и убежать или, не раздумывая, броситься в волны.

– Так где же мы сейчас, лейтенант? – снова подхватила нить разговора Юджиния. – Думаю… честное слово, это только догадка… что вы бывали здесь прежде… Не знаю, что заставляет меня так говорить. Наверное, женская интуиция. Итак, расскажите-ка мне, какие чудеса мы здесь увидим?

Всматриваясь в погруженный в дымку город, Юджиния внезапно почувствовала, что стало легко на сердце. «Хорошо быть на палубе, – подумала она, – еще лучше будет на улицах. Подальше от корабля и пожарных брандспойтов, от безопасной позиции на неприступном мостике величественного корабля, откуда можно взирать на древнюю и совершенно вымершую цивилизацию, не опасаясь смешаться с грязной толпой».

Лейтенант Браун не понял перемены в Юджинии или причин, по которым она сделала вид, будто они только что познакомились, но это его устраивало, потому что облегчало его роль.

– Мне не приходилось бывать в этих местах, мэм. И я ничего тут не знаю, – ответил он, не сводя глаз с причала, весь выпрямившись и расправив плечи, как, по его представлению, должен был бы стоять лейтенант Джеймс Арманд Браун.

Его слова прозвучали так странно, что Юджиния быстро повернулась к нему и выбросила руку, словно падая или делая танцевальное па.

– О! – воскликнула она. – Я совершенно не хотела сказать… Я совершенно не хотела…

«Совать нос», – чуть было не сказала она, но остановилась.

– Понимаю, – добавила она через мгновение. – Конечно же. Как вам угодно. Значит, мы с вами здесь новенькие.

Браун промолчал. Он смотрел на порт и ругал себя за то, что скрывает правду, потом стал выговаривать себе за то, что вынужден ее скрывать, и, наконец, за то, что правда больно ранит Юджинию. «И надо же, именно тогда, когда я посчитал, что это не имеет значения, – сказал он себе. – Именно тогда, когда я убедил себя, что ложь – ерунда».

– Верно, мне довелось побывать в других местах… – проговорил он и заговорил совершенно по-иному: – Местах экзотических, вроде этого. По крайней мере, – Браун попробовал улыбнуться, – они показались мне экзотическими…

– Неужели? – заинтригованно спросила Юджиния. В этот миг она была так похожа на Джинкс, что вряд ли их можно было различить. – Такие же экзотические, как эти? С таким же множеством, ну, как бы назвать их?., странных звуков, запахов, красок… и… музыки? – Неожиданно Юджиния засмеялась. – Знаете, лейтенант, – почти запела она. – Я очень, очень счастлива. Да, счастлива! – Юджиния осознала, что это правда, у нее много сил, храбрости и надежд. Словно кто-то долгое время старался сказать ей что-то, кричал ей в уши или нашептывал добрые вести, а до нее доносился только неясный шум. Но потом шум приобрел форму слов, слова стали мыслями, а мысли – реальностью.

– Расскажите-ка мне о своих приключениях! – обратилась Юджиния к Брауну. – Поль рассказывал, что вы побывали в Южно-Китайском море и там на вас напали пираты. Но вы же знаете Поля! «Живое воображение», как говорим мы, матери, когда видим, что ребенок любит присочинить!

Так как, эти истории выдуманные или были на самом деле?.. Среди нас герой, а?.. А где еще вы были? Расскажите мне хоть что-нибудь! Ну, поговорите со мной…

Мы здесь чудесно проведем время, – Юджиния приостановила поток слов. – Я это чувствую, а вы?.. Я чувствую, что этот город – только начало. Перед нами весь мир…

Продолжая трещать, Юджиния отодвинулась от Брауна, разгладила юбку, встряхнула кружева на манжетах, заправила на место завитки волос, упавшие ей на лицо. Она вся была в движении, расправляя складки на юбке или вышитый пояс, и не думала о том, какое действие оказывают ее движения.

Лейтенант Браун чувствовал, как его оставляет решимость. Она таяла, будто была сделана из такого ненадежного материала, как однодневный лед. «Лейтенант Джеймс Арманд Браун, – повторил он про себя. – Военно-морская академия Соединенных Штатов, выпуск тысяча восемьсот девяносто девятого года. Лейтенант Браун».

– Ну, так что же, я готова, – весело объявила Юджиния и быстрым шагом пошла по палубе. – Пойду возьму детей, Джорджа, Дюплесси и вообще всех, и мы отправляемся.

«Северная Африка! Подумать только. Даже само название такое удивительное! И догадайтесь, что еще? Никакого Огдена Бекмана. Ну разве это не замечательная новость? Он останется на борту. И на все время нашей остановки».

Юджиния не смогла бы объяснить, почему она добавила последнее сообщение. Слова вылетели сами собой, прежде чем она успела подумать.

Посещение священного города мусульман Кайруана мыслилось как главное событие во время стоянки яхты в Тунисе. Джордж так решил еще тогда, когда Пенсильванию покрывали сугробы: добираться до Кайруана на верблюдах, караваном, и дети одеты, как маленькие арабы. Вот это будет процессия так процессия!

Для осуществления этого превращения семье предстояло прежде всего посетить базар в городке Энфида. Там их хватали за руки, тянули за полы, к ним то и дело приставали всевозможные шарлатаны, шуты, заклинатели болезней и змей, жонглеры и «честные торговцы», каких можно увидеть только на арабском базаре. Но Джордж всякий раз оказывался на высоте: он покупал все без разбору.

– Сюда, достопочтенный господин…

– Будьте так великодушны, благородный сэр…

– Моя скромная лавка как раз у вас по пути, эфенди…

И от каждого тянуло жаром и алчностью в одинаковой степени и с одинаковой очевидностью.

– И цена очень хорошая. Только для вас. Потому что мне приятно видеть, что человек искусства уходит от меня с произведением искусства…

Или переметную суму. Или шестифутовый медный кофейник. Или кусок расшитой домотканой шерстяной ткани. Или детскую жилетку, феску, десять фесок, двадцать – какое это имеет значение! Все, что производит страна, горой вываливали под ноги Джорджу. Лавочники распахивали двери в свои лавчонки, чтобы поразить его горами самых соблазнительных предметов: верблюжьим седлом, инкрустированным перламутром, кривой турецкой саблей из дамасской стали, украшенным серебряной тесьмой бурнусом,[19] бархатными туфлями, золотыми шлепанцами. Копьем, найденным далеко в Атласских горах. Его хозяин клялся, что оно самое что ни на есть настоящее:

– Римское, благородный сэр. Из Карфагена. Со времени крестоносцев.

– Крестоносцы были… – начал было Джордж поправлять эту очевидную ошибку, потом у него хватило ума не продолжать. – Как ты думаешь, Джини? – в конце концов обратился он к жене, покачав головой и рассмеявшись. – Ну что, купим? Римское. Из Карфагена. Со времен крестоносцев.

Иногда Юджиния отвечала, но чаще предпочитала промолчать. Количество предлагаемых товаров почему-то пугало ее. Они напоминали ей перезрелые фрукты: папайю или мангостан – они лопаются и разбрасывают вокруг словно дымящуюся мякоть, от которой начинает нестерпимо вонять. Сначала они выглядят привлекательно, но потом появляется желание зашвырнуть их подальше и глотнуть свежего воздуха и воды.

Пурпурные цвета, малиновые, ярко-красные; сандал, жасмин, розовое масло. Янтарные бусы, серебряные шнуры, золотые, серебряные, медные обручи; баночки с кардамоном, семенами аниса, мелкими бобами; будинские кольца на лодыжки, перстни и амулеты. Юджиния смотрела на все это, и ей становилось все более не по себе, а дети ее в это время бегали и прыгали по улице, и муж скупал все скопом и отправлял на корабль.

– И смотрите, чтобы было как следует упаковано! Такую вещь нельзя разбить!

– Да, эфенди.

Обиженный торговец поддавал под зад путавшемуся под ногами мальчишке.

Скоро мальчишки из лавок забегали по всей улице, сталкивались с верблюдами, натыкались на мартышек в клетках, тыкались в пирамиды зеленых яиц, падали на козлят, привязанных к вбитому в землю колышку. То и дело переворачивались тележки, торговцы вопили что есть мочи.

– Да, эфенди… Да, эфенди. Салам, салам, салам.

В воздухе мелькали мальчишки, пыль стояла столбом, дико верещали попугайчики в ящиках, которые кидали на тележки.

«Приключение, – то и дело напоминало себе Юджиния, – это приключение». Но вокруг было такое буйство звуков, запахов и красок, что она ничего не могла разобрать. Похоже не столько на приятное приключение, сколько на бегство разгромленной армии. Невольно Юджинии на ум пришли овцы, которых они видели накануне. Они шли по гребню горного кряжа: и животные, и пастухи, и похожие на волков собаки двигались в одном темпе. Можно было подумать, будто они спасаются от какого-то бедствия, пожара или наводнения, но спасались они так, что не было слышно ни единого звука. Овцы не блеяли, собаки не рычали и не лаяли. Приглушенный топот копыт по каменистой тропе перекрывал один-единственный звук – периодически пастухи свистели сквозь свои черные зубы, и длинный пронзительный свист далеко разносился вокруг, врезаясь в иссушенные раскаленные горы.

– Немного устали, мадам?

От неожиданного голоса Юджиния вздрогнула и вернулась в настоящее.

– Может быть, вам немного отдохнуть?

К ней, отдуваясь, подошел мистер Сурави. Мистер Сурави был родившимся здесь «англичанином», говорившим с непонятным акцентом и пахнувший карри, которым на прошлой неделе его потчевала жена.

– Чайку? – прохрипел он еще раз. Мистер Сурави при всех его претензиях на аристократичность обожал чай, который подавали в маленьких чайных. Горячий чай в стаканах, сдобренный таким количеством сахара и мяты, что не оставалось никакого вкуса чая.

– Нет, благодарю вас, мистер Сурави, – проговорила Юджиния, стараясь отстраниться от грязного костюма и пропитавшегося потом тропического шлема. – Думаю, мне лучше пройтись по улице и найти мужа.

– Конечно, конечно, мадам. Я провожу вас. – Мистер Сурави приподнялся на пухлых, но проворных пальцах ног. Его невозможно ничем затруднить. О каком неудобстве может идти речь? Он весь к услугам высокочтимых гостей.

– Как вам будет угодно, мадам, – выдохнул мистер Сурави, а сам в это время думал о той приятной жизни, которая наступит для него после отъезда этих богачей американцев, когда он вновь останется один на один со своим возлюбленным базаром. Табак, подумал он, он купит целую жестянку самого лучшего табака. Самого лучшего, который только можно купить за деньги, потому что тогда у него в кармане будут звенеть деньги. Много денег. Хватит на год, а то и больше.

Джордж Экстельм даже бровью не повел, когда ему сказали, сколько будет стоить хороший гид, даже не пошевелился. И вот теперь он здесь, великий путешественник, покупает все не глядя, с налету, не спрашивая цену, не изучая осторожных па того элегантного танца, который называется искусством торговаться. Сколько он платит? В пять, пятьдесят, сто раз больше, чем стоит вещь! Мистер Сурави только качал головой.

А может быть, он купит английский сыр в банках, подумал он, возвращаясь к своим грезам. И, возможно, гаванские сигары. Он будет сидеть после обеда на веранде и будет похож на настоящего англичанина. А может быть, он даже начнет принимать! Но тут мистер Сурави вдруг вспомнил, что никто из его знакомых не способен оценить отличную сигару или крошащийся кусочек сыра с синим ободочком.

Все его знакомые были арабами или такими же, как он, людьми, которые зарабатывали себе на жизнь, прикидываясь кем-то, кем они на самом деле не были. Французы, англичане, немцы – все они старались походить на своих тезок, штудировали «Беркс Пэридж»,[20] заучивали названия школ и имена их директоров, запоминали наизусть генеалогические линии (людей и лошадей) и повторяли, как катехизис, все последние сплетни. Все они были мошенниками, но это сходило им с рук.

– Конечно же, я должен сопроводить вас, миссис Экстельм, – настойчиво произнес Сурави. – Как-никак я ваш гостеприимный хозяин дома.

Он выдохнул запах чеснока и бараньей отбивной прямо в лицо Юджинии. От него несло жаром, прокисшим жиром и гнилыми зубами, и Юджиния непроизвольно дернулась в сторону. «Так вот какого рода англичан мы будем встречать теперь, – подумала она, вспомнив элегантные манеры посла Джеффриса. – Неужели меняются даже англичане, когда попадают в эту странную страну? Что это – климат, сама страна или что-то еще более коварное? А как же я? Вернусь ли я к рагу и помидорам в сливках или стану делать скидку для туземцев, а потом уж и для себя, говорить: «Нужно ломать традиции», и перестану делать прическу, и буду спать в неприбранной комнате чуть ли не до полудня?»

– Так, значит, вы знакомы с сэром Рэндалом Джеффрисом? – Идя рядом с Сурави, Юджиния решила вернуться к обычной светской болтовне, в которой чувствовала себя намного увереннее. – Мне кажется, я слышала, как вы упоминали об этом в разговоре с моим мужем.

Знаете, мы встречались с ним, когда заходили на Мадейру. Красивейшее место…

«В самом деле?» – усомнилась вдруг она. Неожиданно оказалось, что она не может вспомнить почти ничего о Мадейре. Она была зеленая, европейская, у Юджинии сложилось впечатление, как о чем-то швейцарском – пикник в горах на альпийском лугу, дикие цветы, сосновые иглы, скрип гнущихся ветвей. Она постаралась прервать впечатления, чтобы не перейти к балу у губернатора.

– Сэра Рэндала Джеффриса? Ну как же, мадам, – сказал Сурави, вытирая обильный пот с бровей, и тут же постарался уйти от дальнейших расспросов, протараторив заученной скороговоркой. – Не посмотреть ли нам на ожерелья «келадех», как их тут называют, – мы как раз проходим мимо этой лавки. Здесь они особенно хороши. Видите полумесяц – «нас аль камар» и серп луны – «хилаль»? Это великолепные образчики бедуинских украшений. Если хотите… – тараторил мистер Сурави, незаметно заталкивая Юджинию в глубину самой большой лавки на этой улице.

Юджиния попыталась изобразить благодарную улыбку и вежливое внимание, а вальяжно разлегшиеся на подушках торговцы уставились на нее широко раскрытыми глазами. С открытым лицом, одетая, несомненно, самым вызывающим образом – подчеркнутая талия, обтягивающий жакет, смелые, соблазнительные линии юбки, – Юджиния чувствовала себя совершенно голой и испытывала дурацкий страх, будто на продажу выставлены не драгоценности, а она сама.

– Нет, прошу вас, мистер Сурави… – пробормотала она, сумев наконец справиться с обрушившимся на нее потоком торговых штампов и рассказов о несравненных арабских украшениях… – Я бы хотела найти своего мужа.

Она чувствовала взгляды на пояснице, руках, бедрах, затылке. По коже забегали мурашки, напоминавшие чувство, возникавшее у нее на краю высокого обрыва или пропасти. В такие моменты ее руки становились холодными и влажными, и не от боязни высоты, и от сознания того, что может в любой момент туда прыгнуть.

– Какие же вы, американцы, романтики! Пара – водой не разольешь, – тут же вывернулся Сурави и переменил тему. – До чего же я завидую вам!

По мановению руки знающего свое дело мистера Сурави мужчины с голодными взглядами и разочарованный хозяин лавки были забыты.

Джордж решил облачить своих двух дочерей в арабские одежды. Девочки всматривались в крупную клетку чачвана и смеялись. В черных платьях им было жарко, как в печке, все равно как если бы они прятались в палатке. Но было весело и еще веселее было смотреть, какое удовольствие при этом получает их папа.

На сцену выступил Поль, его экипировали последним.

– Как вы думаете, лейтенант Браун? – громким голосом вопрошал Джордж, поворачивая сына во все стороны, чтобы его легче было рассмотреть. – Не повесить ли на бок кривую саблю, чтобы картина была полной?

Голос Джорджа требовал внимания, и все столпились около него, чтобы видеть, что еще он мог придумать.

– Или Уитни, как насчет тебя? Или доктор Дюплесси? Вам тоже кривую саблю? Или вы слишком скромны, ну конечно, я понимаю…

Джордж повернулся к зрителям. Он промаршировал с ними вдоль и поперек всей улицы, они охали и ахали и издавали все положенные в таких ситуациях звуки: комплимент по поводу одного решения, изумление с оттенком зависти по поводу другого. Две одинаковые вещи, три, еще одна накидка, еще шесть платков – похвалы и лесть лились потоком.

– А вы, миссис Дюплесси? Саблю для милой леди? Никогда не знаешь, когда она пригодится? Доктор Дюплесси такой человек, что его иногда нужно припугнуть.

– О, мистер Экстельм, вы говорите такие страшные вещи, – хихикнула миссис Дюплесси. Ей было безумно жарко, она буквально задыхалась, сердце колотилось, в груди появилось неприятное ощущение – уж не нарушено ли у нее кровообращение?

Миссис Дюплесси захотелось посидеть в тенечке и велеть слуге принести стакан холодного лимонада. Но потом она решила: нет. Если ей чего-нибудь и хочется, то это оказаться на корабле, удобно устроиться в шезлонге под тентом и заказать горячего чаю. Она снова передумала. Да, не холодного лимонада, а горячего чаю с бисквитами или, может быть, с миндальными пирожными. При мысли о божественных миндальных пирожных в животе у миссис Дюплесси громко заурчало. От воспоминания об их восхитительном миндальном запахе и хрустящей сладости у нее потекли слюнки, и она чуть было не упала в обморок.

– Боже мой! – сказала она. – Наверное, скоро время ленча!

Но деликатное напоминание, сделанное миссис Дюплесси, не попало в цель. Джордж был глух ко всему, кроме собственных желаний.

– Так что ты скажешь, сынок? – спрашивал он, отступая на шаг назад, чтобы полюбоваться своей выдумкой. – Белый головной убор? И еще, возможно, эти вот плетеные штуки, похожие на веревки… Как они называются? – небрежно, через плечо, поинтересовался Джордж, но никто не ответил, и он как ни в чем не бывало продолжал свои восторженные тирады: —…Эти штуки из веревки малинового цвета, ну совсем, как настоящий бедуин!.. Мы обмотаем их вокруг твоей головы, – он повернул Поля, – и вот вам, пожалуйста, вуаля, как скажут в Париже… перед вами настоящий живой арабский шейх! Тысяча и один день!.. Или это «ночь»? – Он самозабвенно расхохотался над собственной шуткой. – Тот, кто ответит на этот вопрос, получит приз!

– Ночь, папа!

Дети прыгали вокруг него, придя в необыкновенное возбуждение, все остальные стояли рядом, чувствуя себя крайне глупо и стараясь поддержать игру, но настроение у всех падало. Они разомлели от жары, устали и все больше хотели поскорей покончить с базаром, и этим приступом приобретательского безумия, и вообще со всем этим бурным днем.

– А может быть, нам слегка перекусить… так, немного… – начала миссис Дюплесси, не оставившая еще этой милой ее сердцу идеи.

– Ни в коем случае! – взревел разошедшийся во всю Джордж. – Мы не уйдем отсюда, пока все не получат своего приза! Я хочу, чтобы каждый из вас нашел себе самый дорогой и самый невероятный подарок, который я бы мог купить для вас. А ну, быстрее! – ревел он. – Первый, кто найдет свой… ее или его приз, получает еще один, дополнительный!

Компания разбрелась по площади, доктор Дюплесси сопровождал свою упавшую духом жену, детишки кинулись по лавкам со всех ног. Увидев надвигающуюся толпу покупателей, лавочники кинулись вытаскивать на улицу новые кучи товаров. «Аллах велик, – говорили они, – аллах мудр. Он послал нам этих глупых людей в назидание, он не оставил нас в трудный час». Бормоча себе под нос благодарственные молитвы, они накладывали и накладывали новые и новые товары, размахивали вышитыми туфлями, расшитыми бисером куртками, у горы ковров положили короткую суданскую саблю, страшного вида начищенное кремневое ружье, переметную суму, украшенную темно-синей ляпис-лазурью. Казалось, со всех концов площади заблестели серебро, золото и сверкающие драгоценные камни. Джинкс, Лиззи и Поль решили, что это, как Рождество или сон наяву, и что их просто запустили в самый большой в мире магазин игрушек, где все-все было их.

– Ого-го, ого-го-о-о-о! – радостно кричал Поль.

– Вот! Это!.. Я нашла свой!.. Нет, это… Это лучше… Сюда, папа! Я выиграла!.. Я выиграла! Это я… я… я! – визжали девочки у другого прилавка, и в это время лейтенант Браун прервал опьянение Джорджа, негромко сказав ему:

– Если позволите, сэр, возможно, мне лучше пройти по улице и поискать миссис Экстельм с гидом. Он мне не очень понравился…

– Чепуха, мой мальчик! Она может позаботиться о себе сама. Нечего было отрываться от нас!

Джордж был поглощен наблюдением за своими гостями, истово копавшимися в свалке никому ненужных вещей. Ничто не могло испортить его приподнятого настроения. Это был его день, его ночь, город лежал у его ног, это было его торжество, его коронация.

– Но, возможно, мистер Сурави не… – начал Браун.

– Чепуха! – бросил Джордж. Несмотря на всю браваду, в его голосе прозвучали злость и ожесточение. – Она не потеряется. Вам не понятно, лейтенант? Цепь ненадежна в своем самом слабом звене. – Затем, словно сказал слишком много, он добавил: – Ничего с Джини не случится, старина. Женам иногда нужно побыть наедине с собой. Знаете, все эти тревоги о детях, правильном питании, теплой одежде… все эти материнские заботы… Я знаю свою жену, лейтенант. И я знаю, что для нее лучше.

После всего этого произошел небольшой инцидент с дрессированной обезьянкой. Жалкое существо с белой мордочкой, привязанное на цепи, делало сальто-мортале, и дети нашли ее, пока носились по базару. Хозяин обезьянки видел, когда перед ним щедрый клиент, и убеждал несчастную крутиться еще быстрее. Добивался он этого с помощью маленькой, но очень остро отточенной палочки, которую, будучи человеком сообразительным и хорошо разбирающимся в человеческих эмоциях, научился пускать в ход незаметно для зрителей.

Обезьянка прыгала вперед-назад, все быстрее и быстрее, и ошейник на ее жалкой шейке начал покрываться пятнами крови. Дети смеялись, хозяин обезьянки подначивал их, как настраивали их и шум вокруг, и пыль, и непонятные им запахи. Кто-то, кланяясь и угодливо осклабившись, насыпал им орехов в корице, сунул в руки палочку хозяина обезьянки. Совсем как Панч и Джуди[21] или притворные драки клоунов в цирке.

Здесь-то Юджиния и нашла детей. Она не стала раздумывать, какими жестокими сделались ее дети. Не стала им выговаривать: «Что вы делаете? Эта бедняжка совсем, как вы», потому что внезапно поняла, что ее семья просто захвачена общим ажиотажем и ведет себя как околдованная, и она протянула руку, чтобы разбить чары этого колдовства.

Она хотела взять обезьянку на руки, ей хотелось показать Полю, Лиззи и Джинкс, как больно малышке, напомнить им, что они добрые и отзывчивые души, но обезьянка не поняла ее намерения. Она видела только, как к ней протягиваются две решительные руки, увидела рукава кофточки, перчатки и прыгнула, чтобы вцепиться в страшную руку, подписав тем самым свой смертный приговор.

Какой шум и гам поднялся вокруг! Весь базар разразился ругательствами и угрозами! Лавочники вопили, что «грязные фигляры с вонючими зверями испортили им бизнес», от них отбрехивались заклинатели змей, поводырь облысевшего медведя в наморднике и продавцы птиц в ящичках.

– Ничего со мной не случилось, – пыталась перекричать весь этот гвалт Юджиния. – Правда, правда. Все в порядке! Я же в перчатках. Она не прокусила кожу… – Она принялась стаскивать перчатку с руки, чтобы все видели, что укуса нет, что нет причины свертывать торговлю, что все могут вернуться к своим занятиям. – …Я сама виновата…

Но обезьянку уже задушил жирный торговец с бешеными глазами, и ее хозяин, валяясь в орошенной кровью пыли, в отчаянии вопил и стенал, а обнаженная рука Юджинии, ее белоснежные пальцы только подлили масла в огонь, и толпа стала неистовствовать еще больше. Ранили леди, жену щедрого и почтенного господина!

Положение спас Джордж. Он стал раздавать направо-налево монеты, совал их во все протянутые руки, словно это были не деньги, а облатки причастия.

– Все, занавес опущен! – гремел его голос. – Сегодня здесь больше нечего смотреть!

В это время мистер Сурави отыскивал пострадавших и вручал им богатую компенсацию.

Когда все было уже позади, Джордж посмотрел на жену.

– Не понимаю, зачем тебе делать такие вещи! – проговорил он, глядя на нее так, словно выбирая, с какого преступления начинать. – Здесь, знаешь ли, не Реттингхаус-сквер. Здесь нельзя слоняться куда глаза глядят, вмешиваться в чужие жизни и вообще делать, что тебе вздумается.

Он по-настоящему рассердился, даже дети, увидев это, притихли.

Но в конечном итоге мир и согласие восстановились, и путешествие в Кайруан началось в полном блеске. Такой кортеж вряд ли мог быть даже у паши. Каждый имел своего верблюда для верховой езды, запасных верблюдов на случай, если найдутся хромые (как будто их погонщики могли допустить такое); для слабых животом приготовили ишаков или мулов, а для тех, кто хотел немножко размять кости, – арабских скакунов («отличные лошади, очень быстрые, эфенди»). Джордж взобрался на самого высокого верблюда и с высоты его горба позировал доктору Дюплесси. Он небрежно накинул на голову арабский платок и потребовал, чтобы у передних ног его исполинского животного встали в напряженной позе два погонщика, потом он раскинул широко руки, будто решил обнять не только всю собравшуюся для такого случая толпу, но и вообще весь мир. Великий Джордж Экстельм на вершине мира.

– Искатель приключений! – кричал он. – Ты как думаешь, Джини? Или исследователь старых времен?

– Да, Джордж. – Ее ответ потонул в складках вуали, которая укрывала ее от солнца. Ее маленькая арабская кобылка нервно перебирала ногами, с нетерпением рвалась с места. Юджиния давно не ездила на лошади, ее дамское седло не совсем ей подходило, но, попробовав, как слушается лошадь, она успокоилась и выбросила из головы всякие сомнения.

– Ничего не слышу, дорогая! – крикнул ей сверху Джордж. Он решил снова стать великодушным; теперь, когда все идет так хорошо, без сучка и задоринки, он мог себе это позволить. Джордж подумал, как же это здорово, что с ними нет Бекмана. «Получаются самые настоящие каникулы, – сказал он себе. – Как у школьника».

– Как хорошо быть предоставленными самим себе, а, Джини? – произнес Джордж. – Вырваться из-под черного глаза… И кто знает, что с нами может произойти без этого надзора…

Но Юджиния не только пропустила мимо ушей слова мужа, но и не обратила внимания на многозначительный намек, содержавшийся в них.

– Еще одно фото, как могучего воина, мистер Экстельм! – перекрывая ворчание верблюдов и высокие голоса погонщиков, крикнул доктор Дюплесси.

– И нас тоже, доктор! – завизжали Джинкс, Поль и Лиззи.

– Ну конечно, какой разговор! Всех в их нарядах и на избранных ими средствах передвижения! Поль, не коси так глазами!… Джинкс, дорогая моя юная леди, вы можете сидеть спокойно?

– Густав! Густав! – запричитала миссис Дюплесси. – Я не могу сесть.

Миссис Дюплесси и в самом деле попала в трудное положение. Даже при том условии, что верблюд покорно согнул ноги и присел к земле как только мог ниже, чтобы леди могла вскарабкаться на него, этого оказалось совершенно недостаточно, поскольку оба погонщика решили, что больше ничего не нужно, и получилось, что верблюд начал медленно подниматься на ноги в то время, как правая нога миссис Дюплесси еще не обрела опоры и болталась в воздухе. Верблюд поднимался рывками, медленно и неуклюже, и с каждым рывком миссис Дюплесси все больше удалялась от земли. Ее нога судорожно моталась сбоку верблюда, юбки и необъятное тело содрогались, миссис Дюплесси охватила паника. Она походила на полунаброшенное на постель покрывало, пытаясь зацепиться. На мгновение показалось, что ей это удалось, но потом она стала неуклонно сползать на землю.

– Густав, помоги!

Доктор Дюплесси повернулся к ней, не расставаясь со своим фотоаппаратом, тренога накренилась, но он вовремя подхватил ее, и она не упала.

– Густав! – разносились по всей площади причитания миссис Дюплесси.

Доктор Дюплесси всплеснул руками. Видно было, что он ужасно огорчен. Он открывал рот, чтобы позвать на помощь, но из него не вылетало никаких звуков. Тогда он сделал абсолютно невероятную вещь. Пока его жена кренилась все ниже и ниже к земле и нервно прижимала к себе седло, он сфотографировал ее.

Позже, в этот день и потом много-много дней, все остальное путешествие, стоило только кому-нибудь вспомнить паломничество в Кайруан, как над доктором Дюплесси принимались подтрунивать. Он же всегда неизменно отвечал одно и то же: «Но я, видите ли, делал портретные снимки, и ничего не могу сказать… Вот так и получилось, я увидел перед собой жену и сделал ее портрет».

Затем он оглядывал помещение, где собралась компания, в поисках поддержки и сочувствия. Но у всех сохранилось в памяти, в каком плачевном положении оказалась миссис Дюплесси: широченный зад без головы и рук, целый акр габардиновых юбок и медленно возносящий к небесам свой шерстистый круп верблюд – зрелище неповторимое и незабываемое.

В тот момент, пока ее муж бормотал бесчисленные извинения, миссис Дюплесси помогли. Ее подтолкнули, запихнули в седло и всунули в руки поводья (только для вида, ведь по обе стороны от морды ее верблюда шествовало по погонщику), и кавалькада тронулась в путь.

– Густав!.. – позвала она во весь голос. – Мне это совсем не нравится… По-моему, мне лучше было бы ехать на…

Но ее слова потонули в крике, разнесшемся из конца в конец площади: толпа получила полное удовольствие.

Звук этот был совершенно незнаком Юджинии, он совсем не походил на веселые приветствие толпы на стипль-чезе[22] в Мэриленде или гонках восьмерок с рулевым в Скайлскилле. То, что она слышала, больше походило на вой урагана или на то, каким ей представлялся вопль шотландских привидений-плакальщиц.

Юджиния направила лошадь поближе к лейтенанту Брауну. К счастью, он двигался в том же темпе и на том же расстоянии от остальных. На мгновение она вспомнила о детях, но потом сообразила, что они с Джорджем. И пока у Джорджа в кармане звенят деньги, они в безопасности. В безопасности и в отличном настроении.

– Какой ужасный шум, лейтенант! – крикнула Юджиния. – Вы когда-нибудь?..

– Да! – крикнул он в ответ и подскакал поближе. На этот раз он был полон решимости не потерять Юджинию. В тот день он потерял ее из виду, и одного раза хватило. – Так они желают «Доброго пути». Кайруан…

– Что? – Юджиния перегнулась в седле, чтобы расслышать его слова.

– Это священный город, – проговорил он, но слова по-прежнему уносил ветер. – …Вроде Мекки.

– Но как ужасно звучит, – сказала Юджиния, приподнявшись в седле, чтобы оглянуться назад. – Никак не скажешь, что это «Доброго пути» или что-нибудь вроде этого. Уж слишком угрожающе.

«И я бы их поняла, – подумала Юджиния, – мы так ужасно вели себя сегодня».

Толпа смыкалась за ними, и Юджиния представила себе, как человеческие лица становятся демонами, джиннами или афритами, злыми духами у арабов. Их укутанные в широкие одежды тела переплетались, вырастали в размерах, пока не дотягивались до солнца, затем превращались в зловещую воющую массу.

– …Это традиция, – пояснил Браун. – Своего рода пение или трели, которые они издают языком и небом… своего рода звук на все случаи жизни… Арабы так приветствуют друзей, радуются победе, осмеивают поражение. Чуть ли не все, что угодно…

– А что они подразумевают сейчас, как по-вашему? – спросила Юджиния, разглядывая толпу.

– Бог знает. Но причин для беспокойства нет. Вашему будущему в этой стране абсолютно ничто не угрожает, – рассмеялся лейтенант Браун. Он хотел сказать еще что-то, но передумал.

– Я рада, что вы здесь, – заметила Юджиния. – С нами, я хочу сказать.

Их лошади замыкали процессию, а возглавлял ее, подобный картинке из волшебной сказки, растянувшийся караван Джорджа. Юджиния почти видела там паланкины и украшенные кистями зонты из дамаста и серебристого шелка. Ей даже показалось, что она слышит звуки труб и тамбуринов, зовущих правоверных к войне, но это скорее всего ветер, напомнила она себе. Ветер, песок и голоса людей и животных.

Детей поместили на верблюдах, у каждого верблюда спереди шагали по двое погонщиков, еще двое шли следом, по бокам каравана галопировали или гарцевали запасные лошади, ослы, мулы. Они шествовали сквозь легкую дымку из миллионов песчинок. Караван постепенно растянулся, каждый верблюд шел в своем темпе, который предпочитали его погонщики; день становился все жарче и безмолвнее, покой нарушался только тогда, когда какое-нибудь животное вздрагивало и пыталось укусить седока за болтающуюся ногу. По временам, можно было подумать из ниоткуда, вдруг появлялись люди. Они называли себя гидами и показывали обычный набор товаров: медные побрякушки, коврики или одеяла, а порой и тоненькие косточки, которые так сильно смахивали на человеческие, что просто не могли быть ничем иным.

– Молодой фараон, эфенди! – объяснили Джорджу. – Маленький принц. Цена только для вас, сэр, очень хорошая цена.

Юджиния двигалась, покачиваясь, вперед и все это видела и воспринимала, но только частичкой сознания: ее голова была занята другими мыслями. Лицо оставалось спокойным и безмятежным, но ум ее пребывал и совершенно ином состоянии, то поднимаясь по склону бархана, то спускаясь с него. Она размышляла о том, могут ли ее лицо и ум быть одним и тем же, может ли она, одаривая окружающих любезной и чарующей улыбкой, сделаться такой же беззаботной женщиной.

Караван рассыпался, перегруппировался. Иногда их задерживали собратья-паломники, порой они сбивались с шага и останавливались при виде возникающих перед их глазами отчетливых картин. Юджиния видела, как ее дети теснились вокруг отца, как их привлекало к нему его приподнятое настроение, но она наблюдала за ними из отдаления – она со своей маленькой лошадкой была сама по себе.

Она сохранит этот образ навсегда. Он будет возникать перед ней, когда корабль опять выйдет в море, и она будет стоять одна на палубе, он будет появляться перед ней посредине другого города и другого базара. Она будет видеть, как караван в Кайруан растягивается по пустыне. Она будет видеть его так, словно ангел поднял ее на своих неведомых крыльях: лошадей, верблюдов и мулов, мерно шагающих по белому песчаному пространству. С высоты птичьего полета пустыня представлялась ей широкой полосой бархатистого пляжа. Животные поднимали облака пыли, неуклонно приближаясь к святому городу. Вверх по барханам, вниз с барханов, снова и снова пересекая их бесконечные волны на пути к Кайруану.

Эта картина была безмолвной. Никто из погонщиков не бранил заупрямившегося верблюда; никто из детей не раскрыл рта; ни одному взрослому не приходило в голову заговорить. Не слышно было жужжания насекомых, не пела ни одна птица. Закутанные в вуали, тюрбаны и платки, люди смотрели прямо перед собой и не осмеливались заводить разговор.

Это безмолвие навсегда останется в памяти Юджинии. Безмолвие камня в глубине сердца пустыни.

ГЛАВА 9

Огден Бекман изо всех сил старался не заснуть. Он спустился в трюм проверить ящики и удостовериться, что никто не пытался их вскрыть, пока «Альседо» стоит в этой зловонной дыре Тунисе. Но жара взяла свое, и он решил растянуться в гамаке, предназначенном для бдения лейтенанта Брауна. «Только на минуточку, – сказал себе Бекман. – Только прийти в себя». Он чувствовал, что тяготится собственными габаритами, – то, что в Филадельфии считалось показателем силы и мощи, под палящим солнцем Северной Африки казалось громоздким и неуклюжим.

Бекман глубоко вздохнул и устроился в гамаке. В трюме было жарко и душно, гамак слегка покачивался, хотя «Альседо» был совершенно неподвижным, словно сел килем в песок. «С какой стати Тунис? – думал Бекман. – Зачем такая трата времени? Нам нужно двигаться к пункту назначения, а не растрачивать драгоценные дни на осмотр достопримечательностей!»

«Кроме того, – напомнил себе Бекман, теперь уже отпала необходимость скрываться. Что могут сделать наш знаменитый доктор со своей женой-каракатицей? Выпрыгнуть с корабля? Обидеться и отправиться восвояси? Или этот дуралей Уитни? Иди даже Юджиния? У них нет иного выбора, как смириться и плыть дальше: они все под колпаком у Турка. И вообще, черт побери, тому следовало быть жестче. Нужно было строго предписать Джорджу условия: «Перезаправиться, взять на борт все необходимое и снова вперед».

Бекман уставился на темные бимсы[23] над головой. Они поблескивали, как живые, и были похожи на глянцевитую черную кожу. Бекман разглядел, что по ним вперед и назад ползали термиты, жучки и всякие другие крылатые насекомые. У него неожиданно появилось желание раздавить их. Сделать это было нетрудно – нацелиться и ударить ботинком, но двигаться было лень. Бекман лежал и наблюдал за процессией. Он смотрел, как отдельные особи оставляли всех позади, как от массы откалывались индивиды-одиночки, занятые, казалось, своими собственными делами. Он наблюдал, как бок о бок несут общие заботы семьи, как покорно исполняют свой долг те, кто появился на свет обслуживать других. Он видел, как насекомые упорно прокладывают свою тропу по дереву, чтобы безвозвратно исчезнуть там, куда зовет их природа.

«Даже Юджиния, – подумал вдруг Бекман. – Турок дергает ее за ниточки так же, как всех других, всех нас. Ей следовало бы быть поосторожнее. – Но сколько Бекман ни старался убедить себя в этом, сомнения стали вновь овладевать им. – Возможно ею никто не руководит, возможно, она даже не знает, что значит это слово. Может быть, она просто живет своей жизнью, не думая ни о чем, потому что ее не трогает, что делают Турок или Джордж. Невозможно судить о человеке, говорящем на другом языке».

От этой мысли Бекману стало не по себе, он даже загрустил. Он ударил ногой о бимс над собой, и сотни крошечных телец разлетелись в стороны. Раздавленные, изувеченные, с оторванными крыльями и сломанными спинами, они посыпались на пол. Бекман встал и, давя их, подошел к ящикам. У него под ногами хрустели тельца и крылышки. «Нет, Турок не владеет Юджинией, как не владею ею и я». Впервые в жизни Бекман почувствовал себя старым и беспомощным.

Он внимательно посмотрел на ящики, принадлежащие фирме «Экстельм и компания». Аккуратно погруженные, они спокойно стояли на деревянных настилах и, казалось, отвечали взглядом на взгляд, бросая обвинения в сентиментальности и эмоциональности и порицая его. Бекман заставил себя вернуться в сегодняшний день: он пришел сюда проверить ящики, а не мечтать о Юджинии. Придет время, и он сделает то, что нужно. «Всегда можно прибегнуть к запугиванию, потому что это единственное действенное средство, когда все остальное не помогает, – подумал он. – Страх – превосходное оружие».

Бекман подошел к одному из длинных невысоких ящиков и стал взламывать его ломиком; свежее дерево раскололось, и сосновые щепочки упали ему на пиджак. Отделив крышку, Бекман принялся поднимать ее. Вылезли голые гвозди, и он с удовольствием проследил, как на свету блеснули их острия, как будто совершался какой-то ритуал. Его удивило, насколько чистым был металл – серебристым, блестящим и таким острым.

Затем Бекман осторожно снял крышку и положил на пол. Дюжина винтовок «спрингфилд» мирно лежали в своей колыбельке. Они прижимались одна к другой, как спящие дети, – ружейные ложа и стволы, обернутые в клеенку и пергаментную бумагу. Соломенные маты защищали их от любых повреждений, которые мог нанести им корабль или вообще кто угодно. Затаив дыхание, Бекман засмотрелся на них. Винтовки были прекрасны, как живое существо.

Он развернул одну.

– Карабин «спрингфилд», – произнес он, не замечая, что говорит вслух. – Тип A3, абсолютно новая модель этого года. Будет любимым оружием пехотинца. Во всяком случае, так уверяли на заводе в Массачусетсе.

Бекман был склонен верить им. Производители оружия – практичные люди, не какие-нибудь там сопливые поэты, и если они говорят, что то, что он держит в руках, изменит судьбу мира, то кто его знает, может быть, они и правы.

Бекману сказали: «Эта новая модель станет гордостью хорошего стрелка, снайпера, ни одной армии в будущем не обойтись без нее. Винтовка легкая, маленькая, быстро заряжается и, помимо всего прочего, исключительно точная. Мы в Спрингфилде имеем все основания гордиться ею. Все наши испытания показали, что новая винтовка превосходна во всех отношениях. Попробуйте сами, сэр, – настойчиво предлагали Бекману. – Уверены, вы даже не представляете, насколько она мощная, по убойной силе ни с чем не сравнимая, и в то же время так удобно ложится на руку. Другого такого оружия просто нет. Новым здесь, как видите, является размер, мы здесь, на нашем заводе, всегда делали превосходные винтовки, но то, что она укорочена, принесет этой модели славу. Насколько я понимаю, это тютелька в тютельку то, на что вы нацелены. И вот еще, обратите внимание, как без усилия убирается на место штык. Какая прекрасная работа, только полюбуйтесь».

Бекман поднял ствол поближе к свету, любуясь его девственной чистотой, с удовольствием взвесил винтовку на руке и, положив ее на ладонь, сбалансировал, чтобы увидеть, как с ней легко обращаться.

«Да что и говорить, – сказал он себе, – это то самое оружие, которое нам нужно. Только бы Браун справился со своей задачей и научил дикарей пользоваться винтовкой. «План остается планом, пока его не запустишь в действие», – вспомнил он сентенцию Турка, кладя обернутый в клеенку A3 на место, к его ожидавшим своей очереди братьям. «Механизм для плавки руды», – усмехнулся он, обводя взглядом остальные ящики с нанесенными на них красной краской надписями. «Сурьма, добыча руды, открытие нового бизнеса на Борнео молодым Джорджем Экстельмом – смешно подумать!»

Город Кайруан встретил их неимоверной духотой и оглушающим шумом. В мгновение ока не осталось и следа от представлений, которые могли составить себе Экстельмы и все их гости, собираясь на экскурсию и думая о религиозном приюте, тихом прибежище, где правоверные могут помолиться, оставаясь один на один с Богом. Здесь было еще жарче и грязнее, чем на базаре и Энфиде, где они покупали подарки и экипировку для паломничества. На улицах Кайруана кишело человеческое море, толпы фанатиков толкались, пинались, пихались, давились, вопили и кричали дикими голосами. Никуда нельзя было податься, чтобы тебя не затолкали, не перелапали руками, не стали тыкать пальцами, лягать ногами, теснить плечами. Со всех сторон тянулись нищие, не обращая ни на что внимания, пробивали себе дорогу пилигримы, совершающие хадж,[24] нельзя было протянуть или просто освободить из-под одежды руку, чтобы в нее не вцепились уличные торговцы, хватавшие за рукава и подолы одежды. Царившее вокруг столпотворение совершенно ошарашило путешественников, и Юджиния с детьми, и миссис Дюплесси, и доктор Дюплесси, и Прю сбились в кучу, словно старались сделаться маленькими и незаметными.

Один только Джордж был в своей стихии. Он собрал свое растерявшееся войско, призвал его к порядку и отправил запыхавшегося мистера Сурави за портшезами[25] и тележками.

– Такое зрелище! – неистовствовал Джордж. – Мы должны его посмотреть. Правоверные мусульмане, благочестивые, греховодные. Какое зрелище! Такого не увидишь дома на Мейн-Лайн или в «Мерион крикет клабе»! – ликовал он. – Разве я не прав, Браун? Ну разве можно не поинтересоваться, что это за типы? Семь хаджей в Кайруан равняются одному в Мекку и тому подобное. Во всяком случае, так мне сказал Сурави.

После того как лейтенант почти взбунтовался на базаре, Джордж старался делать так, чтобы этот малый понимал, кто здесь босс. Он использовал любой повод, чтобы потребовать от молодого человека внимания. Он вел себя так, словно тот обязан был платить ему что-то вроде церковной десятины, а привычка помыкать людьми только облегчала ему эту маленькую месть.

– Поль, мальчик! – орал Джордж, потирая руки, будто собирался сделать ему самый щедрый в мире подарок. – Ты отправишься со своим папой. Пусть женщины остаются здесь хныкать. А мы с тобой все посмотрим. Мы будем мужчинами!

– Нет, Джордж, прошу тебя, – стала возражать Юджиния. – Ты потеряешь его в толпе. Он еще слишком маленький, чтобы справиться с такой давкой, – Юджиния с ужасом взирала на орду людей, растекающихся по улицам. – Оставь Поля здесь. Пожалуйста. Мы посидим здесь и подождем.

– Ты только послушай свою мать, сынок! Она думает, что все должно быть только так, как хочет она. Извини, Джини, – проговорил Джордж и злобно хохотнул, – на этот раз я не могу не настоять на своем. Хватит, кого-то уже кусала обезьяна. Так, так. – Джордж хлопнул в ладоши, радуясь случаю преподнести еще одну неожиданную шутку. – Кто-нибудь еще готов к приключениям? Лиззи? Джинкс? Есть еще храбрецы, готовые отправиться с папой, или все вы собираетесь просидеть здесь и дрожать от страха в тенечке?

Решение было нелегко принять. У каждого были свои резоны отдать предпочтение Джорджу, а не Юджинии. С миссис Дюплесси все было ясно, хотя соблазн отдохнуть под манящим навесом чуть было не заставил ее отступиться от слова, которое она дала себе. Она ни за что на свете не признается, что на стороне побеждающей стороны ее заставляет остаться личная выгода, нет, ни за что, просто Джордж – хозяин, пригласивший ее в гости. К тому же он такой щедрый и добросердечный человек.

– Конечно же, я поеду, – присоединилась она к хору подобострастных голосов.

Что же касается детей, то для них сделанный выбор был неоднозначным: для Лиззи критерием было не подвести папу, Джинкс боялась огорчить его, а золотым правилом Поля было показывать, какой он большой и как он любит отца. Когда дело доходило до выбора, дети неизменно принимали сторону отца. Мама всегда была с ними, рассуждали они, а папа часто очень занят или вообще недоступен и не замечает их. Поэтому они пользовались любой возможностью показать, что они не пустое место.

Джордж добился своего. С детьми, обоими Дюплесси, Уитни и Прю он отправился в сопровождении исходящего потом мистера Сурави «восхищаться восхитительными видами». Юджиния и лейтенант Браун остались одни.

Когда вся компания разделилась, Джордж с издевкой обратился к Брауну:

– Вы уверены, что я не причиню вам лишнего беспокойства?

У него моментально сложилось мнение о Брауне. «Несколько мягковат, – сказал он себе, – малость манерен. Интересно, как он сумеет выжить на Борнео?» И это все, что он подумал, потому что на эту мысль у него ушло ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы задать вопрос.

– Нет, сэр. Никаких беспокойств.

Браун решил, что нет смысла спорить, хотя его и подмывало это сделать. Ему страшно хотелось сказать этому барственному мистеру Экстельму, что он думает о человеке, который тянет за собой семью в этот ад. Он не понимал, чего добивается Джордж, это точно. Ему нравятся, чтобы все вокруг него страдали, или он думает только о своей персоне? Лейтенант Браун смотрел, как дети потянулись за отцом, и попробовал успокоить себя: «С ними мистер Сурави, – повторял он про себя, – нет смысла подвергать опасности свое доброе имя. Сурави не допустит, чтобы случилась неприятность. Нужно быть полным идиотом, если попытаться помешать».

Надо позаботиться о Юджинии, решил Браун. Он чувствовал, что она не может сделать больше ни шагу. Он не мог разобрать, в чем дело; это не солнечный удар или что-нибудь, столь же легко объяснимое. Она сидела тихая и покорная, будто только что сошла с боксерского ринга. Браун видел людей в таком опьяненном от ударов состоянии, когда нужен только один точный удар, чтобы они свалились замертво.

Вдруг Врун понял, что презирает Джорджа. Конечно, он всего лишь временный защитник, но душа его продана дьяволу. «Мне нельзя забывать, какова цель этого вояжа», – напоминал он себе. Чего он не понимал, так это роли, которая отводилась Юджинии во всей этой истории. Потому ли она здесь, что Джордж ее муж? Кто-то сказал, что «большое путешествие» принесет «молодому Джорджу Экстельму» пропасть пользы. Она с ним потому, что хотела быть соратницей, хорошей матерью, или потому, что у нее не было другого выхода?

Словно подслушав его мысли, Юджиния обернулась к Брауну:

– Ну что же, вот они и уехали.

Она посмотрела на раскинувшуюся перед ними долину. Земля была серовато-коричневой и серой, ни одного деревца, ни листочка, никакой зелени, сколько хватало глаз. «Здесь все должно быть мертвым, – подумала она. – Как может что-нибудь выжить в местах, где нет воды, где песок закипает, как котелок чечевицы, и где нет ни минуты покоя? Ты должен спешить и спешить, чтобы песок не похоронил тебя заживо».

Потом над головой пролетела птица, похожая на коршуна или стервятника, и совершила над долиной большой круг. «Здесь все-таки есть что-то живое, – подумала Юджиния. – Или было». В лицо ей подул горячий ветер, и она сняла шляпку, встряхнула москитную сетку и аккуратно обернула ею тулью шляпки. Ее движения были размеренными и точными. Она подумала, что если сделает это как надо, занявшись мелочным делом со всем вниманием, то будет спасена. Но она ошибалась.

«Ошибалась». Это слово будто наматывалось в огромный черный клубок и вытесняло из мозга все остальные слова и мысли. «Столько ошибок, – думала она. – Целая череда ошибок. Год за бесполезным годом. Но как научиться видеть, что тебе нужно? Может быть, с этим рождаются, может быть, это само развивается как навык? Когда наступает тот момент, где ты останавливаешься на чем-то своем и говоришь: «Я сделаю это. Отныне моя жизнь будет такой».

Юджиния, прищурившись, поглядела на слепящий свет, но увидела только тонущую в песке долину, и темную птицу, кружащуюся над мертвой землей, и в голову пришла одна-единственная мысль: «Как что-то может существовать без воды?»

– Не хотите ли зайти куда-нибудь, Юджиния? То есть миссис Экстельм… Поищем тень? – негромко спросил лейтенант Браун.

Юджиния уловила его замешательство и улыбнулась, но не повернулась, продолжая смотреть на горизонт.

– Встаньте рядом, – сказала она.

– Так вот, – монотонным голосом повторил мистер Сурави, – семь паломничеств в Кайруан равняются одному в Мекку.

– Но это же только арифметика! – выпалила миссис Дюплесси. – Так богу не поклоняются, разве так можно!

– Это их бог, мадам, – многозначительно заметил Сурави, пытаясь при этом сохранить свою профессиональную выдержку. – По-моему, они вправе поклоняться ему, как им угодно.

– Никогда не слышала ничего подобного, – миссис Дюплесси хотела было фыркнуть, когда ее тихо прервал муж.

– По-моему, мы собираемся посетить и Мекку, мистер Сурави. Дает ли это нам какие-нибудь особые преимущества в мусульманской табели о рангах?

– Ха-ха-ха! – расхохотался Джордж. – Только если мы станем мусульманами, старина! Но мне как-то не очень хочется сделаться последователем пророка! Даже если они и в самом деле получают дополнительную квоту на жен.

Они стояли перед входом в мечеть, потому что неверным вход в мечеть запрещен. Все ступени вокруг входа были усыпаны столькими нищими, что можно было подумать, будто это мухи налипли на кусок мяса. Миссис Дюплесси не переставая махала на них руками, но это не помогало – нищие непрерывно жужжали в ногах. Особенно это докучало детям, они льнули к отцу, то и дело закрывали глаза, словно надеясь, что в один прекрасный момент они вдруг не увидят перед собой этой страшной картины и это место бесследно исчезнет.

Глядя на нищих, Поль потащил большой палец в рот, но, увидев лицо Прю, передумал. При виде изувеченных мальчиков его же возраста, со страшными телодвижениями продирающихся через толпу, ему захотелось поскорее вернуться на корабль. «Почему Бог так поступает? – стал он думать, чтобы спросить у отца – Если он любит нас, зачем он делает нам больно?» Там был маленький безногий мальчик, который передвигался на чем-то, похожем на санки, у него были сильные и длинные, как у обезьяны, руки, но тоненькое и жалкое тельце. «Зачем Бог создал такого ребенка?» – хотелось задать вопрос Полю. Он взглянул на Лиззи и увидел, что и она смотрит на этого мальчика, и лицо у нее такое же озадаченное.

– …Двинулись дальше? – раздался голос мистера Сурави. – Или кому-нибудь нужно немного передохнуть?

– Я бы хотела… – начала миссис Дюплесси.

– Ни в коем случае! – отмахнулся Джордж. – Давайте дальше! Что там еще можно посмотреть? Что вы скажете, дети? Прямо как в цирке, а? – Громкий голос Джорджа разносился по маленькой площади. – Экзотические животные и костюмы… карлики… теперь для полноты картины нам нужны танцовщицы и клоуны… ха-ха-ха…

Джорджу очень понравилась собственная шутка.

– Что вы скажете, Сурави? Думаете, можно найти клоунов?

– Возможно, когда вернемся на корабль, мистер Экстельм, – раздраженно ответил Сурави и подумал, наверное, в сотый раз за день, стоят ли эти страдания всех денег Джорджа Экстельма? Тунис – его дом, а не театр уродцев, в котором богатые американцы могут получать подтверждение своего превосходства. Коран изучали и толковали за сотни лет до того, как из вонючих тюрем выпустили головорезов и отправили их за океан населять Новый Свет.

Сурави постарался унять гнев. Он заставил себя подумать о хороших сигарах и крошащемся сыре на хрустальной тарелочке, он сказал себе, что Экстельмы не останутся тут навсегда, но его ум не хотел смириться и остаться одураченным. «Что, если я скажу им, что я обращенный? – вдруг подумал он. – Что я последователь Мухаммеда? Устыдятся ли они? Услышу ли я, как они пробормочут: «О, мистер Сурави, просим извинить нас, если мы обидели вас, но как это интересно, пожалуйста, расскажите нам побольше…»? Или они станут насмехаться над ним, вернутся в свой плавучий дворец и отчалят, говоря: «Совсем рехнулся… сделался туземцем… но что вы ждете от них, если они там родились?..»

Таких слов ожидал Сурави, слов, которые развеют по ветру дело всей его жизни, все дружеские связи и удачи, словно это пушок чертополоха на ладошке шаловливого ребенка. Сурави решил ничего не говорить. «Это мои гости, – сказал он себе, – это мои братья. Инша Аллах[26]».

– Просто станьте рядом со мной, – повторила Юджиния, прислонившись к невысокому камню и наблюдая за тем, как над пустыней, далеко-далеко, выгнулась клубящаяся песчаная арка. Она походила на миниатюрную бурю или ураган, разыгравшийся в одном кубическом футе пространства. «Всадники, – догадалась она, – песчаный столб, должно быть, поднят пилигримами, вроде нас. Людьми, пустившимися в путешествие в поисках чего-то, что они все равно не найдут». «Еще с тех пор, когда нас не было в этом ярком, пылающем мире». Это звучало как рефрен стихотворения, но она не могла вспомнить, какого. «Еще с тех пор, когда нас еще не было… мы – чего? зачем?» Строчка на этом заканчивалась, и Юджиния не могла вспомнить, что было потом, если вообще что-то было.

– Ну как, Сурави, старина? – повторил Джордж, хлопая гида по плечу. – Снова в бой! – потом он громко объявил: – Так как, мальчики и девочки? Еще один снимок нашей компании перед тем, как тронемся дальше?.. Доктор, не будете ли вы любезны…

Пока доктор Дюплесси выполнял задание, Сурави пытался отогнать нищих.

– Имши! – устало повторял он. – Имши!

Но нищие отступали только на несколько шагов. Стараться их разогнать было бесполезным занятием, и Сурави вдруг почувствовал страшную жалость к своей стране, своей незадачливой родине; он понимал, что она не произвела на гостей благоприятного впечатления, он почувствовал себя преданным и совсем потерянным.

– Что это вы там вещаете, Сурави? – прогремел над площадью голос Джорджа.

– Это означает «уходите», – с неохотой ответил Сурави.

– Имши! Мне нравится! – крикнул Джордж. – Имши, имши! Хорошо звучит! Вы как думаете, миссис Дюплесси?.. Прю? – Он неожиданно подкрался к ним сзади и закричал им в уши: – Имши! – как будто сказал: «Пошли отсюда!» или «Ага, попались!»

И миссис Дюплесси, и Прю от неожиданности отпрянули от него и как один повернулись, что привело Джорджа в такой восторг, что он безудержно расхохотался.

– Слышишь, Уитни? – крикнул он. – Дамочки до смерти перепугались!

* * *

«Еще до того, как я пришла в этот яркий, пылающий мир», – снова подумала Юджиния. Этот рефрен никак не выходил из головы, слова кружились и кружились, пока она стояла у стены, наблюдая, как на улице поднималась и оседала, а потом снова поднималась пыль. Двигавшиеся в отдалении пилигримы подошли поближе, во всяком случае, тучи пыли, которые они поднимали, стали ближе, и Юджинии вдруг стало ужасно одиноко, словно она и все люди, бредущие своей дорогой по земле, – брошенные дети. Ей хотелось потянуться к Брауну за утешением, но она понимала, как глупо даже подумать об этом.

«Я богатая женщина, – пыталась она урезонить себя, – у меня дети и определенное положение в обществе. Я вернусь в Филадельфию, и напоминать об этом времени будут только имена и фотографии. Испытываемые мною чувства не будут играть никакой роли, потому что я перестану полагаться на них. Я вернусь домой, и все образуется». Но в голове снова всплыла строчка из стихотворения: «Еще до того, как я пришла…»

Уитни не занимали чудачества Джорджа. Он внимательно разглядывал стилизованную каллиграфическую надпись на стене поблизости, пытаясь вспомнить, покопавшись в скромных познаниях относительно исламского искусства, полученных им в Принстоне, что означал этот узор. Это был не просто красивый узор, это он знал; переплетающиеся линии содержали слова, и он собирался расспросить мистера Сурави об их значении, когда к нему вдруг подскочил Джордж, безмерно довольный тем, как ему удалось напугать дам, и вообще довольный всем этим днем.

– Уж не собираешься ли ты постричься, а, старик! Или как это там у них называется? Обращение? – громко, но драматическим тоном прокричал Джордж. На слове «обращение» он понизил голос и со значением повел глазами в сторону Сурави.

Уитни уставился на него в недоумении.

– Постричься? – не понимая, переспросил он. – Обращение?

Уит вообще не мог понять, откуда рядом с ним взялся Джордж.

– Обращение… старик… сделаться чертовым арабом, мусульманином.

– Но я думал, что «постричься» – это термин, который относится…

Уит выглядел по-настоящему озадаченным.

– Так оно и есть! Правильно, старик… – продолжал витийствовать Джордж. – Вот почему мне не хочется видеть, как ты увлекся этой религиозной чепухой. У нас и так уже вполне достаточно для одного корабля истекающих кровью сердец.

Горячность, с которой Джордж произнес эту фразу, поразила Уитни. Он решил, что, должно быть, что-то пропустил, но что именно – не мог сообразить. Он посмотрел на Прю и миссис Дюплесси. «Это не они, – подумал он. – Джордж не может сердиться на них. Дети? – старался догадаться Уит. – Доктор? Или мистер Сурави? Не он ли причина такого взрыва?»

– Истекающих кровью сердец? – медленно повторил Уитни.

Но Джордж уже умчался приводить свои войска в движение. Он решил, что и без того много времени потрачено на фотографирование. Нужно двигаться вперед.

Ни лейтенант Браун, ни Юджиния не произнесли ни слова. Они наблюдали за тем, как, медленно поднимая крылья, один коршун пролетел по небу, как к нему присоединился еще один, потом еще. Кружась, птицы приблизились к тому месту, где они стояли, потом удалились; одна летала так высоко, что временами почти пропадала из глаз, оставаясь черным пятнышком, которое можно было рассмотреть, только вглядываясь в небо и не мигая.

Юджинии хотелось спросить, как живут в странах, вроде этой, или в любом другом месте, где главное – не то, что окружает тебя, а твой внутренний мир, то, кто ты есть. Ей хотелось спросить, какое чувство испытываешь, отправляясь туда, куда хотел, и зная, где бы ты ни находился, что в самом центре твоей личности сохраняются покой и сила. Что где бы ты ни был, что бы с тобой ни случилось, доброе или плохое, ты останешься самим собой. Ей хотелось спросить: «Что чувствуешь, когда доверяешь этому человеку – себе? Что чувствуешь, когда знаешь, что нет у тебя границ?»

Но она молчала и только наблюдала за летающими высоко в небе зловещими птицами и смотрела на простирающуюся вдали пустыню, смотрела на маслянистую дымку, образующуюся там, где песок перемешивается с воздухом у линии соприкосновения земли и неба, на барханы, над которыми начинал виться дымок по мере того, как всадники подъезжали все ближе. Она думала: «Он стоит рядом со мной, и этого достаточно».

В конце следующего дня «Альседо» выбирался назад по проходу в Тунисский залив. Песчаная отмель, конечно, передвинулась, и лоцманы потребовали больший бакшиш[27] за свою трудную и, как они всячески подчеркивали, опасную работу, но капитан и так платил без лишних слов. Он был рад разделаться с гаванью, рад избавиться от запахов и кошачьих концертов, рад, наконец, снять усиленную охрану, которую, по требованию Огдена Бекмана, установили для защиты ящиков, заполнявших трюм корабля.

«Зачем горстке неграмотных мусульман могло понадобиться оборудование для плавки руды?» Это было выше понимания капитана Косби. Но Бекман стоял на своем. И если уж он поставил лейтенанта военно-морского флота охранять эти ящики в открытом море, то как мог капитан роптать? Кроме того, все это придумано старым Турком Экстельмом, это он послал свое доверенное лицо в путешествие вместе с семьей сына, указал, где должно храниться оборудование, и вообще все здесь работали на него. Если бы он сказал, что самое важное – ящики с куриными перьями, все немедленно согласились бы.

Капитан Косби с огромным облегчением вздохнул, когда увидел, как нос корабля вышел из створа волнолома и качнулся на первом набежавшем валу. «Снова Средиземное море. Какое же оно синее после висящей над гаванью Туниса туманной мглы! Какое оно свежее и чистое, так и хочется зачерпнуть из него воды и выпить!» Капитан Косби слышал истории о том, как потерпевшие кораблекрушение сходили с ума, когда им приходилось пить морскую воду, но желание напиться ею он понимал. Вода и в самом деле выглядела манящей, не менее соблазнительной, чем многие другие на земле вещи.

Первыми отстали камышовые лодки, потом фелюги, затем в их собственные лодки посадили лоцманов (так и не прекративших до самого конца кричать и размахивать руками) и отправили назад в порт. Наконец перестали следовать за «Альседо» и последние местные любопытные суденышки, и он остался один на один с морем. Капитан Косби занялся текущими делами на капитанском мостике. Он снова командует, больше не будет специальной вахты для охраны этих ящиков (до следующего захода в порт) и никаких особых указаний для команды.

Корабль будет спокойно продолжать свой нетрудный путь вдоль африканского побережья, и машины будут мерно выстукивать свою непрерывную песню. Кочегары будут шуровать уголь, словно повара, разогревающие плиту; постели будут готовиться, и в них будут спать, а потом их снова будут убирать; будут открывать и закрывать занавески, менять скатерти на столах, а палубные кресла будут осторожно поворачивать, когда сидящие в них пассажиры начнут зевать или болтать между собой, решат вздремнуть или задумчиво смотреть на завораживающее пространство моря. Эта картина сделала капитана Косби моряком. Во всем мире нет более соблазнительного зрелища.

– Курс нормальный, сэр? – спросил помощник – немногословный человек.

– Все отлично, – ответил капитан Косби. В рулевой рубке стояла тишина, здесь никто не будет докучать другому и нарушать покой, который опускается на корабль в открытом море, как снег на лужайку.

Юджиния стояла около сходного трапа, чуть откинувшись назад, и легкий ветер играл ее юбкой и шалью. По воде пробегали серые блики, свет не хотел расставаться с морем и цеплялся за волны, как капризничавший ребенок, которого отправляют в кровать, а он старается задержаться под любым предлогом. Потом наступила темнота, усилился ветер, и Юджиния поплотнее закуталась в шаль. «Там, в главном салоне, все собираются к ужину, – сказала она себе, – начнут вспоминать чудесные виды и сценки в Тунисе – в самом городе, в Энфиде и Кайруане, и сосать сырные палочки и есть маринованную сельдь на тостах. Начнут изощряться в словесных вывертах, которые превращают голые слова в подобие чувств, в нечто знакомое и безопасное. А я в это время стою на ночном ветру и жду, не случится ли что-нибудь».

Внезапно Юджиния вспомнила, как болела в детстве и как целых три недели ее заставляли есть одну только вареную картошку и не пить ничего, кроме воды. Какой несбыточной мечтой казались ей тогда обыкновенный суп или яйцо всмятку! Она улыбнулась, вспомнив первый восхитительный обед после картофельной диеты. «Что я тогда попросила? – пыталась вспомнить Юджиния. – Томатный суп-пюре, который готовила Катерина, и сардины на тостах. Я все еще чувствую их вкус на языке. Вкуснее я ничего никогда не ела.

А кто тогда спрятал мятные леденцы в комоде, стоящем в чьей-то спальне, и ждал, пока откуда-нибудь потянет запахом мяты, чтобы потом забраться по выдвинутым ящикам на верхнюю полку комода и добыть запретный плод. Мятные помадки, томатные супы, маленькие рыбки на тостах – где теперь эти скромные желания? – подумала Юджиния. – Как же легко было их удовлетворить».

Ветер крепчал, он рвал ее юбки и хлестал по лицу. Он нес мельчайшие капельки влаги, вроде мелкого дождика или густого тумана, но когда Юджиния попробовала, то это оказалось солью. Она облизала губы, подошла к поручням, смахнула воду с деревянной поверхности и сунула пальцы в рот. Соль, острая, как память, и въедливая, как вера. У нее был удивительный вкус.

ГЛАВА 10

Лейтенант Браун стоял в трюме «Альседо», глядя прямо перед собой и с трудом изображая на лице предельное внимание. Висевший на одном из бимсов фонарь покачивался в ритме движения корабля, но свет, который он отбрасывал на лицо Брауна то слева, то справа, не обнаруживал на нем никаких изменений. Можно было подумать, будто оно вылито из свинца.

– …Вас не было целый день… – Огден Бекман начал говорить негромко, но постепенно переходил почти на крик. – Наверное, вы думаете, что становитесь светским человеком… что можете бросать свой пост, как только вам заблагорассудится… что вы теперь один из богатеев…

Нотация продолжалась уже довольно долго. Браун следил за тем, как покачивался его гамак, и думал, сколько же узлов делает сейчас корабль, двигаясь вдоль берега Северной Африки. Потом он задумался, сможет ли узнать какие-то места там, где они сейчас находились.

– Так вот, позвольте заверить вас, мистер, вы не… Голос Бекмана скрипел, как сломанная машина, он звякал и шипел, к этому привыкаешь и перестаешь замечать. Вольно или невольно научаешься видеть проблемы. Ты живешь с ними.

– …И никогда не будете! Как бы вы ни подружились с мадам…

Бекман произнес слово «подружились» с такими неприятным подтекстом, чтобы оно прозвучало, как самый отвратительный на свете грех. Точно так же прозвучало слово «мадам». И гадать тут не приходилось, это была издевка.

– …Вам нужно выполнять свою работу… или вы забыли? Отвечайте, черт побери!

– Отчего же, не забыл, – спокойно, почти скучающим тоном ответил Браун и перевел взгляд на фонарь.

– Ну и что же вы подумали, когда изволили спуститься сюда? Вы заметили, что в один из ящиков залезали?

– Я не посмотрел, – ответил Браун.

– Не… не… – Слова буквально душили Бекмана.

– Посмотрел, – подсказал Браун.

Опешивший Бекман несколько секунд не мог произнести ни слова. Ему хотелось убить этого человека, схватить за горло и удавить так, чтобы у него вылезли глаза и рожа покрылась синими пятнами. Представившаяся ему картина несколько успокоила его, и он смог продолжить:

– Я полагал, что нанимал вас для этого, – произнес Бекман, подчеркивая каждое слово.

– Ящик был вскрыт. Вы же видели это… Лейтенант Браун не дал ему договорить, но даже не повел при этом глазом, продолжая смотреть в темноту трюма, как будто там было что-то, что видели только они.

– Я видел это, потому что был здесь, – взорвался Бекман. – Потому что я не бросал все, чтобы поучаствовать в маленьких экстельмовских приключениях. Потому что я помню, почему мы участвуем в этих роскошных каникулах. Потому что я не прикидываюсь другом Джорджа или Юджинии…

– Ну так как, к винтовкам притрагивались или нет? – спросил Браун, хотя ответ ему был уже известен.

– Послушайте, лейтенант, – Бекман решил зайти с другого конца. Он будет более сдержанным, чем его оппонент-«лейтенант», за словом в карман не полезет. – Вопрос не в том, трогали винтовки или нет, а в том, что вы ничего не заметили. В том, что вы не выполняете свои обязанности.

Бекман слышал свой голос и на мгновение задумался, насколько он властен над Брауном. «Не очень», – пришел он к выводу, и у него появилось ощущение тошноты, какое бывает, когда взберешься на высокую скалу и увидишь, что спуститься уже не удастся. Бекман прижимался к этой скале и смотрел на оставшийся внизу мир. «Можно бы попугать Турком, – напомнил он себе, – но что может сделать одно только простое имя, особенно на корабле, посредине не известно чего? Можно пригрозить Брауну увольнением, но где взять замену?»

– Вы же проверили винтовки, – спокойно проговорил Браун. – Все на месте.

Это не было вопросом. Браун утверждал это как само собой разумеющееся.

У Бекмана от гнева перехватило горло.

– Так почему же вы сами не проверили? – прорычал он.

Браун поднес фонарь поближе к открытому ящику, и пламя недовольно мигнуло, выбросив облачко жирной сажи, сразу осевшей повсюду, обжигая язык и разъедая глаза. Это напомнило Брауну, как воняло на кораблях работорговцев в южных морях. Формально это не было работорговлей. «Желающих рабочих» для «рынка труда» в Новом Южном Уэльсе получали следующим образом: отлавливали туземцев, называли им цену, а потом отправляли работать на фермах новых колонистов, делая упор на то, что эти люди «желают» там работать. Мало-помалу Браун все больше чувствовал, как уходит в свое прошлое. Он вспомнил ту невысокую стену в Кайруане, где они стояли с Юджинией, но это казалось таким давним и таким далеким и ненастоящим, как сон.

– Вы же сами открыли ящик, – устало заметил Браун, – на щепки он даже не захотел смотреть.

– Конечно, я сам его открыл, – ответил Бекман, тявкнув, как огрызающийся барсук. – У кого, по-вашему, есть еще доступ в это помещение?

Браун столкнул крышку и посмотрел на винтовки. Фонарь продолжал убаюкивать их, покачиваясь вперед-назад, туда-сюда под скрип дерева и плеск воды. Браун взял один из «спрингфилдов», развернул клеенку и подержал его в руках. «Прекрасная винтовка», – подумал он и сразу позабыл про темный трюм и испарения от кораблей, которые ему недавно вспомнились. То, что он держал в руках, было само совершенство.

Оба помолчали. Бекману хотелось спросить: «Ну как, отличная работа?» Но он не спросил. Ему хотелось поговорить о будущем и унять свои тревоги, но такого панибратства он допустить не мог. Брауну нужно преподать урок.

– Ну, что вы думаете? – спросил в конце концов Бекман.

– Я думаю, мы будем ими гордиться, – ответил Браун. – Кто еще?..

– Ни одна душа. – Бекман снова настроился на деловой лад.

– Даже не видели их? – продолжал Браун, как будто не слышал слов Бекмана. – А Джордж?

– Никто, даже наш великолепный хозяин, мистер Джордж Экстельм, – проговорил Бекман, сделав ударение на семейном имени.

– Но он знает, что они…

– Конечно знает. Это же его корабль, лейтенант. Или вы и это забыли? Как и все остальное. В том числе и то, где я вас раскопал. И как вы получили это тепленькое местечко…

Браун не слушал, что там было в бекмановской нотации. «Юджиния», – сказал он себе, поняв вдруг, как ему хочется обнять ее. Он чувствовал, как она стояла рядом с ним в Кайруане, чувствовал ее руку на своей руке и тепло ее тела, когда она обернулась и посмотрела ему в лицо. «Юджиния, – осознал он. – Юджиния не знает».

– …Больше никто… – экспансивно продолжал Бекман, – ни капитан… ни помощник. Для команды и ящиках оборудование для предприятия по добыче сурьмы на Борнео. И это все. Это все, что им сказали, и, очевидно, больше и не нужно было. – Бекман усмехнулся, подумав о том, какой недалекий человек капитан Косби.

– Вот что я вам скажу: я бы не стал доверять капитану, который не удосужился проверить свой груз. Ведь только в одном этом ящике столько пороха, что можно поднять на воздух весь этот корабль. Если, конечно, знать, как его правильно запалить, – снова рассмеялся Бекман, затем непринужденно продолжил: – А, что там говорить! Когда им хорошо платишь, они не задают вопросов. Об этом заботится Турок.

«Не должен задавать вопросов и я, – истолковал его слова Браун. – Я должен равняться на всех и не выскакивать. Великий Турок Экстельм, мы все у него под колпаком. Даже его собственный сын». Внезапно ему стало нестерпимо жарко в трюме, воздух показался удушливо сладким, словно какое-то существо заползло на бимс, пропитанный креозотом, и там умерло. Пахло вздувшейся гниющей плотью.

– Я снова запакую эти винтовки, – большего Браун сказать не мог.

– Да, запакуйте.

Бекмана удивила перемена в поведении молодого человека. «Возможно, мне все-таки удалось взять верх, – подумал он, – а почему бы и нет, все козыри у меня в руках». Бекман решил развить успех.

– И вот что, Браун, – твердо произнес он, – как я говорил уже раньше, никто не должен переступить порога этой комнаты. Никто и ни под каким видом. Вам ясно?

– Да, сэр.

Браун произнес эти слова механически, его мысли были заняты совсем другим.

Но если Бекман думал, что может произвести впечатление на Брауна, упомянув имя Турка, то он глубоко ошибался. Возможно, в свое время он мог быть куплен, пойти в это плавание только за обещание богатой платы за него, но сейчас внутри него что-то переменилось. Он стал несколько по-иному видеть мир. Он начинал видеть в Бекмане не больше, чем верзилу из соседнего квартала, а в Турке только мешок, надутый воздухом. «Юджиния, – повторял про себя Браун. – Юджиния не знает».

Отец Юджинии, достопочтенный Николас Пейн, сидел прямой, как палка, за своим рабочим столом в Маниле. Как члену особой группы при губернаторе Вильяме Говарде Тафте на Филиппинских островах, ему предоставили прекрасное помещение для работы. Окна кабинета выходили на реку Пасиг. Приемная соединялась с кабинетом Риджуэя, но самая большая угловая комната с двойными окнами и прекрасным видом стала кабинетом Пейна. Зачем ему такое грандиозное помещение, старик понять не мог. Никто не наносил ему визитов, и он обнаружил, что его роль в губернаторской команде несколько неопределенная. Но, обозревая свой новый дом, он говорил себе, что комнаты прекрасные, отделаны чудесной резьбой по красному дереву, отлично обставлены…

– Да, этот стол, наверное, стоит кучу денег, – размышлял вслух Пейн, неуверенно потрогав его пальцами. – Похоже, эпохи Георгов… с кожаной крышкой… Старый Турок никогда ничего не делает наполовину… Нет, не делает.

Пейн окинул взором комнату, чтобы найти на чем остановиться. Он не сомневался, что пройдет немного времени и ему все объяснят.

– Наверняка губернатор Тафт не вызвал бы меня, если бы в этом не было особой нужды… – заверял он себя, не замечая, что разговаривает вслух. Мысли Пейна имели тенденцию превращаться в звучащую речь, когда он меньше всего этого ожидал. – … Даже в знак внимания к своему старому другу Турку Экстельму…

Успокоив себя такой перспективой, Пейн ненадолго погрузился в молчание. Он постучал пальцами по столу, почувствовав приятную упругость дорогой кожи.

– А ведь я, черт возьми, куда квалифицированнее этих мальчишек здесь.

Слова снова вылетели изо рта и повисли в воздухе, и достопочтенный Николас, вздохнув, посмотрел на свои руки, на манжеты рубашки, на обширное пространство стола перед ним. Он уставал от заполнения пустых часов перечитыванием любимых книг или написанием время от времени одного-двух писем. Особенно изнурительно это становилось сейчас, с наступлением периода муссонов.

– А ведь сегодня даже жарче, – объявил Пейн раздраженным, визгливым голосом, который вполне соответствовал его крахмальному воротничку, жесткому, как картон, галстуку.

Ставни с жалюзи были притворены, чтобы защитить комнату от полуденного зноя, но солнце умудрялось пробираться сквозь деревянные планки, пытаясь найти слабое место в этой своеобразной броне. В помещении дышалось как в раскаленной печке, а на улице нависали тропические ливни, нависали, но так и не приходили. «Становлюсь несколько староват для такой погоды, – сказал себе Пейн. – Когда-то тропики были моей стихией… Вся штука заключалась в том, чтобы выглядеть спокойным и суметь перехитрить другую сторону… заставить поверить, что ты спокоен, как холодный сандвич с огурцом на серебряном блюде…»

Мысли Пейна унесли его к прежним успехам: тому времени в Адене, когда он устроил ту маленькую встречу за чаем, тот день в Каире… впрочем, это скорее была Александрия… когда на него обратил внимание лорд Эрлих… Специально пришел, да, а как же, радостно вспомнил Пейн… И еще привел с собой своего помощника, Реннелла Родда…

– Все рты пооткрывали, скажу я вам! – снова раскатились по комнате слова Пейна, отдавшись эхом, словно выражая одобрение или согласие, чтобы тут же перейти в полное молчание.

«Все это теперь принадлежит прошлому, – осознавал старик. – Не с кем поделиться этими победными воспоминаниями… Жена умерла, сын Ники тоже – несчастный случай на лодке – и Джини тоже нет, вышла замуж и вошла в семью, которая может купить за деньги все мои маленькие успехи. Они в грош не ставят государственную службу, да и традиции тоже».

Достопочтенный Николас грузно осел в кресле, глядя на несколько влажных листочков бумаги, лежавших, свернувшись в трубочку, на столе. «Что это за исписанные странички?» – подумал он, наблюдая, как они начинали шевелиться и разлетались по комнате. Пейн знал, что видимость жизни в этих бумагах вызывалась движением над потолком, которое поддерживалось сонными манипуляциями лопастей боя, молчаливо и монотонно поднимавшего и опускавшего руку со шнуром.

– Я бы тоже в свое время мог устроиться… – бормотал Пейн. – Было время, когда… ну да что там говорить, того уже не воротишь… Должен был трубить на службе… подтянутый и тому подобное… чтобы знали, что такое «голубая кровь»…

По столу пополз большой черный жук, перебрался через стопу писем, две книги, ручку, футляр для очков, несколько листочков бумаги для писем.

– Нужно было трубить… – Голос старика становился все тише. Он наклонил голову, чтобы следить за жуком, и почти уткнулся подбородком в грудь. – Без отдыха и сна… Всегда на месте, всегда в строю…

Достопочтенный Николас уставился на насекомое и вообще забыл, кто есть кто и что есть что – или вообще почему он сидит за столом.

«Очки?.. – Пейн потрогал переносицу. – Нет, на месте… Карты?.. Да нет, просматривал их сегодня утром… Не хватает теперь только забыть, как меня зовут. Да кому какое дело…»

Жук столкнулся с чернильницей и беспомощно опрокинулся на спину. Пейн широко открыл глаза и уставился на насекомое, как будто только сейчас его увидел.

– Ха! – воскликнул он возмущенно. – Будешь знать, как ползать тут, понимаешь! Перевернулся? Так тебе и надо!

Пытавшееся встать на лапки, насекомое безуспешно царапало воздух.

– Не будешь больше таскаться по моему столу! – закричал Пейн. – Поделом тебе!

Вдруг он словно очнулся.

– Так, а где же это я был?.. Где… – У достопочтенного Николаса стали сдавать нервы. Неопределенность стала давить на него, словно надетое платье – пиджак на несколько размеров меньше или шляпа, налезающая на глаза. – Где был?.. А, да!.. Я же писал письмо Джини!.. Да вот же оно, Господи! Писал…

«Это все проклятый Риджуэй», – вспомнил вдруг достопочтенный Николас, возвращаясь к своему любимому врагу, секретарю, которого ему прислал Мартин Экстельм, проныре, которого считал не иначе, как шпионом.

– Этот проклятый Риджуэй! – вслух произнес он. – Это он вечно все путает! Не отправляет моих писем! Задерживает письма от Джини и никогда не докладывает о письмах от Мартина Экстельма.

Обрушив свой гнев на этого бесхребетного негодяя Риджуэя, Пейн не переставал наблюдать за усталыми конвульсиями обреченного насекомого, которое то и дело старалось перевернуться на лапки, но неудачно, потом пробовало еще, и еще, и еще раз.

– Ну что, получил? – злорадствовал Пейн и хотел ткнуть в умирающее создание ручкой, но вспомнил, что, возможно, жук возился в какой-нибудь грязной куче. Ручка испачкается, и будет неприятно.

– …Письмо Джини… – вспомнил Пейн и перевел глаза на пустые листочки. – Письмо?.. – На лице отразилась попытка всеми силами сосредоточиться. Торговля сурьмой? Старый Айвард?.. Металлургическое предприятие Джорджа?

Достопочтенный Николас перебирал слова, словно в одном из них прятался ключ, но внешне весь подобрался, приняв ту военную выправку, которую старался поддерживать на людях.

– Султан? Нужно мне писать ему… или старине Айварду, а? – повторял Пейн, всматриваясь в стол, словно ожидая прочитать на нем ответ.

– Семья Стерлингов, Экстельмы. Настоящая голубая… – Когда ничто другое не помогало, такого рода молитва оставалась единственным средством вернуть достопочтенного Николаса туда, откуда он начал блуждать по своей памяти. Он произнес эти слова и подождал, пока они произведут желаемое действие. «Настоящие американцы. Одни только настоящие американцы».

Неожиданно Пейн ткнул пером в чернильницу, и жучок, лежавший рядом с ней, вздрогнул раз-другой, потом замер, медленно сложив лапки. Пейн наблюдал за этим представлением, пытаясь вспомнить, где он видел это насекомое раньше, потом принялся писать:

«Джини! Надеюсь, ты и дети здоровы», – начал он сочинять письмо.

«Похоже, они становятся настоящими путешественниками. Надеюсь, жизнь на море идет мирно и дружно, идет всем на пользу. Для излечения зол, терзающих этот мир, нет средства лучше, чем пригоршня соленой воды. Ты, возможно, не помнишь дом бабушки в Мэне или как ты с твоим братом Ники любила прыгать через эти холодные, соленые волны…

Нет, не об этом нужно писать, получается какая-то ностальгическая каша, а Пейну хотелось писать веселые приподнятые слова. «Не нужно, чтобы хорошенькая головка Джини была забита… ничем не была забита… Ее отец обо всем позаботится. Ну, конечно, когда все это закончится, ее жизнь станет еще лучше, наверняка! Вот увидите!» Достопочтенный Николас улыбнулся своим мыслям и снова взялся за перо.

«Обязательно следи, чтобы воду как следует кипятили, Джини. Ведь ты не хочешь подцепить желудочное заболевание, а я прекрасно знаю, какими невнимательными бывают эти няньки. Особенно это опасно для детей в возрасте Поля.

И, Джини, когда попадешь в Аден (или в места по пути в Занзибар, если Джордж решит немного пострелять в доброй старой Британской Восточной Африке), обязательно спроси, не помнит ли кто-нибудь сотрудников лорда Эрлиха (главным помощником у него был Реннелл Родд). Твой старый папочка в свое время был фигурой в тех местах. Задолго до тебя, моя дорогая. Кто знает, может, остался один-другой старожил, который поможет тебе хорошо провести время.

Просто упомяни мое имя – можешь сказать, что я был в Алексе (для непосвященных, в Александрии). Но, ради Бога, если встретишь Буффи Туркотта, не слушай его историй.

И не забудь про воду. Желудочные заболевания, какая-нибудь папатача – дело опасное, но вот холера там эндемична. Даже постоянное эпидемическое заболевание там. Не знаю, как набирает питьевую воду «Альседо», но ты, пожалуйста, поберегись. Я не хочу, чтобы с моей любимой дочкой могло что-нибудь случиться…»

Пейн оторвался от письма. «Что еще я хотел написать ей? – задумался он. – Она знает про солнце… солнечный удар?.. Нет, не то… Айвард?.. Планы встретить яхту в Сараваке и устроить большой праздник в Кучинге?..»

Пейн уставился на острые лучи солнца, проникавшие в комнату через прорези жалюзи. Он пробовал думать, но мысль работала со скоростью застывающего желе.

– О Боже мой! – внезапно вскричал он. – Ленч с генералом Вудсом!

Пейн втиснулся поглубже в кресло, но тут же попытался выбраться из него.

– Риджуэй! – закричал он. – Риджуэй! Вы забыли напомнить мне о времени. Риджуэй, черт вас побери!

Риджуэй появился в дверях, как всегда спокойный и неторопливый. Волосы у него остались все того же бледного цвета, и весь он походил на маринованную желтую тыкву.

– Сэр, – сказал он как ни в чем не бывало.

– Вы не сказали мне, сколько сейчас времени! – Пейн изо всех сил старался высвободиться из кресла, которое не хотело выпускать его из своих неподвижных объятий. – Разве это не ваша обязанность здесь?..

– Но, сэр… – стал урезонивать его Риджуэй. – Сейчас только без двадцати час. Вам нужно быть там не раньше половины второго.

Риджуэй самодовольно надул губы.

Пейн почувствовал, как у него побагровело лицо.

– Я и без вас знаю, во сколько я там должен быть, Риджуэй! – задыхающимся голосом закричал Пейн. – Я знаю, во сколько ленч.

Пейн вдруг с силой выдохнул воздух и рывком встал, с вызовом глядя на своего секретаря и отчаянно пытаясь отделаться от кресла, продолжавшего цепляться за его ноги. Пейн посмотрел вниз, лягнул кресло ногой, и оно отлетело в сторону.

– И вот еще что, Риджуэй, – ровным голосом продолжал Пейн, расправляя жилет и часовую цепочку, – присмотрите за тем, чтобы в этой комнате прибрали, пока я в штаб-квартире. Не терплю… не терплю… Да вы сами посмотрите, молодой человек… повсюду насекомые… – Кончиком пера Пейн ковырнул мертвого жука. – Столько паразитов! Ничего подобного не допускали в Алексе! Ничего! Там у меня были настоящие сотрудники!

До ленча с Николасом Пейном генерал Вудс провел утро, инспектируя свои войска в форте Мак-Кинли на окраине Манилы. На рассвете возникла проблема с одним из членов племени моро, который сделался, как называлось это у местного населения, juramentado.[28] Как будто сорвавшись с цепи, он в одиночку напал на группу американских солдат, и остановила его только пуля из револьвера крупного калибра, перебившая ему шею. Он уже приблизился к солдатам ярдов на двадцать пять, и в нем нашли столько дырок, что трудно было понять, как он вообще мог пробежать последние несколько футов.

«Один из бойцов Агинальдо, – подумал Вудс, обдумывая инцидент, пока ординарец раскладывал чистую парадную форму, которой требовал официальный ленч. Филиппинская проблема была очень сложной со всех точек зрения. Генерал Эмилио Агинальдо одно время был надежным союзником среди местного населения, или так информировали Вудса, когда он принимал здесь командование. Агинальдо получал оружие для борьбы с испанцами от самого великого адмирала Дьюи, но это было задолго до того, как Дьюи разгромил испанский флот и успешно «освободил» Манилу для ее мудрых американских дядюшек.

Прошло немного времени, и Агинальдо разочаровался в своих благодетелях. Это кончилось тем, что он поднял мятеж. После того как в марте 1901 года американцы захватили Агинальдо в плен, его сторонники ушли в горы, откуда повели партизанскую войну и вызывали инциденты, подобные сегодняшнему.

«Juramentado», – повторял про себя Вудс, повернувшись к ординарцу, чтобы тот помог ему справиться с нелегкой задачей и застегнуть пуговицы на мундире. Он терпеть не мог эти парадные штучки и чувствовал, что голова у него сейчас лопнет, как воздушный шарик. – Я докончу сам, – коротко бросил он ординарцу. А потом, это нужно же, чтобы добавить горчицы к этому и без того скверному утру, приданный его штабу военный историк потребовал сделать фотографию мятежника вместе с «храбрыми мальчиками, уложившими его». Генерала поразило ликование солдат. Он смотрел на раздувающийся на солнце труп и думал: «К чему идет этот мир? Американские солдаты радуются и злорадствуют по поводу смерти несчастного обманутого негодяя, а его сообщники скрываются в горах, призывая своих богов стереть нас с лица земли».

Как правило, Вудс не задавал себе вопросов относительно принимавшихся правительством решений. Он не задавал вопросов, что заставило Агинальдо повернуть оружие против своих наставников. Он был солдатом и должен был выполнять приказы. Но понимал, что если не поспешить с поимкой мятежников, известие о подвигах этого человека существенно затруднит их положение. Поэтому генерал Вудс завершил сегодняшний смотр похвалой солдат и призывом «настрелять побольше этих мерзких моро». Потом он вскочил в седло и поскакал в штаб, чтобы вовремя облачиться в ставший узким для него мундир.

«Нашли время для официальных приемов!» Генерал не поверил своим ушам, когда ему порекомендовали – кто-то из приближения Тафта – принять старого Пейна: «Было бы очень к месту». «Очень к месту» оказать гостеприимство человеку, чье появление в Маниле не имело никакого отношения к административным или военным вопросам и целиком и полностью отвечало интересам бизнеса!

«Проклятые политики! – выругался генерал. – Жалкие трусы, все как один. Но с какой стати мне еще раскланиваться с Экстельмами? Я не должен им и ломаного гроша».

– Оставьте это, ординарец! – прорычал Вудс. – Если я не могу сам одеться, мне можно сбирать вещички и отправляться домой.

– …Но что самое смешное, генерал… – разглагольствовал достопочтенный Николас, пока ординарец наливал ему вторую тарелку супа, – …мой зять совершенно забыл о тормозах!

Старик громко, призывно рассмеялся, и для занятого собственными мыслями генерала его смех прозвучал, как нетерпеливое ржание коня.

– Простите, сэр, я вас не расслышал… начал Вудс, стараясь перехватить взгляд стоявшего у окна адъютанта. «Может быть, удастся закруглить этот затянувшийся ленч поскорее. К тому же тут такая духота; ставни хорошо защищают от ветра, но против солнца бессильны, и вообще генерал Вудс не привык к таким длинным бесполезным ленчам. Его ждут солдаты. Нужно решать важные вопросы. Мятежник моро – самая незначительная из проблем».

– …Я сказал, он забыл про тормоза! – гоготнул Пейн еще раз, едва не пронеся ложку супа мимо рта. Он вытер рот широкой накрахмаленной салфеткой. – Я имею в виду Джорджа. Моего зятя Джорджа! Вы, конечно, не знаете его, или знаете, генерал?.. Джордж, то есть… Вы, конечно, знакомы с его отцом, – добавил с улыбкой, показавшей все его зубы, достопочтенный Николас.

– Нет, не имел такого удовольствия, – ответил Вудс. Теперь начинается беседа на тему «а вы знакомы». Генерал Вудс угрюмо посмотрел на желто-белые полосы, горевшие на стене напротив него. Наверное, по Пасигу идет патрульный катер, понял он, следя за ритмичным бегом световых полос. Быстрый проход катера по реке был заметен даже на втором этаже апартаментов генерала. Отражаясь от металла и стекла, солнечные лучи сообщали о них, пробегая по стенам.

– А! – продолжил Пейн. – Я думал… ну, я считал, поскольку Мартин…

Старик чувствовал себя совершенно вольным называть Турка Экстельма по его первому имени. Вудс, по всему было видно, стоял на более низкой социальной ступени.

– … Я думал… поскольку Мартин просил меня связаться с вами… что вы друзья.

– Как вам нравится Манила, сэр? – поинтересовался Вудс, переведя внимание с реки на гостя. Он намеревался положить конец этим штучкам.

– Очень, очень приятный город… – пробормотал Пейн, явно обескураженный отсутствием энтузиазма в ответе генерала. Но тут он заметил стоявшего рядом с ним ординарца с блюдом дымящейся еды.

– Вот это да, телячьи отбивные! – С довольной улыбкой, по-детски радуясь, он набросился на второе. – Чудесно! Не ел телячьих отбивных уже целый век!

Пейн резал мясо с такой рьяной сосредоточенностью, что Вудс на миг смягчился. Он вновь начал изучать стену, потом любезным тоном заговорил:

– Сэр, вы рассказывали о свадьбе вашей дочери?

– А? – промямлил Пейн с набитым телятиной ртом. – Что вы сказали? – Пейн заморгал, перестав на секунду жевать. Хоть убей, он не мог сообразить, что имеет в виду собеседник.

– Свадьба вашей дочери, – повторил Вудс.

– А, Джини! Да, Джини… Свадьба Джини! Да, конечно!

Пейн почувствовал, как в голове у него проясняется. Свадьба его дочери. Единственного оставшегося в живых его ребенка! Майский день так много лет назад, что ему не хотелось даже упоминать об этом. Весенняя Филадельфия, лилии и зеленая трава, разносящаяся легким ветерком музыка, прелестное время.

Пейн воодушевился снова и принялся рассказывать все с самого начала.

– Конечно, фаэтон ни с места! – начал он радостным голосом. – Понимаете, экипаж… – и пояснил свою мысль энергичным взмахом руки. – … Джордж ужасно расстроился, сами понимаете… Жених, и вдруг такое дело… Я, конечно, здесь же вмешался. Я не говорил вам, что шесть лет подряд был главным кучером «Честнат-Хилл Клаба»?

– В самом деле, сэр? – вежливо, но одновременно чувствуя, что его терпению приходит конец, поинтересовался Вудс. Ленч затягивался беспредельно.

– А как же! – Пейн замешкался, дожевывая кусок мяса. – А ведь у нас были люди и помоложе меня… Я не говорил вам?

Старик снова помолчал, потом продолжил:

– Я не говорил, как был мне благодарен Мартин за фаэтон?…После этого мы с ним прошли к нему в контору и всласть потрепались… Он исключительно занятой человек, знаете ли. Весьма лестно… что он проявил гаков интерес… Мы, конечно, стали страшно близки семьями с того дня… Потом подвернулось это деловое предложение, касавшееся сэра Чарльза Айварда, и я, естественно, предложил свои услуги… Мы с ним ходили в школу, старина Айвард и я… Я говорил вам?

– А как же, сэр. Очень интересно.

Генерал Вудс давно не попадал в такое трудное положение. Часы, которые он высиживал в своей квартире в старом форте, просто вылетели в трубу, а в это время за стенами форта кипела жизнь, по реке сновали лодки, люди с лодок перекликались с женщинами на берегу. Рождалась новая нация. Очень многое нужно сделать.

– Я рассказывал вам о новом бизнесе Джорджа на Борнео? – негромко спросил Пейн, разглядывая свою пустую тарелку. – Новая металлургическая компания… Сурьма…

– Да, сэр, рассказывали. Перед ленчем. – Генерал предпринял последнюю попытку поддержать разговор. – Очень интересно. Сурьма.

Ему хотелось быть любезным, разве что из уважения к аристократичности старика. Он старался припомнить правила вежливой беседы.

– Наверное, эти новые минеральные залежи должны принести большую прибыль? – поинтересовался Вудс.

– О да, несомненно, генерал! – Пейн посмотрел на него и снова улыбнулся. Получив возможность вновь вернуться к теме, напоминавшей о его блистательном прошлом, он буквально расцвел. – Как я сказал Мартину: «Мартин, – сказал я… – Это очень выгодное дело!»… Потом я порекомендовал, чтобы это поручили Джорджу!.. Моему зятю!

Но тут Пейн замолчал и уставился на белую скатерть.

– Чудесный город Манила, – выдавил он из себя после некоторой паузы, потом снова замолчал. – По-моему, я говорил, зачем я здесь.

Но достопочтенный Николас в глубине души сознавал, что уже рассказывал об этом. Повторял снова, и снова, и снова. Он разглядывал скатерть, вытканные на ней сложные узоры. Замысловатые переплетения походили на шахматную доску или на доску для игры в трик-трак, но ему не удавалось проследить до конца какой-нибудь узор и определить, что же это все-таки такое: один пропадал, другой возникал на его месте, и так они сменяли один другой по всему полю скатерти.

– Я очень люблю свою дочь, генерал, – сказал наконец старик. – Готов на все ради ее счастья.

ГЛАВА 11

Дорогой Господь и отец человечества,

Прости нас, грешных,

Наставь на путь истинный,

Узри, как чистой жизнью служим тебе,

Вознеси хвалу сердечным почитанием.

В главном салоне все дышало нетерпением – Юджиния чувствовала его, как будто это было живое существо, находящееся рядом с ней. Ему хотелось оставаться вне ее. Оно хотело разделаться с проповедями, поучениями, перестать притворяться, будто все они в церкви Милости Господней на Риттенхаус-сквер. Оно хотело убежать на палубу, чтобы ловить глазами признаки далекого берега, высматривать синие спины дельфинов или придумывать, откуда приплыли покрытые пеной бревна и ветви, мелькавшие на пути «Альседо». Оно хотело пройтись вдоль борта, ведя рукой по поручням, и петь, петь, петь, а не мучиться над значением девятого воскресенья после Троицы.

…Безропотно, не тратя слов,

Как те, кто из пустыни

Услышали Господен зов

И двинулись сквозь тьму веков,

Пойдем за Ним и ныне…

Юджиния пела, уперевшись плечами в высокую спинку стула, принесенного стюардами и поставленного в ряд с такими же для воскресной службы, а сама думала, где же сейчас может находиться корабль. К какому очередному ушедшему в небытие царству несут его машины? Ей казалось, что воды Средиземного моря населены живыми душами, и все, что происходило здесь в давние времена, все еще дышит в волнах: библейские очищения, или простые мечтания никем не замеченной женщины, или избиения младенцев, или ежемесячное празднование рождения, или сбор урожая, или царская свадьба. Нужно только всмотреться в покрытые коричневыми пятнами волны, чтобы увидеть на мгновение манящие к себе лица. Финикийцы. Ассирийцы. Минойцы. Их жизни взывают к вам из прошлого. Они говорят: «Вернись к нам – ты и я, мы одно, неразделимое».

…Отринь росу земных забот,

Смахни ее рукою,

Очисти души от невзгод;

Да будет жизней наших ход

Свидетельством покоя…

Ей казалось, что стул, словно дуэнья в корсете, так и пышет неодобрением, не дает никакой свободы. Юджиния прижалась к нему поясницей и икрами ног, но эта проклятая штука не поддавалась. Это напомнило ей о всех воскресеньях в ее жизни. Ей захотелось вскочить и прокричать: «Религия никогда не должна была быть такой. Религия должна высвобождать твой ум, открывать перед ним широкую дорогу, а не пришпиливать, как бабочку в коробке, и здесь ей невольно вспомнилось стихотворение Шелли: «Так бабочку тянет в костер и полночь к рассвету…»

Юджиния заставила себя сосредоточиться на пении. Хватит с меня поэтов-романтиков, решила она. Шелли и Китс, Байрон, Браунинг – все они выражают мысли, которые старается не замечать эта протестантская служба, такая нетерпимая и прямолинейная.

Лети сквозь водопад страстей,

Сквозь муку и экстаз,

Сквозь трепет плоти, хруст костей,

Сквозь лихорадку бурных дней,

Покоя тихий глас.

– Аминь, – повторила Юджиния за всей остальной паствой. «Наконец-то, – подумала она, – закончилась еще одна часть службы». Она захлопнула свой сборник гимнов, сидевшие рядышком дети закрыли свои. Затем закрыли свои книжки стоявшие у стены стюарды, Уитни, Браун, Огден Бекман и супруги Дюплесси. Хлопанье молитвенников прозвучало как сигнал освобождения, но нет, это было далеко не так. Любишь ты петь или нет, получается у тебя или тебе медведь на ухо наступил, распевание гимнов не идет ни в какое сравнение с занудным чтением Джорджем «Евангелия» или с его тяжеловесными проповедями. По крайней мере, так чувствовала Юджиния. «Фивы, – подумала она. – Ариадна и Пасифея, Минотавр. Daedalus, interea, Creten longumque perosus…[29] Интересно, зачем папа заставил меня выучить этот отрывок, ведь он никогда не мог предполагать, что я попаду сюда».

– О возлюбленный наш… – начал Джордж, и Юджиния вдруг вспомнила: «Нет, сначала идет Суэцкий канал, а потом Красное море». Это название звучало вдвойне привлекательным из-за того, что не встречалось ни на уроках латыни, ни в обязательных отрывках из греческой мифологии.

– …мы снова собрались здесь, в спокойном и надежном прибежище… – монотонно бубнил Джордж, и дети заерзали на своих стульях, но Юджиния не стала делать им замечание. «Красное море, – решила она, неизбежно приведет нас к неизвестному и неизведанному. Мы будем плыть и плыть по нему, и сами не заметим, как найдем другой мир».

– …и теперь из Первого послания к коринфянам… «Этим миром будет Индийский океан, где все еще дико, и ничего не приручено». Юджиния прислушалась к погромыхиванию машин и почувствовала, как оно начало отдаваться в ее позвоночнике. «Вставай и танцуй, – толкало оно. – Раскинь свои руки. Раскрой свое сердце».

– …и все ели одну и ту же духовную пищу; и все пили одно и то же духовное питие… но не ко многим благоволил Бог; ибо они поражены были в пустыне…

* * *

Сидя рядом с матерью, Поль чувствовал себя несчастным и постоянно ерзал на стуле, стараясь понять, о чем таком говорит папа. «Как можно пить из камня, – думал он, – и как камень может быть Иисусом? Камень есть камень, это не вода и уж, конечно, не человек». Поль думал, что Библия и проповеди отца на редкость запутанные. Мама всегда говорила, что если он будет слушать внимательнее, то все поймет, но получалось как раз наоборот: чем старательнее он слушал, тем хуже понимал. Поль бросил взгляд на лейтенанта Брауна, потом на кузена Уитни, но Уитни сидел со своим «учительским» видом и выглядел так, будто придумывает задание для урока. Поль посмотрел на лейтенанта Брауна, и тут тоже не нашел сочувствия. Хотя Браун сидел с открытыми глазами, Поль подумал, что он все равно спит.

– …не станем искушать Христа, как некоторые из них искушали и погибли от змей…

У Поля опустились плечи. Он знал, что такое искушение. Это конфета после того, как почистишь зубы перед сном, это показывание языка сестрам, это булочки перед обедом. Поль начал болтать ногами под стулом, он изо всех сил старался слушать проповедь и совсем не думать о том, как жарко в комнате и насколько лучше сейчас на палубе. «Если бы мы сейчас были в гостях у дедушки Экстельма, то можно было бы пойти искупаться в большом каменном бассейне. – Потом он вспомнил, что сегодня воскресенье. – Мы все равно были бы в церкви, даже если бы были дома».

А теперь речь зашла о хорошем сыне, который остался дома с отцом, и плохом сыне, который ушел из дома, но отцу плохой сын нравился больше. Он так обрадовался, когда тот вернулся домой, что устроил большой пир и зарезал жирного барана. Поль еще сильнее заболтал ногами, его штанишки заскребли о стул: вверх-вниз, вперед-назад, высоко-низко. Пуговички, пришитые на сиденье стула, натирали кожу, но Поль не обращал внимания. Ему жалко было хорошего сына, который работал в поле. «Интересно, а папа простил бы плохого сына? А если бы простил, то зачем всегда быть хорошим, как говорят мама с папой? Разве нельзя шалить и чтобы тебя все равно любили?» Поль стал так высоко забрасывать ноги, что Юджиния протянула руку и тихонько остановила его. Ей не понадобилось поворачивать голову, достаточно было прикосновения. Поль вздохнул и попробовал угомониться.

Теперь они стояли на коленях:

– Господь всемогущий, всемилостивый отец наш, мы, твои недостойные слуги, покорно и от всего сердца приносим тебе благодарность…

А теперь все стояли. Потом сидели. Доктор Дюплесси начал что-то читать, миссис Дюплесси громко высморкалась, и тут Поль вспомнил про своих солдатиков. Его теперь занимала проблема, как бы вытащить из кармана двух самых любимых, но так, чтобы никто не заметил.

Перед церковной службой у них был страшный бой, и они, как было хорошо известно Полю, рвались продолжить его. Они так и прыгали в кармане. Очень медленно и осторожно он сунул руку в карман и вынул майора Брауна, которого назвал этим именем в честь своего героя, лейтенанта Брауна, а потом полез за его врагом Неверным Али. Али – жестокий человек, у него куча рабов и в зубах кинжал. Он турецкий сарацин.

– …тысячи падут перед Тобой, десятки тысяч от Твоей десницы…

…и встанешь Ты против льва и змеи ядовитой, и наступишь ногой на льва молодого и шею дракона…

Доктор Дюплесси произносил слова так, что вместо «ноги» у него получалось «нууги», а вместо «дракона» – «дуракона». Поль решил, что Неверный Али скачет на «дураконе» и что тот дышит огнем и дымом и питается пятилетними мальчиками.

Небрежение к службе, которое проявил Поль, заметила Джинкс. Она смотрела, как брат вынул игрушки из кармана, и у нее от зависти прищурились глаза. «Это же несправедливо, – решила она. – Мама все спускает Полю, и вот вам, нате, он играет в церкви!»

– Поль! – зашипела Джинкс.

Поль не шевельнулся, но весь сжался и насторожился, потом на лице у него появилось упрямое, решительное выражение.

– Поль! – еще громче зашептала Джинкс, раскусившая его притворство, когда он прикинулся глухим и с невинной младенческой улыбкой обернулся к ней:

– Что?

– Поль! – Джинкс преисполнилась решимостью заставить брата ответить и ткнула его локтем под ребро. И крепко.

Поль сидел, нахохлившись, он не мог позволить себе пошевелиться: не мог убрать солдатиков и не мог спрятать так, чтобы их не было видно. Всеми фибрами своей души он сейчас ненавидел сестру – эту «надоедливую бабу». Однажды вечером папа так назвал миссис Дюплесси, и Поль запомнил эти слова. Ему очень понравилось, как они звучали.

– Надоедливая баба, – огрызнулся Поль.

– Ну, это тебе так не пройдет! – вполголоса злорадно проговорила Джинкс, но получилось довольно громко, и Поль краешком глаза посмотрел, не слышала ли мама.

«Все в порядке, не слышала». И все же малыш принялся прятать майора Брауна и Неверного Али, зажав обе фигурки в потных, разгоряченных ладошках, но последнее слово осталось за Джинкс: она исподтишка победно показала ему язык.

Этого Поль перенести не мог. Солдатики полетели на пол, Поль вскочил со своего места, стараясь лягнуть сестру, да так, чтобы остался грязный след на ее только что начищенных белых туфлях.

Мысли Юджинии были далеко-далеко, когда начали ссориться ее дети, – как бы наблюдение за ними не стимулировало ее фантазии, не облегчало ей грез наяву, она не всегда видела, чем они заняты. Порой ей просто было все равно, иногда она слишком погружалась в собственные мысли. Сейчас она слушала шум машин, и их успокаивающий гул навел ее на мысль, какой же покойной должна быть такая во всем определенная жизнь: ты выполняешь свою работу, крутишь, и крутишь, и крутишь, а за это тебя моют в масле, чистят и полируют, разговаривают с тобой (по крайней мере, так ведет себя главный механик) и носятся с тобой, как с новорожденным. Стук упавших солдатиков Поля вернул ее в реальность.

Даже увлеченный растолковыванием своей пастве самой поучительной из библейских историй, Джордж обратил внимание, что между двумя его младшими отпрысками назревает скандал. За время, пока доктор Дюплесси читал псалом, Джордж понял, что катастрофы не избежать. Он обозлился на Юджинию: «Ну куда она смотрит, почему не может быть потверже». Он был уверен, что она видела, как Поль и Джинкс затевают перепалку, просто ей все равно. Он подумал, что она нарочно пытается сорвать службу, так же как добивается того же, когда слишком громко поет или начинает плакать во время службы.

«Богема, – выходил из себя Джордж. – Мои дети сделаются никчемными художниками и будут жить в мансардах без водопровода. Или из них вырастут марксисты, и они будут разводить демагогию о союзах и «открытых цехах», будут у всех на глазах вещать с ящиков из-под мыла на Деланси-стрит, и обо мне станут говорить, как о папаше идиотов». Сидя в одиночестве рядом с самодельным алтарем и во главе своей хмурой паствы, Джордж все больше и больше распалялся.

И потом все в миг расползлось по швам, как он и ожидал: Поль и Джинкс подрались. И это в самой середине молитвы!

– Поль! – вскочил на ноги Джордж, только на миг отстав от сына.

– Джинкс! – произнесла Юджиния на секунду позже, зная наверняка, кто главный виновник происшедшего.

– Ты не должен… – громко проговорил Джордж, а Юджиния сказала:

– Оставь брата в покое.

Что же касается Джинкс и Поля, то они, оказавшись в центре всеобщего внимания, сидели, не шелохнувшись, как два кролика, забравшиеся на поле к фермеру, который направил на них фонарь.

Миссис Дюплесси была возмущена и не преминула сказать об этом. Ее муж не имел ни малейшего представления о том, что произошло; он уставился в свой молитвенник, как будто из него вдруг выросли рога. Уит ухмыльнулся и подмигнул Полю, чтобы поддразнить его, а Прю вскочила с места, чтобы вывести обоих детей из комнаты. Лиззи сделала вид, будто знать не знает ни того, ни другого преступника, а родители подогревали друг у друга раздражение тем, что бессмысленно и упрямо поддерживали враждующие стороны.

– Если ты только… – проговорил Джордж.

– Как ты можешь требовать от них, чтобы они сидели тихо, когда… – парировала Юджиния.

– Никто ничего не требует, по-моему! В мое время делали…

– Что тебе говорят? Я это знаю!

– Ну, знаете ли, я вижу в этом смысл… – запыхтела миссис Дюплесси, собравшись с силами для спора.

– Но что случилось, дорогая? Это я так читал?.. – огорченно посмотрел на рассерженные лица доктор Дюплесси.

– О, Густав! Порой ты такой бестолковый!

Вся комната, которая должна была бы являть собой образец мира и покоя, бурлила. Никто ни с кем не соглашался, и все были виноваты. Можно было подумать, что среди них оказался злодей, который нарочно выпустил в комнате змею. Затем произошло нечто ужасное. Прошло минуты две, пока все услышали этот звук. На корабле все замерло.

Дети взглянули друг на друга и со всех ног кинулись на палубу. За ними намеренно неторопливым шагом направилась Юджиния. Миссис Дюплесси заволновалась:

– Что такое? Что такое? Что это? Еще одна катастрофа?

И Джордж пришел в неистовство:

– Я уверен, если только мы все займем свои места… есть же прекрасный… капитан… ну почему мы не… Юджиния!

Но он потерял ее вместе с остальной аудиторией. Все сгрудились на палубе у поручней и пристально всматривались в вялую, булькающую у неподвижного корпуса, как вчерашний суп, рябь. Корабль замер на воде.

Внезапно, раздался взрыв, и корабль снова шевельнулся. Из-под него забила ключом коричневая грязь, сразу же облепившая борта. За взрывом послышался вой, за ним вздох, как будто корабль наконец застонал. Затем на «Альседо» снова стало тихо.

– Уверен, должно быть резонное… – начал Джордж. – Пойду и все выясню…

– Ну конечно, мистер Экстельм! Как вы считаете правильнее. Уверена, вы… – успокаивала его миссис Дюплесси, неодобрительно глядя вслед Юджинии. Если бы не это безобразие во время службы, ничего бы подобного не произошло, была больше чем уверена миссис Дюплесси.

– Все, потеряли ход, застряли, – прошептал Уит. – Хуже, чем гвоздь в двери.

– Боже мой… Боже мой… Боже мой… – бормотал доктор Дюплесси, повернувшись сначала к Огдену Бекману, а потом к лейтенанту Брауну, но ни тот, ни другой не могли его успокоить.

«Так бабочку тянет в костер»… продекламировала про себя Юджиния. Ей вдруг неудержимо захотелось расхохотаться.

Дети смотрели на пряди водорослей, намокшие ветки, пузырящуюся мутную пену, которые проплывали мимо их океанского дома. Казалось, что эти темные, поднявшиеся из морских глубин вещи старались найти доступ внутрь «Альседо», выискивали какую-нибудь трещину, какую-нибудь щелочку, и детям вспоминались самые страшные истории: волк и три поросенка, тролль под мостом, брат и сестра, у которых жадные птицы выхватывали изо рта каждую крошку хлеба. Эти страшные истории захватили их воображение, и они боялись даже открыть рот. Они слышали, как, визжа от страха, задавала вопросы миссис Дюплесси, они слышали сетования своего кузена Уитни, растерянные слова отца, высказывания мистера Бекмана и не слышали, чтобы мама сказала хоть слово. Казалось, она сама по себе, словно ее вовсе и нет на корабле.

«Где мы? – пытались догадаться дети. – Мы умрем? Корабль потонет и утащит нас с собой на дно океана? И мы позеленеем? И морские звезды выедят нам глаза? А осьминог сделает себе дом в наших спальнях? И сделается таким большим, что разорвет стены и дотянется щупальцами до книжных полок и кроватей? А мы покроемся ракушками?» Дети смотрели на горизонт, смотрели долго, очень долго, но там не было ничего видно. Ни паруса в отдалении, ни дымка. «Альседо» в одиночестве качался на волнах и вместе с ним были одиноки и они.

Потом они услышали энергичный голос капитана Косби. Он сказал:

– Прошу извинения за все это, сэр. Думал, мы сможем дотянуть до Порт-Саида, прежде чем эта штука выйдет из строя. Но я, видите ли, не учел мощности ваших машин.

Капитан говорил с хрипотцой, но голос в него звучал весело. Дети решили послушать.

– Да, сэр, я был в курсе, что корабль не совсем в порядке, но, как я уже сказал, я думал, что мы сумеем зайти в порт, немного отдохнуть, заменить винт, если сможем, или просто привести его в чувство. А вы тем временем могли бы заняться осмотром достопримечательностей. Я уже говорил, что не хотел беспокоить вас всеми этими деталями, и остановка в Порт-Саиде при всех условиях была необходима. Я полагал, старушка сможет перейти Средизем…

Капитан Косби попытался засмеяться, и дети слышали, как отец сердито оборвал его:

– Это вовсе не старое судно, капитан!

Им уже много раз приходилось слышать, как пререкаются старшие, и они решили не слушать. Поэтому они не слышали вопросы, которые задавал рассвирепевший отец, или как ему негодующе поддакивала миссис Дюплесси. Им достаточно было слышать, каким голосом все это говорилось.

– Боюсь, сэр, в этом случае мы оставили бы винт на дне. На дне глубокого синего моря, – рассмеялся капитан Косби, – но, к счастью, этого не случилось…

Лиззи, Поль и Джинкс переглянулись и как один уставились за борт, как будто могли увидеть лежащий там на дне винт. А может, он там совсем неглубоко, рукой подать, лежит, блестя золотыми боками, погрузившись в ил и песок, как какое-нибудь затонувшее сокровище.

– И я не собираюсь допустить, чтобы это произошло. Так что я предлагаю, сэр, поставить паруса. Это задержит нас на день-другой, ну, самое большее, на три дня. К счастью, нам уже буквально рукой подать до берега. И переход под парусами будет новым впечатлением. Особенно для ребятишек, – непринужденно добавил капитан Косби и взъерошил волосы Поля. Этот уверенный жест подействовал на Поля невероятно успокаивающе.

– Либо мы поступим таким образом, либо нужно ждать пароход, следующий курсом на восток. Впрочем, я не советовал бы рисковать. У нас слишком большое судно, чтобы просить взять нас на буксир.

– Благодарю вас за предложения, капитан, – услышали дети ответ отца. По ядовитому тону, которым он это сказал, они поняли, что «предложения» несколько запоздали.

– Я сообщу вам мое решение, капитан. Да, вот еще что, капитан, – еще более рассерженным тоном добавил Джордж, от которого у детей душа уходила в пятки, и они благодарили судьбу за то, что они не капитан Косби. – По-моему, я способен решать, что более подходит для моей семьи, а что нет. В будущем будьте добры докладывать о всех неисправностях.

Получив выговор, капитан направился к трапу, но не успел дойти до него, как его окликнул Джордж:

– Вы говорите, Порт-Саид?

– Да, сэр. Или Бур-Сайед, как зовут его туземцы. У входа в Суэцкий канал. Там будет нетрудно отремонтировать «Альседо». У компании Суэцкого канала очень неплохие доки, там и внутренняя гавань защищена волноломом. Там стоит английский военный гарнизон, так что можно не беспокоиться о бандитах. Это редкость для арабских стран.

– И говорите, день или два под парусами?

– Все в Божьей милости, сэр. И с ветром в спину. Капитан Косби попытался учтиво рассмеяться, но Джордж оборвал его:

– Насколько я понимаю, ветер находится вне вашей компетенции, капитан.

Он посмотрел на компанию, окружавшую его, и на стоявшего у трапа Огдена Бекмана, всем своим видом выражавшего осуждение. «Что он может сообщить отцу на этот раз? – с вызовом подумал Джордж. – Я не сам привел в негодность винт, у меня и в мыслях не было подстраивать эту задержку». И тут вдруг Джорджа осенило, что Бекман больше не может влиять на движение судна, как не может этого сделать отец. Этот всемогущий Турок, сидящий в Линден-Лодже, так же бессилен, как и любой из них.

Это открытие было настоящим прозрением, внезапная вспышка в мозгу, вроде вспышки у фотографа. «За все здесь отвечаю я, – подумал Джордж, – все они ждут решений от меня». Джорджу захотелось запрыгать, стащить с себя одежду и прыгнуть от радости в воду. Это был самый счастливый момент во всей его жизни. Это было божественное блаженство наяву.

– Ну что же, капитан. – Джордж попытался выглядеть величественно. – Пусть будет Порт-Саид. Идем под парусами. Нет смысла сидеть и ждать, пока нас подберет какой-нибудь крупный корабль. Мы и сами справимся. Да… э… капитан. – Джордж почувствовал, как его начинает распирать от радости. – Прежде чем мы пустимся в это… как его… ваше плаванье, мы могли бы воспользоваться случаем и пострелять на корме? То есть, если у вас нет возражений.

Джордж не стал дожидаться ответа капитана. Он ободряюще обнял сына за плечики и сказал ему:

– Что ты скажешь, сынок, тебе хотелось бы, чтобы папа научил тебя стрелять?

Малыш опешил. Сначала он ждал, что его выбранят за плохое поведение во время проповеди, потом решил, что все они утонут, потом папа накричал на капитана Косби, и теперь вот, нате вам, предлагает игру, о которой он даже не смеет мечтать. Стрельба по мишеням! По глиняным птичкам, из громких ружей, и запах горячего металла и дыма, какой бывает только у взрослых.

– Я буду стрелять, папа? Вот здорово!

– В таком случае, так и поступим, Поль. Ты наш босс!

Джордж был на седьмом небе. «Ты теперь увидишь, Огден, – сказал он себе. – Теперь моя игра, и я заказываю карту. Не ты и не отец. И не в каком-то там таинственном месте. Мы придем на Борнео, когда я решу. Так что тебе придется проглотить это».

– Установить мишени на корме! – скомандовал гордящийся собой человек, и его приказание разнеслось по всему кораблю.

Все это время Юджиния смотрела на море и старалась не рассмеяться. «Потеряли ход», – повторяла она про себя снова и снова. Что-то вокруг нее звучало, как разные голоса. Они читали нараспев по-латыни, жалобно напевали по-итальянски, выкрикивали громкие гимны англиканской церкви или убаюкивали младенцев и тихонько напевали детские песенки. Вокруг нее звучали хоры, побуждая ее присоединиться к ним, но единственное, что приходило на память, была песенка, которую она выучила в детстве:

Однажды, гуляя по дальним лугам,

Престранную девушку встретил я там…

Мы шли с нею лесом, мы шли по опушке

И шаг наш замедлили возле избушки.

Тут, взгляд свой потупивши, с легким кивком

Она мне сказала: «А это мой дом».

«Коль станешь мне мужем, – сказала она,—

И кров мой разделишь, я буду верна.

А станешь читать мне часами стихи,—

Узнаешь язык малютки Мо-хи».

Жаль, что она не может запеть вслух.

– Давай! – Джордж смотрел в прицел своего ружья, ведя ствол за глиняным голубем, только что выброшенным в воздух. Выстрел был точным, глиняная тарелочка разлетелась на сотню осколков, рассыпавшихся подобно горячим уголькам по поверхности моря.

– Давай! – закричал он снова, и стюард торопливо перезарядил аппарат, выбрасывающий тарелочки. Корма «Альседо» стала похожа на средневековый корабль, отражающий нападение пиратов с помощью гигантского самострела. Глиняных голубей выбрасывала машина серебристого цвета на толстых ножках с длинной шеей и пружиной внутри, способная посылать снаряды на несколько сотен футов вверх. Вокруг нее сновали стюарды, подававшие оружие и свинцовые заряды и вытаскивавшие на палубу ящики с глиняными «птичками». Серьезность, с какой они бегали туда и сюда, поблескивание самой машины придавали корме вид крепости в осаде. Не хватало только шлемов, кольчуг и котлов с кипящей смолой.

– Давай! – еще громче потребовал Джордж, и машина выбросила в воздух очередную мишень.

Второй прекрасный выстрел. Если бы птица была настоящей, от нее вряд ли бы что-нибудь осталось, кроме горстки перьев, кружащихся в пене на волнах. Джорджу понравилась эта мысль, и он повернулся к Уитни.

– Попробуй перестрелять меня, если только рискнешь!

Уит, нервничая, занял позицию, а Джордж поднес свое ружье близко к глазам, притворяясь, будто разглядывает невидимые щербинки. Забыв обо всем на свете, он любовно осмотрел ствол, ложе, дотронулся до спускового крючка и бойка. Его ружье. Его «парди». Изготовлено в Лондоне по его мерке. Как шьют костюмы или делают ботинки. Неудивительно, подумал Джордж, что оно подходит ему. Он одалживал другим ружья или винтовки, что только ни делал с ними, но только не с «парди», с этим «парди». Джордж погладил ствол. «Какой день! – сказал он себе. – Какой день! Как здорово, что подвернулась эта история с винтом!»

– Можно мне попробовать, папа? – потянулся к ружью Поль.

– О… А, это ты, Поль? – удивленно произнес Джордж. Он не забыл про обещание, которое дал сыну, просто он откладывает его выполнение. Это мужское дело, стрельба, и даже несмотря на то, что намерение научить Поля шло от самого чистого сердца, выполнить его было не так-то просто. Куда проще пошуметь среди равных тебе, просто поддаться общему настроению, когда не нужно присматривать за кем-то еще. Отцовство вовсе не всегда то, что о нем думают.

– Не заметил тебя, Поль, сынок, – заикаясь, пробормотал Джордж, – …и… ну ладно… Ты еще не можешь попробовать… Пока… Впрочем, через минутку. Через минутку. Почему бы тебе, э… почему бы тебе не пойти… Нет, ничего… встань здесь.

И Джордж поставил мальчика так, чтобы он не мешался под ногами.

Поль встал как вкопанный, словно эта позиция была частью ритуала. Ели бы папа велел ему расставить руки в стороны или стоять и не падать на одной ноге, он бы так и сделал. Он готов на что угодно ради случая быть среди мужчин.

– Никуда не годится, старина. Никуда, – заревел Джордж, когда мишень, по которой стрелял Уитни, упала в воду целой и невредимой. Про Поля он забыл сразу же, бросившись мимо него к Уиту, чтобы утешительно похлопать его по спине. – Где-то выигрываешь, где-то проигрываешь. – Джордж смеялся смачно, самодовольно, с напускным дружелюбием. – Попытка – не пытка, старина.

Вызывая следующего стрелка на линию огня, Джордж гоготал над своей новой шуткой:

– Лейтенант? Хотите попробовать? Посмотрим, спасете ли вы репутацию молодых жеребчиков на нашем корабле. Полагаю, вы у нас наш собственный снайпер… Если только можно верить Огдену…

Голос Джорджа рокотал над притихшим морем, гремел по всей палубе и заглушал даже чаек. На мили вокруг не было слышно никакого другого звука. «Это мой папа, – с гордостью думал Поль. – Мы слышим моего папу. Могу поспорить, если поблизости есть корабль, то и на нем слышат его голос».

– А теперь можно мне попробовать? – Поль тихонько потянул отца за рукав.

– Что? Поль? Ты все еще здесь? Молодец!.. Нет, нет, еще нет, мальчик. Подожди минутку… После джентльменов.

Джордж передал ружье лейтенанту Брауну, подмигнул так, чтобы это заметили все, и подал знак стюарду перезаряжать и подготовиться к залпу.

– Поль! Поди-ка сюда, – позвал Уитни, заметив, как огорчился ребенок. – Я покажу тебе, как держать ружье, если хочешь.

– Я жду папу. Он обещал научить меня, – твердо ответил Поль, продолжая как вкопанный стоять на месте, которое указал ему папа. Папа покажет ему, как стрелять. Зачем ему кто-то другой? Папа самый лучший из всех стрелков. Это известно всем.

* * *

Юджиния не смогла подойти поближе к месту, где проходили эти сложные маневры. Поскольку матросы, стюарды и участники соревнований пребывали в непрерывном движении, а на корме находилось, как сказал Джордж, «опасное снаряжение», матери с дочерьми вежливо отказали во входе в закрытый стрелковый клуб. Но Юджинии было мало смотреть издалека, с места, Которое отвели девочкам. Ей не хотелось ютиться где-то и молочке и с обожанием наслаждаться зрелищем, как каждый участник соревнований разбивает в пыль глиняные мишени. Единственное, что ей хотелось, – это увидеть радость на лице сына, когда ему удастся совершить нечто такое, чем может гордиться папа, но подойти для этого достаточно близко ей не удавалось. Поэтому она встала у бокового поручня и, прислушиваясь к голосам на корме, смотрела на море и думала, почему ветер не заставляет корабль перемещаться и почему вода вокруг него словно застыла.

Вода плескалась о борт, сонная, мутно-коричневая, похожая на воду у свай и под настилом причала. Мимо неторопливо проплывали изжеванные волнами предметы: набухшая влагой пальмовая ветвь, кусок коры неизвестного дерева, полузатонувшие хворостинки – вещи, когда-то имевшие свое место под солнцем и дождями, свой дом. Юджиния решила, что их унесло бурей, подхватило ветром и обрекло мотаться по воле волн, сегодняшней фантазией, вчерашней мечтой. «Совсем как мы, как наш корабль». От этой мысли ей стало поразительно легко на душе.

Вдоль борта лениво пронесло пальмовую ветвь с длинными листьями. В маленький водоворотик нырнули и потом неторопливо выплыли на поверхность прутики и хворостинки, словно их жизненным предназначением было ненавязчивое напоминание о том, во что превратится мир, если у него не будет истинного руководства. Куда-то в сторону отплыла кора, вода вновь сделалась мутной, маслянисто-глянцевой; комок водорослей потыкался в нос корабля и пропал из виду.

– Давай! – снова услышала Юджиния. Затем раздался пронзительный смех ее мужа.

– Черт побери, Уит! Это уже неплохо! Ты просто разнес ее вдребезги!

Это Джордж наслаждался своим могуществом. «Господи, какой же он хвастун!», – подумала Юджиния. Она посмотрела на воду. Развлечение мужа настраивало на похожие на транс воспоминания.

– Кто следующий? Огден? Браун? Кто поддержит честь клуба? Мы только еще начали, нельзя бросать на середине!

Сейчас, вероятно, вышел Браун. Никто не прокомментировал, когда он занял позицию, и никто не произнес ни слова, когда он отстрелялся. Даже для Юджинии его выстрел прозвучал как-то по-другому, это была уже не игра. Она пожала плечами и не стала размышлять по этому поводу.

Затем стрелял Огден, потом доктор Дюплесси, а потом тоненький голосок Поля повторил просьбу:

– Ну, пожалуйста, можно мне?.. Теперь, папа?.. «Должны ли мужчины вести себя подобным образом, когда собираются вместе? – задумалась Юджиния. – Или это просто потому, что мы плывем по течению и нет определенного места, которое бы ставило нас в какие-то рамки? Изменились ли правила игры или изменились мы сами?» Юджиния решила оставить Джорджа со всей его шутовской страстью к стрельбе. Пусть палубу завалят осколками глины, пусть она походит на горшечный склад, где похозяйничали еноты, или на цветочник, где повырывали все цветы. Юджиния пойдет к себе и будет писать свой дневник. Опишет, каким было море, когда корабль перестал двигаться вперед, рассекая грудью морские волны. Попытается понять, что значит стоять прямо и не падать на такой непрочной основе, как вода.

* * *

Так и получилось, что Юджиния не была свидетелем торжества своего сына, когда ему позволили выстрелить.

– Папа, – проговорил, наконец собравшись с храбростью, Поль, – ты же обещал.

Тогда Джордж ответил:

– Ах да, хорошо, Поль. Хорошо.

Он сказал это недовольным тоном и с большой неохотой потребовал показать ему арсенал.

Неблагодарная работа по демонстрации оружия Джорджу выпала на долю Генри, которого вызвали на палубу в самый разгар стрельбы и поручили держать наготове патроны и ружья, чтобы ни в чем не испытывалось нужды, пока другие стюарды и помощники стюардов разносили напитки и бутерброды с мясом, яйцами и луком.

– Ты так вертишься, что я ничего не могу разглядеть, черт тебя подери! – наорал Джордж на помощника стюарда. – Как я могу найти?.. Тут ведь нет ничего подходящего, что можно было бы…

– А это нельзя? – спросил Поль, потом посмотрел па Генри и подумал, как может помощник стюарда переносить, чтобы на него кричали. Для Поля Генри был мальчиком, не таким маленьким, как юнга Нед, но все равно маленьким. Потом Поль попробовал понять, по меньшей мере в сотый раз, почему Генри и Неду не разрешают участвовать в играх. Папу лучше было не спрашивать, он уже объяснял ему причину. Но Поль либо уже забыл объяснение, либо оно не удовлетворило его. Оно походило на ложь, которую никто не удосуживался скрывать.

– А это можно, папа? – снова спросил Поль и показал на ружье, которое казалось меньше других и которое прямо-таки просилось ему в руки.

– Хочешь попробовать это, сынок? – вдруг ухмыльнулся Джордж, и в голосе у него прозвучала злая нотка: – Но это не охотничье ружье, сынок, это «Холланд-энд-Холланд», это винтовка! Я бы сказал, у него слишком большая отдача для такой крошки, как ты, но ведь ты у нас босс! Тебе виднее. Сними его со стойки. Сними.

И Джордж рассмеялся для публики.

Поль не понял, что имел в виду папа, он не имел представления, что такое «Холланд-энд-Холланд». Он подумал, что так называют место, где много воды и люди на серебряных коньках, но тем не менее взялся за ружье. Оно оказалось тяжелее, чем он ожидал, и Поль с большим трудом снял его со стойки.

Он покажет папе, что он не «крошка». Он вовсе не «ребенок» и не «маменькин сынок», он Поль Экстельм и собирается научиться стрелять, как взрослые. Он поднял ружье и принял стойку стрелка.

Джордж наблюдал за тем, как его сын пытается совладать с тяжеленным ружьем. Он видел сомнения на лице мальчугана, потом страх, а за ним решимость, и тут вдруг вспомнил о себе: он был хозяином здесь, и за все, что произойдет тут, в ответе будет он.

Джордж вдруг осознал, что у сына слишком маленькие ручки и слишком слабенькое тело и что в упоении от гордости и успеха он совершенно забыл о том, чего хотел больше всего. Он забыл быть отцом. Джордж придвинулся к Полю и сказал:

– Это оружие не для тебя, сынок. Мы найдем тебе другое… Генри, подойди-ка сюда и…

Но Поля не проведешь, он знает все эти уловочки взрослых.

– Я хочу выстрелить, папа. Я смотрел, как ты стреляешь. Я знаю, как стрелять.

И Поль поднял тяжелое неуклюжее ружье к плечу и приладился смотреть вдоль ствола. Он чувствовал себя превосходно. Он чувствовал себя таким сильным, стоя здесь и видя, что все смотрят на него! Даже его сестры не открывали рта, молчали даже мистер Бекман и капитан Косби, ну и вообще все свободные от вахты моряки.

– Нет, сынок, этот «Холланд-энд-Холланд» очень велик для ребенка твоего роста, – ласково уговаривал Джордж, протягивая руку к винтовке. – Дай-ка мне…

Но Поль вцепился в оружие намного крепче, чем ожидал Джордж. Он потянул за дуло, но Поль рывком направил его в небо и крикнул:

– Давай!

Его звонкий, дрожащий от гордости голосок неожиданно подействовал на стюарда, выбрасывавшего мишени, он нажал на кнопку, и глиняная птичка вылетела из аппарата как раз в тот момент, когда маленькие пальчики Поля нажали на курок.

Звук выстрела был страшный, он потряс весь корабль, взметнулся к небу и распугал чаек, а потом эхом прокатился по волнам. Он отозвался в фалах, верхушках мачт и снастях, в каждом гвозде и пропал, и наступившая тишина была такой же пугающей, как и звук выстрела.

– Браво! – воскликнул кто-то наконец.

– Вот это парень! – раздался еще один веселый голос, и все уставились в небо, не веря своим глазам, – первый выстрел и такая удача.

Никто не обращал внимания на распростершегося на палубе Поля с валявшимся рядом с ним ружьем. Даже Джордж, только что сделавшийся чадолюбивым, заботливым отцом, как и все остальные, глазел на небеса. Он не видел, как упал сын, и не видел, какой ужас отразился на его маленьком личике.

Джордж обернулся, только когда услышал, как рассмеялся капитан:

– А ружье-то бьет круто!

В первый момент он подумал, что сын мертв, – так неподвижно он лежал. Потом Джордж увидел осмысленный взгляд мальчика. Он выражал смертельное, безмерное унижение. Поль не умер, он только хотел умереть. Шишки и синяки, которые он получил от сильной отдачи, не шли ни в какое сравнение с переживаемым им горем.

– Все хорошо, сынок, – приговаривал Джордж. – Это бывает и с самыми лучшими из нас. Никто из нас здесь…

Теперь уже вокруг него собрались все, весело смеясь и доброжелательно подбадривая его. Ну что же, через это проходят все настоящие стрелки, уверяли мальчика все наперебой. Всегда кто-то только начинает, и его принимают в свои ряды повидавшие виды ветераны, вроде них. Над Полем наклонились капитан, Уит, лейтенант Браун, даже Огден Бекман. Все вспоминали про то, что случилось с ними. Малыша подняли и поставили на ноги. В радостной суматохе принимали участие даже матросы и стюарды. На секунду на палубе не стало различий в классах, возрасте или намерениях.

– Чуть было не выбросило за борт, такая сила…

– Прямо с ног сбило…

– Буквально снесло… Вот, помню, когда я в первый раз…

– А что со мной было… Мне пришлось…

И толпа сочувствующих занялась более важными вещами: воспоминаниями о собственных приключениях. Про Поля забыли. Он почистил одежду, привел в порядок ботинки, штаны и матросскую курточку и все время хмуро смотрел на свои неумелые ручонки.

– Поль! – позвал его Джордж, окруженный веселой толпой. Но если ребенок и слышал отца, то не ответил. Он весь ушел в себя, не смотрел на сестер, не искал глазами мать. Он знал, что у него не получилось, и не хотел, чтобы кто-нибудь напомнил о неудаче.

– Мы попробуем еще раз, сынок! – крикнул ему Джордж, посмотрев на него через головы окружавших его восторженных почитателей.

Когда Лиззи и Джинкс прибежали к матери в каюту рассказать о фиаско, которое потерпел Поль во время стрельбы, она передала дочерей в руки Прю и отправила успокоиться в их уютную каюту, а потом попыталась утешить Поля. Но сын не хотел с ней говорить и не открывал ей дверь, и Юджиния поднялась на палубу одна. Опустились сумерки, и это удивило ее. Ей казалось, что она спала и забыла поужинать или лечь в постель. Корабль казался совершенно непривычным, и дело было не в том, что он стоял неподвижно и не было слышно машин. Внутри корабля не было ни души, никого в главном салоне, в коридоре не разносилось запахов ужина. На миг Юджиния подумала, уж не осталась ли она с детьми и Прю единственными живыми душами на земле.

Когда Юджиния подошла к двери на корму, там было темно – над кораблем нависали мокрые ночные облака, и поручни и тиковый пол окутал туман. Горели только два фонаря, стоявшие на двух столиках и бросавшие тусклый желтоватый свет на остатки праздничного пиршества. Среди перевернутых бутылок валялись зачерствевшие бутерброды с засиженными мухами закусками. Джордж, да и вся честная компания, оказались в стельку пьяными. Под мухой были даже матросы и стюарды. Атмосфера стрелкового клуба, установившаяся накануне днем, не развеялась, судя по всему, до самого позднего вечера. Юджиния просто не могла поверить своим глазам.

– В чем дело, Джини? – заплетающимся языком произнес Джордж, направляясь к ней. От него несло перегаром из смеси виски с пивом. – Малыш не понял шутки? Бросился к маминой юбке? – Джордж не удержался на ногах и упал на Огдена Бекмана. – Ты видишь, Бек? Наша маленькая леди разозлилась, как осенняя муха. Думает, я хотел…

Потом в голове у него всплыли какие-то воспоминания о прошедшем дне, и он оставил свой шутовской тон.

– Полю не надо было… он сам виноват, – забрюзжал он. – Я ведь говорил ему, чтобы он не делал этого, правда, Бек? Я же сказал ему…

– Да, Джордж, говорил, – Бек на миг поддержал Джорджа, потом разжал руку, и тот рухнул головой вперед на палубу. Бекман не подхватил его. На этот раз Джордж был полностью господином своего положения.

Юджиния оглянулась, единственным трезвым во всей компании выглядел Бекман, лейтенанта Брауна не было видно вообще. В темноте двигались какие-то фигуры, неуверенно появляясь в пятне неровного света и тут же куда-то исчезая. Один из фонарей висел, раскачиваясь, и из черноты ночи то и дело высвечивались неузнаваемые потные лица. Кто-то кричал:

– Да здравствует мистер Экстельм!.. Самый лучший… самый справедливый босс… – остальные слова потонули в нестройных ликующих воплях. – Где-то неподалеку одного из гуляк громко стошнило, и он заплакал.

Доктор Дюплесси и Уитни напились так же, как и другие, и едва держались на ногах. Слыша в темноте их голоса, Юджиния не могла разобрать слова. По всей палубе катались пустые бутылки. Что-то выбросили за борт, кто-то нырнул следом, раздался крик: «Берегись акул!», за ним новый взрыв смеха, и всплески упавших или нырнувших в непроницаемый мрак тел. Дышать было нечем. Юджиния смотрела, как по палубе, шаркая ногами, слонялись неясные фигуры, опрокидывая столики, и еда, сдабриваемая проливающимся пивом, расползалась в стороны и собиралась под перилами грязными скользкими лужами.

– А капитан Косби?.. – начала Юджиния.

– Какая ночь, Джини! Какая ночь! – Джордж попытался обнять жену. – Все полетело к чертовой матери. Потеряли ход! И счет бутылкам тоже, если хочешь правды, а, Огден?

Юджиния выскользнула из рук мужа.

– Разве капитан не говорил?..

– Под парусами идти не получается, Джини. Ни капельки ветра, черт побери! – загоготал Джордж. – Ты это слышишь, Бек? Малышка леди ни ухом, ни рылом не разбирается… нет ветра, Джини! Нет ветра! Мы здесь застряли, моя дорогая. Застряли навсегда. Вот так-то, а как насчет поцелуя?

Джордж навалился на жену, отдавив ей ноги и оцарапав руки, но она не поддалась.

– Ведь капитан Косби…

Пошло оно все к чертовой матери, Юджиния! Я же сказал тебе, мы застряли. Да если бы даже и не застряли… если бы не застряли… Знаешь, что я узнал сегодня? Знаешь, Джини? Знаешь? Знаешь? – Подхватив жену за талию и притянув к себе, Джордж принялся выписывать ногами па джиги. – Я сделал величайшее открытие. Оно тебе понравится. Все об отце и старом Беке здесь… Все о гигантской тайне…

Юджиния могла бы обратиться за помощью к Бекману, но знала, что это бесполезно. Совершенно невозможно было стереть из памяти, как в ту ночь он вдруг заявился к ней в каюту и что тогда сказал, а Джордж прямо-таки подыгрывает ему. Впервые в жизни Юджиния почувствовала беспредельное одиночество. Никакой защиты от несправедливости или жестокости, никакого крова, куда можно было бы спрятаться, никакого человека, имени или положения, за которым можно было бы укрыться. Она не могла сказать: «Я миссис Джордж Экстельм. Ведите себя прилично!», не могла возмутиться: «Мой муж будет очень и очень недоволен, услышав об этом!»– или «мой отец», «моя бабушка», или «тесть». Эти правила игры больше не годились. Юджиния глянула на Джорджа, кинула взгляд на Бекмана, потом подумала: «Я полностью могу полагаться только на себя».

Она снова высвободилась из объятий мужа. Никакого прока разговаривать с Джорджем, когда он пьян, напомнила она себе. Он говорит вещи, которые потом не помнит, и вещи, которые не хочет говорить. Или дает обещания, выполнять которые не собирается. И никакой угрозы для корабля существовать не может, потому что капитан Косби никогда этого не допустит. Юджиния решила уйти к себе в каюту.

Как только он почувствовал, что жена убегает от него, Джордж заскулил:

– Ах, Джини… ну, поцелуй меня… Поцелуешь, расскажу тебе свой секрет… до чего я сегодня додумался…

– Не сейчас, Джордж, – оттолкнула его Юджиния, хотевшая только мягко указать, что он ведет себя не совсем прилично, но в руках у нее оказалось силы много больше, чем она предполагала, и она отстранилась от Джорджа без какого бы то ни было усилия.

– Мне нужно попрощаться с детьми. Уверена, они очень встревожены.

Джордж не мог допустить, чтобы жена разговаривала с ним покровительственным тоном.

– Вечно дети! – взорвался он. – Всегда эти проклятые дети. Ты только о них и думаешь. Никогда не думаешь обо мне и о том, что я чувствую. Всякий раз… всякий раз, когда у меня просыпается чуть-чуть романтического чувства, ты говоришь, что тебе нужно посмотреть на детей. Черт побери…

…«Не плохой ли сон приснился Лиззи?», «Уж не раскашлялся ли Поль?» – фальцетом передразнил он Юджинию. – Не сейчас, не сейчас, вот и все, что ты говоришь! После рождения Поля. Нет, раньше. Задолго до этого. Поль – это просто отговорка. Он вырастет таким же слабым, как мать. Посмотри, как он вел себя сегодня, если не веришь мне. Свалился, как пучок соломы… черт бы его побрал…

– Как ты можешь так говорить о собственном сыне? – позволила себе задать вопрос Юджиния, но игра не стоила свеч. Она посмотрела на мужа и почувствовала, что смотрит на него глазами вновь обретенной личности. «Я совершенно самостоятельный человек, – подумала она. – Какой это удивительный дар».

– …тебе абсолютно наплевать на меня, и так было всегда, – не переставал канючить Джордж по-детски горестным тоном. – Но не думай, что я с самого начала не разобрался в тебе, мисс Юджиния Пейн. Ты думала только об экипажах и соболиных палантинах. О том, кто мой отец, а не я. Тебе нет никакого дела до меня. Да где бы ты сейчас была, если бы не я и не мои деньги? Думаешь, ты кому-нибудь нужна? Думаешь, на тебя кто-нибудь обратил бы внимание?

Все. Сказано. Но брошенное Юджинии обвинение не принесло Джорджу облегчения, наоборот, он еще больше распалился и еще больше почувствовал себя брошенным. Слова только разбудили воспоминания, которые ему были крайне неприятны. Ему стало необыкновенно жалко себя.

– Твой отец. Твои деньги, – повторила Юджиния. Слова эти были совсем чужими, бесстрастными, они прозвучали словно со стороны, как будто она услышала их и теперь думает об их значении. Пять месяцев назад, неделю назад, даже вчера она бы не могла позволить себе подобного поведения. Она бы чувствовала себя загнанной в угол, испытывала бы угрызения совести, но ВТО тогда, а сейчас совсем другое дело. Невозможно было найти определения тому, что в ней произошло, но это произошло, и никуда не денешься.

– Ты будешь тыкать меня в это носом до самой моей смерти, да, Джордж? – добавила она. Ее слова прозвучали основательно, как в учебнике географии. – Но вот как насчет того, почему ты женился на мне? Как насчет твоей стороны сделки? Удивительный пакт, заключенный между нами, твои деньги за мое имя? Если ты хочешь говорить о браке по расчету, то почему забываешь об этом?

«Оказывается, все это так просто, – сказала себе Юджиния, – нет нужды раздражаться или плакать, или изводить себя упреками в свой адрес. Джордж и я, Бекман, Турок – вся эта соединяющая нас паутина потеряла натяжение, обмякла.

Мне было восемнадцать лет, я любила этого человека и верила, что мы будем счастливы. Мне хотелось быть хорошей женой и матерью, и единственное, в чем я нуждалась, – это во взаимной любви. Но теперь мы зашли настолько далеко, что дальше некуда». Эта фраза принесла ей огромное утешение.

– Что бы я ни пробовал делать, ты все портишь… – Джордж прибегнул к своему последнему оружию и пустил слезу. Пьяными слезами Джордж прикрывал оправдание своих слабостей. Расплакавшись, он приободрялся – и только. Никаких выводов для себя он не делал.

Юджиния не смотрела на мужа. Ее взгляд блуждал по небу, и она обнаружила, что за дымом от фонарей просматривается чистое небо, яркое, звездное. Если бы небо было озерцем или колодцем, она смогла бы увидеть его дно.

– Я пошла к себе, – негромко сказала она и пошла по палубе.

– …Не нужно было нам отправляться в плавание, не нужны нам такие путешествия. Нужно было сидеть дома и не дергаться. Тихо и спокойно. Тихо и уютно. Но нет, куда там. Отец говорит, потом ты, потом кто-то еще со своими дешевыми советами… и вот вам, нате, маленький Джорджи-Порджи помчался-поскакал, послушный мальчик…

Что там еще привычно бубнил муж, Юджиния не слышала. Войдя в коридор, она закрыла за собой дверь на палубу.

«Пошла к себе» означало, что она пошла к себе в каюту и что она собирается поговорить с детьми. Это означало истории и молитвы, три простынки, подоткнутые под три сонные головки, потом спокойную книжку, шаль на плечи и две подушки под спину.

Это означало расчесать волосы, умыться и отложить все неприятности на полку повыше. Но этот вечер и этот день были для этого слишком необычными. «Мы зашли настолько далеко, что дальше некуда», – сказала себе Юджиния.

Сидя в трюме, лейтенант Браун смотрел, как Юджиния появилась в отбрасываемом лампой круге.

– Я не знала, где вы, – проговорила она и посмотрела в иллюминатор на звездную ночь. – Я была на палубе, но вы уже ушли.

Она не могла придумать, что еще сказать. Этого объяснения казалось достаточно. Она стояла там, где встала, и ждала.

– Юджиния, – произнес лейтенант Браун. И тут же был рядом с ней и держал ее в своих объятиях. Его руки были теплыми и невероятно сильными, лицо пахло морской водой, и мылом, и еще чем-то таким же приятным, Как табак или тосты. Она приблизила к нему лицо и положила руки ему на плечо и спину.

– Я здесь, – сказала она. – Я здесь.

Она открыла глаза и еще раз изумилась тому, какое над ней чистое небо.

ГЛАВА 12

Корабль снялся с якоря ночью. Юджиния проснулась от скрипа шпангоутов. Браун спал, повернувшись к ней лицом, слегка касаясь щекой ее плеча.

– Джеймс, – прошептала она. Его имя было для нее чем-то новым; было странно и непривычно его произносить, словно она узнала некую недозволенную тайну. – Джеймс, – снова прошептала она, – проснись. – Но его не надо было будить; он зашевелился и не открывая глаз коснулся губами ее руки.

– Мы отплываем, – сказала она и повернулась, чтобы посмотреть в иллюминатор. Ночь была по-прежнему ясная, хоть и безлунная. Должно быть, луна зашла, решила Юджиния, наверное, уже очень поздно. Но это открытие ничуть ее не взволновало. За одну ночь ее перестали интересовать земные помыслы. Она отложила в сторону свою сорочку и его рубашку, служившие им подушкой, и сбросила платье, служившее им одеялом. Она думала лишь о том, как устроиться поудобнее.

– Мы отплываем! – снова сказала она и легла на бок, чтобы видеть тело своего возлюбленного. Волосы на его груди и ногах блестели, как в жару, и Юджиния почувствовала, как по всему телу до самых кончиков пальцев разливается тепло. – Джеймс, – сказала она, целуя его. – Джеймс, Джеймс, Джеймс. – Она осыпала его поцелуями – глаза и губы, ложбинку на груди, живот и его удивительные руки – пока он не проснулся и не обвил руками ее хрупкий стан, и они все начали заново.

* * *

– Где они сейчас, черт возьми? – бушевал Турок, вытянувшись на кресле, как струна. Он так напрягся, что, казалось, вот-вот взовьется к потолку.

– В Порт-Саиде, сэр, – спокойно ответил Энсон. Он не двинулся с места, чтобы, как обычно, предложить глобус.

– А какого черта они там торчат? Карл! – воскликнул Турок, не шевельнувшись и не взглянув в сторону сына. – Какого черта они торчат в Порт-Саиде? Это не входит в намеченный маршрут! Они должны были попасть в Красное море, не задерживаясь в Египте. Разве что запастись провизией, водой, углем. А вы мне сейчас говорите, что они разлеглись в каком-то отеле. Даже не на корабле. К тому же вы понимаете, что Джорджу стукнет в голову посетить пирамиды. Боже мой! – Старик побагровел от ярости; его худое лицо покрылось красными пятнами, даже волосы встали дыбом, словно между ними проскакивала искра.

– Они чинят гребной винт, отец. Во всяком случае, так написано в телеграмме. Ты ведь только что читал…

– А как насчет Бекмана? Как он допустил?.. Как он мог? Боже мой! Боже мой! Теперь все пропало! – Старик бессильно повалился обратно в кресло. Его тело обмякло, даже его накрахмаленная рубашка, габардиновый пиджак и отутюженные брюки смялись в кучу. Казалось, от Турка ничего не осталось, кроме комка одежды па кожаном сиденье кресла.

Энсон и Карл посмотрели друг на друга. Впервые они признали взаимную озабоченность. Ни тот, ни другой не представляли, что предпринять. Они принесли телеграмму Бекмана в кабинет для обычного доклада, но Турок, даже не дочитав ее до конца, взвился, как ошпаренный кот. Он неуклюже и судорожно жестикулировал и бесновался, совсем как самый обыкновенный семидесятилетний старик, раздираемый затаенной обидой.

И вот теперь он сидел, погрузившись в молчание, уставившись в пол и натягивая темный плед на старческие плечи. «Зрелище неутешительное. Вовсе неутешительное, – подумал Карл. – Как им удастся выправить дела, если с ним что-нибудь случится?» Если Турок сляжет и его хватит удар? Сыновья Мартина Экстельма всегда представляли отца могущественным властелином, главой клана, перед которым весь мир стоит на коленях. А старик никогда ничем не делился с детьми; он был единственным человеком, посвященным в хитросплетения бесчисленных сделок «Экстельм энд компани».

Карл внезапно представил себе Линден-Лодж деревянным ящиком, набитым бумагами. Какой только бумажный хлам в нем ни хранился: пожелтевшие документы на право собственности и сделок, контракты, купчие и прочие дела щекотливого характера, на которых и держится империя денег и алчности, – их было столько, что, казалось, дом вот-вот лопнет по швам. Карл представил себе, как он начинает разваливаться на части, извергая груды бумаг, за которыми он, бедный Карл, гоняется, пытаясь поймать. Бессрочная аренда того, залоговое удержание этого, акции давно ликвидированных компаний, закладные, документы, лишающие права выкупа заложенного имущества, противозаконные дела обанкротившихся фирм. На первый взгляд, вполне безобидные документы, которые подписывают и про которые забывают, пока не становится слишком поздно. «Я не представлял себе… – жалобно умоляет потерпевший. – Я думал, это означало…»– Но Карл не был посвящен в эти истории. Их знал только отец. От этого уставшего от жизни старика зависело их будущее.

– Но капитан… ах!… капитан… – произнес Турок. Это звучало так, словно он только что проснулся, словно разговаривал с кем-то во сне. – Капитан… ах…

– Косби, – тут же одновременно подхватили Карл и Энсон.

Турок взглянул на них и нахмурился. Идиоты, его окружали идиоты. Он вздохнул и снова заговорил. Очень медленно.

– Косби, – отчетливо произнес он, – что я сказал… капитан Косби… Разве его не предупредили? Неужели Косби не мог сберечь гребной винт? Неужели не мог?.. – Затем Турок расхохотался; это был невеселый, неискренний смех, ужаснувший и без того перепуганную аудиторию.

– А я решил, что нанял самого лучшего капитана – Косби, – со злобой продолжил Турок. – Мне сказали: «Он что-нибудь придумает, чтобы спасти корабль. Он, как сучка бульдога, которая носится со щенками одного помета. Его невозможно вывести из равновесия». Ну что ж, мне солгали, утверждая это. Никому нельзя доверять. Даже своим друзьям, Карл. Запомни это. Даже своим друзьям…

– Но, отец… – перебил его Карл.

– Что? Что… Что! – Турка снова захлестнула ярость. – Что еще ты можешь добавить к этому хаосу? Собираешься рассказать о том, какой чудный человек Косби, или что я должен ждать Бекмана, или, того хуже, довериться твоему драгоценному балбесу братцу? Какие премудрые перлы ты преподнесешь нам сейчас, Карл?.. – Речь Турка снова стала невнятной, он ругался последними словами и сыпал невразумительными упреками.

Карл почувствовал на себе взгляд Энсона. Наверное, ему не следовало здесь находиться, подумал Карл; нельзя допускать, чтобы он оказался свидетелем этого срыва. – Почему бы нам не обсудить это наедине, отец? – многозначительно предложил Карл.

– А для чего? – оборвал его Турок. – Энсон в курсе всего. Во всяком случае, всего того, что знаешь ты. – Старик снова рассмеялся, но на этот раз обычным для него смехом: резким и коротким. – Кроме того, минуту назад ты был чрезвычайно рад его присутствию здесь, разве не так, мистер Фантазер? Когда решил, что я вот-вот окачурюсь. Решил, что старикашка спятил, – поддел Турок сына, махнув костлявым пальцем в его сторону.

Карл недоумевал, что же произошло с отцом. «Может быть, он заболел, – подумал он. – А может быть, просто слишком стар для таких перегрузок.

– Что я имел в виду, отец… – повторил Карл терпеливым тоном учителя, увещевающего непонятливого ученика.

– Что… что! – закричал Турок. – Идиоты! Самые настоящие! Простофили! Идиоты! Дураки! – Старик вскочил с кресла и швырнул плед на пол.

– Я имел в виду, – методично продолжил Карл, – что эта пустяковая авария вовсе не означает длительной задержки. Конечно, еще несколько лишних дней или даже недель не изменят ход событий на Борнео…

– Ты ничего не знаешь, Карл! Ничего! А сейчас убирайся отсюда, – завопил Турок. – И не показывайся больше в этой комнате!

1 сентября 1903 г.,

Порт-Саид.

Дорогой отец! Наверное, ты уже получил мою телеграмму с указанием нашего теперешнего местопребывания…

Джордж отложил перо, заглянул на страницу, лежавшую перед ним, а затем на оживленную улицу под окнами отеля «Бельвиль». В распахнутые окна ворвался прибрежный туман; сыроватый, соленый, он принес с собой запах огромной массы людей, скученных в тесноте города. Следом в комнату ворвались крики бродячих торговцев, скрип проезжающих повозок, мычание и блеяние скота и тьма-тьмущая акцентов и оттенков произношения, принадлежавших французам и арабам, населявшим город. Невозможно было усомниться, что и стол, и номер отеля стоят на твердой земле, и легкий – быть может, слишком легкий – распорядок жизни на море окончательно остался позади.

Из окон спальни (снабженная перекрестной вентиляцией, она помещалась на втором этаже отеля, откуда открывался роскошный вид на улицу) Джорджу были видны маяк и необъятное плечо высившейся на площади монументальной фигуры создателя и автора проекта Суэцкого канала Фердинанда де Лессепса.[30] Вид этой статуи придавал Джорджу мужества: она символизировала превосходство христианского подхода к жизни на чужой, мусульманской территории. Напоминала о порядке, способности четко различать истинное и ложное и о мощи, которую трезво мыслящие люди неизменно сохранят за собой, находясь в гуще невежественных и непросвещенных. Вспомнив, что является представителем господствующей расы, Джордж невольно подобрался, приняв более строгую позу. Ему придавали уверенности жесткие плечи пиджака и накрахмаленная манишка (даже несмотря на то, что под воротник начала стекать тоненькая струйка пота), и он безусловно упивался туго завязанным узлом галстука.

«Мы пробудем здесь еще неделю или две. Джонатан Клайв уверяет меня, что дольше это не затянется, а капитан Косби тем временем принимает все меры, чтобы исключить неприятности в будущем. Он зарекомендовал себя в высшей степени компетентным человеком. Полагаю, в его лице я обрел поистине идеального капитана. Отец, твоя рекомендация, как всегда, стопроцентно оправдалась».

«И это действительно так, – подумал Джордж, – с Косби нам в самом деле крупно повезло. Во-первых, он в целости и сохранности доставил нас сюда; во-вторых, перед тем приятно пощекотал нам нервы. Отцу не может не польстить его комплимент». (Джордж заметил, а может быть, и нет, что привычное «вы» под его пером неуловимо уступило место более уверенному «я»).

«Верфь Клайва – как раз то, что требуется. Она находится по соседству с британскими казармами, и все в ней отмечено «старомодной» отточенностью и исполнительностью. Арабский образ жизни утомителен. В нем так много лишенного формы и направления, так много отдано на милость судьбы и Аллаха, что честолюбие и правила поведения, неотъемлемые признаки хорошего воспитания, становятся как бы продолжением страсти или произвола. Не думаю, что этот образ жизни вызвал бы у тебя восхищение, отец.

Я буду держать тебя в курсе хода работ на верфи. А пока наилучшие пожелания всем в доме».

Образцовый сын поставил свое имя, потом негромко кашлянул, складывая письмо в конверт. «Что скажет отец, когда увидит все это?»– подумалось ему. Перед мысленным взором Джорджа возникла фигура Турка, объятого яростью, а рядом – фигуры Тони, Мартина и Карла, снующих взад и вперед и истерично взмахивающих руками, как бы силясь заслониться от извергающихся на них угроз и проклятий. «Да, Косби – это как раз то, что требуется», – повторил Джордж с удовлетворением. Стать здесь на якорь повелела сама судьба. Или провидение, как ее называют предсказатели.

Порт-Саид – это название звучало успокаивающе. Будто сталкиваешься с чем-то неуправляемым, как выводок цыплят, и вдруг – чудо! – в мгновение ока оно становится типично европейским портом с вполне рациональной системой работы. Джордж улыбнулся и обратился мыслью к повседневным вопросам. Встал, расправил манжеты, оглядел себя в зеркале, пригладил волосы, взял свою соломенную шляпу и вышел из комнаты, намереваясь нанести визит управляющему верфью Джонатану Клайву.

«Какой это замечательный человек, – размышлял Джордж, не спеша идя вдоль набережной. – Клайв обеспечивает нас цивилизованным жильем, делает все необходимое для капитана и его команды и к тому же заботится о том, чтобы мы, упаси Бог, не соскучились: снабжает экипажами для пикников, не забывает об играх для детей, организует кукольный театр в холле отеля. А с каким достоинством он работает! Никогда не суетясь, не затрачивая лишней энергии. Само спокойствие в эпицентре этого арабского смерча.

«Не стоит беспокоиться, мистер Экстельм. – С неповторимым шотландским выговором говорит он. – Не стоит беспокойства».

Минуя живописные окрестности отеля «Бельвиль» и огибая набережную в сторону гавани, Джордж мысленно оценивал советы и рекомендации своего нового друга. Присказка Джонатана Клайва обрастала новым слоем значений и смыслов, не имевших ничего общего с буквальным ее звучанием. «Не стоит беспокойства» – это выражение стало ключевой фразой, девизом, талисманом Джорджа. Оно воплощало в себе его надежды и невысказанные чаяния. Ибо Джордж наконец-то мог позволить себе строить планы на будущее: что он сделает для Джини, когда со всем этим будет покончено, чем он станет для Поля, Лиззи и малышки Джинкс. Как он сложит заново, кирпичик к кирпичику, утраченную семью. «Не стоит беспокойства, – сказал себе Джордж, – ибо у меня достанет времени и мудрости это сделать».

Несколько раз он задумывался о том, как опишет Юджинии свое новое «я». Прикидывал, что ей скажет и как. Сначала поведает ей, как однажды, во время соревнований по стрельбе на «Альседо» открыл для себя, что именно он, а не отец и уж тем более не Огден Бекман, призван взять на себя ответственность за их будущее. А уж потом и об этом недавнем откровении: магической присказке Джонатана Клайва. Будет лучше, если этот новый индивидуум, этот новый Джордж Экстельм станет для нее чудесным сюрпризом. Нет, он ничего не будет рассказывать: он покажет ей. Лучше один раз увидеть, чем тысячу раз услышать, напомнил себе Джордж.

«Не стоит беспокойства. Не стоит беспокойства». Улыбаясь, Джордж спускался по эспланаде. У портового города, невзирая на арабский орнамент, определенно появился некий утонченный французский дух (по крайней мере, так казалось Джорджу). Порт-Саид напоминал ему Довиль и Лозанну с их открытыми ресторанами, прогуливающимися нарядными горожанами, с их неспешным ритмом. Сидя в тени под зонтом одного из многих уличных кафе и потягивая абсент и кофе, Джордж мог спокойно наблюдать, как вращается мир. Пожалуй, именно этим и стоит сейчас заняться. А визит на верфь Джонатана Клайва мог и подождать. Джордж присел за столик и безмятежно любовался растекавшимся вокруг биением жизни.

Широкую эспланаду надежно защищала от волн сложенная из четырехугольных гранитных глыб набережная. Из обрамленных камнем квадратов земли вверх тянулись деревья; перед скамейками то здесь, то там вырастали клумбы на редкость ярких египетских цветов. И все-таки, несмотря на непривычность их ослепительных тонов и блики то и дело сновавших горожан в бурнусах, в облике города – или по крайней мере этой его части – было что-то успокоительно европейское. Совсем как в тех местах, какие представали его взору в ходе отроческого «кругосветного путешествия».

«Жаль, что Джини не была знакома со мной в те годы, – подумал Джордж. – Как замечательно могли бы мы провести время…»– Ему вспомнились бесчисленные женщины, засыпавшие в смятых постелях в то время, как он вставал и распахивал тяжелые зеленые шторы на окнах, чтобы бросить взгляд на знаменитые улицы. – Вот если бы со мной была Джини, – грустно подумал Джордж. – Уж она-то могла бы сполна насладиться видом всех этих мест, живописных городов и зеленых холмов». Однако эти воспоминания не погружали его в меланхолию, не побуждали с вожделением потянуться за бокалом виски с содовой или бренди с содовой; он верил, что теперь его жизнь изменится. И что он сам сделает для этого все необходимое.

Поль и Джинкс наперегонки побежали по улице навстречу отцу. Они увидели его еще издалека, прокричали Прю, кузену Уитну и Лиззи, решившей по непостижимой причине вести себя как взрослая:

– Скорей! Скорей! Сделаем сюрприз папе! – Само собой разумеется, Поль и Джинкс не дождались ответа: они просто сбежали вниз по эспланаде к столику кафе, где их отец только что с комфортом расположился «посмотреть, как вокруг движется мир», что успело войти у него в привычку в послеобеденные часы.

Сойдя на сушу неделю назад, дети тут же влюбились и нее. Надо же, они живут в отеле! Обедают в ресторане за табльдотом,[31] и каждая новая минуту таит в себе неисчерпаемый кладезь чудес. Правда, они почти не бывали рядом с матерью: мамочка всегда «отдыхала», или у нее болела голова, или она была слишком утомлена, чтобы участвовать в их подвижных играх и экскурсиях. Но отец – он-то был с ними! И больше того – все время находил, чем их удивить!

В самом начале поездки он как-то обронил словцо, что, остановившись в порту, они могут не придерживаться своего строгого учебного расписания. Поэтому, оказавшись в Порт-Саиде, они указали ему, что данный порт ничем не отличается от других, на что Джорджу не осталось ничего другого, как миролюбиво капитулировать, заметив:

– Ну, ваша взяла, ребята. Хорошо. Никаких занятий, пока опять не выйдем в море.

Итак, никаких уроков в течение всего их чудесного пребывания в Порт-Саиде! Никаких уроков! Только кукольные представления в холле отеля, пикники и походы на верфь в гости к мистеру Клайву. Никаких уроков! Только игры с Генри и Недом в саду отеля – игры, для которых папа подарил им мяч и лук со стрелами в колчане! С Генри и Недом, которые служили на яхте. Только вообразите! Джинкс считала, что включение двух друзей в их компанию с избытком компенсировало то обстоятельство, что Неда не пригласили на день ее рождения, а Поль решил для себя, что, когда вырастет, будет, как Генри. Решил и сказал об этом вслух и пообещал никогда, ну никогда не бросать на пол свою салфетку.

– А уж если я это сделаю, Генри, – констатировал Поль в прохладной тени сада отеля «Бельвиль», – знаешь, когда мы опять выйдем в море и ты будешь прислуживать нам за ужином, ну, тогда я соскочу со стула и подниму ее сам.

Генри ничего не сказал в ответ на это заявление; никак не отреагировала и Лиззи. Впрочем, Лиззи вообще стала какой-то странной с первого же дня, как они обосновались в Порт-Саиде. Временами она бывала до невозможности «взрослой» и высокомерной, временами без остатка уходила в себя.

Строго говоря, победу над проблемой нудных уроков одержал Поль. Это случилось в тот день, когда они прибыли в город после двухдневной качки на воде, когда всех, даже маму, одолела морская болезнь. Дети пошли поздороваться с отцом в его новом кабинете, и тут Поль нашелся:

– Папа, а разве Порт-Саид – не порт? Джинкс затаила дыхание; у нее недоставало смелости задать столь прямой вопрос. Она догадывалась, что отец сразу же свяжет концы с концами, рассердится и заговорит тем строгим, формальным тоном, который приберегал для нотаций. «Не пытайтесь уйти от ответственности, – бывало скажет он. – Ни до чего хорошего лень не доводит». А затем приведет ряд примеров, не укладывающихся в ребячье сознание – что-нибудь из жизни финикийцев или абиссинцев, чтобы в итоге отправить их к «обычному расписанию».

На сей раз, однако, он не сделал ни того, ни другого. Когда дети ворвались в комнату со своим неотложным вопросом, он как раз разговаривал с мистером Бекманом и даже отдаленно не подозревал о замышляемом ими заговоре.

– Сколько мы пробудем в Порт-Саиде, папа? – задала вопрос Джинкс, напустив на себя самый невинный вид, на какой была способна.

– Пока не починят лопасть. – Отец не поднял глаз от стола; мысленно он был еще с мистером Бекманом.

– А сколько это займет времени? – вступила в разговор Лиззи, прошествовав к столу. – О, карты, – добавила она, – просто обожаю карты. Можно мне присесть с тобой, папа? – продолжала она до того елейным тоном, что в нем впору было увязнуть летавшим по кабинету мухам. Джинкс и Поль обменялись за спиной сестры гримасой отвращения.

– Не знаю, радость моя. – Их отец не вполне отдавал себе отчет в факте присутствия детей в кабинете, и тем более в причине этого присутствия. – Думаю, недели две.

– А как насчет наших уроков? – промямлил Поль, как будто этот вопрос только что пришел ему в голову.

– Уроков?

– Да, папа, наших уроков. Тех, что мы должны каждый день проходить с кузеном Уитни. Наших «занятий». – Джинкс скривилась в гримасе; больше всего на свете она ненавидела упражнения по арифметике.

– Ну, дети… Вы пришли сюда, чтобы отрывать меня от дел подобной ерундой? – На секунду и Лиззи, и Джинкс, и Полю подумалось, что отец вот-вот разгневается. Помолчав, он заговорил шутливым тоном: – Вы знаете правило. Уроки на море. Когда вы в порту, уроков нет.

Тогда-то Поля и осенило неожиданное вдохновение:

– А разве Порт-Саид – не порт? – спросил он, и все трое затаили дыхание, ошеломленные неслыханной дерзостью вопроса.

– Порт-Саид? Можно ли считать его портом?.. А, я вижу, к чему вы клоните… Ну и негодники же вы!

Да, мистер Поль, он действительно считается портом… и, следовательно, ни вы, ни двое ваших сообщников не обязаны ударить палец о палец, пока здесь находитесь! – Комнату огласил хохот отца, звучный и счастливый. – Ну, ваша взяла, – заключил он. – Никаких занятий, пока опять не выйдем в море.

Задохнувшись от радости, Джинкс и Поль вылетели из кабинета. Лиззи была не в меньшем восторге, но она дала зарок ни при каких обстоятельствах не пускаться в пляс, словно дикий индеец, и потому медленно выплыла в коридор, где ее тотчас обхватили возбужденные, потные руки младшей сестры.

– Никаких занятий, Лиз! Подумай только! Все время, что мы пробудем в Порт-Саиде! Две недели, а может, и дольше!

– Очень приятно, я думаю, – Лиззи прикрыла ладошкой рот, чтобы подавить легкий зевок, соответствующий ее представлению о «взрослой» манере поведения.

– Никаких занятий! – радостно завопили ее брат и сестра, и их бурное, бьющее изнутри возбуждение заглушило слова, произносимые по ту сторону двери: неодобрительную реплику мистера Бекмана и раздраженный ответ их отца. Всем троим было хорошо известно, что такие интонации появляются в его голосе, когда что-то действительно не так, и они обменялись недоумевающими взглядами, будучи убеждены, что на этот раз и они сами, и их отец, находясь в тайном союзе друг с другом, одержали верх в какой-то непонятной, но важной игре.

В номере Юджинии было душно. Морской ветерок проникал в него лишь сквозь узкие щели в плотно задернутых тяжелых шторах, воздух в комнате был влажен и зноен, как морская вода, застоявшаяся после отлива на каменистом берегу. Солью и удушливым зноем в номере, казалось, было пропитано все: простыни, скомканная москитная сетка, кровать, даже ее волосы.

И все-таки она была так счастлива! Подвинувшись на подушке, она окинула взглядом комнату. Там, где сквозь шторы в нее проникали солнечные лучи, отделанные кафелем стены вспыхивали, как огонь. Юджинии вспомнилось, как фермеры поджигали осеннюю землю. Языки пламени подымались вверх неровно и волнообразно, и в те далекие времена ей казалось, что склонившиеся над пылающей землей фермеры выглядели самыми счастливыми на свете людьми. Казалось, они ступают по огню.

Все остальное в номере Юджинии, на третьем этаже отеля «Бельвиль», было синим. Синим от дверных штор, синим от подступавшего к отелю моря, синим от мерцавшего на потолке затейливого узора. Это была пещера на дне океана. Обитель Нептуна. Дворец, где обитают русалки, нимфы и морские боги. Вот все, что ей дано знать от рождения. Повернувшись, Юджиния повлекла за собой гриву своих волнистых волос над смятой постелью.

– Джеймс, ты не спишь? – спросила она.

– Нет.

– Я тоже.

– Еще секунда, Юджиния, и я бы догадался. Или еще одно твое слово. – Браун рассмеялся и приподнялся на локте. – Обычно это самый верный симптом, что ты не спишь. Когда разговариваешь.

– О, какой ты гадкий! – Голос Юджинии таял от восхищения. – Ты просто обожаешь дразнить меня, не правда ли? – Она бросила подушку ему на грудь.

– Это потому, что тебя…

– Так легко спровоцировать. Я знаю. – Юджиния рассмеялась и села.

Они смотрели друг на друга поверх скомкавшихся горой простыней. Его лицо и тело были в тени, но она ясно различала его силуэт: когда он двигался, двигалась и его тень. Вытянув руку, Юджиния прикоснулась к его щеке.

– Сколько времени мы здесь? – спросила она.

– Два или три часа. Не знаю точно.

– Нет, я говорю о днях. В этом городе.

– Пожалуй, пять. А может, шесть… или семь… Я потерял счет времени. – Лейтенант Браун внезапно осознал, насколько соответствует истине только что сказанное. И дело было не в одном лишь времени; Браун знал, что предал забвению нечто более важное, нежели счет дням и часам.

– Все, о чем я думаю, это когда могу побыть с тобой, – ответил он, сомкнув свои руки с ее руками и пытаясь отогнать от себя предостерегающий внутренний голос. «Надо встать и уходить», – шептал ему этот голос. Но он не уходил.

– Обожаю все, что ты говоришь, Джеймс, – откликнулась Юджиния. – И все, что ты делаешь. – Затем поцеловала его в лоб и в глаза, придвинувшись к нему головой так близко, что, казалось, скрыла его от окружающего мира.

– Все? – рассмеялся он, когда ее голос растворился в подушках.

– О, какой же ты гадкий! – Тело Юджинии распростерлось над ним. – Я хотела сказать, что… – Все остальное растаяло в шелесте простыней, скрипе кроватных пружин и безудержном движении объятых радостной страстью тел. «Я бесконечно счастлива, – думала Юджиния. – Я переполнена любовью».

* * *

С удовольствием пообщавшись с детьми, Джордж продолжил путь во владения Джонатана Клайва. Путь в его контору нравился ему не меньше, нежели само пребывание в ней. В кабинете немедленно появлялся на столе ароматный чай, а новая жестяная коробка с бисквитами «Уокер» раскрывалась с таким же священнодействием, будто это была чаша Грааля.[32]

«Традиции надо блюсти, мистер Экстельм», – изрекал Джонатан Клайв и степенно помешивал чай в чайнике, пока его темное содержимое не достигало такой степени готовности, что его можно было разлить по чашкам сквозь видавшее виды, но сверкающее чистотой горлышко.

Джорджу нравился негласно заведенный шотландский ритуал. Чайник закипал при нерушимом молчании; молчание продолжалось, пока не бывал поглощен и осознан первый глоток крепкого напитка. Только после этого разговору было позволено возобновиться.

Темы бесед были всегда одни и те же. Они говорили о порте, торговых судах и самых различных грузах, о том, как менялся город с первых дней создания компании Суэцкого канала до теперешних, воистину ставших днями славы Порт-Саида, когда французы, лелеявшие честолюбивую мечту основать современную Александрию, без устали вливали в него инвестиции. Взад и вперед во времени – хорошие люди, плохие, мечтатели, безумцы – и так до бесконечности, чтобы неизменно завершить беседу констатацией нынешней роли Порт-Саида как рабочей лошадки восточного Средиземноморья. Ворот в Великий Канал. Дерзновенной мечты Фердинанда де Лессепса, ставшей реальностью: ослепительно белым городом, выросшим на краю бесконечно протяженного Красного моря.

Клайв был убежден, что другого такого города нет во всем мире. Он был убежден, что любой, наделенный подобающей целеустремленностью и волей к работе, Может свести концы с концами в Порт-Саиде. И не только свести концы с концами. При минимуме удачи и максимуме трудолюбия здесь можно было добиться немалых дивидендов на затраченное.

«Дивиденды» были для Джонатана Клайва пределом мыслимого благополучия. Он никогда не употреблял слова «богатство» или «куча денег», никогда не заикался о том, что можно «основать здесь империю». Ему было достаточно обсуждать текущие проблемы, попивать чай и созерцать непостижимое и чудесное круговращение вселенной. На протяжении почти полувека он становился свидетелем того, как его собратья выгружались на этих берегах, полные надежд и капиталов или, напротив, с пустыми карманами и головокружительными замыслами. Перед его глазами развертывались все разновидности схемы моментального обогащения; он наблюдал, как обращаются в пыль семейные состояния и как добиваются успеха упорные трудолюбцы. Об этих последних, хороших людях, чьи тяжкие труды увенчивались заслуженным успехом, особенно любил поговорить Джонатан Клайв; их жизненные истории он мог пересказывать бесконечно.

Вслушиваясь в негромкий, ровный говор своего собеседника, Джордж приходил к выводу, что для Клайва такая уверенность стала почти религией. Не принимать же всерьез всю ту чепуху, которую городят в церкви, говорил он себе. (Чепуху, в которой отчасти был повинен и он сам.) Дамы в шляпах со страусовыми перьями, раз в неделю торжественно вплывавшие в церковь, эти господа с тростями, увенчанными набалдашниками из слоновой кости, разве они способны в действительности распознать и оценить честность, лояльность, правдивость? Даже если эта честность, лояльность, правдивость так и маячит у них перед глазами? Разве они попытались когда-либо сделать этот мир чуть лучше?

– Был один человек, приехавший сюда… – начинал очередной рассказ Клайв, и все несказанное богатство таинственной мудрости без малейшего усилия вливалось в сознание Джорджа, словно из опрокинутого рога изобилия сыпались на песок завораживающие красотой вещи.

– …не было у него в кармане ни фартинга, а костюм на нем лоснился так, что вы могли смотреться в него, как в зеркало…

И в комнате становилось еще тише, а чайки, пролетая беззаботным курсом мимо открытых окон, превращались в бесплотные тени.

Издали мог загудеть пароход, но звуки гудка скоро стихали, и слышались только размеренные удары корабельного колокола и едва слышное пофыркивание старого серебряного чайника.

– …но это был честный малый, и знаете, что он сказал мне, отправляясь домой?.. Заметьте, в свое время он сделал неплохие деньги, открыл для своего сына контору на той стороне, удачно выдал замуж всех своих дочерей…

Беседы с Джонатаном Клайвом составляли лучшую часть прожитого Джорджем дня. Уходя с верфи, он чувствовал себя уверенным и полным сил. «Уж теперь-то я наведу порядок в делах, – обещал он себе, – выскажу все начистоту отцу и этому проклятому Бекману. Обращусь к Пейну, Айварду, другим… словом, приведу все в норму. – Пока еще он не готов к этому. Джордж вполне отдавал себе в этом отчет, но скоро, скоро… – Через неделю, другую, ну может, чуть попозже… Наступит момент, когда я разошлю письма и телеграммы, взвалю на себя бремя всего клана Экстельмов, если понадобится… Мартин, Карл, все прочие… Вот увидите, так и сделаю, – заверил он себя. – Вот увидите».

Бродя по вечерним улицам, Джордж старался раздуть в себе огонек решимости, вспыхивавший, когда он сидел в конторе управляющего верфью. «Не стоит беспокойства, – терпеливо напоминал он себе. – Не стоит беспокойства». Без конца произнося в уме эту спасительную фразу, он возвращался к жене и детям.

* * *

Выпростав руку из-под простыни, Юджиния нечаянно ударилась о железную спинку кровати, но почти не почувствовала боли. Просторный четырехугольник постели, смятые простыни, затемненная комната – всего этого могло попросту не существовать; все это лежало за горизонтом ее сознания. Существовало лишь тело Брауна – рядом с нею, на ней, внутри нее. «Он и я – неразрывное целое», – думалось ей; прижавшись ногами к его ногам, она крепко обняла его за спину, ощущая, что прикасается не к кому-то другому, а к самой себе.

Все в них исходило влажной истомой; грудь и живот обоих мерно вздымались, в едином ритме размыкались и смыкались колени. «Мы тонем», – сладко думалось Юджинии, и одновременно с этой безмятежной мыслью и ней проснулась другая. Изнемогая под тяжестью его тела, обхватив руками его плечи, спину, вздымающиеся бедра, она повторяла: «Кажется, я теряю сознание». Полутемная комната обратилась в ночь, сквозь которую они падали в бесконечную бездну, а черное и недоступное небо маячило над ними где-то головокружительно высоко.

Во сне Юджинии привиделось, как она сталкивается с Джорджем на лестничной площадке. Одетые к званому обеду, она, Джеймс, чета Дюплесси и Уитни спускаются в обеденный зал отеля. Джордж, напротив, поднимается вверх по лестнице. Смеясь, их скромная процессия скользит по винтовой лестнице; в руках миссис Дюплесси большой веер из страусовых перьев, которым она легонько щекочет мужа, а он реагирует на ее атаку так весело и игриво, что никто не может удержаться от смеха. Потом миссис Дюплесси произносит что-то еще более двусмысленное, хотя Юджинии и не удается запомнить, что именно, и общий смех становится еще громче.

Джордж поднимается по лестнице; на нем уличный, а не вечерний костюм. Завидев внизу небольшую процессию, он улыбается и издает изумленный возглас, однако ничего не говорит. Миссис Дюплесси отвечает ему чем-то, чего Юджиния опять не в силах разобрать, затем машет веером, подмигивает, покачивая полным запястьем, украшенным браслетом с крупными сапфирами и рубинами. Вся ее рука оказывается унизанной жемчужными нитями, золотыми браслетами; с нее свисают чистейшей воды бриллианты в оправе, массивные серьги, медальоны с драгоценной эмалью, распахивающиеся миниатюрами на серебряном и золотом фоне. Ее рот широко раскрыт, и Юджиния видит, что даже ее зубы, небо, язык сияют блеском благородных металлов.

Джордж поднимается. Юджиния опускается. Чета Дюплесси обменивается с ним приветствием и следует дальше. Он отвечает приветливо, но, проходя мимо жены и лейтенанта Брауна, смотрит прямо сквозь них невидящим взглядом. Они молча проходят мимо друг друга, но взирающий на что-то сквозь их лица Джордж ведет себя так, будто их нет.

В саду отеля «Бельвиль» официант убирал со столика чайную посуду. К услугам трех юных постояльцев, сошедших на берег с американской яхты, равно как и двух их спутников (то, что последние были допущены к столу их хозяев, в глазах официанта выглядело нарушением издавна установленного этикета), были конфеты и лимонад. В старшем из спутников, по имени Генри, официант распознал слугу. Младший, Нед, надо полагать, был всего лишь юнгой на яхте. Официанту такого первоклассного заведения, как «Бельвиль», вряд ли подобало обслуживать выскочек и приживал, думал про себя немолодой блюститель ресторанного этикета; однако эти американцы были странные создания. Они верили в равенство людей или, по крайней мере, заявляли, что верят.

Как бы то ни было, дети и их спутники могли позволить себе роскошь сидеть за столом и заказывать все, что их душе было угодно. Иначе обстояло дело с гувернанткой, скромно ожидавшей в тени и пробавлявшейся разговором со столь же скромного вида учителем. Последний, как заключил официант, состоял с детьми в родственных отношениях, что явствовало из преувеличенно дружелюбного тона, каким он разговаривал со своими подопечными; но стоило ему произнести вслух слово «уроки», как каждый из отпрысков семейства Экстельмов немедленно реагировал брезгливой гримасой. «Les enfants Américains, – думал официант, сметая кусочки разноцветного сахара на совочек с серебряной ручкой, – quel dommage. Ils n'ont pas la politesse. Ils sont des petits sauvages[33]». Ему недоставало в Порт-Саиде Марселя и безупречных манер маленьких французов. Он с сожалением взглянул на тарелку с кексами, облитыми сверху розовой и голубой сахарной глазурью и украшенными маленькими американскими флажками. Каждый из них был небрежно надкушен; такое впечатление, будто их клевали птицы. «Bêtes, ils sont des bêtes, certainement»,[34] – пришел он к окончательному заключению. Затянул потуже свой черный кушак, стряхнул крошки с рукавов своего не менее строгого черного смокинга и по-наполеоновски выпрямил плечи, убирая со стола смятые использованные салфетки, ложечки для фруктовых напитков, чайные ложки, десертные вилки и остатки трапезы, воплощавшей в его глазах все излишества неправедного образа жизни и прямую противоположность здоровому существованию.

«Надеюсь, мои дни кончатся не в этом городе, – Задумчиво проговорил он, обращаясь к самому себе. – Надеюсь, что скоро смогу вернуться на родину, к людям, знающим цену хорошо приготовленному, хорошо поданному и с аппетитом поглощенному блюду. Американцы ничуть не лучше арабов, – бурчал он про себя, складывая в кучку рассыпанные по столу лаймы, маленькие лимончики, более всего напоминавшие пушечную картечь. – Что за народ: едят все, что перед ними ни поставят; предпочитают кофе, ничем не отличающийся по вкусу от воды в туалетной комнате, а на завтрак заказывают мясо, яйца и горячую, вязкую овсянку. Да от одного того, что подаешь все это на стол, можно получить несварение желудка. Quelle horreur! Un brisement de coeur, vraiment!»[35]

Официант водрузил вазу с лаймами на боковой столик, выстроив плоды в миниатюрную пирамиду, выглядевшую так же невинно, как неотшлифованные изумруды. Каждый лайм демонстрировал смотрящему наиболее красивую сторону своей блестящей, хрупкой оболочки, а над ним возвышались другие: в четыре, пять, шесть рядов. Удовлетворенный творением своих рук, официант отступил назад, сорвал две веточки с листьями и водрузил их, как императорскую корону, на дно вазы. «Способ подачи – это все, – повторил он. – La beauté, la sainteté, nous voulons créer quelque chose durable et fort».[36]

Генри внимательно следил за официантом, интуитивно догадываясь о мыслях, роившихся за фасадом его высокомерного французского лица, ссутулившись, он прислонился к стене сада и скрестил на груди руки в тщетной попытке изобразить беззаботное безделье. Он не знал, следует ли ему сесть или лучше продолжать стоять. Чувствовавший унизительную неловкость, когда его с места в карьер пригласили принять участие в трапезе детей Экстельмов (по этой части, похоже, у Неда не было комплексов), выйдя из-за стола, он ощущал себя высоким, нескладным и неуместным. Его одеяние не отвечало случаю, шляпа была ужасно поношенной, а подбородок либо тщетно взывал к бритвенному лезвию, либо нет. Похоже, все, что он ни делал, только ухудшало его положение. Стиснув руками предплечья, он вдруг обратил внимание на свои обкусанные, черные ногти и торопливо опустил руки по швам, затем опять переменил позу, ожидая, что кто-нибудь обратится к нему с вопросом, в ответ на который он сможет сказать нечто остроумное, тонкое и давно заученное. В этот миг Генри буквально смотрел в лицо смерти, и смерть, судя но всему, готовилась одержать верх.

Мисс Прюденс смеялась, мистер Уитни то участливо отвечал на услышанную шутку, то углублялся в глянцевые страницы какого-то растрепанного журнала; мисс Джинкс завела с братом и с ни о чем не подозревающим Медом какую-то детскую игру; а источник всех страданий Генри, мисс Лизабет Экстельм, сидела, молча уставившись в землю. Генри чувствовал себя пригвожденным к стене: при всей этой досужей публике он не смел заговорить с мисс Лиззи и сдвинуться с места. Предлог, придуманный им с целью появиться в отеле, уже казался искусственным даже для ушей шестнадцатилетнего подростка; однако как ему теперь ретироваться до прихода мистера Экстельма? После всего, что он наговорил о важном сообщении капитана Косби?

Вот черт, подумал Генри, и слово «девушки» само собой выскользнуло с его запечатанных уст.

– Проблемы с прекрасным полом, Генри? – поинтересовался Уитни, внушительно покашливая.

– Простите, сэр? – Генри был так озадачен, что, казалось, готов вот-вот отпрыгнуть от стены. Не отдавая себе отчета, он встал навытяжку, словно Хиггинс поймал его, без дела разгуливающим по камбузу.

– Какая-нибудь очаровательная молодая леди безраздельно завладела вашим вниманием в Порт-Саиде? – не унимался Уитни.

– Нет, сэр. Нет, нет. Ничего подобного, сэр, – громко заверил его Генри, в тот же миг ощутив, как сжалась, еще больше погрузившись в себя, мисс Лиззи, словно встретившаяся с порывом ледяного ветра. Небольшой белый шезлонг, в котором она тонула, с таким же успехом мог стоять и на Северном полюсе.

– Из опыта я мог заключить, что, когда молодой человек начинает разговаривать сам с собой, это означает, что он не прочь заговорить с молодой леди, – солидно завершил Уитни, вновь углубляясь в изучение старого-престарого номера «Спортивной жизни».

Журнал вышел в свет уже больше года назад; страницы его пожелтели от многократного перелистывания, а иллюстрированные очерки об охоте в Шотландии и рыбной ловле в Уэльсе казались как нигде более неуместными в удушающей жаре арабского Востока, и все-таки спорт – везде спорт, и Уитни придерживался убеждения, что африканское сафари – лишь начало избранной им для себя новой карьеры. В высокогорьях Маттерхорна еще не перевелись туры, говорил он себе, а на Ньюфаундленде – карибу; еще ждали внимательного ока тарпоны у берегов Флориды, утки, мигрирующие в Пенджаб, не говоря уже о необъятных просторах в Скалистых горах Канады, где едва ли не каждая из существующих на земле рыб, птиц, едва ли не каждое млекопитающее жаждало встречи с создателем.

– Поль, – вновь нарушил молчание Уитни, – хочешь посмотреть на фото необыкновенно большой семги, пойманной в прошлом году достопочтенным сэром Патриком Макгратом? Он подцепил ее на крючок в одном из притоков реки в Уэльсе, название которой, как ни старайся, я не смог бы произнести. Но в нем много «л» и много «р», так что из него могло бы получиться вполне американское название.

Поль не слушал: он с головой ушел в игру с Недом и Джинкс. Уитни волей-неволей пришлось вернуться к очерку.

«Из пошлых картинок, валяющихся без дела, рождаются преступления», – мысленно изрек Генри, повторяя благонамеренные заповеди своих дней на борту, где все и вся должно было находиться на положенном месте. На сей раз он позаботился, чтобы не произнести ни звука. «Вилки надо протирать трижды»; «Замкни слух свой для бренного и обрати взор свой к небесному». Все эти правила исходили от Хиггинса и вдалбливались в голову каждому стюарду или помощнику стюарда; в них воплощался тот взгляд на жизнь и пожизненное служение, какой никому не дано было опровергнуть. Эти заповеди становились для Генри разновидностью молитвы, когда его терзали сомнения. «…Обрати взор свой к небесному», – напомнил он самому себе, поднимая глаза в сторону мисс Лиззи.

Наконец он решился нарушить молчание.

– Ну, я думаю, мне лучше двинуться обратно на корабль. Не исключено, что к этому времени капитан Косби уже отыскал мистера Экстельма… – При каждом слове, отчетливо ощущал Генри, поза мисс Лиззи становилась более напряженной. Ее рукам, похоже, недоставало только кочерги, чтобы как следует помешивать дрова в камине, а в землю она глядела с таким упорством, что Генри недоумевал, как на ровном месте еще не появилась дыра.

– Может быть, это не так уж важно… вы же знаете капитана…

– Прекрасно, Генри. – Голос Уитни долетел словно из тысячемильной дали. Поступай как считаешь нужным.

Генри уставился на Неда, с увлечением выпускающего стрелу за стрелой в мишень, на молодого мистера Ноля, проворно собиравшего их в колчан, а затем на мисс Джинкс, радостно восклицавшую:

– Следующая очередь моя. Я следующая!

Он еще плотнее уперся ногами в мягкую почву сада и не сдвинулся с места. Он подумал о доме, о том, как выглядели луга в родном Массачусетсе в безоблачный сентябрьский день, когда солнце опускалось так низко, что все: молодые деревца, кусты, даже травинки – начинало отбрасывать тень утроенной длины. Он вспомнил о стадах коров, спускавшихся по зеленому склону, о том, как пахли мухи и грязные лошадиные крупы, о пьянящих ароматах трав и о сухом отрывистом звуке, когда хвосты ударялись о теплые, влажные спины…

– …Если, как вы думаете, мистер Экстельм может еще задержаться… – снова попытал счастья Генри, – мне кажется, мы, я и Нед, слишком злоупотребили вашим временем… в конце концов, я могу забежать в контору к мистеру Клайву и узнать, не там ли мистер Экстельм… короче… вряд ли есть смысл обременять вас дольше моим присутствием…

Произнося эту тираду, Генри не отрываясь смотрел на мисс Лиззи. Он чувствовал себя вправе, поскольку все, включая и саму мисс Лиззи, с головой ушли каждый во что-то свое. Но в этот момент она топнула ножкой, вскочила, рывком потянулась за своей шляпкой и не раскрытой книжкой и устремилась ко входу в отель.

– Лизабет Экстельм! – услышал он голос Прю. – Что это вы задумали? Немедленно вернитесь и как положено попрощайтесь с Генри. В конце концов, сегодня он – ваш гость. Не говоря уж о том, что он взял на себя труд прийти сюда в эту жару. Надо быть благодарной, что находится кто-то, готовый оказать нам услугу, коль скоро ему доверили сообщить что-то важное вашему папе. Большинство ровесников Генри предпочитают просто слоняться по городу, а не исполнять исправно свои обязанности. В возрасте Генри у всех мальчишек только одно на уме.

Но мисс Лиззи не вняла призывам Прю; более того, даже не обернулась. Вместо этого она сделала нечто ужасное: разразилась слезами, вбежала внутрь и захлопнула за собой дверь. Генри знал, что скрип двери и клацканье дверных петель останутся в его памяти до последнего дня жизни.

– Девчонки? – удивленно протянул Поль.

«Мой дорогой дневник», вывела Юджиния и тотчас остановилась. Как объяснить, что она испытывает? Какие чувства бередят ее тело и душу? Какое озарение снизошло на ее сердце? Она еще раз всмотрелась в написанное. «Если ничего не посеешь, то и ничего не пожнешь», – напомнила она себе. И все-таки рука не поднималась продолжать записи.

«Мой дорогой древник…»

Он казался таким школьным времяпрепровождением, обращением к самой себе, записью текущих событий, как будто приемы, гости, обеды, анекдоты, одежда или увиденное в других местах было подлинной мерой отсчета в бесконечной жизни души.

Юджиния оглядела комнату. Заходящее солнце лениво вваливалось в номер сонным шагом портового города. С улицы смутно доносились голоса: правильный выговор пары европейцев, прогуливающихся по эспланаде, назойливые приставания следовавших за ними по пятам малолетних нищих… Дети напоминали Юджинии щенков: те тоже просыпались на рассвете, засыпали с закатом и проводили дни в поисках пищи и забав. У каждого дня был один и тот же распорядок: в жаркие полуденные часы эти оборванные дети валялись под скамейками, а когда наступали сумерки, барахтались в пыли или ныряли в воду, вечерами клянчили монеты и подбирали отбросы. Чем не восхитительный образ жизни, такой же свободный от бремени забот и ответственности, как разлетающаяся по городу пыль? «Мой дорогой дневник…»

Слова звучали призывом приниматься за дела. Вместо этого Юджиния еще раз окинула взглядом постель, незастеленную и еще хранившую очертания тела Джеймса, непроизвольно посетовала, что не может вернуть его обратно и презреть формальности вечернего выхода для обеда, торжественного туалета и светской беседы. Подумала о том, как прекрасно было бы свернуться калачиком у него под локтем, вдохнуть ободряющий запах пота, отсыревших простынь, душистого утреннего мыла, которым от него пахло. Ей было жаль, что она не может выбросить из памяти все воспоминания, кроме одного: как она засыпает, чувствуя его руки на своей груди, так тесно, так близко, что, кажется, меж ними не под силу проскользнуть даже капельке пота с их разгоряченных тел:

«Мой дорогой дневник!

Вот уже почти неделя, как мы живем в Порт-Саиде. Отель «Бельвиль» – очень приятное, самое приятное место, где мне доводилось останавливаться, хотя я и сознаю, что мой опыт не слишком богат».

«Нет, совсем не богат, – думала Юджиния. – Моя наивность по отношению к внешнему миру, вплоть до нынешнего времени, была просто поразительной. А что было бы, останься я навсегда в Филадельфии? Да я бы просто сгинула там, иначе не скажешь». Ее ужаснул мысленный образ себя самой, какой она обречена была сделаться там: респектабельной хозяйкой дома с целым выводком детей разного возраста. В одной руке ножницы для шитья, в другой – пенсне от неминуемой дальнозоркости, любимая скамья в церкви для семейных походов по утрам в воскресенье, чуть позже – ростбиф и йоркширский пудинг, женские литературные вечера раз в неделю, раздача рождественских индюшек неимущим раз в году. Вот и весь перечень разумных дел, какой только может привидеться перепуганной женщине.

«Порт-Саид – необыкновенное место. Не думаю, что смогу его описать, но все же постараюсь. Он вполне европеизирован; нет, пожалуй, не столь европеизирован, сколь офранцужен, а по этой причине отличается восхитительной терпимостью ко всем человеческим слабостям. Мне никогда не случалось бывать в столь «мировом» городе. Складывается впечатление, что все, что происходит в сложнейших отношениях между людьми, уже имело место здесь раньше и было молчаливо одобрено. (Кто-то – не помню кто – недавно сказал мне, что у Порт-Саида репутация самого порочного места на земле!)

Другая часть города, разумеется, арабская, я имею в виду кочевых арабов, пересекающих огромную пустыню и песчаные дюны Даны; эти люди так же дики, как блуждающий звездный свет. Если они когда-то и знали, что значит нести бремя человеческой ответственности и постоянно метаться между сомнением и угрызениями совести, то наверняка забыли. Как можем забыть и мы, живя здесь. И открывая в себе множество странных и чуждых ощущений…»

Юджиния сделала паузу и отложила перо; из гавани донесся гудок отходившего корабля. В корабельных сигналах было нечто властное, сродни советам умудренных китайским опытом женщин: слышать отзвуки собственной репутации льстило их тщеславию. Вот послышался сигнал буксира – во всяком случае, Юджинии показалось, что это буксир: у него был высокий, подобострастный тембр судна малого водоизмещения. Затем донесся третий зычный, уверенный в себе сигнал. Затем четвертый и пятый. Порт-Саид был полон пассажирских судов; они уподоблялись заботливым матерям, радевшим о том, чтобы их питомцы были первыми – в танцевальном классе, на конкурсе, на соревнованиях по плаванию, на костюмированных вечерах. Гудки и ответные свистки звучали вежливо, но лишь до определенного предела. Один корабль уступал другому дорогу из практических соображений, а вовсе не из учтивости.

Юджиния вернулась к мысли о дневнике, но момент, когда она была в силах раскрыть свое тайное существование, оказался утрачен. Корабли принесли с собой слишком много воспоминаний. В гостиничный номер как будто вселялась каждая монастырская келья, из которой ей не терпелось сбежать. Вот бабушкин дом в штате Мэн: крашеное крыльцо, выстроенная в безупречный ряд череда плетеных кресел, обращенных лицом к морю и день-деньской пустовавших; кустарник, постриженный правильным прямоугольником, неуклонные правила, касавшиеся принятия водных процедур, вечные напоминания о том, что после трех часов дня нельзя мочить волосы, иначе они не высохнут до обеда.

Затем ей вспомнилась ее «взрослая» спальня в доме мужа на Честнат-стрит и маленькие часы с маятником, временами шедшие с размеренностью метронома, а временами тикающие с сумасшедшей быстротой: громче, тише, скорее, медленнее – так же хаотично и испуганно, как бьется летучая мышь, застигнутая на чердаке. В такие минуты она ненавидела эти часы лютой ненавистью, не раз давала себе слово швырнуть их на пол, запустить ими в стену или выбросить в окно. В размеренный и четко продуманный распорядок дня они вносили ощутимую нотку неуверенности.

«…Как можно забыть – и с удивлением обнаружить, что мы в здешних условиях оказываемся способны на поступки, которые дома показались бы немыслимыми, лежащими за пределами возможного».

Юджиния перечитала исписанную страницу, заколебалась: не опасна ли такая откровенность? Потом сама себя успокоила: ведь этот дневник – частное дело; с какой же стати беспокоиться о выборе слов? Окунув перо в чернильницу, Юджиния вознамерилась написать о Джеймсе: о том, как чудесно быть вдвоем в постели в неурочный час, пребывать в полусне-полуяви, быть унесенной в неведомое царство сновидений – и все-таки чувствовать себя живущей – живущей бок о бок с другим.

Ее сладкие грезы прервал стук в дверь.

– Да, – отозвалась она, не меняя позы. – Войдите. – Юджиния не потрудилась расправить простыни на постели и завязать поясок пеньюара; для нее не существовало ничего, кроме картин, рисовавшихся ее воображению.

– Мэм… мэм… мэм, Джини, – начал Джордж, остановившись в дверном проеме и уставившись на жену – непричесанную, в распахнувшемся пеньюаре, на фоне незастеленной кровати. – Я… просто… заскочил узнать, как ты себя чувствуешь… знаешь, я начал беспокоиться… вся эта арабская кухня… и потом ты не выходишь из комнаты…

Слово «арабская» Джордж произносил по-своему: с долгим, отчетливым первым «а». Когда-то оно звучало легким укором филадельфийскому высокомерию, но, подобно тому, как однажды удавшаяся выходка при повторении перестает впечатлять, со временем стало казаться вымученным.

«Джордж – неисправимый сторонник общепринятого уклада», – сказала себе Юджиния. И поймала себя на том, что за несколько дней впервые вспомнила о муже и смотрит на него, как если бы он внезапно возник перед ней после долгого отсутствия.

– Похоже, тебя лихорадит, Джини… Может, пригласить доктора Дюплесси? Не хватало, чтобы моя маленькая женушка подхватила тропическую болезнь… Может быть, тебе лечь? – Джордж бросил взгляд на незастеленную постель и всплеснул пухлыми руками. Жест отдаленно походил на попытку помочь жене встать со стула. Кому-то другому эти руки могли показаться неумелыми, бессильными, эгоистичными, ленивыми, но Юджиния нашла самое точное определение: они напоминали высушенные на солнце дряблые жабьи лапки.

– …Дети говорят, ты легла сразу после завтрака. Должно быть, я уже ушел в контору Клайва… сам-то я не особенно склонен к этой дневной сиесте… наверное, во мне слишком глубоко сидит янки… ну, и весь этот шум с верфи как-то бодрит… никакого вам средневосточного «на той неделе», «в будущем году». Сказано – сделано…

Юджиния не удостоила мужа ответом. Она молча слушала его разглагольствования. Ей и в голову не пришло подумать: «Как удачно, что Джордж не вломился в номер раньше, ведь он мог застать нас с Джеймсом в постели». Она не терзала себя укорами, вроде: дети подумают, что я веду себя странно. Она не испытывала ни малейшего колебания, ни малейшего угрызения совести; просто продолжала сидеть на том же месте, медленно осознавая: «Я усвоила очень важный урок. Я умею скрывать свои чувства, я овладела искусством притворства».

– Мне гораздо лучше, спасибо, Джордж, – отозвалась Юджиния, и на ее лице появилась любезная, учтивая улыбка. – Спасибо, что ты зашел меня проведать. Я как раз собиралась начать одеваться к обеду. Скоро я к вам присоединюсь. Ты не мог бы по дороге позвонить Олив?..

Юджиния встала, потуже затянула вокруг талии поясок пеньюара и посмотрела через комнату на разобранную кровать с таким видом, будто вовсе забыла о ее существовании.

– Господи! – рассмеялась она. – Нет, пожалуй, не надо, сначала я позвоню коридорной. Похоже, меня в самом деле лихорадило: вокруг такой беспорядок. Нет, Олив не должна показываться здесь, пока тут не наведут порядок. Иначе она утратит всякое уважение к хозяйке, которая в ее глазах непогрешима. – Смех и непринужденность Юджинии были стопроцентно убедительными.

Пройдя по выложенному кафелем полу, она широко распахнула ставни. Солнечный свет, беспощадный, как вышколенная сиделка, ворвался в комнату.

– О Боже мой! – запротестовала Юджиния, когда лучи солнца вырвали из полутьмы смятую шелковую блузку, одну туфлю, корсет, панталоны. – Ну, я веду себя совсем как ребенок. Прости, пожалуйста, Джордж, сейчас я приберу здесь.

«Хорошо, – сказала она про себя, окидывая взглядом кучу белья, – что нигде нет и следа Джеймса». Однако в этом открытии не было ничего радостного, волнующего; в ней говорил холодный здравый рассудок. С таким же успехом она могла бы раскладывать пасьянс на обеденном столе или смотреть, как подрезают цветы перед тем, как поставить их в вазу. «Практика – основа совершенства», – напомнила она себе.

Джордж не отрываясь смотрел на жену; собрался что-то сказать, но передумал. Она вела себя странно – сновала по комнате с непривычным проворством, рассовывала белье по углам, но, может быть, все дело в том, что ее лихорадит? К тому же подобная перемена ему по-своему импонировала: ему нравилось, что Джини возвращается к активному существованию: он приветствовал возврат к американскому образу жизни. В последнее время она стала какой-то таинственной, неуловимой, похоже, на ней начали сказываться витающие в здешнем воздухе обычаи Востока. «Приятно, что она снова приходит в себя, – сказал себе Джордж. – И ее поведение меняется к лучшему».

Если бы какая-нибудь иная мысль и закралась в сознание Джорджа, он тотчас же выбросил бы ее из головы. Юджиния – его жена, тут же нашелся бы он; она выросла в Филадельфии, у нее прекрасное происхождение, она воспитывалась в лучших пансионах; она впитала в себя все тонкости светского этикета. Она никогда не забудет о том, что является сутью ее долга; эта суть вошла в нее с молоком матери.

– Так мы будем в саду, Юджиния, – сказал Джордж, удаляясь чуть неуверенно, но с достоинством, – выпьем аперитив перед обедом…

– Хорошо, – ответила Юджиния. – Я приду. Она услышала, как закрывается дверь, и вновь устремила взгляд на постель.

«Я встретил девушку в лугах…»– произнесла она нараспев, обращаясь то ли к себе, то ли к комнате. Ее голос взмывал вверх над постелью и скомканными простынями, над запахами моря и людей, над терпким запахом земли, запахом необожженной глины:

…Прекрасней феи мая

Взвивалась легким ветерком

Прядь золотая.

Юджиния взбила подушки, расправила покрывало и, в довершение, провела рукой по верхней простыне, чтобы ни у кого не могло создаться впечатления, будто кто-то прикасался к ней.

Я ей венок душистый сплел:

Потупившись, вздохнула

И с нежным стоном на меня

Она взглянула.

Юджиния вступила в холодный алебастр ванной комнаты, позвонила в колокольчик, чтобы подали воду, затем вернулась к туалетному столику и достала из ящика флакон с духами и коробочку с ароматической солью.

Я посадил ее в седло:

Ко мне склонясь несмело,

Она весь день в пути со мной

Мне песни пела.[37]

Последние строки баллады утонули в самом дальнем и недоступном уголке ее сознания. «Итак, – сказала себе Юджиния, – я выучилась лгать».

– Ты уверен? – спросила Лиззи Генри. Они стояли на набережной, в максимальном удалении от других членов семьи, какое могла позволить себе Лиззи.

– Я слышал, как мистер Клайв рассказывал об этом капитану Косби.

Лиззи молчала. Пред ее мысленным взором пробегали картинки обеда на борту корабля: Генри прислуживает, Хиггинс маячит в отдалении, миссис Дюплесси ворчит, а отец и мистер Бекман обмениваются взглядами, которые могут означать что угодно. Она поспешила изгнать из своего сознания это ужасающее зрелище.

– Когда? – спросила она.

– Думаю, раньше, чем через неделю. Новая лопасть уже прибыла. Вряд ли понадобится слишком много времени, чтобы ликвидировать поломку. – Генри с трудом оторвал взгляд от лица Лиззи, уставился на воду и удивился тому, как здешние чайки не похожи на тех, что остались дома. Крик чаек в Порт-Саиде звучал жалобно и сварливо, будто они шумели лишь для того, чтобы проявить свой дурной характер. Строго говоря, враждебно и непривычно выглядела вся гавань: волны – желтоватого цвета с сине-серыми гребешками, без зазывной синевы северной Атлантики, как бы взывавшей: «Не бойся окунуться в нас; плыви вместе с нами». И запах у волн Порт-Саида был устрашающий; он напоминал о трущобах и протухших рыбьих головах.

– Папа знает? – спросила Лиззи и немедленно поправилась – Я хочу сказать: мистер Экстельм. – Ведь Генри – слуга, а она все время ухитряется забыть об этом.

Но в этом-то и была суть проблемы. Лиззи, понурив голову, смотрела на прибрежную гальку и песок, затем опять на воду. Швырнула несколько камешков, и они с плеском погрузились в грязную воду. Они упали на дно, не оставив на воде кругов, которые расширялись бы и расширялись до бесконечности. Просто исчезли с глаз долой. Лиззи почувствовала себя как никогда одинокой. Она пожалела, что так далека сейчас от дома; пожалела, что вообще ступила на борт «Альседо»; ей хотелось вновь очутиться вместе с Джинкс в своей уютной комнате на третьем этаже особняка на Честнат-стрит, и чтобы через холл была комната Поля, и чтобы детская была полна солнечного света, и чтобы была весна и вишни стояли в цвету, а может быть, напротив, чтобы было Рождество, и после снегопада с елей свисали огромные сосульки, и яркий отсвет снега отражался в окнах, обращая все вокруг в блестящее серебро, казавшееся холодным, но в то же время домашним и уютным. Пожеланиям Лиззи – простым, но несбыточным – не было конца.

– Я уверен, что мистер Экстельм в курсе, мисс Лизабет, – отважился нарушить молчание Генри.

Лиззи поморщилась от этого возвращения к миру формальностей. «Это несправедливо, – негодовала она про себя, – у других девочек есть поклонники; если бы папа с мамой не потащили нас на край света, если бы мы не покинули родные места, у меня тоже сейчас был бы поклонник».

Лиззи бросила короткий взгляд на своего спутника, и Генри решил, что пришла его очередь бросать камешки в воду. Он понял, что постыдно проигрывает, что мисс Лиззи забрасывает их куда дальше, и что если весть о том, что он «гуляет» с ней по берегу когда-нибудь достигнет ушей Хиггинса, не миновать ему плети из конской кожи.

Генри закрыл глаза, а Лиззи напомнила себе: «Он всего лишь слуга: я стою большего. Кроме того, что подумает мама? Что скажет папа? Не разводи нюни, Лиззи. Снимайся с места и поиграй с сестрой. Сделай вид, что тебе это безразлично». Но ни одна из этих ободряющих фраз не оказала спасительного действия. Лиззи и Генри продолжали стоять на том же месте, а волны продолжали издавать странные, всасывающие звуки, разбиваясь о покрытые мхом ступени волнореза, над которым, вышучивая или передразнивая все на свете, бесцельно кружили чайки.

Из тупика их вывел Поль, нередко ухитрявшийся оставаться самим собой. Он видел только то, что хотел видеть. На этот раз этим объектом оказался его новый друг Генри, о чем-то долго говоривший с его сестрой.

– Генри! – прокричал он на бегу. – Угадай, что сказал Нед?

Лиззи заставила себя внутренне окаменеть. «Мне все равно, – приказала она себе. – Мне совершенно все равно».

– Нед сказал, что папа сказал, что мы скоро двинемся в путь! Нед сказал, что папа сказал, что мистер Клайв на днях отремонтирует лопасть. Сказал, что слышал, как капитан Косби сказал об этом помощнику. Так он и узнал обо всем. Ну разве не замечательно? – Поль поравнялся с сестрой. – Правда, Лиз? – обратился он к ней. Поль запыхался, а его голые икры и колени, торчавшие из белых коротких штанишек и высоких носков, были усеяны пылью и крапинками разноцветного песка.

– Ты хочешь поднять на ноги весь город? – окрысилась Лиззи.

Поль так широко раскрыл глаза, будто внезапно встретился с диковинным морским чудовищем.

– Но ведь уже почти обед! – энергично запротестовал он. – А во время обеда никто не спит. – Изумленное выражение не сходило с его лица. – Прю говорит…

– Ничего ты не знаешь, – не отступала Лиззи. Генри было непереносимо видеть, как она обходится с младшим братом, но ему нечего было сказать. Принять чью-то сторону – значит выйти за рамки отведенных ему полномочий; и он вынужден был наблюдать, как мисс Лиззи – прекрасная, стройная, умная и недосягаемая, как и положено истинной леди, – наскакивает на ни в чем не повинного Поля.

– И еще Нед сказал, что мы все равно останемся друзьями, – как ни в чем не бывало выпалил Поль, нимало не догадываясь о том, какие травмы наносит сердцам своих собеседников.

– Джинкс думает, может, вам с ним и не придется больше работать, поскольку вы наши друзья и все такое. Но Нед сказал, что капитан не поленится «отделать его зад», если он будет отлынивать. Это правда, Генри? Я думал, «отделывают» только верблюжьи шкуры, ну, знаешь, чтобы от них так не воняло… «Отделает» – ничего себе! Так ведь это и называется… Помнишь, Лиз, когда мы были в…

Лиззи пришла к заключению, что ее братец – самое бесчувственное, самое тупое создание, когда-либо появлявшееся на свет.

Тем временем Поль изнемог в своей безнадежной попытке вспомнить, куда они заплывали на «Альседо», и продолжал:

– Нед сказал про капитана Косби «старик», а я думал, он имеет в виду папу, и сказал, что попрошу папу не «отделывать» его зад. Но тут он сказал, что это не мое дело, как работает «команда»… – Слова Поля, покачиваясь, плыли на волнах. Казалось, что речи не будет конца.

– …А я ответил, что папа укрепит эти мишени на палубе и все мы сможем по очереди опробовать… – тут он запнулся и добавил чуть смущенно: – Правда, я еще не очень…

– Нам это известно, Поль! – сухой, безжалостный смешок Лиззи положил конец его словесным излияниям.

В конце концов, эта новость стала всеобщим достоянием. Джордж надеялся произвести фурор: сделать торжественное заявление за обеденным столом, вдосталь насладившись видом каждого завороженно внимающего ему лица, но события пошли другим ходом. Сначала растеклись слухи, распространяемые бедолагой Полем и безутешным Генри, затем последовали прямые вопросы из уст детей; потом возникла озадачившая его реакция Юджинии, как будто вовсе не пришедшей в восторг от перспективы отплытия из Порт-Саида, и, наконец, последовала умиротворяющая фраза миссис Дюплесси:

– Ну что ж, пора, дорогая, пора!

Джордж чувствовал, как нарастающий вал событий сбивает его с ног и погребает под собой; у него больше не было ощущения, что их ходом управляет не кто иной, как он сам.

«Не стоит беспокойства», – твердил он себе, но за одну негромкую реплику с неотвратимостью цеплялась другая, в результате джинн оказался выпущен из бутылки, и предугадывать реакцию каждого из окружающих оказалось столь же безнадежным занятием, как во время раздачи подарков в безоблачное рождественское утро.

Больше всего сбивало с толку странное колебание Юджинии, казалось, вовсе не склонной покидать апартаменты в отеле. Не то чтобы она прямо заявила об этом, нет. Она просто не проявила ни малейшего энтузиазма. Но стоило ему с подобающей деликатностью намекнуть на некоторую непоследовательность в ее поведении, и она пробормотала что-то вроде того, что жизнь на борту слишком монотонна и чересчур напоминает жизнь в Филадельфии!

Только представьте себе! В голове Джорджа никак не укладывалось, что нечто столь необъятное и безграничное как океан может быть уподоблено преградам свободному духу.

Итак, тайна отремонтированной лопасти вышла наружу, и все сообщество приготовилось к отплытию, а капитан, повар, буфетчик и матросы не покладая рук принялись приводить все на судне в образцовый порядок.

Юджиния спускалась в холл из спальни в апартаментах отеля «Бельвиль». Это был последний вечер на суше, и она всей душой ненавидела предстоящий ужин: бессмысленные тосты, бессодержательные остроты, театральный шепоток миссис Дюплесси по части «этих французишек и арабов», от которого можно было отгородиться разве что кирпичной стеной. К тому же она чувствовала себя непривычно отдалившейся от своих детей; ее страсть к Джеймсу как бы создавала вокруг них обоих некий ореол, непостижимо лишавший ее возможности вести себя как нормальная, общительная женщина.

Столь же озадачивающе вели себя и дети: похоже, от них не укрылась сила чувства, безраздельно овладевшего матерью, но странное дело – вместо того, чтобы крепче приникнуть к ней, они еще больше отдалились: молчаливые, загадочные, робкие. Юджиния считала, что открытое сердце – свойство, не в последнюю очередь присущее хорошей матери; что в душе ее найдется достаточно простора и для детей, и для возлюбленного, и для самой себя; но она еще не научилась внутренне их принимать. Ей еще предстояло овладеть искусством укрощать свои чувства, без потерь концентрируя их в себе.

И вот она сходит вниз в обеденный зал отеля «Бельвиль», будто бредет по проходу, с обеих сторон окруженному зеркалами. Отовсюду веет разоблачением и осуждением. С каждым шагом она испытывала все большую скованность и неловкость.

– Юджиния, можно вас на два слова до того, как мы присоединимся к остальным?

Не поворачивая головы, Юджиния внутренне замерла и усилием воли заставила себя проигнорировать слова Бекмана. Этого столкновения она ждала и страшилась уже давно. По-прежнему не произнося ни слова, она медленно обратила взгляд в его сторону.

В полумраке его фигура казалась еще массивнее, а от его черного шерстяного фрака исходил острый, кисловатый запах, как от промокшей овцы.

– Да, Огден, – отозвалась она уклончиво почти шутливым тоном. Она не допустит больше никакой злополучной сцены вроде той, когда он появился у нее в каюте. «Теперь я сильнее, – сказала она себе, – теперь я знаю, что делаю. И впервые облекаю эту мысль в слова», – безмолвно добавила Юджиния. Открытие застало ее врасплох; она не смогла не улыбнуться.

– Вы так хороши сегодня, Юджиния, – произнес Бекман. Но она вполне отдавала себе отчет в том, каких усилий стоит ему каждое слово; казалось, его душат невысказанные стремления. Она слышала, как бурлит и клокочет у него в горле, как закипают мысли – лишь для того, чтобы погаснуть в ничего не значащих словах:

– Я хотел сказать… ну… если мне будет позволено… – Давайте обойдемся без сцены в духе предыдущей, Огден, – перебила Юджиния. Ощущение силы побудило ее быть прямолинейной, а прямолинейность имеет преимущества. На какой-то миг Юджиния ощутила себя бесконечно желанной женщиной, чьей благосклонности домогается множество мужчин. Она вправе выбирать и приближать к себе сраженных и покоренных, как львица, нежащаяся под лучами солнца. Всюду, куда бы она ни повернулась, любой лев только угрожающе оборачивался на своего соперника; ее это забавляло. Она потягивалась на песке, положив на лапы широкую, желтую голову; земля была теплой; под лапами успокоительно шелестела гладкая галька.

– Я хотел сказать… хочу сказать… я видел…

У Юджинии замерло и судорожно заколотилось сердце. Бекман замолчал, и она не удостоила его ответом; но каждое произнесенное им слово испытывалось на значимость и весомость. Итак, они с Джеймсом – разоблачены?.. Она вслушивалась в неровное дыхание Бекмана, вдыхала трепетавший в нем страх, наблюдала, как обмякают его плечи. «Он не знает, – сказала себе Юджиния, – он ничего не знает».

– Ну, мне пора, Огден, – нарушила она молчание. – Муж ждет, и мне не хочется портить ему настроение. Советую вам поспешить. – Финальный удар, решила она, ставит противников в исходную позицию. Юджиния чувствовала необыкновенную легкость во всем теле; казалось, она вот-вот вспорхнет с места и воспарит.

ГЛАВА 13

Лэнир Айвард уставился на воду. – Сангхай-Саравак, – злобно произнес он, – что за дурацкое название реки? И в то время как я торчу здесь, что будет с Кучингом или самим Айвартауном? Да кто слышал об этих местах в реальном мире? В значимом мире, мире Хэрроу и Сюррея и «небольшой усадебки на берегу озера»? Ты знакома с моим загадочным другом, «раджой-мада», мама? – Лэнир помнил все короткие утешительные фразы, бытовавшие среди учащихся частной школы в городке Хэрроу-он-де-Хилл, когда они собирались в кафе или в общей комнате. – Я решил пригласить его к нам в Лохкэррон.

В Инверури, или Киркби Стефен, или в летний дом в Торкее. Во время учебы в Англии Лэнир Айвард без конца получал подобные приглашения; он был единственным сыном единственного в мире белого раджи; над ним подшучивали, утверждая, что «ты можешь побить «проклятых готтентотов» в их собственной игре». «А будучи сыном Британской империи, можешь взять на себя целиком какое-нибудь тихое местечко и стать его монархом». Он олицетворял все устремления Англии эпохи королевы Виктории.

– Раджа-мада! – выкрикивали щеголи в Хэрроу в первые дни его учебы. – Что за черт? Ты не похож на «черномазого».

И Лэнир пускался в объяснения, утаивая горькую истину о своем отвратительном доме в Сараваке, о том, кем был его двоюродный дедушка, и как получилось, что его отец стал раджой и водворился во дворце в Айвартауне в далекой стране под названием Борнео.

– Раджа-мада, наследный принц – как принц Уэльский! – Острота разошлась среди «правых», и с той поры Лэниру пришлось соревноваться в излишествах со своим тезкой, Эдвардом, принцем Уэльским, выходцем из рода Мальборо и покровителем «Клуба Мальборо», куда были вхожи самые избранные.

Но соперничество с будущим королем Англии (даже на столь незначительном уровне) обходилось дороже ежемесячной стипендии Лэнира. В конце концов, то ли казна в Борнео истощилась, то ли его отец прослышал о проделках сына, но Лэнира, угрюмого и раздраженного, вернули в Айвартаун, в лоно семьи, в помощь и поддержку престарелому сэру Чарльзу, радже Саравака. Стоило Лэниру сесть на пароход компании «Пасифик энд Ориэнт» и навсегда покинуть Саутхемптон и Великобританию, как от всех его притязаний на принадлежность к английской нации, на «соответствие» и «общность» не осталось и следа.

Сангхай-Саравак. Лэнир наблюдал за водоворотом под причалом. Вода была тинистой и мутной, как протухшее варево в крестьянском горшке, и Лэнир решил, что ненавидит эту реку и эту страну сильнее, чем что-либо в своей жизни. Ему следовало вернуться в Англию, сказал он себе; вернуться с торжествующей небрежностью победителя. И он представил свое величественное появление с историями о восстаниях, отрубленных руках и ногах и забрызганных кровью стенах, историями, которые, знаете, он просто слишком устал повторять и которые ему безумно приелись. Весь город будет пить за его здоровье. С ним будут носиться, беречь и лелеять.

Сидя неподвижно, точно выбитый из колеи, достопочтенный Николас Пейн взглянул на своего секретаря и замигал:

– Но почему он не написал мне сам? – спросил Пейн, своими глазами с поволокой напоминавший старого верблюда. Он закрыл и снова открыл их; приподнял и опустил веки; это было в высшей степени неловкое чувство.

– Он должен был написать мне сам, – настаивал достопочтенный Николас, моргая и щурясь, пока глаза не сузились до двух узких щелочек. «Неплохой эксперимент», – решил он. Раз – он поднял веки, два – сверкнул глазами.

– Уверен, мистер Экстельм не хотел вас беспокоить столь земными подробностями, сэр, – заученно ответил Риджуэй, стараясь привлечь как можно меньше внимания к своим собственным контактам с Турком. – Уверен, мистер Экстельм знает, что у вас есть гораздо более важные заботы.

Риджуэй подумал, не отойти ли ему от стола старика, потом понял, что перемена позиции могла смутить его хозяина. Пейн мог вообразить, что в комнату пробрался посторонний или что его секретарь тайком выполняет секретную миссию, что он скрылся на несколько часов или просто на несколько минут, когда все обстояло совсем наоборот.

– Тем не менее, в ответ на пожелания мистера Экстельма я взял билеты для нас обоих на следующий пароход в Сингапур. Оттуда мы можем… – Риджуэй замахал руками и пустился в объяснения, но при этом его мысли были так же далеки от действительности, как зритель во время игры в крокет.

– Но почему он сам не сообщил мне?.. – В тоне Пейна возросло недовольство. – Хм… Риджуэй… Я держал в руках его письмо! В этих вот руках! И последнее тоже! Экстельм ни словом не обмолвился о срочном отъезде на Борнео. Он лишь просил передать привет генералу Вудсу. А Вудс даже не понял от кого! Почему в тот день за завтраком Вудс сказал мне, что он никогда…

Но прежде чем достопочтенный Николас смог углубиться в сию излюбленную тему – о том, кто с кем встречался, и где, и когда, – Риджуэй дерзко его оборвал:

– Мне упаковывать ваши бумаги или на этот раз вы хотите упаковать их сами?

– Кажется, Вудс… Что?.. Что?.. Хочу ли я что? – Несмотря на то что старик твердо сидел в кресле, ему почудилось, что из-под ног уходит земля. Он ощутил себя одной из тех заводных штуковин, которыми играли его внуки. «Как они их называли? – заинтересованно подумал он. – Волчки!.. Вот как их называют. Им крутили, как волчком».

– Сами пакуйте свои бумаги.

Риджуэй не собирался нести наказание; он улыбался, но его слова не соответствовали его поведению. – Что?.. Что?.. Вы говорите, бумаги?..

Пейн оглядел комнату. Это его контора в Маниле, его новый дом, его святилище; достопочтенный Николас дотронулся до своего стола. «Все верно, – сказал он себе, – я в Маниле. В той части дома, что выходит на реку Пэсиг. У меня замечательный стол с кожаным верхом, и я нахожусь здесь, чтобы присоединиться к штабу губернатора Тафта… Я так думаю».

Пейн взглянул на Риджуэя, на мгновение усомнившись в том, что он вообще-то делает в Маниле.

– Бумаги? – спросил он. – Упаковать мои бумаги? Это еще зачем?

– Для поездки в Кучинг, сэр. Чтобы встретиться с раджой, сэром Чарльзом Айвардом и султаном Саравака… В конце концов, с зятем… и дочерью Юджинией.

Риджуэй перечислил всех, но, похоже, никто не пришелся старику по душе; он не прореагировал даже на Юджинию. «Все проходит гораздо тяжелее, чем я думал», – решил Риджуэй.

– Конечно. Конечно. Султан… Айвард… все знаю о них… Действительно необходимо. Что бы ни… – Пейн брал на пушку, потом продолжил, упрямо захныкав: – Но я только что получил от Экстельма письмо. И от Карла тоже… весьма странное… он пишет, что отец был нездоров… заболел, видите ли… или что-то… и что я не должен… нет, ничего.

Достопочтенный Николас замолк и уставился на стол.

– Мы отплываем немедленно? – спросил он, разглядывая аккуратный ряд девственных перьев и чернильницу. Он был совершенно сбит с панталыку. Мысли кружились, как подхваченная ветром газета; как только он решал, что разглядел одну страницу, она улетала прочь, непрочитанная. Свист! Пролетел заголовок. Тсс! Пронеслась передовица. А с ней и фотография. Не страница ли это хроники? – Мы отплываем немедленно?

– Да, сэр, – ответил Риджуэй, наблюдая, как Пейн сгорбился, выпрямился и снова сгорбился. Риджуэй удивлялся именно тому, как далеко он зашел со стариком. – О чем пишет мистер Карл, сэр? Я должен отослать ответ до того, как мы…

Не волнуйтесь, мистер Проныра! Не волнуйтесь. Я умею хранить тайну не хуже всякого другого!

В голосе Пейна сквозило злорадство; он вдруг нагнулся над столом, выдвинул вперед локти и прижался щекой к кожаному верху, словно пряча свои каракули от учителя.

– Конечно, сэр, – с готовностью ответил Риджуэй, но при этом подумал: «Письмо от Карла. А от кого еще? Что еще знает мой уважаемый хозяин?»

– Черт возьми, Бекман, вы понимаете английский? Я сказал, что мы пока не собираемся отплывать на Борнео!

В кабинете на борту «Альседо» висел застоявшийся запах испарений и дыма. Джорджу хотелось улизнуть от Бекмана, но он сам настаивал на встрече, долго разучивал слова, которые собирался произнести, и репетировал свою речь, пока она не зазвучала идеально. На что Джордж не рассчитывал, так это на то, что Бекман поставит под сомнение его решение.

– Я сказал, что мы поплывем вдоль берегов Африки. Я собираюсь поохотиться, пока я здесь, Огден. Я не имею в виду непродолжительную экскурсию на полдня, как, очевидно, вы с отцом себе представляли. Так что можете привыкнуть к этой мысли. Да, и к тому же, – добавил Джордж, словно это была лишь запоздалая мысль, – вы можете также свыкнуться с мыслью, что этот корабль мой. Не ваш. Не отца. Мой… – На Джорджа начало действовать бренди, которым он подпитывал себя как топливом; он прислонился к одному из приставных столов рядом с длинным мягким диваном; дерево приятно холодило руку; это придало ему смелости. – … И с ним я буду делать все, что захочу…

Пока Джордж продолжал разглагольствовать, Бекман безразлично оглядывал комнату. «Что здесь произошло? – недоумевал он. – Что вызвало эту перемену?» Бекман перебирал в памяти события каждого дня: большие и малые виньетки повседневной жизни. Джордж, с самодовольным видом выходящий из конторы Джонатана Клайва в Порт-Саиде; Лиззи, Джинкс и Поль, бегущие поздороваться с отцом; хвастающийся Уитни, ухмыляющиеся Дюплесси и опаздывающий к ужину лейтенант Браун. Бекман вспомнил угрюмую самоуверенность Брауна во время их остановки в Порт-Саиде и снова посмотрел на Джорджа. «А не могли Браун и Джордж объединиться? Заключить некую сделку? – Но эта мысль показалась ему слишком абсурдной. – Браун ни за что не пошел бы на это из-за своего прошлого. А уж о Джордже и говорить нечего. Эти двое никогда не войдут в сговор против Турка».

Бекман вернулся к своим мысленным зарисовкам. Ключ к разгадке таился в них, он был в этом уверен; это нечто такое, с чем он уже сталкивался. «Юджиния, – вдруг осенило Бекмана. – Надо что-то делать с Юджинией. Вот в чем причина этого самодовольства».

Бекман вспомнил поведение Юджинии в отеле «Бельвиль». Каждый раз, когда он тайком или при встрече наблюдал за ней, она либо слишком долго мешкала, либо проходила слишком быстро, причем в ее походке сквозило нечто преднамеренное, что убедило его в том, что она возбуждена. И Джордж, несмотря на всю свою бычью тупость, очевидно, тоже это понял. Он собирался предъявить права на свою жену, прежде чем ими воспользуется кто-то еще. Бекману захотелось громко расхохотаться. «Странные вещи творит со всеми нами этот климат, – решил он. – Неудивительно, что люди ведут себя здесь, как животные. Я бы повел себя так же, подвернись хоть малейшая возможность. Но мы не можем допустить, чтобы из-за «юбки» наши планы нарушились, – сказал себе Бекман, вновь сосредоточившись. – Юджиния – это угощение, которое можно себе позволить после того, как работа закончена. Джорджу придется четко следовать этому соображению. Все же это не медовый месяц. Отдых наступит позже, и то для тех, кто его заслуживает».

– Если вы беспокоитесь о жене, – возразил Бекман на высказанные мысли Джорджа, – то я не думаю, что бесцельная поездка в Африку…

– Беспокоюсь о Джини! Не смешите меня, Огден. Это не имеет никакого отношения к Джини.

Проницательность Бекмана привела Джорджа в замешательство. «Поберегись, старина, – сказал он себе. – Ты имеешь дело с лисой в курятнике, помни об этом». Вероятно, у Огдена Бекмана нашлись такие причины отправиться в это скромное путешествие, о которых не догадывается даже отец. Но признание Бекманом красоты Юджинии лишь окрылило Джорджа. Он торжествовал; этот приз он уже захватил.

– Не имеет никакого отношения к Джини, – снова вскипел Джордж. – И я не скажу вам, что заставило меня передумать!

Джордж вел себя как ребенок, посвященный в чудесную тайну; он еле сдерживался, чтобы ее не выболтать. И самоуверенно петушился.

– Но я скажу вам, что мы не пересечем Индийский океан. Во всяком случае, пока. Мы поплывем в Африку. И отправимся на сафари охотиться на крупную дичь. Поскольку, как вы в конце концов усвоите, мой дорогой Огден, все до единого скромные маленькие заговоры будут дожидаться своего часа. Будет именно так, Огден. Именно так.

– Но мне же очень понравилось это место, – бубнил достопочтенный Николас, пока Риджуэй вел его сквозь толпы людей, скопившихся по обе стороны таможенных навесов. – Это же Манила. Не понимаю, почему мы должны так ужасно спешить с отъездом. У меня запланирован чудесный обед на следующую неделю, а потом Гарри Феллоуз обещал свозить меня… свозить… в местечко с розовым жемчугом… Как оно?.. – загнусавил Пейн, пытаясь вспомнить название.

– Сюда, сэр. Здесь. – Риджуэй почувствовал, что сдает позиции. «Я мог бы с таким же успехом нарядиться в накрахмаленный чепец и передник и толкать перед собой колясочку, – сказал он себе. – Я не секретарь, а придурковатая нянька». Риджуэй проталкивался сквозь толпу пассажиров, пробираясь со своим живым грузом за пределы отражающего тепло и, похоже, растянувшегося на тысячу миль крапчатого жестяного свода. Они уже вышли на пристань, но, казалось, что до сходней парохода так же далеко, как до русской степи.

– …Сэбу, вот так называется то местечко, о котором говорил Фэллоуз!.. На острове Сэбу… Если бы вы не перебивали меня, Риджуэй, мы бы больше преуспели, – заявил Пейн настолько решительно, насколько позволяли шум, жара, замешательство и непрерывные тычки со всех сторон. Он полностью возложил вину за свою забывчивость на подчиненного.

– Черта с два, – прошептал запыхавшийся Риджуэй. «Несносный старый козел; он все испортит. Даже если «Альседо» прибудет в Кучинг вовремя, Пейн еще неделю-другую будет гарцевать по дворцу султана и замучает его разговорами, и прощай, моя репутация. Придется написать Бекману, – решил секретарь. – Он что-нибудь предпримет».

Крепко держа своего подопечного за руку, Риджуэй протискивался к пароходу.

– Прямо сюда, сэр, – подхалимничал Риджуэй, решив и дальше выполнять свои обязанности самым испытанным методом. – А вот и сходни. У нас две чудные каюты по правому борту… «Покинув порт, держись правого борта». Вы наверняка помните эту поговорку, сэр, со времен ваших прежних визитов на Восток… И мы вернемся в Манилу, вы и оглянуться не успеете…

«…Так что, мистер Бекман, здешняя ситуация все больше усложняется…» – написал Лэнир Айвард и посмотрел, как неровно легли слова на кремовый лист бумаги.

«…Мой отец и не надеется постичь азиатский ум. (Прожив так долго на Востоке, он остался человеком из Лидса, о чем, мой дорогой Бекман, я надеюсь, вы не будете распространяться. Лидс, как вы наверное знаете, отнюдь не город «комильфо»). И по существу (в силу недостатка образования и тому подобное), мой отец не способен постичь замысел султана или, как любили выражаться джентльмены в нашем университете, «его маленькие слабости…»

Как прекрасно сформулирована мысль! Бекман определенно обратит на нее внимание! Лэнир Кинлок Айвард, раджа-мада Саравака, гордился собой, перечитывая письмо. Тренировка превосходила хорошие манеры, решительность, дурные наклонности; Лэнир Айвард еще вернется в Англию. А когда это случится, он будет неоценим со множеством своих остроумных и скандальных историй. (Некоторые из которых, конечно, с намеком на порок, неподвластный западному уму.)

«…Пожалуйста, сделайте все возможное, чтобы ускорить свой приезд! Тем временем я сделаю все от меня зависящее, чтобы джентльмены, о которых идет речь, не скучали и не натворили здесь глупостей.

Остаюсь вашим покорным слугой и прочее, и прочее,

Лэнир Кинлок Айвард.

– Синен! – тихо позвал Лэнир. К нему тут же подбежал слуга, материализовавшись из тени, как джинн из волшебной лампы. – Синен. – Лэнир коснулся руки мальчика письмом, как будто перышком или шелковым платком чародея. – Это нужно отправить в Лабуан, – прошептал он по-малайски, продолжая поглаживать руку мальчика от мягкого плеча до еще более мягкой кисти, – а потом оно уйдет очень далеко. Через огромный океан, в незнакомую тебе страну. Но не волнуйся, Синен, когда я отсюда уеду, то возьму тебя с собой. Ты всегда будешь со мной.

Но Синен, хоть и понял малайские слова, но не имел ни малейшего представления о том, что говорил ему хозяин. Он смотрел, как по его руке скользит письмо, и уловил лишь слово «Лабуан». Существование на земле более отдаленных мест не укладывалось у него в голове. Может быть, там рай, как утверждает раджа-мада. А может быть, и ад.

– Мы задерживаемся в Африке. На некоторое время.

– Да.

Юджиния откинулась в шезлонге, лейтенант Браун стоял возле нее. На большую близость они не могли осмелиться, как не могли сказать друг другу нечто большее, но и сказанное значило так же много, как полдня, проведенные вместе в отеле «Бельвиль». Позади осталось Красное море – опасный переход: Джидда, Мекка и Суанин, ворота в Судан. Скоро «Альседо» минует и Аденский залив. Выйдя на просторы Индийского океана, он освободится от всех мешающих движению туземных суденышек, цеплявшихся к нему, словно белый корабль притягивал к себе, как магнит, любую плывущую по волнам металлическую штуковину.

– Не знаю, как долго мы там простоим. Джордж хочет поохотиться… Даже не знаю, отправимся ли мы все вместе на охоту или же… – Юджинии не терпелось взять Брауна за руку и прошептать: «Или же мы сможем побыть вдвоем».

Она вдруг переменила позу в кресле и заглянула ему в глаза. «Я теряю голову, – сказала она себе. – Любому нетрудно догадаться, о чем я думаю». Но в тот же момент поймала себя на мысли, что ее совершенно не трогает, видел ли ее кто-нибудь и что о ней подумали. У нее так закружилась голова, что захотелось громко рассмеяться.

– Поохотиться, – медленно повторил Браун.

В этом слове сквозили воспоминания о проведенных украдкой часах, но внутренний голос не давал забыть о предстоящей работе. В Порт-Саиде, вдали от корабля, было не так трудно забыть о хранившемся в трюме оружии и о том, что рядом с ним женщина – жена Экстельма. Думалось только о встречах после обеда, и Браун мечтал, что это безмятежное время вернется. Может быть, в Африке, старался убедить себя Браун. А может быть, мы лишь оттягиваем катастрофу.

Юджиния не уловила сомнения в голосе Брауна. Она услышала то, что ей хотелось услышать: отголосок ее собственных мыслей.

– Видимо, мы задержимся на пару недель. Может быть, дольше. Наверное, это будет зависеть от добычи… – Юджиния прервала свои объяснения и тихо добавила: – Вы собираетесь с ними, лейтенант? Я имею в виду, на охоту?

– Не знаю. Я не слишком доверяю ружьям, Юджиния… Миссис Экстельм… Как вы помните. – Снова ложь. Браун тотчас стал сам себе противен, но взглянув на улыбавшуюся Юджинию, взял себя в руки. Ведь это уже не ложь, подумал он; это часть роли, которую он вынужден был играть, именно таким она его себе представляла. «Юджиния ничего не знает, – сказал себе Браун. – И я не должен допустить, чтобы она о чем-либо догадалась».

– Полагаю, мы с детьми большую часть времени будем проводить в лагере, лейтенант. Недалеко от Найроби или где-то вроде этого, – проговорила быстро и тихо Юджиния, затем, прислонившись щекой к парусиновой подушке, посмотрела Брауну в лицо. «Какая приятная подушка, – подумала она, – какая она теплая от солнца».

Юджиния оглядела сонную палубу, другие шезлонги и подушки, лежащие так соблазнительно, словно кто-то с любовью сбросил их с неба. Если бы не матрос, соскребавший лак, чтобы заново покрыть деревянные поручни, они с Джеймсом были бы на палубе совсем одни. Жаркое дыхание Аравийской пустыни загнало всех остальных вниз.

«А мне все равно, что меня ждет, – размышляла Юджиния, – что мне придется говорить и как поступать, когда мы вернемся в Филадельфию. Как меня будут осуждать. Важно лишь то, что происходит сегодня».

Браун взглянул на Юджинию, и ему представилась почти такая же картина: они вдвоем на склоне горы, и вокруг ни души, и у них сколько хочешь времени. Он заставил себя не думать о Бекмане и работе, Ньюпорте и всех этих закулисных махинациях. Хотелось думать только о настоящем времени.

Потом была Африка. Они проплыли Аден и продолжили путь вдоль побережья, и дни пролетели, как ветер, а волны, омывающие берега, казались просто водной стихией, а когда появлялась в поле зрения земля, она оставалась просто сушей. Никто из пассажиров не вытаскивал атлас; никто не обращался к историческим экскурсам, никто не хватался за поручни и не кричал: «Должно быть, это Рас-Маббер!», или «Эта-лех!», или «Иддан!», или «Порт-Дернфорд!» Все потеряли интерес.

Возобновились простые, привычные для корабельной жизни развлечения. Игры на палубе, в главном салоне, чтение книг, написание писем; беседы за обеденным столом и истории с продолжениями под сенью полосатых тентов. Чаепития и вечера у камина; ленивое пробуждение и сонное «спокойной ночи»; сны запомнившиеся и сны позабытые. Но все это было несущественно, у всех на устах была Момбаса. Когда же корабль придет в Момбасу?

ГЛАВА 14

Третье октября. Британская Восточная Африка и гавань Килиндини на краю острова Момбаса. Глубоководный порт, обслуживающий Найроби, сельскохозяйственные районы плоскогорья и остальную бескрайнюю и не занятую европейцами внутреннюю территорию. На пристани толкались грузчики, таскающие корзины зрелых и перезрелых фруктов, носильщики с узлами рваного тряпья, старухи, торгующие цыплятами, чье квохтанье вторило суетливому хлопанью их костлявых крыльев. Повсюду ящики со всякой всячиной, покрытые солью, отсыревшие грузы чуть ли не со всего света, из Богом забытых мест. Посреди всей этой свалки торчал таможенник. Он вопил и размахивал торчащими из тесной рубашки руками перед носом у двух грузчиков, те пожимали плечами и что-то бормотали, бросая ищущие поддержки, растерянные взгляды на растущую толпу. Хорошо. Хорошо, согласилась толпа. Возможно, сейчас начнется потеха. Но, очень возможно, что дело дойдет до наручников и палок. Но таможенник взывал так беспомощно и понять его было так трудно, что он уже не мог сдержать толпы. На него нахлынул поток разгоряченных тел, в основном черных, как сочащаяся из болота нефть, но то и дело среди них мелькали чалма и желтое лицо; все и вся вокруг играло яркими красками – кобальтом, светлой вишней, гелиотропом, пурпуром, золотом, и все лоснилось, как крем.

Повсюду сновали ребятишки, пытались чем-нибудь разжиться, пока их старшие братья, пританцовывая, пятились назад, обхаживая и скороговоркой убеждая, стараясь не упустить клиента. Они могут все! Грузчика? Конечно! Посмотреть город? Конечно! Только согласитесь. Повара? Самый лучший! Лучше не найдешь! А когда им окончательно отказывали, раздраженно от них отмахивались, они перебегали к следующему предполагаемому хозяину, и так без конца.

Лиззи, Джинкс и Поль наблюдали за этим столпотворением с палубы яхты. Они носились от борта к борту, от поручня к поручню, разглядывая пирс, а потом убегали, напуганные неудержимым гулом толпы. Что это за форт возвышается над городом? А эти валяющиеся по берегу камни – часть турецких развалин или португальской колонии, существовавшей сотни лет назад? А что вы скажете об этих джунглях на самом острове? Какие тайны они скрывают? Или эти смешные узкие улочки, такие же крошечные, как след муравья, теряющийся в траве? Дети сновали вперед-назад, с левого борта на правый, с носа на корму, их переполняли вопросы, удивление, нетерпение.

– Африка! – повторяли они, забыв про свой возраст, внешний вид и решение представить себя в выгодном свете. В конце концов они попали в Африку!

Джордж был поглощен сборами для путешествия в глубь страны. Охота на крупного зверя занимала его в этот момент больше всего другого, и он приказал вынести и выложить на залитый солнцем пол из тикового дерева в носовой части корабля: три гладкоствольных винчестера, девять винтовок, четыре карабина, две охотничьи винтовки «Манлихер-Шенауэр», четыре безкурковых дробовика и еще несколько видов спортивных ружей.

Убедившись, что оружие для охоты в полной исправности, Джордж кивком выразил одобрение Хиггинсу, в свою очередь бодро кивнувшему Генри, который включился в реальность и прекратил наблюдать за бегающей по открытой палубе Лиззи. Под недремлющим оком Хиггинса Генри тщательно упаковал каждую винтовку. Сначала фетровые чехлы, затем пергаментная бумага и клеенка для предохранения от влаги и пыли, и прежде чем вручить оружие каждому, кто понесет это сокровище на себе несколько миль по саванне, Джордж поднял одну винтовку «Манлихер-Шенауэр» и взвесил ее на руках, любуясь легкостью и сбалансированностью, прикладом, стволом, красиво отполированным изгибом.

– Годится, – заявил Джордж. – Все это берем с собой.

Джинкс, Лиззи и Поль бегали по кораблю. Все было в новинку. Все было замечательно. Вот прибыли королевские стрелки – африканцы, чтобы сопроводить их к поезду. Среди них был высокий человек по имени мистер Оливер Смайт-Берроуз, про которого папа сказал, что он знает все на свете про охоту на диких зверей в саванне. У него были длинные усы, на ногах – блестящие начищенные оленьим рогом ботинки, и он пообещал Полю, что тот увидит носорога. Сверху было видно, как протискиваясь через толпу, грузчики-негры взваливают на огромные плечи и широкие спины все, что только там есть, а сотня, тысяча, а, может быть, миллион голосов зовет их подняться на корабль, взять вещи и отправиться с ними далеко-далеко, в глубь страны. Со всех сторон звучали странные и будоражащие слова – незнакомые, резкие и ароматные, как анисовое семя или лист американского лавра.

– Тупик Виктория-Ньенза… Последний отрезок железной дороги путешественники проедут с почти современным комфортом… – услышали Лиззи, Поль и Джинкс в главном салоне. – О, да! Железная дорога доходит почти до самых водопадов… Настоящее чудо техники…

– Угандийская железная дорога… закончили только в прошлом марте. Какой там вид на долину Великого разлома… – Доносилось из рубки, в то время как на корме тихий голос предостерегал, поспешно оборвав разговор: —…там можно натолкнуться на племя нэнди, но я бы на вашем месте не волновался… От этих голых дикарей всегда можно ждать… Но помните, как было в последний раз… Эти мау-мау?.. Мы с ними разделались моментально…

Названия путались в детских головках, пока Поль, Джинкс и Лиззи переходили от одной группы взрослых к другой, впитывая все это в себя. Львы, походы, Британская Восточная Африка, хребет Кикуйя, хребет May. «Линия раздела» и старый Типпу-Тип. Они поедут в поезде, который провезет их по всем этим местам! Они переедут мост длиной в полмили! Будут подниматься все выше, и выше, и выше; навсегда забудут Килиндини и океан. Их ждут джунгли и травы, залезающие в ботинки скорпионы и резвящиеся на деревьях обезьянки. Под кроватями будут прятаться ужи, на каждой тропинке будут поджидать страшные зеленые змеи мамба. Что могло быть более опасным? И более захватывающим?

«Сомалийцы в Джубаленде», «масаи», «нэнди» («нэнди» повторялось снова и снова). Лиззи, Поль и Джинкс заучивали названия, словно запоминая волшебные заклинания, пока проскальзывали мимо Уитни, натыкались на Хиггинса, чуть не опрокинули миссис Дюплесси и со всей силой налетели на доктора.

– Простите… Виноваты… Извините… Простите! – кричали они, мчась по кораблю, в то время как над их головами витала загадочная речь: Сомали, королевские стрелки, кавирондо, вакамба, Ванкикуйо. Африка.

– Д-дыы, вээщи, – ответил старший из носильщиков, стоически уставившись на выщербленный настил пристани. Остальные в ожидании кучкой стояли за ним.

– Носильщик, наверное, английскому тебя учил шотландец? – снова попытался сострить Джордж. Он упарился в своем тропическом шлеме; пот тек за ушами и капал за воротничок. Хотелось снять эту проклятую шляпу, только туземцы ходят с непокрытыми головами.

– Шотландец? – Носильщик попытался повторить акцент Джорджа.

– Учил тебя английскому? Понимаешь, шотландец?.. Шотландия? Шотландский? – Джордж растерялся. Его попытка приобщиться к чувству юмора туземцев не увенчалась успехом; он взглянул на яхту и нахмурился. Ему хотелось самому справиться с этой скромной задачей. И доказать Смайт-Берроузу и этим типам, королевским стрелкам, что кое-что он и сам умеет.

– Носильщик, мы отвезем чемоданы на поезд. Сами, – упорствовал Джордж, решив довести это дело до конца.

Ответа не последовало. Носильщик оглянулся на своих ухмыляющихся во весь рот товарищей.

– В вагон. С нами. Не сейчас. – Джордж указал на свои ноги и повысил голос, чтобы быть лучше понятым. – С нами. Когда поедем мы, поедет и багаж.

– Д-дыы, вээщи. – Старший из носильщиков посмотрел на ухмыляющихся помощников. Они еще пожалеют о своей наглости, заметил он про себя. Старший должен разбираться со странными запросами белого, а не они. Носильщик показал на объемистый дорожный сундук у сходней и крикнул на суахили: «Поезд»!

– Нет! Носильщик, ну нет же! – Джордж угадал их намерения. – Мы сами отвезем вещи на поезд. Тот же вагон. С нами… Не сейчас… Мы еще не уезжаем… – вяло добавил Джордж, понимая всю невозможность перевода столь цивилизованного и преходящего чувства.

Бекман решил послать телеграмму из Занзибара, германского протектората, ближайшего цивилизованного города на побережье, который имел непосредственную связь с внешним миром, если он сможет доставить туда телеграмму из Момбасы. Это «если» было камнем преткновения. Телеграмма из Момбасы, на юг, в Занзибар. Может быть, сто пятьдесят миль преодолеть труднее, чем несколько тысяч. Момбаса принадлежала Англии, Занзибар – кайзеру. При дележе Африки европейские страны создали островки национализма, охраняемые так же ревностно, как осажденные крепости.

«Но Турку надо сообщить, – подумал Бекман. – Он должен знать об этой новой задержке. Продолжительная охота в Найроби: «несколько недель, возможно, месяц, но внутренней Африке, гоняться по саванне за бесполезной скотиной. Боже! Что еще втемяшится Джорджу?» Бекман мерил шагами свою погруженную в темноту каюту и решил, что безопаснее обойтись без корабельного радиста и самому сходить в город и отправить телеграмму. Должно же там быть британское представительство. Вице-губернатор или какой-то другой чиновник. Или германское консульство.

Лучше иметь дело с немцем, решил Бекман, обходя до смешного хрупкое кресло из грушевого дерева и длинный столик на тонких ножках с оленем и оленихой, инкрустированный розовым деревом и тюльпановым тополем. «Для немца имя Экстельм прозвучит весомо, – сказал себе Бекман. – Ведь эти люди здесь честолюбивы. Если только на что-нибудь годятся».

Конечно, есть опасность, что до Джорджа это дойдет, что больше всего и беспокоило Бекмана. Дойдет случайно: местные сановники приходят «засвидетельствовать почтение», светская болтовня, между делом оброненная фраза: «Мы были так рады помочь… когда мистер… как его… Бекман, верно? Когда мистер Бекман обратился с просьбой… Естественно, мы сделали все от нас зависящее… Не очень просто отправить телеграмму нашему соседу на юге, понимаете… Британская Восточная Африка и Германская Восточная Африка не всегда…» Затем Джордж устраивает сцену и в результате унижает только самого себя.

Бекман ходил взад и вперед, метался по ковру, как тигр в клетке. Он ставил ступни ребром, чтобы равномерно давить на пол, словно вминал листья и сломанные ветки; каждый шаг отмечал какую-то мысль, и за каждым стояло какое-то желание.

Бекману хотелось разделаться с Джорджем. «Младшенький» – это пустое место, висит у него как камень на шее, мертвый альбатрос на истершейся веревке. Несмотря на свое имя и семейные связи. Бекман подошел к иллюминатору и взглянул на бесновавшуюся внизу толпу. «Хоть в некоторых частях этого континента еще есть рабство, – напомнил он себе. – В Занзибаре понимают, что к чему. Там люди, по крайней мере, понимают, зачем они на этой планете.

«Будь ты проклят, Джордж Экстельм, – вдруг подумал Бекман. – Будь ты проклят и обречен на вечные муки!» Бекман уставился в иллюминатор и представил себе Юджинию. Она плыла по затемненному залу в белом, просвечивающем платье и, раз обернувшись, удостоила его чудесной томной улыбкой. «Будь они все прокляты, – повторил Бекман. – Будь проклят каждый из них, живущий на этой земле!»

– …Фреретаун? – с надеждой в голосе повторил Джордж, пытаясь оттянуть время до появления эскорта, посланного вице-губернатором для препровождения семьи Экстельмов с багажом сквозь столпотворение на пристани. «Фреретаун» – так называлась деревня, где жили освобожденные рабы. Оливер Смайт-Берроуз уже упоминал о ней, рассказывая про борца за освобождение негров, англичанина сэра Бартла Фрере и о его великодушных подвигах. Джордж решил доказать, что и он не лыком шит.

– Из Фреретауна? – снова спросил он. – Ты живешь деревня сэра Бартла?

Джордж старался говорить как можно упрощеннее и придумал для себя особый акцент, звучавший как смесь завывания менестрелей и гнусавого африкано-английского жаргона.

Но старший носильщик и его когорта, решил Джордж, просто стояли и глазели, как стадо баранов.

И с бессмысленным выражением на лицах идиотски переглядывались между собой.

– Боже мой, – тихо выругался Джордж. – Из… Живешь в?.. – Бараны только пялили на него глаза. – Фрере… Сэр Бартл?..

Физиономия старшего в стаде расползлась в улыбке. Заря цивилизации, подумал Джордж, и очень медленно и громко повторил:

– Сэр Бартл Фрере. – Из каких соображений он выделил букву «р», понимал только он сам.

– Кисаони! – завопил в ответ баран, указывая на берег.

– Кисаони! – заблеяли остальные, побросав чемоданы, картонки и бельевые корзины, и неистово забубнили:

– Кисаони! Кисаони! Фреретаун, тот же Кисаони.

Тут к ним широким шагом подошел Оливер Смайт-Берроуз в сопровождении королевского стрелка-африканца.

– Не стоит возбуждать этих ребятишек, старина, – спокойно сказал он и кивком головы отдал приказание солдату. – Я знаю, вы, американцы, любители побунтовать, но здесь мы склонны с неодобрением относиться к…

– Это всего лишь обмен мнениями, дружище, – прервал Джордж, не дослушав до конца критику. – Мой скромный вклад в культурный обмен. Кисаони, – ответил Джордж старшему носильщику, произнося слово по слогам, словно пробуя его на язык. – Кисаони.

Отбытие семейства с «Альседо» проходило так же бурно, как и прибытие самого корабля. Каждый раз при появлении на палубе кого-то из компании Экстельмов или офицера в красно-белой форме по собравшейся на пристани толпе пробегал вздох и она разражалась криками; скоро галдеж стал таким же постоянным, как вой ураганного ветра.

Вот появилась миссис Дюплесси в бледно-лиловом платье с подобранным ему в тон кружевным зонтиком. Толпа вздохнула, потом взвизгнула, затем снова вздохнула и заколыхалась, как желе в формочке, когда его трясут.

Потом к поручням прошествовал Уитни, разодетый в пух и прах, со всеми регалиями охотника: на нем были свеженачищенный мелом тропический шлем и офицерская портупея. Его встретили одобрительными возгласами, хотя в нескольких прозвучало нечто, очень похожее на издевку.

Потом появились Джордж и Косби; они непринужденно беседовали, прогуливаясь по палубе. Толпа завыла, заревела, завопила. Поднялся жуткий гвалт. Раздались хлопки, затрепыхали по ветру одежды, когда их владельцы воздели вверх руки, загромыхали консервные банки – импровизированный оркестр.

Дети, по одному подбегавшие к жемчужного цвета поручням, отскакивали назад, напуганные воем, грозившим расколоть всю пристань. Они убегали и прятались, пока не стихал гам, и только тогда снова высовывались на палубу. Так заманчиво страшно им бывало, когда они в кромешной тьме играли в привидения.

Прибавилось чемоданов из телячьей кожи, коробов, плетеных корзин, складных столиков, тростей для прогулки и для сиденья, походный стол с блестящими медными ручками, коробки с обувью и шляпами, домашняя аптечка с приспособлениями, напоминающими тысячу крошечных ящичков. Каждый новый предмет толпа отмечала всеобщим топотом и радостными рукоплесканиями над головой. Для африканцев это было лучше, чем день рождения короля «Эдварда», процессия в честь погребения королевы Викки или лицезрение смертной казни.

– Мы постараемся как можно быстрее доставить вас на станцию, сэр, – сказал Джорджу адъютант вице-губернатора, – пока не начались настоящие бесчинства. Эти бездельники простодушны. Разойдутся и затопчут всех без разбора.

Итак, экипажи были доставлены, лошади нервно били копытами, поднимая тучи пыли, а коробки, столы, дорожные чемоданы и походные кровати погружены и с грохотом отправлены на станцию. Но толпу не проведешь; она не сдала позиций и ждала, пока «Бвана Кхубвас», белые хозяева, и их прекрасные белые дети не ступят на пирс.

Юджиния наблюдала за всем этим впечатляющим зрелищем из-под зашторенного навеса. «Да, – говорили ее глаза, – я – дома. Наконец я нашла свое место». Она видела, как королевские стрелки стараются сдержать толпу; как они стискивают зубы, когда их руки невольно хватаются за штык, как вокруг них весело вьется толпа, и подумала: «Они беспечны, как выводок только что вылупившихся цыплят». Открытие было таким легкомысленным, что Юджинии показалось, что она сделалась невесомой, словно вдруг поднялась в воздух.

То там, то тут мелькали обноски обмундирования, поношенный сержантский мундир, фуражка, шляпа, украшенная галунами. Эти вещи были слишком тесны, слишком широки, слишком топорщились, слишком выцвели, но это неважно. Их владельцев не унижали подобные мелочи. Они надвигались на солдат, а потом откатывались назад; как будто купались в океане или танцевали в потемках, подумала Юджиния. Им хотелось поближе посмотреть на «Бвана Кхубвас»; им больше ничего не нужно.

Юджиния знала, что Браун был рядом. Она чувствовала его присутствие, но не могла оторвать глаз от толпы; словно она и этот людской водоворот слились в единое целое, словно все они были частью некоего удивительного спирального восхождения к облакам. Она наблюдала, как по пристани снова промчались экипажи, поднимая вихри пыли и доводя толпу до неистовства. Видела, как по сходням, сопровождаемая бурными аплодисментами, тяжело сбегает миссис Дюплесси, а рядом с супругой семенит образцовый муж. Видела, как в экипаж, запряженный четверкой лошадей, юркнул Уитни, Смайт-Берроуз, ее дети и Прю, и он умчался, подняв за собой вихрь гравия и песка, под не нуждающиеся в переводе радостные крики.

– Дальше должны идти мы, – прошептала Юджиния, но слова прозвучали так, словно исходили не от нее. Она произнесла их, как иностранка, поскольку сочла эту фразу уместной в данной ситуации.

– Я рада, что мы идем, – добавила она.

Браун не ответил. Вряд ли он слышал; он думал о Бекмане: куда и зачем тот уехал. «Он что-то замышляет. У Бекмана что-то на уме. Он отправился в город, а я отправляюсь на континент. Бекман что-то знает. Он что-то утаивает».

ГЛАВА 15

Личный железнодорожный вагон Экстельмов терпеливо ждал на вокзале Момбасы, в то время как соперничество между привокзальными носильщиками и теми, кто сопровождал семейство и багаж с пирса, далеко не отличалось терпимостью и спокойствием. В пекле под новой железной крышей здания вокзала вакамба схватились с ванкикуйю, а суахили сражались и с теми, и с другими. Межплеменная война шла за чемоданы и перевязанные бечевкой коробки. Если бы багаж можно было разделить так же просто, как убитую газель, было бы понятно, кто победил: одно племя вышло бы с честью, другое покрыло бы себя позором. По всему вокзалу раздавались вой, рев и рыканье: воины вырывали друг у друга победу. О том, что главное – благополучно загрузить багаж в вагон, – почти никто уже не вспоминал.

– Давай кончать с этой кучей-малой, – пробурчал своему товарищу по оружию меднолицый старший сержант полка королевских стрелков его величества короля Эдуарда.

– Все дело в американцах. Чем быстрее мы их сплавим, тем лучше. Его напарник вытер пот с шеи.

– В жизни не видел ничего подобного. – Меднолицый с отвращением сплюнул. – Кафиры, наверное, думают, что эти иностранцы – второе пришествие.

– Боже мой! Как мне не хватает Дели, – вздохнул потиравший шею капрал.

– А мне нет. По мне лучше Брайтона нет. Кресло на эспланаде в цветах и тост с молоком перед сном, – сказал меднолицый.

– Тебе это не понравится.

– Это мы еще посмотрим.

Поль подкрался к солдатам тихо, как мышь. Он улизнул от матери, сестер, Прю, даже от острого, как у коршуна, взора старой миссис Дюплесси, чтобы исследовать блестящий, новенький поезд. На железной дороге Уганды имелось два сверкающих, как новенький пенни, паровоза и специальный вагон, выкрашенный в темно-зеленую и желтую краску, со столиками и мягкими креслами, длинными диванами и большими, как в домах, окнами, чтобы его семья чувствовала себя комфортабельно.

– Мы скоро отправимся? – с важным видом, по-взрослому, поинтересовался Поль, пытаясь походить на отца.

– Откуда ты еще взялся? – вылупил глаза меднолицый.

– Я просто… – начал было Поль.

– Ну, тогда тебе еще лучше «просто» убраться отсюда, паренек, – нагнулся к Полю старший сержант.

Маленькому мальчику он казался таким же великолепным, как один из оловянных солдатиков, подаренных ему дедушкой Экстельмом перед отъездом из Филадельфии. На голубом кителе у него золотые нашивки, а брюки с малиновыми лампасами.

– А у меня есть солдатик, точно такой же, как вы, – великодушно сказал Поль.

– Да неужели? – Меднолицый подмигнул своему напарнику.

– Только у него лицо выкрашено белым. Меднолицый нахмурился.

– И у него другая шапка, – продолжил Поль, не подозревая о своей оплошности. – Но у него такие же, как у вас, малиновые полоски. Только, конечно, поменьше, ведь он и сам меньше. Он выглядит ужасно замечательным.

Слово «ужасный» было новым открытием Поля. Он много раз слышал его этим утром, пока носился с сестрами по кораблю. Его произносили солдаты на папиной яхте, и люди губернатора, и даже мистер Оливер Смайт-Берроуз.

– «Ужасно»? – переспросил меднолицый.

– О да, сэр, – заулыбался Поль, убедившись, что в нем признали человека, умудренного опытом, а не малыша, у которого на губах молоко не обсохло.

– Что ж, мистер «ужасный», думаю, вы будете «ужасно замечательным», если уберетесь к своей мамочке, – прорычал меднолицый.

– Лучше отведи его, Чапман, – недовольно сказал потиравший шею капрал. – Я присмотрю за этой кучей-малой.

– Смотри только, постарайся быть здесь, когда я вернусь, Дэниелс. Очень не хотел бы узнать, что ты уплыл в Брайтон.

– Ну вот еще! – возмутился Дэниелс. – Это ты хочешь курортное кресло в этом курортном Брайтоне! Для меня – только Дели, не забывай об этом.

Поль и его угрюмый телохранитель шли по платформе, лавируя в потоке корзин, коробов и людей. Повсюду стоял ор, и, как казалось Полю, все бессмысленно мотались взад и вперед, как на пожаре, когда никто не знает, где спрятаны ведра. Временами два паровоза выпускали струю пара, и носильщики терялись в них, как путники в снегах, но Полю нравилось это зрелище и в особенности запах огромных машин. Так пахло в их домашней прачечной, и Поль вдруг понял, что скучает по этому большому, уютному дому. И решил держаться поближе к своему провожатому.

Старший сержант Чапман не привык обращаться с детьми. О, когда-то он хотел обзавестись семьей, но большинство англичанок не уживались в местах, где он проходил службу, так что он отменил свадебные колокола раз, потом другой, а теперь, как он любил хвалиться, кому он нужен? Он, седой ветеран, понимал страх ребенка, хотя тот и старался не показывать виду.

– Лучше дай сюда руку. Будь послушным парнем, – хриплым голосом сказал он и, сжав руку Поля, нахмурился, словно побоялся, что его уличат в несоответствующем кадровому военному поведении.

Поль и Чапман проходили сквозь клубы пара.

– Как в снежный буран, – заметил Поль, крепко ухватившись за большую руку и в то же время делая вид, что подобная предосторожность ниже его достоинства. – Прошлой зимой у нас был снежный буран. По-моему, прошлой зимой. Я слышал, папа говорил об этом. Все улицы были в сугробах… По-моему, так сказал папа… В Филадельфии, – добавил Поль для достоверности. – Знаете, мы ведь оттуда.

– Да неужели? – Чапман сделал вид, что слушает, ведя своего маленького подопечного сквозь гущу рукопашного боя. У него было зверское выражение лица, но Поль был слишком мал, чтобы это заметить.

– О да. Вся наша семья, – с гордостью продолжал Поль. – Но, знаете, когда идет снег, мы с сестрами… как я должен говорить: «я» или «мы»? – Не дождавшись ответа, Поль продолжил: – В любом случае, мы с сестрами вышли кататься на санках прямо посередине Честнат-стрит. Прямо там, где обычно ездят экипажи! Не было видно, где кончалась улица и начинался парк!

– Неужели не было видно? – Чапман резко повернул в сторону, чтобы обойти толпу попрошаек, толкавшихся у вагона-ресторана. Но он опоздал: юного принца заметили. Безносые, безрукие, безногие, потерявшие человеческий облик калеки гурьбой бросились к ним. Чапман подхватил Поля на руки и решительно зашагал прочь.

– Вы… Вы любите снег, сэр? – спросил Поль, выглядывая из-за плеча старшего сержанта, чтобы посмотреть, как калеки исчезают в клубах светло-серого дыма. Бесформенные оборванцы выли, скулили и гремели пустыми черепками, что казалось Полю бряцаньем цепей на тощей ноге привидения. Он смотрел и смотрел, пока привидения не утратили очертаний и наконец не угомонились. Лучше поговорить о снеге, решил Поль. – Так как, сэр? – повторил он. – Я имею в виду, любите ли вы снег?

– Ну, не знаю, парень, – небрежно ответил Чапман. – Я давно его не видел. – Старший сержант хотел отпустить малыша, но решил не рисковать. Кругом столько этих чертовых попрошаек. Он не знал, как много Поль успел увидеть, но понимал, что одного взгляда больше, чем достаточно. Африка – не место для белого ребенка.

– А в Англии? – упорствовал Поль.

– Я давно не был в Англии.

– Но это же ваш дом! – ужаснулся Поль. – Как это, не бывать дома! Об этом даже подумать страшно.

– Мой дом здесь, – ответил Чапман. Он говорил тихо, и Поль не был уверен, что правильно его расслышал.

– Здесь? – переспросил малыш, взглянув на привокзальный хаос – шум, жара, вонь – и на нищих, плетущихся в клубах пара, подобно сказочным духам. Он ждал, что вот-вот появится великан. Гигант с семидесятифутовой булавой, который расколотит железную крышу и крикнет: «Фи-фью-фо-фам. Нюхом чую англичан».

– Не на вокзале, парень, – фыркнул Чапман, неправильно поняв смятение Поля. – Я не говорил, что живу на вокзале. Я говорил об Африке. Сейчас мой дом – Африка.

– Она? – промолвил Поль, – и внезапно весь континент представился ему таким же ужасным, как железнодорожный вокзал. Даже еще ужаснее, поскольку это был огромный и более уродливый великан. На его искривленной спине пузырились горы, руки безжизненно болтались под океаном, а на месте носа и глаз покоились глубокие ледяные озера.

* * *

– Ну, ты мог бы, по крайней мере, сказать им, чтобы выключили пар! – раздраженно сказала Юджиния, никогда не позволявшая себе такой тон в присутствии детей. – В этом бедламе ничего не видно дальше двух футов!

Юджиния старалась сдерживаться, уговаривала себя, что, создавая панику, сына не найдешь, что нужно действовать хладнокровно, что с Полем не случится никакой беды; но материнский страх противоречит здравому смыслу, и Юджиния видела демонов, почти таких же огромных, каких видел ее сын, и не было рядом большой и сильной руки, за которую можно было уцепиться.

– Не могу понять, Юджиния, как вы втроем могли его потерять. – Джордж, сам в страхе и раздражении, прибег к испытанному оружию: снисходительному сарказму.

– Что ты без конца повторяешь одно и то же! – снова повысила голос Юджиния. – Если бы это помогло нам найти Поля! Дальше, полагаю, ты скажешь, что это испытание придаст ему «стойкости». Как то замечательное маленькое «испытание», когда ты учил его стрелять. – Юджиния яростно атаковала своего противника; ей было все равно, кто ее видит и что подумает. – Безусловно, это была похвальная попытка.

Все остальные – доктор и миссис Дюплесси, Лиззи, Джинкс, Уитни, Браун и Смайт-Берроуз – метались между вагоном и платформой, призывая всех помочь найти малыша. У них не было времени сделать паузу. Так что словесная перепалка между Юджинией и Джорджем прошла незамеченной.

– Если бы ты с ним все время не цацкалась, ему бы не пришло в голову от нас убежать. Он бы знал, что ты просто не…

– Боже мой, Джордж! – взорвалась Юджиния. – Ты слышишь себя?

* * *

– Извините, сэр… мэм, – кашлянул старший сержант Чапман и зашел в вагон, держа на руках Поля. Он попытался снять фуражку, но руки были заняты, и он остался стоять, уставившись на мужа с женой, словно ошибся комнатой и застал их в постели.

– Поль! – вскрикнули Юджиния и Джордж одновременно, и Юджиния бросилась к сыну.

– Малыш просто… – Чапман почувствовал, как Поль крепче обнял его за шею, – просто немного поболтал с капралом Дэниелсом и мной. Он был в достойной компании, – добавил он, опуская ребенка так бережно, словно это была хрустальная статуэтка, найденная в пустой хижине. – Так что… вот он здесь. В полном порядке! А, парень?

– Да, сэр, – ответил Поль. Он чувствовал себя оскорбленным внимательным отношением старшего сержанта. Ему очень не хотелось, чтобы кто-то слышал, как спорят мама и папа, к тому же он сожалел, что папа видел, как его несли на руках, словно маленького ребенка.

– Поль! – завопила миссис Дюплесси, возвещая о своем появлении. – Мне только что сказали, что тебя спасли от язычников!

– Поль, мальчик! – в унисон загалдели подошедшие Уитни и доктор Дюплесси, а Лиззи, вбежав в вагон, громко расплакалась.

«Ну, началось», – подумал Поль, заерзав в своих высоких ботинках на застежках, и в этот момент его отец совершил непростительный поступок: вынул из кармана бумажник.

– Позвольте мне отблагодарить вас, сержант…

– Чапман, сэр… Старший сержант. – У Чапмана округлились глаза, когда он увидел банкноты. – Но я не могу… это моя работа… Я не могу принять… Я же из полка его величества… – Он отдал честь и резко повернулся на каблуках.

Благополучно вернувшись к приятному обществу Дэниелса, старший сержант Чапман стал наблюдать за носильщиками, начавшими разбредаться по вокзалу, как сонные мухи, которым нечем больше поживиться. «Здесь не место для белой семьи, – подумал Чапман, уставившись в пол. – Не место для чистокровок, особенно для таких, как эта женщина. А чем эта миссис Экстельм лучше племенной кобылки? Только и умеет, что взбрыкивать. А ее муженек! Я бы с ним на льва не пошел. Таким людям следует сидеть дома, среди таких же, как они. Этот континент – не место для пикников. Его должны оставить людям, которые знают, что им нужно. Людям со здравым смыслом и светлым умом трудяг».

Старший сержант пошевелил ботинками пыль и понаблюдал, как она закружилась и ее понесло по настилу вокзала. «Вот что получаешь, когда женишься, – напомнил сам себе Чапман. – В результате остаешься с молодой бабенкой, больше понимающей в шляпках, чем в воспитании детей. Да и верить им нельзя. Ни одной. Подмигнет любому младшему офицеру в парадной форме, и глазом не моргнешь, как приедешь в отпуск к разбитому корыту».

Чапман снова поворошил ногами пыль, и она поднялась выше и слоем покрыла его брюки до колен. Обычно старший сержант Чапман считал подобные оплошности серьезным проступком, сейчас это его не трогало; он чуть ли не наслаждался угольной пылью, жарой и вонючим запахом немытых тел и кухонных помоев. «Правильно сделал, что не женился, – повторил он про себя. – Брачные узы не для серьезного мужчины; это удел слабых, безвольных, доморощенных молокососов». Он почти сумел себя убедить.

Капрал Дэниелс переступал с ноги на ногу, раздумывая, не стряхнуть ли ему пыль с брюк, потом подумал, что его старший сержант наверняка снова ее поднимет. И пришел к выводу, что осторожность – лучшая часть доблести.

– Доставил мальца целым и невредимым? – спросил он, чтобы было о чем поговорить.

Чапман пробормотал что-то невнятное, потом ни с того ни с сего добавил, притом так свирепо, что Дэниелс повернулся, чтобы убедиться, что правильно расслышал:

– Этому малышу придется нелегко. Очень нелегко.

Когда поезд, наконец, с шипеньем и свистом выпуская в воздух клубы пара, отошел от вокзала, Поль оказался в центре всеобщего внимания, как какая-нибудь знаменитость. Ему подмигивали, сердечно улыбаясь, проводники и повара, а сестры улыбались с благоговением. Его наградили лучшим местом у самого лучшего окна, а если этого было бы недостаточно, то Джинкс пообещала поменяться с ним или Лиззи. Все, что только захочет братик!

С кряхтением и хрипами поезд проехал мимо стоящих группками носильщиков, мимо блокпостов, платформ и депо и перескочил на мост, соединяющий остров Момбасу с материком. Сначала он ехал медленно, потом набрал скорость, когда в топку подбросили угля, и двигатели убедили товарные и пассажирские вагоны выехать на прогулку. Мимо вагона Экстельмов пронеслась целая гамма красок: поначалу синий, океан менял цвета и оттенки с каждым перестуком колес, вот он ярко-синий, как сапфир, затем голубой, бледно-голубой и почти белый; потом белый цвет мелководья сменился желтым, желтовато-коричневым, затем коричневым, темно-шоколадным цветом прибрежной грязи и мутного ила.

Поезд ускорил ход. Пустынная гавань, рыбацкие хижины и прибрежные склады остались позади. Глина сменилась серовато-коричневой пылью, потом изрытыми колеями дорогами. По извилистым проселкам тащились запряженные волами повозки; лачуги туземцев вытеснились имитированными под европейский стиль домами, с позолоченной крышей и каретой с кучером перед фасадом. Некоторые дома были выложены оранжевым кирпичом! А некоторые построены из камня! Поезд с грохотом промчался мимо них. Мелькнули и тут же остались позади лица зевак, чья-то улыбка, яркая фуражка, блестящие медные пуговицы в большой витрине магазинчика, а потом смотреть в окно стало неинтересно, так как поезд еще больше увеличил скорость. «Пока! Пока! – пели рельсы и набирающие скорость колеса. – Вы никогда не отгадаете, куда мы едем. Мы увидим такие места, что вам и не снились. Ни за миллион, ни за миллиард лет!»

Потом красивые домики и обсаженные деревьями улицы Момбасы закончились, мимо окон ненадолго мелькнул большой, пышный и явно английский сад.

– Смотрите, сад! – воскликнула миссис Дюплесси, но когда она открыла рот, сад уже остался позади. – Вы видели?.. Роза Шерона и английский плющ!

И вдруг началась трава. Трава росла повсюду, обвивала стены хижин, обрисовывала извилистые проселочные дороги, заполняла каждый не тронутый человеком уголок. Она была зеленой, желтой, красной, серебристой, голубой. Высокой и низкой, редкой и густой, вздымавшейся, как папоротник, и расстилавшейся высоким пуховым ложем. Потом трава и последние хижины Фреретауна («Кисаони! Кисаони!») растаяли вдали, и железная дорога Уганды упорно полезла вверх.

Вагон затрясло, забросало из стороны в сторону, задребезжали чашки, опрокинулась сахарница, посыпались отломанные ветки и сорванные листья, а дети перебегали с одного места на другое.

– Посмотри! Что это такое?

– Где?

– У большого дерева. О, сейчас ушла. Все же это, наверное, пантера.

– Я поймала лист через окно!

– Похож на пихту!

– Это же лист оливы.

Скоро поезд оказался в роще оливковых деревьев и можжевельника, словно мчась сквозь серый блестящий тоннель: казалось, все вокруг окрасилось цветом потускневшего серебра, ртути, стали.

– …Еще чашечку чайку, Джейн? Как говорят на буше…[38]

– Спасибо, Густав, мне кажется, лучше дождаться обеда. Однако, может быть, вы спросите, не осталось ли совсем тонюсенького дивного сандвича с огурцом и помидором. Я бы…

– …Вы идете с нами на охоту, лейтенант? – Уитни спиной подпирал окно поезда, словно стойку бара.

– Не знаю, Уитни. Мистер Экстельм не…

– Но вы-то, два юных смельчака, несомненно пойдете…

По вагону раскатился смех Джорджа.

– …Я всегда говорю, чем больше, тем веселее. Разве не так, доктор Дюплесси?

– Лучше не скажешь. В Бельгии обычно говорят…

– И, конечно же, всех нас поведет Оливер. Так ведь, дружище Олли?..

– Как скажете, мистер Экстельм. Вы – босс, как говорят у вас в Америке… – Смайт-Берроуз держал нос по ветру и быстро сориентировался в обстановке.

– Для вас, старина, я – Джордж! Не будем соблюдать английские формальности на буше…

Джордж прошелся по вагону, встречая почтительные, благодарные улыбки и отпуская саркастические замечания, как генерал, воодушевляющий своих солдат. Вокзал Момбасы остался позади, а что касается неприятных осложнений, связанных с переездом из одного безопасного пристанища в другое, так они отделались легким испугом, по крайней мере, так сказал бы Джордж. Он вышагивал по своему новому доминиону, смягченному европейской панельной обшивкой стен и потолков, обласканному ободряющим запахом плюшевых чехлов на креслах, столов красного дерева и ненавязчивым ковром на полированном полу. Небольшой кусочек Честнат-стрит в далеком царстве.

– В конце концов, – заметил он, – все хорошо, что хорошо кончается… – Инцидент с Полем свелся к избитой фразе. Джордж вернулся в свою стихию.

– Тут вы правы, Джордж. Абсолютно…

– …Я всегда говорю: «чуть-чуть» не считается…

– Ха-ха…

– Ха-ха…

– Ничего себе приключение для малыша… – В вагоне доминировали мужские возгласы, как запах бренди и сигар в оперной ложе.

Юджиния отвернулась к окну. «Все хорошо? – подумала она. – Все хорошо». На глаза навернулись слезы, и она отвернулась, чтобы никто не заметил, что она плачет. Все вокруг радовались и поздравляли друг друга, а Юджиния смотрела в окно, и слезы струились по ее лицу, как дождь, как потоки дождя, хлынувшие из труб, как водопад.

– …Мэккиннон-роудз – первый город, который мы проедем, да, это точное название… – громко рассказывал своим гостям Джордж. – Назван в честь старика Мэккиннона – основателя «Восточно-Африканской компании Британской империи»… судоходный магнат, я слышал… имел яхту и назвал ее «Корнелия»… любил принимать членов королевской семьи… За Мэккиннон-роудз идет Ндэра, потом Вои… – Заученные наизусть названия отскакивали, как орешки. Джордж сел на своего конька. – …Затем мы проедем Нди и Мэняэн и, в конечном счете, пересечем реку Тсэво… Но там держитесь за шляпы! Они не напрасно называют ее «Дорога сумасшедшего»… Думаю, нас ждет хорошая встряска… ха… ха… ха…

По мере того как поезд поднимался в гору, повышал голос и Джордж.

– Потом по направлению к Шайулу, мимо Дэрэжэни и… Вы следите за мной? Не так уж трудно запомнить названия, так ведь?..

Юджиния старалась отвлечься от одолевавших ее мыслей и не слушать мужа. «Поль чуть не потерялся, – сказала она про себя. – Можно ли представить, к чему могла привести эта прихоть? – Юджиния смотрела на дребезжащее стекло, словно это был темный экран, отражающий все, чего ей хотелось избежать: материнское горе и море слез. – Мы так же недолговечны, как дождь. В этих местах наши жизни – ничто; мы зависим от капризов всякой летающей и ползающей твари: мухи цеце, змеи, муравья, осы, пантеры. Как мне защитить своих детей? Что я просмотрела?»

Юджиния так свирепо смотрела в окно, что если бы это было возможно, оно бы, несомненно, разбилось от ее взгляда. И сотни осколков осыпали бы деревья, травы и пыльные дороги Кибвези, Имэли, Кимэ и Киу; стекло и страх заполонили бы весь путь поезда в глубь Африки.

«Что я просмотрела? Чего не предотвратила?»

ГЛАВА 16

Вот как, Карл. Ты считаешь меня законченным простофилей? Нам не нужны угольные пласты в Айвартауне или Сэдонге. Несмотря на сказанное нашим выдающимся президентом по поводу ситуации на Филиппинах и необходимость сохранить американские угольные порты в Южно-Китайском море…

Турок замолчал и оглядел широкую каменную веранду Линден-Лоджа; он играл в конфиденциальность, но Карл не попался на эту удочку. «Пусть отец сам разыгрывает свою партию. Дай волю, – напомнил себе Карл, – и старик сам себя выдаст». Тесно общаясь с Турком со дня отплытия «Альседо», Карл открыл для себя много любопытного. Самое последнее открытие состояло в том, чтобы держать рот на замке и с умным видом следить за ходом мысли отца. Удивительно, что можно инспирировать поддельной сосредоточенностью. Алчность, себялюбие, ужас оттого, что тебя могут перехитрить, переиграть: Карл пронаблюдал всю гамму отцовских чувств. Он в этом не признавался. Никогда в жизни. Но Карл научился распознавать их симптомы.

В конце концов Турок решил, что можно продолжить нотацию; казалось, что нет ни садовников, ни других лодырей-приспособленцев. Выдача конфиденциальной информации оттянулась еще на несколько секунд:

– Это нефть, мой мальчик, – прошептал Турок. – Нефть вдоль северного побережья Борнео! И когда мы будем полностью контролировать Филиппины, что мы, безусловно, и сделаем, и когда наши корабли уже не будут работать на угле и на паре и – запомни мои слова – они уже навсегда от этого отойдут, да, то кто, ты думаешь, будет тогда управлять миром? Хм? Филиппинцы? Малазийцы? Наши братья – обезьяны с закрученными хвостами?.. – Турок громко гоготнул. – …Нефть! – снова хихикнул он. – Нефть! Вы, недоразвитые молодые идиоты, ничего не видите дальше своего носа! Думаете, жидкое топливо используют лишь для освещения этих чертовых улиц… Масло – для ламп, убеждаете вы сами себя; а уголь – для плавки… для кораблей… для поездов… Лишь бы ни с чем не связываться… Не задавать слишком много вопросов… Так ты мне и поверил! Решил, что я послал полный корабль народу чуть ли не в кругосветное путешествие за углем!.. Отправил в Борнео за грудой угля!.. Да такую кучку породы мы добыли бы на любой старой угольной шахте!.. – Слова прозвучали пародией на язык углекопа, грубой смесью деревенского выговора Уэльса и глубинки Вирджинии.

Карл слушал, не перебивая, с задумчивым видом оглядывая веранду с украшенными резьбой балюстрадами, скамейками с изогнутыми спинками, увитыми плющом колоннами и изысканными фонтанами – то ли украденными, то ли купленными во дворцах по всей Европе. Он внимательно изучал все по очереди, словно прицениваясь, в то время как в голове все шло согласно намеченному плану.

– …Мне жаль тебя, Карл, – продолжал отец. – Тебя и сотни таких же, как ты. Вы никогда не преуспеете. Вам никогда не создать такую империю, как моя, или Моргана, или Вандербильта. Вам не под силу собрать машину из металлолома и основать такую компанию, как в Дирборне.[39]

Это предвидение, мой мальчик. Предвидение! А ты знаешь, во сколько обошелся мистеру Генри Форду запуск его завода? Скромных три тысячи долларов! Сиди и жди, во что это оценится в следующие пятнадцать лет. А ты рассуждаешь о разумном использовании денег…

Турок почувствовал, что начал следить глазами за взглядом сына. На чем бы ни останавливался взгляд Карла, туда же смотрел и старик. Карл разглядывал садовую урну из французского замка, затем обелиск, по общему мнению, египетский; потом пару каменных львов из Китая и, наконец, высеченную из мрамора скамейку с римской виллы. При каждом его взгляде Турок вздрагивал. Если бы он мог приказать своим владениям скрыться с глаз долой, он бы пошел на это, не задумываясь.

– Отправить на Борнео за углем! – упорно повторял Турок уже на повышенных тонах, пытаясь таким образом призвать сына к уважению. – И ты мне поверил! Охотиться за морскими ракушками, чтобы вернуть дам домой! Компания «Морские торговые перевозки» – поставщик морских диковинок! Его «Каури» – это же танкер, мой мальчик. Танкер, а не сухогруз. Танкер, перемещающийся на жидком топливе!.. Весь путь от Борнео до Темзы он проделал на жидком топливе. Десять тысяч миль, мой мальчик. Путешествие в десять тысяч миль – и без всякого угля!.. «Она продает морские ракушки на морском берегу»![40] – радостно воскликнул Турок, на минуту забыв о таинственных побуждениях сына. – …«Она продает морские ракушки»… – повторил Турок.

Казалось, он никогда не произносил ничего более смешного: он задыхался от смеха. Карл слушал, как тот хохочет, недоумевая, доколе ему придется переносить бред старика. Видимо, отец внезапно постарел. Впал в старческий маразм и полон сумасшедшей злобы.

– …Ты и тебе подобные, Карл, вы наплодите таких же недоумков, и все это величие и богатство промотается вырождающимся родом, хилым и зеленым, как заплесневелый сыр! – Старик скорчился от громкого хохота.

Карл слышал хриплые, булькающие звуки, но не повернул головы. Вместо этого он уставился на фонтан с нереидами, резвящимися в волнах, затем перевел взгляд на пару тумб, некогда украшавших ступени Парфенона. «Все прекрасно, – сказал про себя Карл. – Все предопределено. Вот и сама пора – бабье лето – разноцветная гамма золотых, голубых и фиолетово-зеленых красок. Но на смену раннему октябрю придет поздний октябрь, а лето вытеснится зимой. Нельзя остановить неизбежность. И от правды не спрячешься».

«Нефть, – повторил про себя Карл. – За какую еще там скалу, как считает мой уважаемый папочка, я прячусь? Да ему и не снилось, что я мог бы поведать об этом драгоценном товаре. Я бы такого ему порассказывал о международных альянсах, что у старика волосы встали бы дыбом. Я знаю достаточно имен новых вкладчиков, чтобы у него остановилось сердце».

Но Карл не стал ссылаться ни на один из фактов. Когда он наконец заговорил, то это прозвучало весьма благовоспитанно:

– Жидкое топливо. Интересная идея. И от самого Борнео. В самом деле, удивительно.

Затем Карл решил, что самое время вручить телеграмму Бекмана, отправленную из германского протектората в Занзибаре. Очень подходящий момент, решил Карл. Телеграмма Бекмана могла отца просто доконать.

В охотничьем домике, или кетито, в буше, где-то неподалеку от Найроби, любимый внук Турка на цыпочках подошел к окну спальни и прошептал в темноту:

– Да, папа, я встал.

Темный лагерь только начал пробуждаться в предрассветной горячке, и Поль увидел снующих повсюду людей. Огни вспыхивали, как свет средневековых факелов, суетно перемещались, отчего люди выглядели так, словно готовились к битве, словно у ворот уже стоял враг, или же, наоборот, готовились к осаде какой-нибудь чужеземной крепости.

«Большой поход». Охотничья экспедиция! Поль знал, что скоро прибудут грузовик, вьючные животные и повозки. Точно такие же, как те, что доставили их от станции в Найроби, но эти будут больше и лучше. Этот караван растянется на много миль по открытой равнине. Поль слышал, как мистер Палмер и мистер Смайт-Берроуз это описывали: «Чернокожие будут монотонно распевать, а животные радостно ржать и бить копытом». Совсем, как во времена крестовых походов! И он, Поль, впереди!

– Я оделся вчера вечером, – прошептал Поль в дверную перегородку, – так что я не заставлю тебя и всех остальных ждать.

Всех остальных! Поль действительно так сказал! Он собирался быть таким же, как «все остальные», как мистер Дейвис, и мистер Смайт-Берроуз, и мистер Палмер. Он собирался охотиться на зверей совсем как папа! Казалось, что это было так давно (хотя произошло всего-навсего прошлой ночью), когда папа разбудил его, чтобы сказать «да», да, он пойдет в поход; он отправится на «охоту».

Джинкс тоже проснулась (что за ребенок!) и начала хныкать и ныть, что это нечестно. Но папа был тверд.

– На охоту пойдут только мужчины! – сказал он, а потом дал Полю свою офицерскую портупею, пожелал спокойной ночи и вышел из комнаты Поля и его сестры. (Лиззи спала в отдельной комнате, потому что мама сказала, что она почти леди – что весьма устраивало Поля, если бы только Джинкс не вела себя как ребенок и не ревела).

– Ну, тогда поторопись, сынок, – снова позвал Джордж с мокрого от росы балкона. – Нам лучше уйти до того, как проснется мама. Не будем будить спящего зверя. – Джордж хотел было рассмеяться собственной шутке, но это ему не удалось. Он нервно потер сзади шею, недоумевая, что это он раскричался. Похожий на коробку домик с опоясывающим его деревянным балконом напомнил ему об акустике, и вот уж чего ему было совсем не нужно, так это еще одной сцены с Юджинией.

– Он же еще совсем ребенок, Джордж! – кричала она вчера днем, совершенно не контролируя себя, словно никого, кроме них двоих, во всей Африке больше не существовало. – Я категорически отказываюсь отпускать…

– Он так и не повзрослеет, если останется, моя дорогая. Если будет по-твоему! – Вспоминая свой ответ, Джордж стер с лица пот. «Моя жена с таким же успехом могла быть торговкой рыбой, – подумал он. – Вот к чему привело ее хваленое воспитание. Скандальные перепалки с мужем – что может быть хуже?»

– Тебе все равно, что с Полем, жив он или мертв! Ты думаешь только о себе! – Слишком тяжело было вспоминать искаженное яростью лицо Юджинии. И Джордж бросил это занятие.

«К черту ее глаза, – сказал он себе, сжимая дрожащими холодными пальцами влажную спинку кресла. – Пошла она к черту… Будто бы мне наплевать на собственного сына!.. Разве я не доказал обратное?.. Привел «Альседо» в Африку вопреки распоряжениям отца, сделал крюк ради этой славной маленькой семейки, вместо того, чтобы…

А как ловко я разделался с Бекманом, – неожиданно напомнил себе Джордж, подогревая свой гнев. – Но Юджиния слишком глупа, чтобы понять, как мастерски я с ним управился…Бросил Бекмана на этом проклятом судне…

А вместо благодарности, вместо того, чтобы сказать: «О, Джордж, как вообще тебе это удалось?», вместо: «О, ты такой удивительный и смелый», – что вопит эта гнусная женщина? «Ты думаешь только о себе».

Вспоминая брошенные Юджинией обвинения, Джордж так разозлился, что вдруг резко шлепнул рукой по мокрым от росы перилам балкона и закричал громко, чтобы перебудить весь лагерь:

– Поль! Дружище! А ну, давай побыстрее!

К тому времени, когда экспедиция была собрана к выходу, взошло солнце. Большой поход. Важный день. Новые друзья Джорджа, белые охотники, Палмер, Дейвис и сэр Гарольд Чалмон-дели, ускакали верхом по дороге, как, впрочем, и лейтенант Браун с Уитни, в то время как Оливер Смайт-Берроуз ходил взад и вперед, проверяя и перепроверяя поклажу носильщиков, ящики с продовольствием, ружья и патроны. Даже двухнедельная охота требовала впечатляющего списка предметов первой необходимости. Каждый вечер – обязательно солидно поужинать, а бутылка золотистого вина не могла заменить рислинг или рислинг – бутылку бордо.

Но вина, консервированные фрукты и креветки заняли гораздо меньше места на спинах носильщиков, чем палатки для приготовления пищи, стирки и ночлега, закатанные в аккуратные тюки цвета хаки. Поль с благоговением смотрел вокруг, потом наклонился, чтобы поговорить с сайке, грумом, держащим за уздечку его пони с широкой спиной.

– Мы похожи на армию, правда, Вэдайжи? – спросил малыш, а сайке просто кивнул в знак согласия головой в тюрбане. Что бы ни сказал или ни сделал маленький американец – ему до этого нет никакого дела.

Юджиния появилась как раз в ту самую минуту, когда доктор Дюплесси завершал фотосъемку исторического события. Она стояла в отдалении, пытаясь мыслить здраво и аргументированно. «Джордж не может взять Поля, – рассуждала она, – не может. – Но не имела понятия, как остановить мужа. Рядом проскочил доктор Дюплесси и с гордым видом удалился в сторону мужской компании; прискакали Джинкс и Лиззи, сказали матери что-то невразумительное и убежали. Юджиния думала только о сыне. – Джордж не вправе это делать, – убеждала она себя. – Я не позволю. Не позволю».

Впервые в жизни Юджиния поняла, что ненавидит мужа. Даже во время его пьяных загулов, испорченных детских праздников и рождественских каникул она находила причины простить его. Она прикрывала его всяческими отговорками, пока сама не начинала в них верить. Брал верх расчет, поскольку, как рассуждала Юджиния, жизнь продолжается. И к тому же слишком многое ставилось на карту: благополучие детей, хорошая семья, ее собственная спокойная жизнь. Было проще замазать отрицательные стороны. Было проще смотреть в другом направлении.

Но что-то изменилось, и сейчас она ненавидела своего мужа. «Пусть уезжает и отправляется на тот свет, если сам этого так жаждет, – сказала она себе. – Но он не вправе забирать с собой моего сына». Юджиния рассуждала здраво и спокойно; она рассуждала о нем, как о совершенно чужом человеке.

Джордж направил своего мерина в тенистое место, где его ждала жена. Он видел, как она появилась, и ее спокойное лицо на какой-то момент его обмануло, но приободренный духом товарищества и осознанием того, что его поведение оправдано равными ему по положению, он был готов еще раз противостоять гневу Юджинии. «Дом мужчины должен быть его крепостью, – заметил про себя Джордж. – Я не должен мириться с этим сумасбродством, как бы не так. Другие же не терпят, а уж они-то кое в чем смыслят».

– Вижу, ты встала с постели, чтобы помахать рукой на прощание, Джини! – задиристо крикнул Джордж, поднял коня на дыбы совсем рядом с Юджинией, и лошадь чуть было не наступила копытом на подол ее платья. «Право на стороне сильного, – сказал он про себя. Чем ближе знаешь, тем меньше почитаешь; никогда не иди на уступки; никогда не сдавайся». Подобные сентенции поддерживали его мужество.

– Ты не вправе брать с собой Поля, – ответила Юджиния. Она говорила тихим голосом, не сдвинувшись с места, была спокойна и невозмутима. Смотрела мужу прямо в глаза, словно его возбуждение и выходка с лошадью были явными уловками, впечатлившими его одного.

– И каким же образом, моя дорогая, ты намереваешься мне помешать? – Джордж решительно запрокинул голову и самодовольно улыбнулся. «Не принимай близко к сердцу маленькую женушку, – предупредил он себя, – ты здесь хозяин». И заулыбался еще более самодовольно.

Пассивная насмешка достигла цели. Юджиния попыталась ухватиться за стремя, за подпругу, за поводья, за попону – лишь бы во что-нибудь вцепиться.

– Ты не можешь взять его, Джордж. – Она справилась с собой, чувствуя, что уверенность покидает ее. – Он слишком мал… Прежде всего, он ничего не смыслит в ружьях… – «Стоп, – приказала себе Юджиния. – Осторожнее на поворотах, не то расплачешься. И тогда он одержит верх».

Но урезонивания только укрепляют привычки. Муж – хозяин в семье, а жена – существо подневольное: на этом принципе строился их брак.

– Поль еще крошка, – повторяла она, – … он… вспомни, что произошло на «Альседо»… – Юджиния запнулась. Воспоминание о состязании по стрельбе было неотъемлемо связано с другим воспоминанием, и она неожиданно очутилась лицом к лицу со своим проступком, чувством вины и непростительным грехом. Юджиния отступила и сникла, уничтоженная ощущением собственной обреченности.

– Я повторяю, Юджиния, как ты намерена мне помешать? – Смех Джорджа подтвердил, что он точно знает, на что идет.

Остальные охотники невольно оказались свидетелями семейной ссоры и отошли в сторонку, вращая глазами и качая головами, удивленные нелепостью этой сцены. Сэр Гарольд прошептал Палмер: – До чего же верная эта старая пословица насчет женщин на буше, а?

– Однако будет лучше, если они разберутся побыстрее, – согласился Палмер. – Нам нежелательно медлить с отправлением. Солнце восходит, а вы знаете, до чего оно нас доведет к полудню.

Один лейтенант Браун остался стоять неподалеку, позволяя лошади обнюхивать землю, а сам наблюдал за Юджинией и Джорджем. «Черт возьми, приятель, – думал он, – твоя проклятая лошадь чуть не отдавила ноги твоей жене». Он дернул поводья и направился в сторону Джорджа.

В одно и то же время Юджиния перебирала в уме казавшиеся бесчисленными варианты: «Я плачу? – недоумевала она. – Или кричу? Наверное, я могла бы закричать. Уверена, что смогла бы; это не так уж и трудно. Или я могла бы умолять». Юджиния рассматривала каждую эмоцию, словно это был предмет туалета: сделаешь правильный выбор – твой сын спасен; ошибешься – лишишься всего.

– Возможно, сэр, будет лучше, если я останусь. – Голос лейтенанта Брауна заставил вздрогнуть и Джорджа, и Юджинию. – С миссис Экстельм и девочками, сэр.

– В чем дело, Браун? – грубо спросил Джордж, не склонный прекращать выяснения отношений с Юджинией.

– Если миссис Экстельм беспокоится, что останется здесь одна с девочками, доктором и миссис Дюплесси, то я не буду возражать, если тоже останусь в лагере… – Ничего лучшего Браун придумать не смог.

«Нет, – глазами молила Юджиния. – Речь идет не об этом. Неужели ты не понимаешь, Джеймс? Я же боюсь за Поля, а не за себя».

Джордж захихикал:

– Совершенно верно, лейтенант. Именно это беспокоит мою жену… Эти вечные женские причуды…

Здесь, в лагере, они как за каменной стеной, но она и слышать не хочет… ну, вы же знаете женщин… – Встретив в лице Брауна неожиданного союзника, Джордж еще пуще распетушился. – …Вообще не слушает, так ведь, Джини? – Джордж кротко улыбнулся. – Не может видеть, как все мужчины уезжают. За каждым поворотом ей чудятся львы и тигры… вы же понимаете, лейтенант…

«Дело не во мне, Джеймс, – молили глаза Юджинии. – Пожалуйста, останься с Полем. Ты должен остаться с Полем». – Но Браун не осмеливался взглянуть на ее лицо, а Юджиния не могла позволить себе высказать вслух свои мысли, и они довольно просто попались в ловушку.

Джордж внезапно развернул лошадь.

– Прекрасно, Браун, – заявил он. – Вы остаетесь. – Приняв решение, он почувствовал себя на удивление счастливым. Ему не нравился Браун, это ясно. Он постоянно напоминал ему об истинной задаче, стоящей перед «Альседо». Было бы совсем неплохо на время избавиться от него. На самом деле он был бы рад избавиться от всех от них разом, решил Джордж. От Бекмана, Брауна и Юджинии. Нет необходимости при походе на буш лишний раз демонстрировать собственную некомпетентность.

– Вы так любезно вызвались быть добровольцем, – крикнул Джордж через плечо. – Уверен, вы будете большим утешением слабому полу, оставшемуся здесь, дома. – Если бы Джордж объяснил свой поступок как-то иначе, то никогда бы в этом не признался.

Итак, все разрешилось: Поль отправился с отцом, а Браун остался. Караван всадников, носильщиков, повозок, проводников и воинов племени эспари тронулся в путь в облаке шума и пыли. Лошади тыкались друг в друга и негромко ржали, вычищенные кожаные седла, стремена и подпруги поскрипывали, а погонщики щелкали хлыстами, и всевозможные птицы, ошалело хлопая крыльями, выпархивали из своих зеленых гнезд. Мод ногами людей, лошадей, толстыми брюхами мулов и спицами колес шуршала ломкая трава, и эти звуки вызывали прилив сил и энергии. Поль обернулся помахать рукой матери, сестрам, Дюплесси и лейтенанту Брауну, но их уже не было видно за отправившимся в путь караваном и поднимающимися с выжженной земли полчищами сверчков, кузнечиков и летающих насекомых.

– Ты не можешь?..

«Остановить его», – хотела сказать Юджиния, но знала, что не могла. Она сдержалась, уставившись в темноту своей спальни. «Вот и закончился этот длинный день. Я не должна волноваться. Я должна научиться верить в лучшее. Это не последний раз, когда моему сыну будет грозить опасность. Я должна довериться здравому смыслу, по крайней мере, верить в доброту и гуманность».

– Нет, – ответил Браун на незаконченный вопрос, затем молча сел на складной стул, а комната продолжала погружаться в темноту. Лучи заходящего солнца скользнули по ножкам стола и умывальника; спрятались в кретоновых складках легкого стула и незаметно перескочили на кровать, на занавешенный туалетный столик и незаженную лампу. В Африке темнеет быстро; скоро в комнате воцарился мрак.

– Ну вот, – сказала Юджиния, – наконец мы одни. Добились того, чего хотели.

Они ждали, из собственных соображений или по взаимному согласию, пока закончился казавшийся бесконечным ужин, когда доктор Дюплесси развивал (за двумя сигарами) теорию о поведении слонов, а миссис Дюплесси чуть не заснула за медовым бисквитом. Потом, наконец, Прю пошла укладывать девочек, и Юджиния зашла к ним послушать, как они читают молитвы, а лейтенант Браун сидел на веранде с доктором. И как раз в тот момент, когда казалось, что это уже никогда не произойдет, супружеская чета сухо и учтиво откланялась, и Юджиния с Брауном остались вдвоем.

Все не так, как было в отеле «Бельвиль», думала Юджиния, медленно раздеваясь и складывая одежду на кресло у туалетного столика и умывальника. Несмотря на все ожидания, ей было неловко и стыдно, но казалось, что не остается ничего другого, как лечь в постель. Она откинула простыню и быстро скользнула под нее.

Они занимались любовью так поспешно, словно куда-то торопились. Их тела нашли друг друга, руки получили то, к чему стремились, но каждый думал о своем, словно прислушиваясь к разным звукам. «В следующий раз все будет лучше, – обещали и тот, и другой. – Сегодня необычный день… и это место… и комната. Когда мы лучше узнаем друг друга, – говорили они себе. – Когда почувствуем себя в полной безопасности».

Юджиния погладила Брауна по спине и изгибу плеча; она повернулась к нему лицом и прошептала: «Мой самый любимый». И Браун поцеловал ее в шею, лаская ее трепещущую грудь, и пробормотал: «Юджиния». Но их мысли витали как козодои и кукушки, как скрипучие жуки и напуганные лягушки, поднявшие гам во мраке ночи.

Бекман… ружья… патроны… Борнео. Мысли Брауна повторялись в четкой последовательности, в то время как мысли Юджинии возникали и отдалялись с жалобным, тоскующим или надрывным криком: Поль, Джеймс, Лиззи, Джинкс… Джеймс и Поль и… только Джеймс.

«Мы осаждали Ратисбон…» – записала Юджиния в своем дневнике на следующее утро. Солнце уже поднялось высоко, а она все еще была в халате, склонившись над столом, ломая голову над словами неожиданно вспомнившегося стихотворения. Или не вспомнившегося.

…За милю или две

Тот жаркий бой Наполеон

Зрил, стоя на холме,

Упершись в землю сапогом,

Вперив в пространство взгляд.

Юджиния отложила перо. Не просто так это стихотворение пришло на ум, на то была какая-то причина, но она ускользала от нее.

– «Мы осаждали Ратисбон…» – громко повторила она.

– Мама, ты все еще в постели? – в комнату ворвалась Джинкс.

– Барышня, разве вы не знаете, что прежде надо постучать? – небрежно заметила Юджиния и добавила: – Доброе утро, мой ангел. Я не в постели. Пытаюсь вспомнить стихотворение. По-моему, это Роберт Браунинг, оно пришло мне на ум посреди ночи. Не могу вспомнить последнюю строчку, и это сводит меня с ума. – Юджиния убедила себя в том, что жизнь должна вернуться в обычное русло, что внешне ее поведение не должно измениться и все волнения следует свести на нет. Она решила создать счастливый и замкнутый мирок.

– Может быть, доктор Дюплесси знает, – бросила Джинкс через плечо, совершенно не заинтересовавшись проблемой матери.

– «Тая за горделивым лбом», – негромко пробормотала Юджиния, – «Дерзаний грозный клад».

– Мама! – взмолилась Джинкс.

– «Он думал, что весь дерзкий план, – декламировала Юджиния, – Вдруг канет в прах и тлен. (Коль дрогнет полководец Ланн.) У этих древних стен…» – Потом взглянула на дочь. – Нет, вряд ли доктор Дюплесси знает. Не думаю, что его голова полна романтической поэзии.

– Тогда, может быть, миссис Ди. У нее богатое воображение. Спорим, она запоем читает эту ерунду. Может быть, даже больше, чем ты. – Джинкс надела материнскую шляпку с вуалью, и Юджиния ощутила, как ее захлестнуло счастье. «Все будет хорошо, – сказала она себе. – Важно не создавать трудности на пустом месте. Здесь моя семья. Это моя дочь».

– О, я уверена! Миссис Дюплесси точно знает! – Юджиния подхватила шутку, и мать с дочерью расхохотались. «Не хандри, – сказала себе Юджиния, – и не размусоливайся, как говорила старая няня Катерина.

– О, мама… – выпалила Джинкс, вдруг вспомнив про свою миссию. – …Меня послали сказать тебе, что доктор и миссис Дюплесси через час уезжают в деревню. И хотят знать, поедешь ли ты.

– А ты и Лиз? – Юджиния вспомнила про план миссис Дюплесси, но не могла заставить себя отправиться с ними одна.

– Нет, мы поедем кататься верхом с лейтенантом Брауном.

– О! – вздохнула Юджиния, и представшая ее воображению картина была такой же светлой, как день: они втроем скачут верхом вдоль ручья через небольшую рощицу, где солнечный свет пробивается тусклыми желтыми полосками, создавая видимость мощной садовой стены, взобравшись по которой, можно достать до верхушек деревьев, неба и в конце концов до самого солнца.

– Как бы мне хотелось отправиться с вами, – вырвалось у Юджинии, и ее голос напомнил Джинкс старую печальную собаку.

– А что тебе мешает, мама? Только скажи доктору…

– Нет, дорогая, – осеклась Юджиния и заставила себя улыбнуться. Пока что она не могла пойти на то, чтобы их видели вдвоем. Они бы выдали себя. Вряд ли возможно пройти мимо, не прикоснувшись друг к другу.

– Вы с Лиз идите. Я должна остаться. – Юджиния скорчила недовольную мину, копируя миссис Дюплесси, и начала одеваться.

Когда Джинкс выходила из комнаты, мать спросила ее как бы невзначай, словно лишь в эту минуту подумала об этом:

– От папы нет никаких вестей?

– По-моему, нет, – ответила Джинкс, закрывая за собой дверь.

– «Мы осаждали Ратисбон…»– повторила Юджиния, оставшись наедине с собой. – «За милю или две…»

Сбылась заветная мечта миссис Дюплесси – «визит в деревню». В конце концов ей пришлось сыграть роль доброй леди; ее муж окажет медицинскую помощь «бедным, несчастным, жалким ванкикуйю», так она называла туземцев, в то время как она, благороднейшая, добрейшая леди из Филадельфии, обойдет их лачуги, читая проповеди и раздавая лимонные леденцы.

Миссис Дюплесси уже описала эту экскурсию в подробностях в письме своей сестре. Но она не упомянула тот факт, что Джозеф, начальник над слугами в кетито, пытался отговорить ее, и то, что слуги суахили, убиравшие дом, и посыльные-сомалийцы пялились на нее каждый раз, когда она пыталась обсудить с ними свои планы. Визит в деревню был ее заветной мечтой, и она туда попадет!

Миссис Дюплесси закончила свое письмо к сестре пылкими словами:

Скоро мы увидим, моя дорогая Маргарет, как же несчастны эти люди. Надеюсь, Господь дарует нам силы увидеть их страдания, хотя должна признаться, мы уже наслышаны про страшнейшую ситуацию среди язычников в бельгийской колонии Конго. Мне тяжело говорить о царящих там ужасах, упомяну только о корзинах с расчлененными телами!

Благодарю всех, кто обитает на небесах, за создание Общества в защиту аборигенов. (Ты ведь помнишь мистера Ричарда Фокс Боурна, не так ли, дорогая?) Мой долг – тоже внести свой вклад.

Твоя любящая сестра.

Окрыленная этой мыслью, миссис Дюплесси поспешила на поиски миссис Экстельм и дорогого доктора, чтобы скорее взяться за дело.

* * *

– Моя двоюродная бабушка называла их негритятами, – щебетала миссис Дюплесси, пока повозка тряслась по изрытой колеями дороге. – Конечно, – прошептала она, словно эта информация могла заинтересовать возницу, – это происходило на Юге и очень-очень давно. До войны и до обманутого мистера Линкольна.

Южные штаты – небезызвестная родина предков миссис Дюплесси. Юг заключает в себе Ричмонд, Атланту, Чарлстон, Западную Виргинию, Делавар и даже часть Пенсильвании; куда бы «когда бы ни переезжали» многочисленные двоюродные и троюродные братья миссис Дюплесси или как бы ни преуспели в жизни ее тети и племянницы, все было связано с «Югом». Юджиния нисколько не удивилась бы, если бы к нему отнесли и штат Мэн.

– Эти чудесные довоенные особняки в Вискэссете и Кеннебанке, – она представила себе, как леди при этом вздохнула. Безусловно, война положила конец «Югу». Несмотря на заявление миссис Дюплесси, что рабство – грех, любой слушавший ее рассказ о «былых временах» задумался бы над тем, в чем же состоит истинный грех: в рабстве или его отмене.

– Но это же не Юг, Джейн, – промямлил доктор Дюплесси, когда повозка со свистом пролетела сквозь высокую траву и возница со всей силы шлепнул вожжами по взмыленной спине лошади.

– Я это понимаю, Густав. Неужели ты в этом сомневаешься? – В голосе миссис Дюплесси зазвучали угрожающие нотки и она еще больше выпрямила спину.

Сидя на узком сиденье рядом с миссис Дюплесси, Юджиния размышляла над тем, что позволяло леди так прямо держать спину: шнуровка корсета или, к примеру, врожденное чувство необходимости показывать пример. Что бы она ни делала, во всем сквозило фарисейство; она была в высшей степени лицемерна.

Потом Юджиния оставила свои мысли по поводу миссис Дюплесси и переключилась на Джеймса и своих дочерей. Она представила себе, как эта троица со слугами и лошадьми пробирается сквозь высокую траву, не думая о том, что нужно совершать хорошие или плохие поступки, и она невольно опустила плечи, словно тоже сидела в седле.

– Вы повредите спину, если будете так сидеть. – Резкие слова миссис Дюплесси вернули Юджинию туда, где она находилась – в повозку, и напомнили о цели поездки. – Я порой удивляюсь, как может ваше поколение быть таким вялым. В мое время леди…

– Их называли негритятами, Джейн? – спросил доктор Дюплесси, пытаясь смягчить задетую за живое супругу и предотвратить неминуемую нотацию.

– Ну, так обычно говорила моя двоюродная бабушка Сейди. – Миссис Дюплесси тут же вернулась к своему коронному занятию – самолюбованию. – Когда мы с моей любимой Маргарет приезжали в Ламберт-холл, за нашим экипажем всегда бежала целая толпа. И – о! – с такими счастливыми лицами! Посмотрели бы вы, как они радовались при виде нашей нарядной одежды «янки»! Только и слышно было «мисси» то, «мисси» это… а эти прелестные улыбающиеся херувимчики… Да как же, помню, моя двоюродная бабушка Сейди говорила мне…

Умиротворенная и довольная собой, уверенная в собственной непогрешимости, миссис Дюплесси предалась воспоминаниям и своими рассказами о запеченных устрицах и мясистых индюшках заполнила весь путь до деревни Ванкикуйю, всю необъятную ширь африканского ландшафта до самого раскаленного добела неба.

«Главный сын вождя племени» и старшая дочь вождя со свитой встречали посланцев доброй воли. Их кожа была цвета начищенного медного котла и разрисована маслом и охристой глиной, и Юджиния подумала, что никогда в жизни не встречала столь гордых людей.

Окружавшие дочь вождя женщины были увешаны блестящими сетками из металлических колец. Металл сверкал на солнце, и они стояли неподвижно, как статуи, наблюдая за «мериканцами», выбирающимися из двуколки. Юджинии показалось, что ее одежда, по сравнению с их нарядом, выглядела убого и эфемерно, и словно в подтверждение этой мысли она зацепилась туфлей за подол платья и чуть не шлепнулась на землю, вылезая из экипажа. «Мы примитивные люди, – подумала она, – нам необходимо скрывать свои изъяны под юбками и пальто, под шляпами и галстуками. И корсетами».

– …До последнего времени они и понятия не имели, что такое помыться… – проскрипела миссис Дюплесси из-за своего носового платка. – …Джозеф говорил мне… какой же он душка… Я просто очарована именами из Ветхого завета, которые они здесь предпочитают… Он говорит, что они моют голову в… о, как сказать поделикатней?.. Эта жидкость служит биологическому…

Юджиния отвернулась, чтобы не слышать последующих замечаний миссис Дюплесси, и стала наблюдать за установкой походного стола и передвижной аптечки. Работа велась с величайшей осторожностью, словно стол и аптечка являлись тотемами колдуна, и к тому времени, когда импровизированная больница была готова, вся деревня высыпала на улицу полюбоваться этим зрелищем.

Доктор Дюплесси подошел к своему стулу, но в толпе никто не шелохнулся.

– Какие-нибудь ушибы? Заболевания? – Доктор откашлялся. – Водянка? Боли в желудке?

Никто не осмелился ступить в магический круг; они продолжали пялиться, как скот, удивленно остановившийся у ручья, приглядываясь к незваному гостю и пытаясь решить, сначала поодиночке, а потом среди сородичей, что же такое замышляет чужестранец. Кто это – волк, барсук, пчела? Надо бежать? Ощетиниться и защищать свою землю? Или же просто вернуться к своим чудодейственным травам и подождать, пока это существо испарится?

– Скажи вождю, что сначала ты хочешь осмотреть детей, – громко подала реплику миссис Дюплесси и удостоила толпу глупой, не к месту улыбкой.

– Если кто-нибудь из детей захочет… – объявил доктор Дюплесси и начал вынимать из карманов похожие на бесконечную ленту лимонные, лакричные, ванильные и смородиновые леденцы в блестящих фантиках. Доктор Дюплесси действовал так же нарочито и проворно, как фокусник, извлекающий из кольца шелковые ленты.

– Ох-ох-ох… – вместе с толпой заохала миссис Дюплесси, и Юджиния решила незаметно уйти, прежде чем у этой леди появится шанс дать выход своему раздражению по поводу неудавшейся попытки слету завоевать сердца «прелестных малышей» кусочком сахара. Она знала наверняка, что эту минуту миссис Дюплесси объявила своим звездным часом. Членство в столь восхваляемом Обществе в защиту аборигенов требовало сверхъестественной доброты.

Четыре женщины следовали за Юджинией, когда она прогуливалась по деревне, и многочисленные дети дергали ее за юбки, но стоило ей остановиться и заговорить или дотронуться до маленькой ручонки, как мир затихал, словно утренний воздух, и ее аудитория замыкалась в себе. Юджиния чувствовала, что вмешалась в картину, куда совсем не вписывалась ее фигура под белым зонтиком; она ощущала, что становится невидимой. Возможно, женщины сопровождают тень или вообще просто идут, а дети хватают щепотки пыли вместо белой льняной юбки. Юджиния заслонила глаза рукой от солнца и вгляделась в далекие очертания гор, в неровную линию чахлых деревьев, а потом перевела взгляд на проселочные дороги, прикрытые травой, как отпечаток ладони, оставшийся на горке поднявшегося теста. Она подумала о Поле и Джордже, потом о девочках и Джеймсе.

Она представила себе дочерей, скачущих верхом мимо пятнистых деревьев, затем Поля и желто-зеленое дымовое облако. Потом перед ней снова предстали девочки; рядом с ними Джеймс, и по его прекрасному лицу струится солнечный свет. Но образ ее сына растаял, как призрак. Юджиния отдернула от лица руку и быстрым шагом направилась к центру деревни. «Мне необходим здравый смысл, – сказала она себе, – здравый смысл и ощущение своей полезности в общем тяжелом труде. Не надо ничего драматизировать; не накликай несчастья; Поль жив и здоров; у него все хорошо, он счастлив, а я глупая и взбалмошная мамаша».

Пока доктор Дюплесси и Юджиния заканчивали накладывать повязки, миссис Дюплесси, стоя в отдалении, стонала:

– Это просто ужасно, что они разрешают своим детям… Да ведь, Господи, у них больше, чем они просто могут съесть…

Мне так жаль… Ну подумать только! Да еще в этакую жару… Вы можете представить себе, что кто-то, миссионеры или кто другой, стали бы этим заниматься?.. В конце концов, что толку от этих обществ в защиту, если они не могут…

Монотонная бубнежка текла как из рога изобилия. Доктор Дюплесси знал, что лучше не перебивать; он медленно кивал и несколько раз прервал стенания своей супруги неопределенными «М-м-м» или «Да, как скажешь, моя дорогая».

Юджиния старалась не прислушиваться, по возможности помогая доктору в работе. Она держала бинт, пока доктор Дюплесси пытался промыть изъязвленную рану на руке ребенка.

– Просто немного подержите, Юджиния, – сказал доктор, кладя кусок ваты на пораженное место. – Кстати, подумайте, как объясниться с его матерью. Она должна следить, чтобы рана оставалась чистой и сухой. Я дам еще бинтов и мази, но самое главное – чистота.

Малыш старался вести себя мужественно, но по его грязным щекам текли слезы, когда он сначала смотрел на руки Юджинии, а потом на ее лицо. Юджиния почувствовала, как к горлу подступила тошнота, а лицо запылало. Реакция была мгновенной. Она поискала глазами мать мальчика, но та сжалась в комок у хижины, боясь посмотреть в сторону.

– …А эта маленькая девочка… – просипела миссис Дюплесси, – …ей не больше одиннадцати, ручаюсь, а она уже на сносях… – Шепот миссис Дюплесси перешел в стон; потом вдруг раздались судорожные рыдания. Надрывные всхлипывания напугали и Юджинию, и доктора.

– Ах, сейчас, Джейн, Джейн! – воскликнул доктор и кинулся жене на помощь.

– Но не можем же мы… – запричитала она, зарыдав в голос, как маленький ребенок, увидевший страшный сон. – …Не все же время… Неужели Бог так жесток!

– …Ну-ну, Джейн… – Доктор Дюплесси растерялся; он тщетно выдавливал из себя слова, как воду из проржавевшей трубы.

– Да, Бог такой! Страшно жестокий! – От ее пылкости слез не убавилось. Гнев подлил масла в огонь. – Знаю, что не должна так говорить. Но ведь они сказали нам, Густав… когда мы…

– Знаю, дорогая. Знаю.

– Но в прошлый раз…

– Знаю, дорогая.

– Это несправедливо!

– Знаю, дорогая. Знаю.

Юджиния оставила чету Дюплесси наедине с их личными печалями и занялась скатыванием бинтов. Столь эмоциональный взрыв ее удивил; она и представить себе не могла, что миссис Дюплесси когда-либо стремилась к чему-то большему, чем две порции десерта.

Убирая пузырьки с микстурами для поднятия тонуса и разными мазями, с азотнокислым серебром для улучшения зрения и рыбьим жиром для укрепления костей, она вдруг подумала, что внутри каждого из нас живут два человека: один с годами взрослеет, а второй остается ребенком. И когда живущий внутри тебя ребенок чем-то напуган, когда ему одиноко и страшно, тогда взрослый должен взять это существо, самого себя, на руки и, утешая, баюкать до рассвета.

ГЛАВА 17

Было уже поздно. Возможно, два или три, а то и четыре часа. Лейтенант Браун этого не знал. Он лишь видел, что за окном темно, и знал, что они с Юджинией проспали долго. Он повернулся посмотреть на ее лицо: она спала глубоким сном, не подозревая о том, что он уходит. При тусклом свете, пробивающемся сквозь ставни, ему показалось, что она улыбается. Крепко спит и улыбается. Кисть руки покоилась под щекой, и Браун наклонился и поцеловал изгиб ее ладони. Юджиния вздрогнула, что-то пробормотала, но эти слова произносились в царстве грез, непостижимом для других.

Браун понимал, что пора уходить, что он больше не может позволить себе лежать рядом с ней. Скоро рассветет, и ему надо благополучно вернуться в свою комнату.

– Я ухожу, Юджиния, – прошептал он и заставил себя встать с кровати.

Пол был холодный, ему стало зябко, но прежде чем одеться, Браун протянул руку и подоткнул простыню и одеяло так, чтобы, проснувшись, Юджиния не почувствовала, что ей холодно и одиноко. Он осторожно натянул одеяло ей на плечо и поправил подушку. «Может быть, она не поймет, что я ушел до рассвета, – подумал он, найдя свои ботинки и жакет. – Может быть, она укроется в этом теплом, защищенном дупле так же, как укрывается во мне».

Лейтенант Браун осторожно подошел к двери, минуту постоял, выжидая и прислушиваясь. Решив, что опасности нет, он рывком открыл дверь, решительно пересек веранду и исчез во мраке ночи.

Шел четвертый день после отъезда Джорджа с кетито, и лейтенант Браун уходил от Юджинии одним и тем же маршрутом. Он обходил дом, удаляясь приблизительно на двадцать футов от веранды, будто бы совершал ночной обход. Эту отговорку он держал наготове. Его оставили здесь охранять семью, посему это казалось логичным, обоснованным его мнимой военной подготовкой, объяснением того, что он еженощно выходит в дозор.

Земля была мокрой. В Африке роса выпадает обильно, как дождь, и трава, и почва в том месте, где находится лагерь, пропиталась влагой, словно прошел ливень. Ко времени, когда солнце поднимется только до половины своей полуденной отметки, земля снова подсохнет, но сейчас она набухла, как заболоченная местность вокруг вздувшейся реки. Пока Браун шел заданным курсом, вода хлюпала у него под ногами. Это напомнило ему, как отец с дядей пытались вырастить кукурузу в низине. Стоило пойти дождю, как ее затопляло. Кукуруза вырастала хилой и низкорослой, если вообще вырастала.

«Арманд, – вдруг подумал Браун. – Интересно, откуда Бекман выкопал это имя? Ну, Браун – это понятно. Кто угодно мог носить фамилию Браун; кого угодно могли назвать Джеймсом, но имя «Арманд» сбивало с толку. – Браун гадал, давно ли умер человек, которого так звали. – Существовал ли настоящий Джеймс Арманд Браун, или Бекман взял это имя с потолка?»

Джеймс Арманд Браун, военно-морское училище, выпуск 1899 или 1898 года?.. Браун остановился и уставился в темноту, пытаясь вспомнить историю, подробно изложенную Бекманом тогда в Ньюпорте. Даты, кажется, не совпадали, но от него начала ускользать тщательно выстроенная легенда – его биография, родословная, кровное родство, что и послужило причиной тому, что на «Альседо» его признали за ровню, впустили и семью, позволили играть с детьми, беседовать с Юджинией. Джеймс Арманд Браун: внушительное наследство на юге, юноша-сирота, назначение в Аннаполис и родственники-самодуры, благо они далеко, и он предоставлен самому себе. Браун хорошо представлял молодых людей типа Джеймса Арманда. Они часто скакали верхом мимо этого злосчастного затопленного кукурузного поля.

Браун стряхнул росу с ботинок и продолжил свой путь. «Горечь разочарований ведет тебя в никуда, – сказал он себе. – Заставляет искать забвение в вине. Горечь разочарований бьет по твоим детям, пока не разметает их по дорогам жизни и они не обратятся в угольную пыль, побитую ледяным ветром. Она толкает взяться за оружие, крушит столы и разбивает окна и двери. Потом она уничтожает и тебя».

Внезапно Браун подумал о Юджинии. Он так живо представил ее спящей, словно лежал в ту минуту рядом с ней. Она бы дотронулась рукой до его плеча и коснулась его ноги. Невольное соприкосновение их тел разбудило бы их обоих. Потом она тихо рассмеялась бы и сказала: «Я так счастлива. Я так счастлива с тобой». Потом села бы, вытянувшись в струнку, ни капли не стыдясь собственной наготы, и потребовала бы: «Расскажи мне про других женщин, Джеймс». Браун любил в ней эту неиссякаемую, по-детски наивную ревность. Ей хотелось, чтобы они принадлежали только друг другу.

«Именно так и происходило в последние дни, – подумал Браун. – Любящая пара, счастливая семья. Я научил Джинкс и Лиззи, как ездить верхом без седла, как треножить лошадей в открытом поле и заводить их в загон. Я научил их распознавать змей и наблюдать за тем, как птицы охраняют своих птенцов. Я показал, что значит, когда самка вьется над гнездом, и почему никогда, ни при каком соблазне, нельзя беспокоить ее драгоценных детенышей. В то время как в тихие вечерние часы, когда Джозеф суетится возле камина в гостиной, наша маленькая группа напоминала святое семейство, и я, улыбаясь Юджинии поверх детских головок, пытался научить ее играть в кункен».

Неожиданно в овраге за кетито раздался какой-то шум, потом кто-то жалобно и громко завыл, и тут же все смолкло. Браун тотчас насторожился. Но его встревожил отнюдь не шум; он знал, что от набегов диких животных лагерь надежно охраняется вооруженными туземцами. Его беспокоила собственная неосмотрительность. Он чувствовал, что расслабился, разленился, позволил себе стать рассеянным мечтателем, помышляющим лишь об уютном семейном очаге. «Джордж, – промелькнуло у него в голове. – Джордж может появиться до того, как я об этом узнаю». Это время было всего-навсего передышкой, а не реальной жизнью.

Браун продолжил свой обход. Позади него в темноте возвышалась крыша кетито, впиваясь в землю длинной тенью. Она напоминала нос судна или островерхую крышу китайской пагоды, а опоры веранды торчали, как колья в западне для тигра. Лейтенант Джеймс Арманд Браун смотрел на тень, пытаясь вспомнить, где он уже видел нечто подобное.

Тем временем Бекман, вернувшись в порт Килиндини на острове Момбаса, вышагивал по опустевшей палубе «Альседо», проклиная себя за то, что позволил Брауну уехать. Конечно, это предложение исходило от Джорджа. И, как всегда, было идиотским.

– Вам не кажется, Огден, что будет лучше, если Браун отправится с нами? – пролепетал тогда Джордж. – К тому же, именно вы несете ответственность за эти винтовки. Браун же нужен просто для… просто… – Джордж запнулся. – …Ну, реальные события в Кучинге… понимаете… Махомет Сех и все это… именно в тот самый день, когда мы…

Баловень судьбы, младшенький сыночек был так обескуражен, что Бекман подивился невиданному коварству Турка. Какими бы сказками он ни кормил своего сынка, тот явно попадался на удочку. «Да, Джордж, – так и подмывало ответить Бекмана, – вы правы, Браун понадобится именно в тот самый день. Только для того, чтобы раздать горстке дикарей в джунглях совершенно новые, необычайно меткие и очень дорогие винтовки. Л вы, Джордж, верьте, чему хотите. Вам так проще. Верьте отцовским байкам; смотрите в другую сторону».

Но Браун был вещью в себе, и Бекман это знал; он создавал проблему, а не решал ее. Человек, отождествленный с новым именем. Изобретение своих хозяев. И, несмотря на его подлинную историю, неисправимый романтик. Бекман обнаружил это раньше, возможно, даже в тот день, когда «Альседо» покинул Ньюпорт; Браун дал слабину, когда осматривал корабль. Он был огорошен его размером и великолепием, и Бекман уличил его в мечтательности и склонности принимать желаемое за действительное.

Неудивительно, если в Брауне вдруг заговорит рыцарский дух, решил Бекман, это на него похоже. Если он поднимет бучу по поводу данного предприятия и начнет рассуждать: «Мы не можем снабжать обе стороны; это слишком опасное предложение. Меня должны были проинформировать» – и понесет другую, в равной степени бессмысленную околесицу. «Лучше бы он оставил эти эмоции при себе, – отметил про себя Бекман. – Браун не в состоянии помочь ни Юджинии, ни детям, ни бедолаге Джорджу, он может лишь выполнить свою работу, причем своевременно. А потом исчезнет».

«Ничего ни с кем не случится, если каждый выполнит то, что ему поручили, Огден, – увещевал его Турок все предыдущие месяцы. – План надежен. Надо лишь позаботиться о том, чтобы это было всем выгодно, и все пойдет, как по маслу. Запомните это. Среди нас нет добрячков и альтруистов. Удовлетворяй запросы, и получишь желаемый результат. Это очень простой принцип. Настолько простой, что им часто пренебрегают. Султану нужно одно, старику Пейну – другое. Так же и радже Айварду и Махомету Сеху».

«Как вы думаете, Огден, чего они хотят? И чего хочет Джордж? И этот ваш наемник? Доберитесь до сути, Огден, и вы никогда не проиграете. Проще всех просчитывается наемник. Он ищет денег как таковых. Вдолбите ему, что ружья предназначены для вождя повстанцев, и выйдите сухим из воды. Ему не надо знать ни про какие другие дела, и, поверьте, так будет и ему, и нам спокойнее».

В завершение беседы они выкурили по крепкой сигаре, подытоживая сказанное, и Бекмана обрадовала, если не сказать вдохновила, его миссия, но теперь, прохаживаясь по темному кораблю, он недоумевал, как именно докопаться до истинных потребностей человека. И когда же наконец станет ясно, что использовать в качестве наживки?

Джордж был в своей стихии. «Бвана Кхубва», большой хозяин, так его тут называли, только что подстрелил огромного самца антилопы канны и стоял возле него, поставив ногу на тушу, в то время как остальные охотники держались на почтительном расстоянии.

– Длина рогов – двадцать восемь дюймов, окружность – одиннадцать, – диктовал Оливер Смайт-Берроуз Дэйвису, егерю. – Точное попадание, старина. У вас получился впечатляющий список отстрела дичи, есть чем похвалиться в родной Филадельфии.

– Пожалуй, прихвачу-ка я с собой его голову, Оливер, если вы сможете это организовать. Заманчиво пополнить им коллекцию.

– Куда ты собираешься положить всю эту живность, Джордж? – Уитни подошел, чтобы осмотреть антилопу. По традиции участники охоты стоят в сторонке, пока победитель в одиночестве обозревает свой трофей. Исключение было сделано в тот день, когда они стреляли из автоматической винтовки Томпсона по газелям; в одно утро они подстрелили двадцать девять штук, и никто не знал, в скольких попал каждый. Туши животных поделили между собой, причем большую долю отдали Джорджу, Бвана Кхубва, как иногда обращались к нему даже его соратники. Мясо никому не было нужно, хотя отбивные из газели считались деликатесом. Поэтому головы отрубили, а туши достались туземцам или шакалам: кто подоспеет первым.

– Я собираюсь построить музей для своих охотничьих трофеев, – похвастался Джордж. – Что бы ни сказала на это моя дорогая женушка. Освобожу под это часть сада. Выкопаю эти чертовы розовые кусты.

– Лучше не зарывайтесь, старина, – пошутил Палмер, осматривая убитую антилопу. – Вы не находите, что слишком долго находитесь на буше? Вы начинаете освобождаться от щепетильности и очень скоро вообще покинете Филадельфию, соберете снаряжение и присоединитесь к нашему цыганскому табору.

– По-вашему, мы, американцы, под башмаком у жены, – рассмеялся Джордж. – Переплывите через Атлантику, и я покажу вам музей охотничьих трофеев ничуть не хуже, чем у президента Рузвельта! Как вы считаете, сэр Гарольд? Вы же бываете у него в штате Нью-Йорк. Как, по-вашему, можем мы по-джентльменски посоревноваться?

Не дожидаясь ответа, Джордж стал отдавать распоряжения Смайт-Берроузу:

– Оливер, скажите, чтобы нипора отрубил голову, и вечером мы съедим по бифштексу из антилопы. Угощаю всех. Ты как там, сынок? – Джордж вдруг вспомнил про Поля и, обернувшись, подал знак воину племени эспари отпустить своего юного питомца. По выражению лица туземца никак нельзя было определить, понял ли он желание хозяина, но Поль самым неожиданным образом оказался в кругу новых друзей отца.

– Хорошо, папа, – тихо ответил Поль, уставившись в потускневшие глаза антилопы. Над высунутым сухим языком животного вился рой мух. Инстинктивно Полю захотелось дотронуться до убитой антилопы, как-то утешить ее, рассказав про ангелов, рай и Бога, но он понимал, что не должен так поступать. – А он большой, папа, – произнес Поль, не поднимая глаз.

Будь уверен, сынок, – хихикнул Джордж, приняв слова малыша за выражение восхищения. – А теперь давай-ка освежим память этих весьма забывчивых джентльменов. – Джордж подмигнул своим компаньонам, – посмотрим, назовешь ли ты всех подстреленных нами зверей.

Поль ненавидел это занятие. Он каждый раз в душе надеялся, что от него наконец отстанут, и каждый раз его заставляли разыгрывать этот спектакль. Он путался в названиях, и даже если называл правильно, или почти правильно, отец непременно перебивал его, задавая встречный вопрос.

– Сколько антилоп импала, сын? – мог он спросить, или: – Откуда у нас взялся этот носорог?

Затем раздавался дружный хохот, и он говорил:

– В конце концов, надо же когда-нибудь осваивать искусство охоты! Мы сохраним одну лапу носорога, будем держать в ней карандаши. На добрую память.

Мистер Палмер и мистер Дэйвис сочли это великолепной шуткой.

Газель антидорка, – тихо начал перечислять Поль, – и олень, гну, слон…

– Сколько? – перебил его Джордж.

Сколько кого? – Когда Поля прерывали, он боялся что-нибудь упустить.

– Ну, конечно, слонов.

– Один. Самец, – послушно ответил малыш, – восемь ярдов длиной.

– Неужели восемь ярдов! Оливер, какой мерой длины вы пользовались?

Поль услышал, как все рассмеялись.

…И сернобык, – продолжал он, – и антилопа дик-дик, буйвол, бородавочник…

– А чье мясо вкуснее? – изгилялся Джордж.

– Сернобыка.

А чье напоминает говядину и заставляет вспомнить йоркширский пудинг с консервированной клюквой и хреном?

– Антилопы эланд… вроде этой.

– Молодец. Что скажете, джентльмены? – выкрикнул Джордж. Принимаем его самым младшим членом команды.

Поль слушал аплодисменты и грубый хохот, а сам смотрел на голову антилопы и ее длинные ветвистые рога. Он пытался представить себе, как эта голова будет выглядеть, когда он привезет ее домой и повесит на стену. Или же головы крошечных антилоп и газелей, выпархивавших из буша, как стая птиц. Пуля догоняет их в воздухе, когда они парят над землей, и они падают ниц. Кто-то умирал мгновенно, кто-то не сразу. Поль был поражен тем, как легко убивает пуля. А ведь пробивает очень маленькую дырочку, совсем еле видимую. Сэр Гарольд продемонстрировал ему следы от пуль – предмет его гордости.

– Прекрасное, чистое попадание, – промолвил он. – Только так и следует стрелять, малыш. Запомни это. Нельзя попадать в голову, а то останешься без трофея.

Но, безусловно, совсем с другими ружьями и патронами охотятся на носорогов и слонов, на «крупную добычу», как их называл мистер Палмер; каждый вид требовал определенного оружия. Что и послужило темой дальнейших упреков: «нитро-экспресс-450», двуствольный «Холлэнд энд Холлэнд», самозарядный винчестер… Запомнить все было трудно.

Поль наблюдал за тем, как мухи стали перемещаться с антилопы на его штанину. Он стряхнул их, но они липли к нему, как репей. Он понимал, что хорошо бы незаметно уйти, пока отец снова не стал выспрашивать или просить его помочь мистеру Смайт-Берроузу с обмерами, и тогда ему придется нащупывать руками желудок бедного животного или наблюдать за тем, как ему отрубят его трепещущие лапы.

– Ну, джентльмены, думаю, хватит… – Джордж подал знак нипоре.

«Ну вот, – сказал себе Поль, – я спасен, можно уйти».

– …Но прежде чем отправиться в лагерь, я хочу задать еще один вопрос нашему юному ученику…

Поль расправил плечи. Он собрался с духом. «Уж на этот раз я не подведу», – обещал он себе.

– …Какое самое удивительное зрелище мы видели на прошлой неделе? Только без всяких подсказок. Особенно это касается вас, Уитни.

Поль перебирал в уме возможные варианты. Он подумал о завтраке на рассвете в миле от лагеря, о росе, покрывающей высокую траву и с ног до головы обдающей тебя брызгами, как пенистая морская волна. Он вспоминал доносящиеся в палатку звуки – приглушенное рычанье, рев лягушки-быка – и его воображению представился лагерь: костер, а вокруг него палатки. Возле костра кружатся искры, как жуки-светляки летним вечером в Филадельфии.

Он вспомнил купание в тазу под брезентовым навесом, когда ему разрешали выпить чашечку черного кофе. Ночные бдения у костра, мужские разговоры, во время которых он клевал носом, а потом просыпался на своей раскладушке и прислушивался к песням туземцев и стуку барабанов. Но он понимал, что отец ждал от него совсем другого ответа.

– Когда питон проглотил теленка водяного быка, – с расстановкой произнес Поль.

– Хорошо, сынок. Отлично. Быстро сообразил, – фыркнул Джордж. – Напиши об этом дедушке. Он любит такие вещи.

– Хорошо, папа, – ответил Поль. После того как они пронаблюдали эту сцену с питоном и теленком, ему каждый день напоминали о том, чтобы он написал о ней дедушке Экстельму. – Напишу.

– И вложи рисунок! Дедушка Экстельм страсть как любит рисунки.

– Хорошо, папа. – «Никому не захочется смотреть на этого бедного теленка, – решил Поль. – Даже на рисунке».

– А сейчас все отправляемся в лагерь, – нетерпеливо крикнул Джордж. – Двойная порция выпивки тому, кто прибудет первым.

«Не подлежит сомнению, – решил Джордж, оглядывая свою палатку, – что это мой мир. Здесь мое место. – Он с удовлетворением посмотрел на изысканный походный" сундук и безукоризненно застеленную кровать. Плюхнулся на стул и позволил слуге стащить с ног охотничьи сапоги. – Вот это жизнь, – подумал Джордж. – Терпеть лишения и неудобства вместе с сыном, учить его жизни, смерти, добру и злу, чувству локтя и уверенности в себе. Тому, что обязан знать мужчина».

Джордж вспомнил мудрые слова Джонатана Клайва и тихо фыркнул.

– Сэр! – Туземец был сама предупредительность, но, будучи простым лагерным носильщиком, он не имел права обращаться к Джорджу «Бвана Кхубва». Так его могли величать только старший нипора и загонщики, но никак не скромные носильщики или проводники.

– Сэр! – вышколенно повторил он на английский манер.

– Ничего, ничего, – резко ответил Джордж. Нет смысла вступать в дискуссию. – Просто заканчивай и уходи.

– Сэр. – Носильщик забрал сапоги, кобуру и портупею, чтобы обтереть их и начистить, и прихватил с собой несколько истасканный рожок.

«Успеется, – подумал Джордж, – успеется, успеется. Да, конечно. И тогда, черт побери, когда я этого захочу».

– Виски с содовой! – крикнул он вслед уходившему носильщику, забросил заляпанные травой и грязью ноги на застеленную белоснежными простынями кровать и, довольный собой, уставился на островерхую крышу палатки.

Ничего, никуда не денутся: Юджиния, его брак, война с отцом. У Джорджа было такое чувство, что эти стороны жизни можно спокойно спрятать, словно это собственность, которую хранят в чулане. Такая же, как редкие книги или статуэтки из слоновой кости, слишком хрупкие, чтобы пользоваться ими каждый день. Сокровища, предназначенные для музея или храма. Джордж будет держать их под замком, покуда не начнет в них нуждаться, пока не наступит день, когда, томимый желанием или одиночеством, он не захочет потрогать свои вещи.

– Успеется, – громко произнес Джордж, и невольно перед глазами возник образ отца. Старая лиса Турок и его копия старший сын Карл. Джордж представил себе, как они плетут интриги в Филадельфии, манипулируя своими людьми на Борнео и в Маниле – Бекманом, Брауном и самим Джорджем, словно те были не более чем пешками на шахматной доске.

– Шах, – сказал бы Карл.

– Мат, – ответил бы отец. И игра бы возобновилась.

– Ты должен изучить правила игры и знать, как использовать их в своих интересах, – пробубнил бы Турок. – Запомни, Карл, за тобой никого нет. Только ты один за все в ответе.

Джордж вполне мог представить себе этот разговор; он их достаточно наслушался. Даже когда еще учился в школе, ни одно жульничество не ставилось под сомнение. Результат – это все.

«Но что понимают в жизни отец, Карл и тот же Бекман? – недоуменно подумал Джордж. – Они – отсталые люди. У них отсутствует чувство прекрасного. Разве они знают, что такое выйти на рассвете и пройти по траве, такой высокой, что вмиг промокаешь по пояс? Или что чувствуешь, когда выслеживаешь стадо антилоп и замираешь на месте, стараясь не дышать?

Разве они представляют себе, как тебя пробирает внутренняя дрожь, когда целишься во льва? Разве им понять, что такое первый ловкий выстрел, внезапный прыжок и невозмутимая, чуть ли не в полутрансе, перезарядка ружья? Что эти двое торгашей в затхлом доме с видом на Виссахикон могут сказать о лапах этого зверя? Способны ли они оценить взглядом их размеры и форму, могучие, на зависть всем, когти? Смогут ли почувствовать причастность к чему-то особенному, заглядывая в умирающие желтые глаза? Смогут ли ощутить таинство того момента, когда одна жизнь уступает место другой?»

Джордж вспомнил первого убитого им льва. Это был настоящий красавец-самец, с еще не полностью сформировавшейся гривой, но неистовый, как торнадо. Охотники подняли его, когда тот лакомился задней частью бородавочника; они обходили колючий кустарник, за которым он и устроился во всей своей красе, наслаждаясь трапезой, словно ничего более существенного в мире не существовало.

Оливер Смайт-Берроуз отступил в сторону, чтобы Джордж смог произвести первый выстрел, но тот промахнулся. Лев перешел в нападение, в то время как Джордж медленно и тщательно перезаряжал ружье. Казалось, одна эта задача заняла весь день: пуля попадает в патронник, затвор встает на место, ружье вскидывается к плечу, и проходит вечность, прежде чем он спускает курок. У Джорджа было такое ощущение, словно он плывет в ледяной воде, опрокинувшись в замерзающее озеро. И все это время раздавался львиный рык. Такой оглушительный, что Джорджу казалось, что он долетает до вершины Килиманджаро и эхом отдается вниз.

Падая, лев продолжал реветь. Земля содрогнулась, приняв на себя его разъяренную плоть; задрожали колючие кустарники, притаившиеся в них птицы с пронзительными криками взвились вверх, и лев умер. «Но иначе, чем рыба, – с гордостью подумал Джордж. – Млекопитающие не теряют своей окраски, не выглядят такими безжизненными, как морские марлин или тарпон. Те твари, возможно, и величественны, когда поднимаешь их на палубу, но у них какой-то неживой вид. Они сдаются, а только потом умирают. Дотронешься, а они холодные, как камень.

А лев совершенно не такой: он смотрит на тебя. Его тусклые глаза оценивают заклятого врага, и в отношениях охотника и его жертвы наступает такой момент, когда одна душа передает свою отвагу и мудрость другой. «Я встретил равного себе противника, – говорят его глаза, – все, чем я владел, – твое».

Ужин был подан, когда уже совсем стемнело. Поскольку дневное время посвящалось охоте и к вечеру появлялась необходимость расслабиться, пропустить стаканчик-другой виски с содовой и предаться словесным излияниям, то ужин накрывали в полной темноте. Он проходил под открытым небом, тем не менее это была единственная и весьма незначительная уступка в распорядке лагерной жизни. На белоснежной скатерти возвышались два серебряных канделябра и фарфоровые блюда с южноафриканскими апельсинами и абрикосами. Над головами проносились огромные летучие мыши. Их движение было ясно различимым, как если бы это были стартовые ракеты или падающие звезды, но они не излучали света; были чернее ламповой копоти. Когда они, размашисто махая крыльями, устремлялись вниз, преследуя свою жертву, их тени уродовали усыпанное звездами небо, словно в нем кто-то вырезал дыры.

– …Тот гну… мой бонго… самец, которого мы взяли у источника… – Тема бесед не менялась, хотя их участники поклялись бы, что это не так. Ведь каждое животное отличается от другого: они по-разному обороняются, убегают от преследования, погибают или ловко ускользают от смерти.

– …Южноафриканский буйвол. Нет ничего опаснее раненого буйвола, Дэйвис. Лучше уж связаться с ядовитой зеленой мамбой.

– Ну, не скажите, Палмер. Она же бросается прямо на тебя. Смотрите, что случилось с поваренком. Она настигла его, когда он пошел за мукой для печенья. Это нужно же, его выследила змея! Какая жалкая смерть… По крайней мере, хоть быстрая…

– Ну, вы меня не убедите. – В разговор вступил сэр Гарольд. – Ведь раненый лев ходит кругами. Вы готовы поклясться, что он впереди, а он внезапно набрасывается па вас со спины…

– Когда я однажды был в Джубаленде…

– …мы дошли почти до побережья…

– Чуть ниже Масаи-Мара, когда мы шли по следу этого старого слона, и я не…

Истории пересказывались по многу раз, обрастая новыми подробностями, приукрашиваясь, причем их суть оставалась столь же иллюзорной, как правда, столь же мимолетной, как храбрость, столь же трудно внушаемой, как доверие. Охотничьи рассказы, воспоминания о днях, проведенных в буше, о чудесах спасения, находчивости и перенесенных лишениях. Джордж слушал всех и сам рассказывал собственные истории, а над их головой взмывали в бездонную черную высь летучие мыши. Завтра утром они рассядутся по деревьям и будут висеть головой вниз, как высохшие листья, но сегодня им принадлежал весь небесный свод.

– Но почему, Джеймс?

– Потому что я не думаю, что это разумно, Юджиния.

– Но это же не так далеко… они ведь только у озера Виктория… и, кроме того, Джозеф сказал, что можно найти первоклассного гида. Он сказал мне, что один масай мог бы… Они отличные следопыты… это не займет много времени…

Юджиния с жаром излагала свои аргументы, но не решалась посмотреть в глаза Брауну. Она сидела, нагнув голову, и смотрела на постель и подушки, как будто там находился ответ на волнующий ее вопрос. «Ну, разве я рассуждаю не логично? – задавала она себе вопрос. – Разве не правильно то, что я тревожусь за сына? Или мои тревоги рождают новые проблемы?»

– О, Юджиния… – промолвил Браун. Он говорил ласково и негромко, но успокоить ее не удавалось и не получалось заставить ее думать по-другому. Он знал, что она беспокоится за Поля, почти не переставая, думает о нем, но разговаривать об этом они не могли.

– …ты только представь себе всю трудность путешествия через необжитые районы… – начал он.

«Трудности, – сердито повторила про себя Юджиния. – Как будто все, что мы делали последние пять дней, было легким. Или умным». Но она понимала, что ей никогда не произнести этих слов – ее отношения с Брауном держались на такой хрупкой основе, что ее рискованно подвергать опасности ссоры. Она разгладила рукой простыню. В полутьме ее пальцы казались голубыми.

– Я только хотела сказать, что с хорошим гидом… ну и потому, что он такой маленький…

«Почему приходится выбирать между двумя людьми? Почему я не могу быть и с Джеймсом, и с моим сыном? Почему я должна жертвовать одним ради другого?»

– Знаешь… со всем необходимым… это не должно занять много времени…

Прислушиваясь к собственным словам, Юджиния смотрела на медные жалюзи, мерцавшие в предутренней мгле. Ей хотелось свести спор к практичности, чтобы это не звучало, как проявление эмоций.

– Я знаю, почему тебе хочется отправиться туда, Юджиния. Я знаю, как ты беспокоишься, – тихо начал Браун и дотронулся до ее руки. – Но с ними Смайт-Берроуз, а это знаток здешних мест. Кроме того, – Браун попробовал изобразить шутливый тон, – Британская Восточная Африка – большая территория, и охотничья экспедиция может оказаться где угодно. Не представляю, как мы сможем найти их.

Браун не решался упоминать имени Поля. Один раз он это сделал и когда увидел, какую боль причинил Юджинии, то пожалел об этом.

– Вспомни, до Виктории-Ньянзы очень далеко, дорога туда будет очень тяжелой для девочек… и для тебя. И если только я совсем ничего о тебе не знаю, – Браун попытался улыбнуться и поднял в воздух руку Юджинии, – ты загоняешь всех нас и только для того, чтобы убедиться, что Смайт-Берроуз, Палмер, Дэйвис и вся наша компания лежит, задрав ноги, на берегу озера и считает трофеи.

Но игривости не получилось. Браун положил ее руку на постель и еще тише проговорил:

– Я не могу позволить тебе поехать, Юджиния. Ты это знаешь. Я бы никогда себе не простил, если бы что-нибудь случилось. Ты для меня все.

Ну вот. Сказано. Единственное, что ей хотелось услышать больше всего на свете. И единственное, что ее сдерживает. Юджиния перевела взгляд на пол. Ей что-то припоминалось, что-то очень давнее, и это подсказал неровный свет лампы, пятнами ложащийся на дощатые стены.

Она вспомнила бабушкин дом в Филадельфии и день в начале сентября. Начали желтеть листья платанов и тополей, и мир потихоньку сползал к зиме и спячке, и каждый налитой колос пшеницы, каждый стебель, отягченный зернами, напоминал, что жизнь прошла не зря и полна смысла. Но все ждали, что что-то должно произойти, и Юджиния вспомнила именно это.

– Я знаю, Джеймс, что рассуждаю не очень логично, – вновь обратилась Юджиния, – и не хочу никого подвергать опасности… – Ее слова звучали серьезно, она долго думала, прежде чем произнести их. – Но я подумала, что мы могли отправиться в путь все вместе – ты, я и девочки… Дюплесси нет необходимости ехать с нами… и мы одни, без посторонних проведем несколько чудесных дней… Мы смогли бы сочетать приятное с…

Она произносила эти слова, но сама уже знала, чем закончатся их поиски. Больше всего она надеялась на то, что удастся вернуть домой Поля целым и невредимым, но ведь это значило, что вернется Джордж и придет конец их уединению с Джеймсом.

Внезапно ей на ум пришли слова отца, как-то раз предупреждавшего ее, – по какому случаю, когда, она не помнила, но только помнила, что в то время его слова прозвучали ужасно: «Никто никогда не бывает абсолютно счастливым. Нельзя ждать от жизни слишком многого».

Нет человека абсолютно счастливого. Нельзя ждать от жизни слишком многого.

«Почему наши жизни должны быть такими сложными? – задумалась Юджиния. Она вспомнила, как рассердилась на отца за его слова, как все в ней запротестовало и как она отказалась его слушать. – Почему люди не могут быть счастливыми? Почему они не могут влюбляться, рожать детей, любить их, но и любить друг друга? Почему не может быть здоровых и крепких семей»? Но, размышляя над всеми этими вопросами в своей комнате в кетито, она пришла к выводу, что не все здесь так просто. Нравится это вам или нет, но жизнь заставляет принимать решения, как говорилось когда-то раньше: «Если вы не нашли здесь счастья, вы можете либо оставаться здесь, либо перебираться в другое место, и можете сделать это по своему выбору».

– Дело не в том, что я не люблю тебя, – наконец проговорила Юджиния. «И не в том, что я люблю своего сына больше», – эти невысказанные слова повисли в воздухе, поскольку в этом никто не хотел признаться, таили в себе страшную взрывную силу.

Лейтенант Браун знал, что она думает, но ему нечего было ответить. Он не отец ее детям, он не муж ей. Он понимал, что Юджинии придется одной бороться со своими тревогами и надеждами, что никакая забота или любовь не снимет с нее этого груза.

– Давай лучше поспим, – сказал он. – Рассветет, не успеешь оглянуться.

– Ну, так что мы будем делать сегодня?

Юджиния решила забыть вчерашние сомнения и заставила себя говорить веселым голосом, когда, отдернув москитную сетку, взглянула на багровые полосы, отбрасываемые солнцем на небеса.

– Красное солнце к ночи… – произнесла она, обернувшись, чтобы посмотреть на лицо Брауна. – Надеюсь, вы на военно-морском флоте пользуетесь более научными прогнозами погоды.

Она проследила за тенью, протянувшейся по плечу и по всей длине его руки, и попыталась улыбнуться.

– Красное солнце к ночи, – повторил Браун, – моряки радуются что есть мочи.

Они оба улыбнулись этим словам, но ни тот, ни другой не рассмеялся. В другое время они бы обязательно рассмеялись, но сегодня еще чувствовалось напряжение, возникшее накануне ночью.

– Красное солнышко к утру… – произнес Браун.

– Мне кажется, тебе лучше идти, – не дала ему договорить Юджиния, но сказала это спокойным, тихим голосом. «Ну хоть бы раз, – сердито сказала она себе, – хоть бы раз он задержался до восхода, когда солнце будет уже на небе. Мы бы вместе вылезли из постели, умылись, поболтали ни о чем, поискали бы нашу одежду, посмеялись, поправили бы постель. Нет на свете справедливости. Поля со мной нет, а теперь еще я сама порчу те недолгие часы, когда мы с Джеймсом одни».

– Моряку лучше быть в порту, – с горечью закончила она начатую им поговорку и уткнулась лицом в подушку.

Но Браун был уже на ногах и одевался. Этим утром он задержался и знал об этом. Нельзя терять времени, его могут увидеть. А разговор с Юджинией ничего не даст. В их жизнях есть такие вещи, которые никто не в силах изменить.

Юджиния слышала шорох и знала, что это Браун одевается, но не подняла головы. Привычная самодисциплина из чувства ревности уступила место обиде. «Как же легко ему вот так повернуться и уйти. С такой легкостью выскочить из постели и закрыть за собой дверь. Наверное, этим и кончается близость, – решила она, подливая масла в огонь. – Фамильярность порождает пренебрежение».

– Увидимся за завтраком, – шепнул у двери Браун, а Юджиния говорила себе: «Вот сейчас я окликну его и скажу, как крепко я люблю его. Мы ляжем в эту постель и забудем про все на свете. У меня пройдет вся тревога, и я не буду злиться». Но Браун уже ушел.

Ко времени, когда в это утро Юджиния, Браун и девочки приехали к краалю,[41] сайке – африканские грумы – уже седлали лошадей. Первым был оседлан маленький толстый пони Неро, на котором ездила Джинкс. Не дожидаясь других, Джинкс вскочила в седло. Ее бой перепугался, но она успокоила его, сказав, что это игра.

Жизнь в кетито была для Джинкс прекрасным сном наяву. Все были радостные, никаких неприятностей, никто не ругается. Жаль только, что нет Поля, они бы вместе повеселились. Ей не хватало его проделок, его историй, но вместе с тем где-то в глубине души она чувствовала, что маме лучше, когда отца нет с ними. Может быть, это потому, что с ними лейтенант Браун, а с ним так весело и интересно.

– А я первая! – сколько было мочи крикнула Джинкс. – Я выиграла приз! Тебе не повезло, Лиз! Ты сегодня будешь моим вассалом.

– Как вам сказать, мисс Джинкс, мне кажется приз как-то связан с взнузданием лошади. Предполагается, что вы должны помочь в этом, а мне показалось, Неро был уже оседлан, когда мы пришли сюда.

Лейтенант Браун подтянул подпругу у своей лошади и посмотрел на Юджинию. Сейчас ничего не могло испортить ему настроение. Жизнь состоит из таких вот маленьких радостей, нужно брать их там, где нашел.

– Ой, надо же, – засмеялась Джинкс. – Вы опять поменяли правила.

Но она прекрасно знала, что он ничего не менял. Просто ей хотелось подразнить его. Она развернула пони на сто восемьдесят градусов, чтобы все увидели, как замечательно выглядит Джинкс. Как же хорошо она выучилась ездить всего за одну неделю. И даже не в дамском седле, как учат дома. Вот это да!

Юджиния стояла у дверей крааля и смотрела на Джеймса и свою дочь. Она забыла все «хочу» и «а что, если» и дала себе волю почувствовать радость жизни.

Каждое утро повторялось одно и то же: по склону холма к ним спускалась миссис Дюплесси с не отстающим от нее ни на шаг верным Джозефом.

– Юджиния, – хрипела она, задыхаясь, – не понимаю, почему вы должны выезжать в такую рань. У детей не было даже времени переварить свою овсянку, а вы уже помчались сюда…

Юджиния каждый раз пробовала не рассмеяться и старалась изобразить спокойствие:

– Но ведь совсем не рано. Солнце уже высоко. Но каждое утро в ответ она слышала одно и то же:

– Просто я думаю, что это небезопасно. И я чувствую ответственность перед вашим мужем. Я знаю, что вы полагаетесь на лейтенанта Брауна, но мне кажется, что люди постарше и умудренные опытом…

Как правило, в этот момент на сцене появлялся доктор Дюплесси.

– Доброе утро, Юджиния! Браун! – кричал он сверху, с холма.

– Доброе утро! – встречал его бодрый хор.

Это состояние было самое близкое к тому, что Юджиния назвала бы семейным счастьем.

Каждое утро они с Брауном и девочками отправлялись на прогулку верхом, а пожилая пара оставалась, охая и вздыхая, высказывая всяческие опасения и давая добрые советы. Миссис Дюплесси вела себя, как старая наседка, у которой вдруг опустел птичий двор, а доктор Дюплесси – как хороший муж и добрый человек, которым он всегда был.

– Я только хотела удостовериться… – пробормочет миссис Дюплесси и, запыхтев, станет подниматься на холм, чтобы сесть там рядом с мужем. – У меня и в мыслях не было вмешиваться…

– Знаю, дорогая, знаю, – будет без конца повторять доктор Дюплесси, и они будут сидеть, глядя вслед отбывающей экспедиции.

– Мы привезем вам болотную мальву, – может крикнуть Юджиния. – Розовую, миссис Дюплесси.

Возможно, девочки прокричат:

– И оранжевую бабочку, если только сумеем поймать.

И так было каждое неторопливое утро.

– Присматривай за ними, мой мальчик, – завершали сцену слова доктора.

Какие же это были волшебные дни! Джинкс была уверена, что будет помнить их всю жизнь. А сколько она увидела и узнала! Баобабы с такими толстыми стволами, что в них можно спрятать слониху, дерево мимозы с усыпанными шипами ветвями, кенгуровую траву и гигантский вереск, и каждый день приносил новые открытия. Кенгуровая трава говорила о том, что где-то поблизости могут оказаться львы, а гигантский вереск предупреждал об африканской гадюке.

А еще были птицы-секретарь, дрофы, ткачики, цесарки. Лейтенант Браун научил Джинкс и Лиззи, на что нужно обращать внимание, когда находишься в движении. Они видели газелей Томпсона, дрожавших, как охотничий спаниель, антилоп дик-дик, прыгавших, как кузнечики, антилопу орикс с закрученными черными рогами.

Джинкс казалось, что птицы и звери в этих местах – это ее братья и сестры. Привстав повыше в седле, она следила за их неторопливым полетом, как будто бегала с ними наперегонки, как будто у нее есть маленькие копытца, которые мчали ее по равнине, или как будто у нее отросли крылья, и она парит над всеми этими местами и кричит:

– Прощайте. Я улетаю от вас. Прощайте.

* * *

– Ты счастлив, мой дорогой? – спросила Юджиния, откусывая плод смоковницы. Пикник закончился, и на большом ковре остались только Браун и Юджиния. Девочки убежали полазить по невысоким скалам неподалеку, с ними были неусыпные сайке. Юджиния видела дочерей, но те были слишком далеко, чтобы можно было слышать их разговор. Она посмотрела на Брауна, а потом, как игривый щенок, поболтала плодом в воздухе.

– Да. Счастлив, – промолвил он. – Очень. И попытался выхватить у нее плод.

– Вот и не успел, – засмеялась Юджиния и откатилась от него. Какое же это замечательное чувство – жить на земле. И солнце, и синее небо, и коричневый тростник, и зеленая трава, деревья с колючками, и кусты ежевики, и даже горячий полуденный ветер – казалось, что все источали радость.

– Ты знаешь, почему я люблю плоды смоковницы, Джеймс? – подначивала Юджиния, растянувшись на ковре. – Мне нравится вкус их семян на языке.

Браун засмеялся.

– И это говорит такая благовоспитанная дама, – заметил он. – Наверное, я очень плохо влиял на тебя. К тому же, ты съела целую тарелку!

– Ну и что? – снова рассмеялась Юджиния и взяла тарелку в руки. Там, где лежали плоды, остались капельки воды. Они блестели на солнце, и в каждой был целый отдельный мир. Когда Юджиния наклонила тарелку, они сбежались вместе, а когда она поставила тарелку на место, они раскатились в стороны и сделались круглыми, как маленькие луны.

– Расскажи мне еще раз о Харлан-Пэриш – месте, где ты вырос, – попросила она. – Расскажи о плантациях и о том, что произошло после отмены рабства. Мне нравится слушать, как ты рассказываешь. Мне нравится наблюдать, как меняется твое лицо, и как солнце освещает твою голову, и как у тебя загораются глаза, когда ты замечаешь что-нибудь рядом, а потом далеко-далеко.

– Похоже, ты только и делаешь, что смотришь, и совсем не слушаешь.

Если бы они были одни и если бы здесь не было носильщиков, сайке для детей, он бы растянулся рядом с ней на ковре, засунул одну руку ей под жакет, а другую подложил ей под спину. Сейчас он только и думал об этом.

– Ну как же, Джеймс, я слушаю. Я помню все, что ты рассказывал мне. А теперь давай рассказывай. Я вся внимание. Я удобно устроилась и тихонечко лежу, – опять засмеялась Юджиния. – Там, где тебе так хотелось бы лежать. Готова поспорить.

Она говорила и смеялась очень тихо. Какое значение имело, что она говорит? Юджиния повернула голову. «Ах, если бы только его лицо было рядом, – подумала она, – какой бы я была счастливой».

Те рассказы, которые больше всего нравились Юджинии, пугали Брауна, потому что он выдумывал их. Ему ничего другого не оставалось, как рассказывать о случаях из жизни других людей. Он рассказывал о мальчике, который сам управлял запущенной отцовской фермой, и становился этим мальчиком. Он чувствовал гладкую кожу английского седла, ощущал, как напрягаются мускулы на шее жеребца, прыгающего через изгородь, и представлял себе, что должен был чувствовать этот молодой человек, приезжая домой, небрежно отдавая поводья лошади одному ливрейному лакею, подзывая другого вытереть сапоги и приказывая третьему принести стакан охлажденного пунша.

Намного труднее было рассказывать о годах учебы в Академии. Когда Юджиния начинала расспрашивать про них, он отнекивался, говоря, что ему не хочется вспоминать об этом неприятном для него времени. Впечатления, которые складывались у Юджинии из его ответов, делали ее задумчивой и печальной. Браун не любил видеть ее грустной, он не знал, что такое она воображает о нем, но у него не было иного выбора.

– Расскажи мне еще раз о твоих дядюшке и тетушке и об учителе, и как опечалились все слуги, когда ты уезжал в Аннаполис. И как плакала твоя черная няня, – сказала ему на этот раз Юджиния, вытянув из травы длинный стебелек и покручивая им в воздухе, как бы собирая брызги света, пока не стало казаться, что стебелек вспыхнул золотистым огнем. Тогда она неожиданно посмотрела в глаза Брауну.

– Знаешь, Джеймс, мне бывает грустно думать о твоей настоящей матери. Хотела бы я…

Почему-то было очень больно говорить о детях, теряющих матерей, и о матерях, теряющих своих детей.

– Нет, – оборвала она себя, с усилием улыбнувшись, – не о том, как все плакали. Расскажи лучше о ночах. Когда ты был маленьким. Когда ты вылезал из окна, забирался на крышу, а потом сидел, дрожа, на дубе и слушал, как поют чернокожие. Я очень люблю слушать, как ты об этом рассказываешь.

Каждый день рассказы складывались по-своему, и Юджиния все запоминала, как будто внимание и желание все о нем знать могли восполнить то, что уже ушло в небытие. И каждый день кто-нибудь не давал ему рассказать все до конца – или Джинкс, или Лиззи – прибегал и требовал, чтобы они быстро пошли и посмотрели. Обнаруживалось какое-нибудь новое чудо, что-нибудь необыкновенное, что нужно было засвидетельствовать. Но такие вмешательства были частью семейной жизни, они только сближали Юджинию и Брауна.

– Ну так как, вы двое готовы ехать или нет? – могла, бросившись на ковер, спросить Джинкс, а позабывшая о степенности Лиззи могла закричать:

– Не щекоти ты меня, я же не могу сидеть спокойно, когда ты щекочешься!

Длинные утра и дни сливались одни с другими, но каждый их момент существовал сам по себе и легко запоминался, как запоминается момент, увиденный во сне.

* * *

Затем они снова ехали верхом, проделывая долгий путь домой и наблюдая, как перед ними вытягиваются тени. Джинкс прислушивалась к тому, как ее пони хлещет себя по бокам хвостом, отгоняя мух, как шелестит трава, приминаемая широким брюхом ее Неро, и размеренно дышут лошади. Джинкс очень хотелось знать, о чем животные говорят между собой. Обсуждают ли, что делали сегодня их седоки, не рассказывает ли одна из них, какая ей попалась вкусная трава, а другая сетует на противные камни под копытами.

– Ну что же, она не так уж и плоха, – может сказать Неро. – Она не тяжелая, но бывает, у меня весь рот…

– Не обращай на нее внимания, делай, как я, – обрывает ее пони, на котором ездит Лиззи. – Знай, спи себе, соня… Думай об овсе с ячменем…

– Ну, а кто будет смотреть, нет ли львов, голова садовая? – Мамина кобыла страшная трусиха, только и делает, что скулит. – Вот что я хотела бы знать…

И тогда в разговор вступает жеребец лейтенанта Брауна, авторитетно заявляющий:

– Хватит вам хныкать! За львами смотрят люди! Это замечание, повторяемое без конца, как последние слова замечательной шутки, вызывает такой приступ смеха у всех животных, что они останавливаются на полушаге, встряхивают гривой, мотают головой, всхрапывают и ржут, как будто в жизни не слышали ничего смешного. По крайней мере, так воображала Джинкс, когда их кавалькада степенно направлялась домой.

И музыка тоже была, Джинкс слышала ее в высокой траве:

Schlaf, Kindlein, schlaf,

Der Vater hütt die Schaf,

Die Mutter schüttelt's Baumelein,

Da fallt herab ein Fraümelein,

Schlaf, Kindlein, schlaf…

Это была детская песенка, запомнившаяся Джинкс с младенчества. Ее мотив повторяли ветер, копыта пони и поскрипывающие стремена. Снова, и снова, отчетливо, как никогда, прозрачно, как ледяная вода, как росинка под утренним солнцем: «Schlaf, Kindlein, schlaf…»

Спи, малышка. Твой отец

Чуткой череде овец

Счет ведет, не зная лени.

Ну, а древо сновидений,

Нежной, ласковой рукой

Ствол обняв, колышет мама,

Чтоб, с ветвей спадая манной,

Сны хранили твой покой…

Джинкс распевала себе и распевала, а животные на далеких равнинах то виднелись величиной с пуговицу, то становились малюсенькими, с булавочную головку. Вот над вершиной холма набегает быстрое облачко, и пасущиеся там зебры темнеют, как ночь, потом облако убегает дальше, и трава, и полосатые тела становятся ярче, более блестящими, чем раньше.

Так проходили дни в кетито под Найроби, пока Юджиния с девочками, лейтенантом Брауном и супругами Дюплесси ждали возвращения Джорджа. Один день походил на другой, все было обыденно, каждый жил своей жизнью, и казалось, что они всегда жили в этом маленьком мирке. Утро принадлежало семье Юджинии и Брауну, послеобеденное время и вечера – чете Дюплесси, новообретенным дедушке и бабушке, специалистам по играм и рассказыванию историй. Доктор Дюплесси помнил все на свете, миссис Дюплесси ничего. Лиззи и Джинкс играли вдвоем в какие-нибудь игры, а доктор Дюплесси сидел у огня и рассказывал истории, от которых у девочек захватывало дух.

Так протекали дни, когда время замирало, отступало назад и в конце вообще отлетало. Ночи – совершенно другое дело: ночи принадлежали Юджинии и Брауну.

– Вы в Академии никогда не учили стихов? – Юджиния была совершенно серьезной и спокойной. Она смотрела, как Джеймс снимает куртку, но мысли ее были далеко-далеко.

– Такого я не помню, – ответил он, пытаясь уйти от ответа. Он отвернулся к лампе, чтобы привернуть фитиль, потом скинул брюки и аккуратно сложил их на скамеечке.

– Неужели, в самом деле? Ни одного? – поразилась Юджиния. Она машинально развязала платок, распустила пояс на юбке, потом взялась за пуговицы на блузке. – Тогда что же вы учили?

– Это ведь военно-морское училище, Юджиния, а не школа для поэтов.

– Гм, – нахмурилась Юджиния, бросив блузку на стул. – Совсем ни одного?

Браун засмеялся и шагнул к ней.

– Ни одного, – произнес он и развязал ленточки на ее сорочке. – Я знаю несколько стихов, но не уверен, что это то, что тебе нужно. – Сорочка упала на пол.

– Я, кажется, сойду с ума. Не могу вспомнить, – внезапно горячо заговорила Юджиния, как будто долго отсутствовала и вдруг снова увидела себя в этой комнате, почувствовала, что с ней рядом Джеймс, ощутила, как покойно и тепло в его объятиях. – Это стихотворение Роберта Браунинга… Я понимаю, что сейчас не время… что я веду себя совершенно не романтично, но…

– Хорошо, скажи мне, о чем оно, – проговорил он, целуя ее в шею. – Нельзя, чтобы ты отвлекалась не на то, что нужно.

Но Юджиния вряд ли слышала его. Мысли ее опять поплыли в другом направлении. Она пробежала пальцами по плечам Брауна, потом по груди, но пальцы двигались сами по себе, и она почти не чувствовала тех любовных импульсов, которые они посылали в ее мозг. Голова была занята другим, романтика может подождать.

– Это о Наполеоне, – сказала наконец Юджиния, – и битве у местечка Ратисбон.

– Ты права, – улыбнулся Браун, наблюдая, как на ее лице появилась тень озабоченности. – Это совершенно не романтично…

– Но меня волнует эта строчка… где-то в конце, по-моему… и я не могу вспомнить… Что-то… что-то о молоденьком мальчике, который прискакал сообщить о битве… и он был… или он сказал… Но вот эту часть я и забыла… Ай, ну что это я… – оборвала себя Юджиния и рассмеялась. – Как ты только терпишь меня, Джеймс?

Она обвила руками его шею и заглянула в его голубые глаза.

– Там в конце стихотворения что-то такое, что мне кажется каким-то предзнаменованием, чем-то вроде предупреждения, и я чувствую… Ну, как бы это сказать… Я когда-то помнила конец стихотворения, но сейчас начисто забыла…

Браун погладил Юджинию по волосам, ото лба к затылку, потом стал повторять это движение ласково и ритмично. Его руки источали тепло и покой.

– Ты никогда не относился ко мне серьезно, – попыталась она возразить, хотя все ее тревоги, все ее страхи показались ей такими далекими, такими несущественными, как кружащиеся в углу на солнце пылинки.

– Я люблю, когда ты делаешь так, – наконец сказала она, и он продолжил ласкать ее лицо, шею, плечи.

Юджиния поцеловала его в шею, кончики пальцев, уши, губы, каждый раз задерживаясь, затаив дыхание, словно там было крошечное существо, кто-то, кого нужно беречь, согревать и лелеять. И ей показалось, что их тела, ее и Брауна, создали новую, общую для обоих жизнь, что, стоя на освещенном огнем полу, они двигались, как единое существо, отбросив страхи и сомнения, словно они всего лишь мусор, уносимый течением.

«У тебя теплая кожа, – говорило одно тело. – А у тебя она жесткая, – отвечало другое. – Здесь, где я ласкаю тебя рукой, жарко, как в печке». Тела сделались скользкими и влажными, они соединялись, разъединялись, переворачивались, и так снова, и снова, и снова, и Юджиния думала, что все ею сделанное, попробованное и прочувствованное было новым и совершенно не похожим ни на что открытием. У нее не возникало никаких сомнений, она не колебалась, потому что этот человек не был для нее чужим. Он был частью ее самой, и она знала, что они с Джеймсом стали единой душой.

Кровать отбрасывала на стену темную тень, похожую на мост, и над ней струились узенькие золотые полоски света. Полоски плясали, как джинны, устремляясь к потолку. Они кружили по комнате, как картинки из волшебного фонаря. Они были серебряными и медными, они блестели и сверкали, они с такой же легкостью взмывали вверх, с какой стремительно падали.

– Джеймс, – бормотала Юджиния. – О Джеймс…

ГЛАВА 18

Джинкс никогда не забудет, как упала ее мама. Все произошло очень быстро. Они спокойно ехали по саванне, у всех было отличное настроение, все подшучивали друг над другом, махали над головой метелками травы, и вдруг мама предложила:

– Ну, кто хочет наперегонки до вершины холма? Джеймс? Лиз? Джинкс? – и, не дожидаясь ответа, пустила лошадь в галоп.

Наклонившись вперед, казалось, слившись с конем, она скакала вверх по склону. Это было прекрасное зрелище, и Джинкс запомнит на всю свою долгую жизнь, как она думала, что никому не сравниться с ее мамой, и каким несправедливым показалось то, что случилось в тот безоблачный день.

Что-то напугало лошадь: то ли выскочивший из-под копыта камень, то ли шорох скользнувшей в траве змеи, то ли жужжание двух маленьких крылышек – и она отпрянула в сторону, а мама, как будто у нее были крылья, взлетела в сторону гребня холма. Она падала целую вечность. Казалось, Юджиния не упадет или не сможет упасть, а будет лететь и лететь, пока не опустится на мягкую, приветливую, залитую солнцем землю.

Джинкс, Лиззи и лейтенант Браун смотрели и не двигались, словно приросли к месту. Потом лейтенант Браун пришпорил коня, крикнул девочкам не двигаться и понесся по равнине. Сначала Лиззи, потом Джинкс не послушались его, хлестнули лошадей и пригнулись пониже в седле, а их мама все еще продолжала танец в воздухе.

Она была похожа на банное полотенце, которое бросили с дамбы, или на болтающуюся по ветру простыню на бельевой веревке. На все что угодно, но только не на реальную женщину. Но, понукая своего коня бежать быстрее и быстрее, Джинкс знала, что мама ее настоящая, реальная, что падать больно, и с каждым вдохом вспоминала, что, упав с лошади, люди могут умереть или так сломать кости, что никогда больше не смогут, двигаться.

– Мама! Ой, мама! Ой, мама! – кричала Джинкс, но ее слова тонули в топоте копыт и зловещем свисте ветра.

Юджиния смотрела на гребень холма так сосредоточенно, что когда лошадь споткнулась и она начала сползать с седла, то в первый момент не поняла, что случилось. Они так хорошо ехали, потом поскакали к месту с прекрасной травкой, и вдруг ни с того ни с сего она взлетела в воздух. Понадобилось время, чтобы она поняла, что сброшена лошадью. Деревья, усыпавшие склон холма у его гребня, выглядели такими же, кустарник с шипами по-прежнему стоял ощетинившимся кружком, и солнце, как и раньше, сверкало сквозь длинные, свернувшиеся в трубочку листья.

Затем тени изменились, наклонившись в другую сторону, и Юджиния поняла, что падает. «Нужно втянуть голову, – сказала она себе. – В момент удара нужно покатиться по земле. Нужно не удариться о тот камень и не попасть в тот куст». Земля приближалась и приближалась, и вопреки всем своим разумным рассуждениям, Юджиния вытянула руки вперед, а голову откинула назад, будто готовилась к любовным объятиям.

Лейтенант Браун видел, как Юджиния ударилась о землю. Его конь уже взлетел на гребень холма, девочки следовали за ним. «Мама!» – слышал он их пронзительный крик, но остановиться не было времени. Юджиния грузно опустилась на землю, словно это был мешок с бельем, скинутый с телеги у прачечной, и осталась лежать неподвижно.

Никогда Юджиния не слышала такого громкого звука. Она думала, что он поднимет в воздух черные тучи растревоженных ласточек или сдвинет с места скалы на дальних холмах и они посыпятся вниз, она ожидала, что затрясется земля. Но это был всего лишь звук удара ее тела о землю.

Она лежала на земле, не двигаясь, и сначала в воздухе не раздавалось ни звука, даже муравей не бежал своей дорогой в траве. Потом вдруг сразу все пришло в движение. Рядом с ней стоял Джеймс. Она видела его ботинки – на них осела пыль, и виднелись пятна от пены, падавшей из пасти лошади. Он встал на колени, и она увидела его лицо. Почувствовала его руки на своей шее. «Пожалуйста, не двигай меня», – хотелось ей сказать, но она не могла.

Потом она увидела, как на траву бросилась Лиззи.

– С ней ничего не случилось, правда, лейтенант Браун? – крикнула она. – Она не умрет?

– Она не может! – выкрикнула Джинкс и засуетилась у ног матери. Юджиния не видела юбку дочери, но чувствовала, как она хлестала по ее ботинкам. Джинкс металась из стороны в сторону, с силой топая по земле, словно одной только яростью можно воскресить мертвого.

– Мемсахиб?.. – спросил старший сайке, и два носильщика завыли. Издаваемые ими звуки напоминали тростниковую флейту, и Юджиния удивилась, откуда у них инструменты. Их не было во вьюках, но ведь это Африка, напомнила она себе. Здесь за каждым кустом прячется таинственное, всегда нужно быть готовым встретиться с чертом или ангелом.

– Юджиния? – спрашивал Джеймс. – Ты меня слышишь?

Он заглянул ей в глаза и легонько дотронулся до бровей.

«Да, – хотела она ответить. – Слышу. Со мной все в порядке». – Но не могла. Это было, как во сне, когда хочешь сказать, но не можешь.

– Сайке, быстро за доктором и фургоном. Скажи ему, возможно, мемсахиб сломала себе шею.

«Нет, нет, нет! – хотелось крикнуть Юджинии. – Не говорите так! Со мной все в порядке… Честное слово… Я в порядке».

Но у нее не поворачивалась голова, и тело не хотело шевелиться. Оно лежало там, где она упала, – недвижимое, оцепеневшее, бесчувственное, как камень. Юджиния закрыла глаза. Она вдруг почувствовала необыкновенную сонливость, сонливость, как у младенца; она не могла больше бодрствовать ни секунды.

– Посмотрите, она умирает! – пронзительно закричала Лиззи. Носильщики завыли и загомонили еще неистовей. Затрещала трава, заскрипела земля, казалось, камни стреляют, лопаясь пополам.

– Мама! О мама! – заплакала Джинкс. Юджиния ничего не чувствовала, только покой. Она погрузилась в сон. Она была очень маленькой девочкой и стояла в темном зале. Повсюду были букеты цветов – розовых, желтых, белых и кричаще пурпурных. Отбивали время часы, портьеры были задернуты, и она слышала, как из-за закрытых дверей отцовского кабинета доносились приглушенные голоса и шепот. Это голоса тетушек и бабушки, и еще дальних родственников и пожилых кузенов, но отца среди них не было. Отец все еще не спускался сверху. Потом открылась дверь, из нее вышла тетушка Луиза, а не Салли Ван, чтобы взять ее в кабинет. Тетушка Салли Ван сидела рядом с бабушкой Пейн. На них были высокие черные шляпы с яркими перьями, которые они повязали старыми выцветшими вуалями, и Юджиния почти не могла отличить одну от другой.

– Подойти сюда, – сказала наконец бабушка Пейн. – Я должна сообщить тебе очень печальное известие.

* * *

Джордж проснулся внезапно и сразу. Они все утро охотились и в лагерь не возвращались. Перекусить решили очень поздно, и он со всеми остальными соскользнул с седла и бухнулся на расстеленные на земле пледы и одеяла, даже не стянув с себя снаряжения и не умываясь. «Ну и картинка», – сказал себе Джордж, оглядывая остатки зачерствевших сырных корок и перевернутую бутылку кларета.

Смайт-Берроуз растянулся, прикрыв лицо шлемом, сэр Гарольд лежал с широко раскрытым ртом и храпел, на его лицо падали жаркие лучи солнца. Уитни попробовал устроиться поудобнее, но от этого выглядел еще нелепее, а Поль свернулся, как щенок, у ног отца.

Нужно двигаться дальше, решил Джордж, с трудом принимая сидячее положение. Нужно возвращаться в кетито.

– Нипора! – крикнул он, потом напомнил себе: «Нет, нет. В кетито пока возвращаться не будем. Потратим еще день-другой на сафари. Нет никакой нужды придерживаться этого проклятого расписания, придуманного Бекманом. Побродим вокруг Виктории-Ньянза еще немного. Я же обещал себе добыть еще одного носорога, а не кидаться сломя голову в дорогу на Борнео или куда там еще, чтобы участвовать в маленьких играх папаши».

– Нипора! – еще раз крикнул Джордж. У подножия небольшого холма, подобно упорной цепочке муравьев, двигались носильщики, каждый знавший, что ему делать. Вьючные животные были уже готовы, ящики и корзины уложены. Посуду вымыли и снова упаковали. Джорджу оставалось только разбудить спутников – и в путь. Сейчас они могут дойти до родника, который видели вчера. Там в грязи много следов, но время дня было неподходящим. Если поспешить, можно успеть туда до наступления сумерек.

– Нипора!

– В чем дело, старина? – спросил сонный голос.

– Джордж! – окликнул его другой.

– Папа! – зашевелился Поль и закрыл лицо руками.

– Слушаю, Бвана Кхубва? – Нипора стоял рядом с Джорджем. – Мы готовы для господ, – произнес он медленно и отчетливо. – Мы идем до водопада Витория?

– Я передумал, – заявил Джордж, не осознавая этого сам. – Мы возвращаемся в кетито. В Найроби, – громко добавил он, потому что нипора стоял и непонимающим взглядом смотрел на него.

– Найроби! – как один вздохнули остальные и тут же принялись укладываться в дорогу.

– Но я думал… – начал было сэр Гарольд.

– Разве?.. – нерешительно произнес Уитни. Смайт-Берроуз ничего не сказал. Он наблюдал за Джорджем и сидел, не двигаясь.

– Я передумал, – резко ответил Джордж. Почему – он не смог бы объяснить. Не мог же он сказать им, что эта мысль пришла ему во сне. Добрые или дурные знаки, предзнаменования – это же абсурд.

– Я передумал, – ровным голосом повторил он.

Когда Юджиния еще раз проснулась, она лежала в своей постели в кетито, над ней озабоченно склонились доктор и миссис Дюплесси. Юджиния сразу увидела, что миссис Дюплесси страшно перепугана – она дышала прерывисто и неровно.

– Сядь, моя дорогая, – первое, что услышала Юджиния. – Оттого, что ты упадешь в обморок, ей лучше не станет.

Миссис Дюплесси повиновалась без препирательств – времени для споров не было.

– Вы слышите меня, Юджиния? – проговорил Дюплесси.

«Да», – хотела ответить Юджиния, но слово показалось ей таким длинным, что никак не укладывалось на языке. Пока она пыталась сложить его, у нее хватило времени подумать. Она думала о комнате Поля дома и о том, как наполнялась она солнечным светом. Она видела сидевшие рядком на подоконниках плюшевые игрушки, они походили на греющихся на весеннем солнышке людей. Видела преломление света в пузыристом оконном стекле – от него получалась маленькая радуга, которая перепрыгивала через кресло на кровать. Потом она услышала пение птиц и увидела, как ласточка пытается построить гнездышко под крышей. Комната была солнечной, а дети – что? Два и семь, и… три и восемь, или?.. Сколько им лет?

– М-м-м-м… – удалось наконец промычать Юджинии, и она открыла глаза.

– Слава Богу, – выдохнула миссис Дюплесси. – Она жива.

– А никто и не сомневался, что она жива, Джейн, – мягко напомнил ей доктор Дюплесси. – Правда, Юджиния? – Он похлопал ее по руке. – Как мы себя чувствуем? Есть переломы?

– М-м-м-м… – Юджиния попыталась покачать головой.

– Я шучу, моя дорогая. Ничего не сломано. Как голова?

– Жутко! – неожиданно засмеялась Юджиния.

Ее голос изменился до неузнаваемости. Можно было подумать, что говорит кто-то другой. Но она знала, что это ее голос и что где-то позади остался тихий, уютный мир.

– Очень неудачно вы упали. Напугали всех нас до смерти, – улыбнулся доктор Дюплесси, а жена запричитала:

– Я знала, я была уверена, что вы придете в себя! Слава Богу! – и потом засуетилась. – Пойду за девочками. Они так обрадуются!

– Ну, погоди чуточку, Джейн, – негромким голосом остановил ее доктор Дюплесси. – Дай Юджинии немного собраться с силами. Нет, скажи им, что с мамой все в порядке, если уж так хочется. Что очень скоро она поднимется. А потом можете все вместе открыть ту последнюю банку леденцов. Джейн вконец избалует ваших девочек, если вы не поторопитесь выздороветь, Юджиния, – подмигнул пациентке доктор Дюплесси.

– Я их совершенно не балую, Густав. Ты же сам знаешь. Бедняжки так перепугались и так беспокоились о своей мамочке, что я должна была…

– Знаю, знаю, дорогая. А теперь давай быстренько. Девочки ждут.

Доктор Дюплесси посмотрел вслед уходившей жене. Юджиния подумала, что он хочет сказать еще что-то, но он только встал и произнес:

– Легкое сотрясение мозга, не более. От этого, да еще от ветра вы и потеряли сознание.

«Где Джеймс?» – хотелось спросить Юджинии, но она не смела. Она оглядывала комнату, видела все, видела стул, на который Джеймс бросал свою куртку, и скамеечку, под которую он ставил ботинки. Чтобы как-то успокоиться, она медленно провела рукой по простыне.

Словно прочитав ее мысли, доктор Дюплесси сказал:

– Ваш лейтенант Браун поскакал в Найроби узнать насчет поезда. Он считает, что лучше всего было бы перевезти вас на яхту, и чем раньше, тем лучше.

Затем доктор посмотрел на нее, забрал свой саквояж со стола и медленно пошел к двери.

– Позовите меня, если я вам понадоблюсь, Юджиния, – сказал он напоследок. – Я всегда поблизости. Что бы вы ни хотели сказать мне.

Юджиния молча смотрела, как он уходил. Ей хотелось вернуться в свой безмолвный мир, хотелось, чтобы рядом был Джеймс, чтобы он был вместе с ней в постели, и потом ей захотелось поскакать галопом вместе с детьми. Со всеми детьми, не только с девочками. Со всеми.

Юджиния повернула голову. Двигаться было очень больно. Но подушка пахла приятно, от нее веяло теплом, пахло телом Джеймса и ее собственным телом. Пахло травой, полями и желтыми колосьями пшеницы.

«Я должна сообщить тебе довольно печальное известие, – сказала тогда бабушка. – Но я хочу, чтобы ты была храброй девочкой».

Юджиния проснулась, точно кто-то толкнул ее. Сон был таким страшным, что о нем невозможно думать. Она потянулась к лампе на ночном столике, но она не зажигалась. Трут, наверное, подмок, или слишком короток фитиль. Пытаясь зажечь лампу, она ударилась рукой о столик и потом лежала, уставившись в лежащую у нее в ногах ночь.

В комнате находилось что-то ужасное, что-то, чему она не находила названия. Это что-то имело остренькое лицо и глаза, мертвые, как влажные камни. Юджинии хотелось заплакать, но она знала, что эта штука все еще смотрит на нее. Она натянула на плечи простыню, вытянула ноги и стала ждать.

«Что это было?» – гадала она. Ей снился Поль. Но Поль был кроликом или котенком, чем-то белым и маленьким, и жалобно мяукал, лежа на лесной тропинке. Она наклонилась, чтобы поднять его – то ли кролика, то ли котенка, но у него был полон рот крови, и она знала, что ничего сделать нельзя. Потом она сама стала маленькой и лежала на карнизе городского дома, скребясь в окно. Потом она упала и разбилась насмерть.

Это-то падение и разбудило ее. Но когда она уже касалась земли, или просыпалась, или умирала, то еще раз отчетливо увидела Поля, Поля в матроске, окруженного туземцами, оруженосцами, носильщиками. Они находились на какой-то поляне, где растительность была буйно-зеленой, как бывает в чаще джунглей. Поль увидел бананы и райских птиц и побежал, но тут увидел маму. Это были его последние шаги.

Юджиния крепко зажмурилась. «Это же только сон. Сон и только», – предостерегающе сказала она себе. Юджиния постаралась сесть, но страшно заболела голова, к горлу подступила тошнота, и она была вынуждена снова откинуться на подушку.

«Скоро наступит рассвет, – решила она. – Лагерь придет в движение, я позову Джозефа, и мы с ним посоветуемся. Организовать еще одну экспедицию не так долго. Мы найдем Джорджа около Виктории-Ньянза или еще где-нибудь. Где-нибудь в тех местах. Джозеф знает.

Возьму с собой девочек, мы посмотрим водопады. Девочки умеют ездить в седле, возьмем с собой сайке, мне, конечно, придется лежать в повозке, но Джеймс может… Джеймс может…»

Всплывшее в ее сознании имя вдруг что-то разладило в ней, заставило прекратить рассуждения о планах и, крепко обхватив себя холодными руками, разрыдаться. Юджиния открыла рот и подумала, что сейчас закричит. Но сколько бы горячих слез ни стекало по ее щекам и как бы отчаянно она ни закрывала глаза, ей никак не удавалось стереть из памяти картины: маленькое тельце ее сына падает между листьями бананового дерева. С листьев капает, капли сливаются в струйки, струйки образуют поток, и земля разбухает в губчатую массу, которая делается цвета свернувшейся темной крови, а поток пробивает через нее путь к океану, далеко-далеко от этого места.

– О мама! – заплакала она. – О мама, о мама! О Джеймс!..

ГЛАВА 19

И снова добрый старый «Альседо», – подумал Джордж. – Слава тебе, Господи. Скоро выходим в море. Благодарю тебя, Господи, еще раз».

Джордж расхаживал по своему кабинету, ища утешения в стоящих, как на параде, книжных полках, идеальном порядке на письменном столе, пресс-папье, панелях на стенах, подвесном потолке. Получая удовлетворение от солидной прочности красного дерева и мрамора, полированной бронзы, тисненой кожи и подлинно американского, первоклассного и ни с чем не сравнимого исполнения.

«Спасибо, спасибо тебе, Господи, – повторял и повторял Джордж. – Спасибо тебе, добрый, добрый наш Господи. Это же почти катастрофа, тот маленький эпизодик с Джини. Для мужчины никакая осторожность не излишняя, когда речь идет о его семье. За всем не уследишь». Джордж обвел взглядом комнату.

– Да, сэр, никакая осторожность не излишняя. Семья есть семья. И никуда от этого не денешься.

Из рулевой рубки донесся высокий и резкий свисток. Это капитан Косби отвечал на сигнал капитана порта, разрешающий выход в море. «Ну, что же, еще лучше, – решил Джордж. – Это значит, что загрузка угля закончена, кочегары на месте, последняя важная персона выпровождена из главного салона на грязные улицы Момбасы». Джордж представил себе их скользкие серые пальцы, заплесневелые визитные карточки и заискивающее: «Ах, какая жалость… Мы так сочувствуем мадам, ей так не повезло».

«В одно ухо входит, – сказал себе Джордж, – в другое выходит. Протягиваешь правую руку, убираешь правую руку. Подаешь правую руку и трясешь эти пальцы… Проделываешь этот фокус-покус и поворачиваешься спиной…»

– Вот и все, вот и все! – пропел Джордж последнюю строчку из старой школьной песенки. Он пребывал в самом приподнятом настроении, море ему было по колено и хоть трава не расти. – Следующая стоянка – Сейшельские острова, – почти в голос прокричал он, – и на этот раз уже ничего не сможет встать поперек моего пути. На этот раз я не рискую. Ничто не может угрожать семье Джорджа Экстельма, пока он с ней.

Джорджу нравился звук его голоса. В нем слышалась авторитарная, самоуверенная нотка, свойственная завсегдатаям мужских компаний и уважаемых залов, где встречаются привилегированные и богатые. Он звучал, как должен звучать голос хозяина Филадельфии.

– А вот еще этот маленький томик, – проговорил Джордж и взял со стола книжку. – Мне чертовски повезло найти ее буквально за несколько дней. Да еще где – в Момбасе! Вот Джини обрадуется.

Джордж провел пальцем по маленькому золотому страусу, вытесненному на переплете.

– «Рассказ об африканской ферме» Ральфа Айрона, – громко ухмыльнулся он. – Псевдоним Олив Скрайнер, выходца из Голландии, постоянного жителя Южной Африки и лондонского литературного льва… или львицы… так сказать. Скоро Джини поправится. Нужно только набраться немного терпения.

Джордж представил себе жену сидящей в палубном кресле, ее юбка убрана под летнее одеяло, шляпка подвязана газовой вуалью, пальцы с нетерпением сжимают его скромное подношение, его подарок, эту книгу.

– О, Джордж, – скажет она, – как ты сумел найти ее? Мне и в голову не приходило, что в Момбасе может быть книготорговец, не говоря уже о том, что у него найдется такое сомнительное произведение!

И то, как она произнесет «сомнительное», покажет, насколько правильным был его жест и насколько правильно она его поняла.

– Я и через миллион лет не смогла бы поверить, что ты с одобрением отнесешься к тому, что я читаю такую книжку! К тому же после того, что о ней говорили дома.

А Джордж ответит:

– Что угодно, только бы это доставило тебе удовольствие, моя дорогая… – и не договорит фразы до конца, чтобы сохранить таинственность, которая бывает такой соблазнительной.

– Что угодно, только бы вернулись розы на щечки моей миленькой женушки, – повторил Джордж, оглядев свой стол, улыбнулся и провел рукой по волосам. «Сорок два, – подумал он, – мне только сорок два, впереди целая вечность для супружеской жизни».

– Щечки моей миленькой женушки… – повторил он еще раз.

Джорджу не повезло, потому что он произнес эти слова именно в тот момент, когда дверь к нему открыл Бекман. Джордж не слышал стука – если только Бекман постучался. Он слишком увлекся своими грезами.

– Приятно слышать, что ты еще об этом думаешь, – произнес Бекман. Шутка его брякнулась, как камень. Веселья в его глазах не промелькнуло. – До тех пор, пока вы все не прискакали из саванны, я не представлял себе, что похож на бледную немочь. Одному из верных последователей твоего папаши не до развлечений. Не для меня тропический шлем, диагоналевые бриджи и скатерть на лужайке под баобабом.

– У меня больная жена, Огден. Я был бы благодарен, если бы ты помнил об этом.

Джордж понимал, что фраза прозвучала заученной, что она выдает его с головой как человека, думающего не о том, о чем положено думать.

– Ну что ты, Джордж, я помню. Я же был на вокзале, когда все вы примчались в Найроби с вытаращенными глазами, – ответил Бекман. Он хотел добавить: «И зажав дрожащий хвост между ногами», но решил не говорить этого. У Джорджа сейчас голова идет кругом от навалившихся на него проблем, решил Бекман, и если он и научился чему-нибудь за многие годы, когда выполнял для Турка всю грязную работу, то тому, что даже слабовольный человек становился воинственным, если его загнать в угол. Если наброситься на него с прямыми обвинениями, он может, не задумываясь, соврать, ответить угрозами, сблефовать и просто забыть о нем, но вот намек пробирает до костей незаметно.

– Ведь это я встретил вас с экипажами и закрытым ландо для нашей больной. – Бекман улыбался. – Хотя должен с сожалением признаться, что не я тот юноша, который с шумом примчался сюда из буша и потребовал подготовить судно к приезду леди, пригласил медицинскую сестру, потребовал укомплектовать аптечку. Весьма любезно с его стороны, я хотел сказать, со стороны лейтенанта Брауна, все это сделать для тебя, Джордж. Человек действия при всех обстоятельствах.

Джордж отвернулся от Бекмана и смотрел в окно. В порту кипела работа. Черные тела извивались на солнце, как мечущая икру сельдь, в воздухе мелькали белые зубы, темная кожа, розовые ногти, розовые ладони, подвижные в суставах руки и плечи – от этого вида Джорджа тошнило. Свет резал глаза, а от этого мелькания начинала кружиться голова. Всего только несколько восхитительных секунд он чувствовал себя снова в полной комфорта Филадельфии, и вот теперь он опять на своем корабле, потерявшийся в водах дорог, которых никто еще не исследовал. Джордж опустил занавески на окнах. «Африканская пыль висит в воздухе и проникает повсюду. И чем только занимаются стюарды», – подумал он, но знал наперед, что ругать их не станет.

– Ты хотел поговорить со мной, Огден? – Джордж окончательно вернулся в комнату, только теперь это была совершенно другая комната и она требовала совершенно иного тона и других слов. Это могла быть читальня в публичной библиотеке или вестибюль гостиницы в каком-нибудь северном городе.

– В общем, да, Джордж. – Бекман поудобнее расположился в кресле и взял сигару. Он знал, как тянуть время. – Возможно, это покажется не очень подходящим временем для обсуждения деловых вопросов, я имею в виду, что у тебя выздоравливает жена, но уверяю тебя, за Юджинией прекрасный уход, и я серьезно сомневаюсь, сможешь ли ты подобраться к ее каюте, потому что оба Дюплесси и молодой лейтенант Браун днюют и ночуют там. Хотелось бы надеяться, что и у меня будет такое примерное обслуживание и примерная обслуга, если я, не дай Бог, заболею.

Бекман покрутил в руках сигару, прикурив ее, глубоко затянулся. Казалось, удовольствие, которое он получал от первой затяжки, занимало его больше всего на свете.

Джордж не попался на эту удочку.

– Говори, что ты должен сказать, Огден. Я хочу быть на палубе, когда отдадут швартовы. Косби уже получил разрешение на выход из порта. Я не могу торчать здесь весь день.

– Действительно, не можешь, Джордж, – ответил Бекман. – Хозяин яхты – человек очень занятой.

Джордж не потрудился ответить. Он проглотил оскорбление. «Это не первое и не последнее, – подумал он, – и нет смысла отвечать на каждое». Внезапно Джордж почувствовал себя смертельно усталым, разбитым и обессиленным.

– Ты пришел ко мне, насколько я понимаю, с важным делом, а не для того, чтобы обсуждать здоровье моей жены, Огден. Так, может быть, обсудим это дело?

Джордж услышал свои слова после того, как сказал их. Они отдались для него эхом, как будто их произнес совершенно нереальный человек.

– Мы получили еще одно сообщение от Лэнира Айварда, Джордж. – Бекман еще раз глубоко затянулся сигарой. – Телеграмма была послана из Сингапура. По-видимому, он не доверяет султанскому режиму. Намекает, что там полно шпионов…

– Пошло все это к чертовой матери, Огден. – Джорджу захотелось заорать. – У меня больная жена! Не лезь ты ко мне со всякой ерундой!

В этот момент Джордж ненавидел Бекмана всеми фибрами своей души и чувствовал, что ему ничего не стоит взять кочергу, лежащую подле камина, и расквасить этому гаду физиономию.

«До чего же это было бы приятно, – подумал Джордж, – я отомстил бы за всех, кого он измазал грязью своим елейным языком: за бедную миссис Дюплесси, не отходящую от постели больной, за доктора Дюплесси, который совершенно извелся и во всем обвиняет себя, за Юджинию, бедную овечку, которая просила простить ее за то, что она испортила их пребывание в Африке. Даже за лейтенанта Брауна. Хотя, – сразу же вспомнил Джордж, – Браун мне тоже не по душе.

Я не могу принять то, как он вызвал этот поезд из Найроби, или как он командовал слугами в кетито, или вот еще, как он приказал им укладываться. Слишком много суеты и слишком мало заботы о соблюдении приличий. Функция цивилизованного человека, – напомнил себе Джордж, – казаться выдержанным в этом бестолковом мире. «Бремя белого человека» и все такое – Браун совершенно не понимает этого. Просто в мое отсутствие он решает, что единственным местом, где может выздороветь Юджиния, является яхта, вот и все. Ну, а если бы наша экспедиция вернулась из сафари чуть позже, мы могли бы никого не застать».

Эти воспоминания что-то пробудили в его мозгу.

– Надеюсь, ты не намекаешь на что-нибудь неподобающее в отношении моей жены, Огден? – спросил он. Он уже позабыл и про Лэнира Айварда, и про его телеграмму.

– В отношении Юджинии? – Бекману не верилось, что его замысел сработает так хорошо. «Ну, что же, – сказал он себе, – это облегчает дело. Джордж сам своими руками роет себе могилу».

– Ну, а что может быть? – поинтересовался Бекман.

– Ты же сам сказал, Джини и ее… Браун, ну, знаешь… и миссис Дюплесси и доктор… – Джордж начал пускать пузыри. Он хотел обвинить Бекмана в том, что тот не верит в болезнь жены или клевещет, говоря о притворстве трех людей, которые ухаживают за ней. Но дело было вовсе не в этом, и Джордж знал это.

– Ведь все они добрые души, каждый из них… – твердил Джордж. – Если бы они не соединили свои усилия в кетито, я не знаю, что…

– Ты абсолютно прав, – не дал ему закончить Бекман. – Приятно видеть, когда с такой верностью отдаются своему делу. Или служат своему работодателю. Восхитительно! В самом деле. Ты совершенно верно говоришь. Доктор – образцовое создание. И жена его тоже. У меня и в мыслях не было бросить тень на нашего молодого наемника. Беззаветное служение, сказал бы я. Такое вознаграждается на небесах.

Джордж почувствовал, что сам себе подставил ножку.

– Так что ты хотел сказать мне?

– Лэнир Айвард дал телеграмму, что Махомет Сех…

– Господи Иисусе, Огден! Можешь ты подумать о чем-нибудь еще?

– Лэнир Айвард дал телеграмму, что Махомет Сех начинает проявлять беспокойство относительно прибытия этих чертовых винтовок.

От ярости у Джорджа перехватило горло, он чувствовал, что теряет контроль над ситуацией, как цыпленок под ножом мясника.

– Мы прибудем на это проклятое Борнео, когда я, черт побери, скажу! Они, черт их возьми, не могут начать без нас. Нет денег, нет чистого белья. Ты же знаешь эту поговорку, Огден? У нас есть Браун. У нас трюм набит сверхсовременными, сверхблестящими винтовками «спрингфилд A3». А к ним сколько хочешь блестящих маленьких патрончиков, а у них что – у них ничего.

Бекман подождал, пока Джордж выпустит пар, и все это время рассматривал потолок. Бывали моменты на яхте, когда на ней устанавливалась такая же тишина, как сегодня, и тогда Бекману казалось, будто они никуда не отплывали. Может быть, это впечатление создавали резные панели на стенах кают или то, как было вызолочено дерево около люстры, – во всем этом было что-то, напоминавшее Линден-Лодж, и настолько близко, что заставляло его забыть, что он не дома.

– Уверяю, ты меня не так понял, Джордж, – сказал Бекман, выслушав до конца тираду Джорджа. – Я просто сообщил тебе о телеграмме, чтобы… чтобы ты представлял себе, что эта, ну, как это выразить?., увеселительная прогулка по Африке выбила нас из графика. Все – отец Юджинии, старший Айвард, Лэнир, даже Махомет Сех – все на месте и ждут назначенного…

– И как я тебе уже сказал, они никто, пока мы не пришли туда! – проговорил, словно пролаял, Джордж. – Да к тому же еще у Лэнира Айварда просто не хватит для этого пороха! Ты же сам так говорил, – Джордж сделал вид, будто не заметил язвительной улыбки Бекмана, в ней было слишком много самодовольства. – Это было еще… еще… где-то… до Мадейры. Ты сказал, что Лэнир сделался туземцем.

Джордж не был уверен, правильно ли запомнил хронологию событий, но это не имело значения. Важно было только швырнуть огденовские слова ему в рожу, в эту надутую, жирную рожу. «Я тебе не какая-нибудь там марионетка! – хотелось крикнуть Джорджу. – Я и сам могу договориться с тем из них, кто нас больше устраивает».

– Ты говорил, что Лэнир готов перекинуться на другую сторону и так и ловит, куда повернется голова на темнокожей шее. Кто знает, может быть, к тому времени, когда мы доплывем туда через Индийский океан, он уже окажется заодно с нынешним султаном или уже обнимается с голландцами! С «Ройал Датч петролеум компани», черт бы ее побрал! Или с братьями Самьюэл и этой чертовой «Шелл».

– Вижу, время, которое ты провел в буше, кое-чему тебя научило, – заметил Бекман. – Ты заговорил уже по-другому. Не сомневаюсь, это тебе пригодится в недалеком будущем.

Юджиния открыла свой дневник, потом закрыла и снова открыла, и тут же захлопнула его. Разве поможет разговор с пустыми страницами? А ведь нужно принимать решение. «Сказать Джеймсу? Не говорить Джеймсу. Сказать Джорджу? Нет, это смехотворно».

Юджиния закрыла глаза и попыталась увидеть будущее, но тут же ее мыслями завладели какие-то черные образы: какие-то тени и болотные «окна», в которые может провалиться целый корабль. Очень трудно сосредоточиться на главном, когда тебя на каждом шагу подстерегают десятки западней, и в каждой шевелится и пучится темная непонятная масса, как это бывает на замерзшем озере. «Если ты подъедешь к ним на коньках слишком близко, – слышала Юджиния предостерегающий голос бабушки, – ухнешь прямо туда и утонешь, потому что у тебя не хватило здравого смысла держаться подальше».

«Филадельфия, – пыталась убедить себя Юджиния, – мы вернемся в дом на Честнат-стрит, дети вернутся в школу, я возобновлю свой абонемент в ложу в Академию музыки, Джордж займется тем, чем обычно занимает свои дни, а там будет видно».

Какие простые слова, как легко они произносятся. Юджиния расставила их по местам и ждала, что ответ придет сам собой, но ум ее непроизвольно вращался вокруг домашних дел: нужно заказать новые портьеры для гостиной на втором этаже и переделать шкафы для белья на первом, пока ее мысли не начали позвякивать, словно ключи на колечке у дворецкого, и она не увидела себя в затемненной комнате, где пахло камфарными и кедровыми палочками и стоял запах вареного лука, который остается после протирки полиролью картинных рам с позолотой.

– Моль, – прошептала Юджиния, и миссис Дюплесси, которая в это время приоткрывала дверь – только чуть-чуть, самую чуточку, – возвела глаза к небу и одновременно протиснулась в комнату больной.

– О, моя дорогая. Я бы на вашем месте не стала беспокоиться о моли, я имею в виду сейчас.

Миссис Дюплесси научилась уже держаться с напускным жизнерадостным видом, свойственным профессиональным медсестрам. Она решила сделать в уме пометочку и не забыть рассказать Густаву об этой новой теме бреда, который появился у Юджинии.

– Очень хорошая мысль отвлечься на что-то от всех своих злоключений, но, по-моему, нам еще рано волноваться о моли. Уверена, Хиггинс не забывает позаботиться о всех наших малюсеньких паразитах. Немного найдется кораблей, чистеньких, как наш «Альседо».

Какое-то мгновение Юджиния не могла ничего понять: каким образом попала миссис Дюплесси в кладовку для фарфоровой посуды на Честнат-стрит и как она умудрилась поместиться в ней. Потом она узнала свою каюту и поняла, что все проблемы, которые она пыталась отрицать, никуда не делись и реальны, как жизнь.

– А как сегодня с нашей головкой, немножко кружится?

Миссис Дюплесси подошла поближе. Вместе с ней нахлынул стойкий запах лавандовой воды и улицы без сточной канавы. Плотно облегающей одежды, которую давно не проветривали. Хозяйка с Честнат-стрит мысленно отметила это, и ее мысли вернулись к списку замшевых мешков, полок с фланелью и посудных полотенец, прокипяченных в молоке и вывешенных сушиться у кухонной плиты.

«Лучше все супницы и чаши для пунша сдвинуть в один угол», – хотела ответить Юджиния, но вовремя остановилась.

– Много лучше, – сказала она вместо этого. «Интересно существовать одновременно в двух мирах, – подумала Юджиния, – это как детская игра».

– В общем, голова уже почти не кружится.

Юджиния говорила неправду, но решила, что никто не узнает правды.

– Эти сотрясения мозга могут быть очень опасными вещами, – миссис Дюплесси многозначительно сделала ударение на слове «мозг». Оно сделалось синим и мясистым, как несваренная сарделька. – Знаете, я помню один случай мозговой лихорадки, которую Густав лечил в университете…

– Как там дети, миссис Дюплесси? – спросила Юджиния. Ей не хотелось быть грубой, но слушать всякие могильные истории ей было совершенно невмоготу, а упоминание о детях обычно отвлекало внимание миссис Дюплесси от болезней и смерти. Юджиния немного приподнялась на подушке и села попрямее, потом взбила кружева на блузке. Теперь она полностью вернулась в свою каюту и не оставалась больше нигде.

– Я сказала им, чтобы они не заходили, пока я не позову. – Миссис Дюплесси засияла, и Юджинии нетрудно было догадаться, каким образом были куплены Поль и Джинкс, и даже Лиззи. Сласти – вот арсенал убеждения, которым постоянно пользовалась миссис Дюплесси. Настоящая матушка Джинджер со своим семейством – пышнотелая леди, в необъятных юбках которой находят защиту от любой опасности ее дети.

Юджиния представила себе эту картину и улыбнулась.

– Ну вот, у нас уже снова наша обворожительная улыбка! – защебетала миссис Дюплесси. – Вы, честное слово, выглядите намного, намного лучше. Слава Богу! Я всегда говорю Густаву, что мне нужно было стать медицинской сестрой. Под моим присмотром быстро выздоравливает любой больной.

«А как там Джеймс? – вдруг захотелось спросить Юджинии. – Где он? Почему до сих пор не заходил проведать меня? – Потом сразу сообразила: – Он не может сейчас прийти. Это неумно, это неправильно. Ты же знаешь это, Юджиния. Не задавай глупых вопросов».

Юджиния уткнулась лицом в подушку и почувствовала, что сами по себе полились слезы. Она плакала беззвучно, подтянув коленки к подбородку, как будто, свернувшись в комочек и сделавшись маленькой-маленькой, как морская талька, она могла найти спасение.

– Ну, конечно, вы соскучились по своим малышам! – догадалась миссис Дюплесси. Грустное настроение Юджинии наполнило старую леди безмерной жалостью к ней. Это были и ее слезы, и ее одиночество, и ее томление. «Возможно, нам не следовало быть такими строгими, – сказала она себе. – Дети тревожатся о матери, и это естественно. А она – о них, и это правильно. Возможно, Густав не прав. Возможно, Юджинии чуточку не хватает молодого задора. Все же женщины посланы на землю рожать детей. Вот для чего нас создал Бог».

– Поль нарисовал для вас чудесную картинку – антилопу эланд, которую подстрелил отец на сафари.

Миссис Дюплесси повернула абажур лампы с кистями так, чтобы свет попадал на ее розовый кварцевый шпиль, и это действие ее чрезвычайно успокоило. «Красивые вещи помогают развеивать унылые мысли», – сказала она себе, увидев, как камень розовой ленточкой отбросил блик зеркала на ее пухлую руку.

– Рисунок получился полным экспрессии, особенно глаза. Они очень, очень грустные и живые. Он хотел сразу принести его вам, но я уговорила подождать, пока вам не станет лучше. Теперь я понимаю, что поступила неправильно.

Миссис Дюплесси никогда не испытывала неуверенности. Она считала себя великим знатоком человеческой природы, психологом, как ее сестра, когда речь шла о страданиях измученной души.

– И доктор тоже был не прав, – провозгласила она. – Что вам необходимо, так это увидеть детей. Мать никогда не должна расставаться со своими малютками.

Юджиния слушала ее, и у нее разрывалось сердце. «Ну почему не может быть так, чтобы самым моим большим беспокойством была моль в шерстяных вещах? – думала она. – Или терзания по поводу того, что надеть на губернаторский бал, или сомнения, не будут ли выглядеть янтарные бусы безвкусно на французском кружевном бархате. Почему я не могу снова зажить своей простой жизнью?»

– А это как раз то, что вы есть, моя дорогая, – продолжала между тем миссис Дюплесси, – прирожденная мать.

Огден Бекман был вне себя от злости. Его трясло, и, проходя на негнущихся ногах по застеленному ковром коридору к своей каюте, он на миг подумал, не болен ли? Лихорадка Денге или малярия – он мог подхватить что-нибудь в пропитанной миазмами атмосфере этого тропического порта. Потом он решил, что нечего поддаваться минутной слабости, и понял, что трясется от гнева.

«Кто разрешил Джорджу ставить под сомнение мои полномочия? – вопрошал он. – Или кто дал Брауну право наплевать на условности? И что, во имя всего святого, случилось с Юджинией?»

«Браун и Юджиния, Юджиния, Браун. Будь осторожен, будь осторожен», – нашептывал ему на ухо голос, но так продолжаться не может.

«Браун и Юджиния – что? – хотелось ему закричать. – Что ты видел?» Но предупреждающий его голос исчез. – «Я хотел ее для себя»– нужно было запротестовать Бекману. Но голоса уже не было. Он его сейчас не слышит, но он не пропал. Точно не пропал.

– Выйду-ка я лучше на палубу, – сказал Бекман, не подумав, что голос громко прокатился эхом по коридору. – Наверное, мы уже подняли якорь.

Бекман застал Генри и Неда болтающими у поручней.

– Что это вы тут оба делаете на палубе? – сердито поинтересовался он. – Я скажу капитану Косби.

– Нам хотелось посмотреть, как отдают швартовы, – послушно ответил Генри и поспешно добавил: – Сэр.

– Обязательно скажу капитану, что вы не слушаетесь.

Генри и Нед молча разглядывали носки своих ботинок, потом покорно поплелись в разных направлениях.

– Смотрите, попадетесь мне еще раз! – крикнул им вдогонку Бекман.

«Да уж, конечно, – подумали мальчики. – Злой, как черт, сразу видно. Не иначе ему кто-то муравьев напустил в штаны».

«Я хотел ее для себя», – стучало в мозгу у Бекмана.

– Повторите названия еще раз, доктор Дюплесси! Поль вспрыгнул на нижнюю перекладину поручней и, перегнувшись сколько мог вперед, замахал рукой редеющей на причале толпе. Как же долго корабль собирается выходить в море! Люди внизу у канатов, казалось, двигались медленно-медленно, как в пантомиме.

– Давайте скорее! – крикнул Поль, обращаясь ко всему миру.

– Фригей и Платт. Ла Дигю, Дени, Праслин, Махе, Бирд…

– Бирд! – прервал его, хохоча во весь рот, Поль. Он болтался на поручне, как шарик на резиновой веревочке.

– Если ты остановишь меня, Поль, мне придется начинать все сначала, – пропел шутливым голосом доктор Дюплесси.

Джинкс толкнула брата локтем в бок, и они еще громче рассмеялись. Шутку подхватила миссис Дюплесси и стала смеяться вместе с ними.

– И Фелиста…

Лиззи перегнулась, сколько было сил, вперед и произнесла слово «Фелиисиитей», преувеличенно подчеркивая старательное произношение доктора Дюплесси с бельгийским акцентом.

– Молодец, Лизабет, – проговорил он. – Ты помнишь, что оно обозначает?

– Счастье или благополучие, – ответила Лиззи.

– Скажите нам еще какие-нибудь смешные названия!

Поль раскачивался вперед-назад. Он терся своей матроской о белесый металлический торс поручней, и на нем отпечатывались белые полоски, как на шкуре маленького слоненка.

– Поль, – предупреждающим тоном проговорила миссис Дюплесси, похлопав его по плечику, но на ее лице была добродушная улыбка, и Поль тоже заулыбался.

– Я не упаду, миссис Дюплесси, – сказал он. – Я обещаю.

– Еще, еще названия! – потребовала Джинкс. Казалось, они уже целую вечность ждут отправления «Альседо». Сначала нужно было погрузить уголь, и поднялось такое черное пыльное облако, которое начало обволакивать весь корабль, что пришлось уйти с палубы, пока доктор Дюплесси не разрешил снова подняться.

– Черное легкое, – сердито произнес он. – Вот что получается, если дышать угольной пылью. Нам придется оставаться внизу, пока они не закончат ворошить этот уголь.

«Черное легкое»! Отличное пиратское имя», – подумал Поль и принялся бегать по всему салону, выкрикивая:

– Я «Черное легкое», и весь этот корабль, и все, что есть на нем, принадлежит теперь мне!

Но они перешли уже к названиям Сейшельских островов (там должен быть следующий заход в порт), и это стало новой игрой. Вроде той, в которую они играли в кетито до несчастного случая с мамой – миссис Дюплесси не могла ничего запомнить в нужном порядке, она выпаливала первое, что приходило ей в голову, поэтому тот, кто называл имена после нее, не испытывал больших затруднений. Всего-то Сейшельских островов девяносто! Они заучивали их, разделив на группы (так предложил доктор Дюплесси). Поэтому не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы выиграть. И кроме того, то, как доктор Дюплесси проводил свой урок, было намного интереснее, чем занятия с кузеном Уитни! (Лиззи, Поль и Джинкс чего бы только ни отдали, чтобы только избавиться от «консультаций» с Уитом).

– Еще, еще названия, – просили Джинкс и Поль.

– Курьез, Арид, Вест-Сильвер…

– Длинный Джон Сильвер! – завопил Поль.

– Поль! Ш-ш-ш, – зашикала на Поля Лиззи. Она очень опасалась, что взрослые обратят внимание, что они не на уроке. Она боялась, что придет папа и скажет: «Что? Не на уроке? Но ведь мы уходим из порта. Нужно выполнять расписание».

Дюплесси решил пропустить выкрик Поля мимо ушей:

– Силуэт, Сент-Анн, Серф…

– Подумать только, когда-то эти острова были садами Эдема… – пробормотала миссис Дюплесси, и ее голос был мечтательный и какой-то отсутствующий, и Лиззи тоже мечтательно протянула:

– Да-а-а.

Затем обе дамы, юная и пожилая, уставились на холмы за Момбасой, как будто разглядывали те самые сады: львов, лежащих рядом с барашками, птиц с такими нежными и пушистыми перышками, что прикоснуться к ним было все равно, что погладить толстый бархат или подставить руку под летний ветерок.

– Ну, это писал генерал Гордон, моя дорогая, – прервал ее доктор Дюплесси. – А я не верю, чтобы эту точку зрения приняли ученые-теологи. Думаю, во всем мире.

Иногда высказывания ее мужа бывали спорными, и миссис Дюплесси решила возразить:

– Ну уж, если кто и знает Эдем, то именно он. Ведь Гордон облазил всю Индию. И по-моему, всю Африку. А в Англии его называли «Китайским Гордоном». Так что он знает колыбели цивилизации наизусть.

– Но Сирия, моя дорогая? Иерусалим? Бейрут? Баальбек?

– Каким же ты бываешь не романтичным, Густав! – упрекнула мужа миссис Дюплесси, но голос ее был ласковый. – Неужели мы не можем верить в сады Эдема?

– Да, – снова прошептала Лиззи, перед глазами которой сейчас разворачивались картины удивительного мира.

– Эдем! Эдем! – нараспев стал выкрикивать Поль. – Мы едем в Эдем. Мы будем есть дюгоней и капуцинов. И будем танцевать, пока ночь не позеленеет…

Это были новые для него слова, и ему нравилось их звучание. Дюгонь, как объяснил доктор Дюплесси, – это что-то вроде моржа, а капуцин – обезьяна.

– Ах, Поль! Каким же ты бываешь надоедливым!

Лиззи отвернулась, демонстрируя нежелание смотреть на выходки брата, доктор с женой обменялись счастливыми, понимающими взглядами, а Джинкс вздохнула и, ни к кому определенно не обращаясь, промолвила:

– Когда же мы, наконец, уедем из Африки?

Юджинии не хотелось даже притрагиваться к книге, которую принес ей Джордж. «Рассказ об африканской ферме» Ральфа Айрона. Юджиния смотрела на золото страуса на переплете: перья были взбиты кругами, как рюши на детском праздничном платье, а клюв походил на широкую улыбку.

Юджиния отвела глаза от подарка, подтянула простыню под подбородок и поплотнее завернулась в одеяло. Страусовые перья, отделка из марабу, веера из павлиньих перьев и шляпки из кончиков коричневых крыльев китайских фазанов – на мгновение Юджиния почувствовала тошноту и испугалась, что ее может вырвать. Желудок выворачивало, руки сделались влажными, по шее потек пот. Она облизнула губы – они пересохли, как папиросная бумага.

«Я не хочу этого, – подумала Юджиния, и она вдруг устыдилась слез. – Нужно прекращать все эти сантименты. Я сама сделала это с собой. Мне некого винить.

Но что значит подарок Джорджа? «Рассказ об африканской ферме». И эта робость. Он как-то странно пробурчал имя героини, как будто это кто-то, с кем мы оба знакомы. Будто эта Линдел – тот идеал, та женщина, какой он хочет видеть меня. И Ральф Айрон, ну что это за имя? Нет ли у этого «Айрона»[42] скрытого значения?»

– Ненавижу все книжки и стремление усовершенствовать себя, – громко произнесла Юджиния. – Ненавижу лекции и кичливость знаниями. Ненавижу думать.

«Но чего же я хочу? – задумалась она. – Вернуться домой? Нет, не то. Дом ничем не отличается от моей каюты на корабле. Свои горести носишь с собой, как черепаха – панцирь».

Юджиния решила встать с постели. Опуская ноги на пол и нащупывая комнатные туфли, она не спускала глаз с подарка Джорджа, как будто он может вдруг подпрыгнуть и встать ей поперек дороги.

«Африканская ферма», – повторила Юджиния, – что это значит? Значит ли это, что Джордж хочет в чем-то признаться? Или это значит, что мы с ним делаемся другими людьми? Начинаем вести простой, пасторальный образ жизни? И почему это должно быть в Африке? Или же книжка – это предупреждение?»

Юджинии не хотелось думать о днях, проведенных в кетито, когда они с Джеймсом и девочками жили, как она считает, настоящей счастливой семейной жизнью, но что было, то было. Юджиния гнала прочь эти воспоминания.

«С глаз долой, из сердца вон, – сказала она себе. – Задержка в прошлом только затрудняет настоящее. Кроме того, я не должна забывать, что я очень счастливая женщина, нужно считаться с тем, в чем мне повезло. Я сидела в кетито, сходила с ума по Полю, а он вернулся без единой царапины. Только подумать, сколько ненужной суеты я создала! Сколько ненужных хлопот причинила людям!

А девочки, – продолжала она считать свои удачи, – как они расцвели. Да у меня совершенно замечательная жизнь. «Если бы желания были лошадьми, нищие не ходили бы пешком». Помни, что говорила бабушка».

Юджиния надела пеньюар и принялась расчесывать волосы. Сто движений, приказала она себе, и подняла повыше руку. После падения ею было больно двигать. «Хорошенькая вышла бы из меня сейчас партнерша на танцах», – подумалось ей, но она тут же поругала себя за легкомыслие.

«Когда плавание завершится, я отправлюсь в Филадельфию. Буду тем, кем и должна быть, – женой, матерью, женщиной, занимающей известное место в мире, и от всего этого не откажусь. Ни за что на свете. Дети для меня на первом месте. Если я это забуду, то превращусь в пыль на улице».

«А как же Джеймс?» – внутренний голос прозвучал пугающе, как стон из соседней комнаты. Юджиния положила щетку. Она расставляла и перекладывала с места на место щетку, гребень, зеркало, крючки для ботинок, рожок для обуви и коробочку с булавками, пока не заболели глаза и пока не перестала видеть все эти предметы, а увидела вместо этого свою спальню в гостинице в Порт-Саиде, лазурно-голубые стены, бьющее сквозь жалюзи солнце. Оно перемешивает голубое с полосками света, и кажется, что отливает слитки чистого золота. Она не одна в постели, ничто в мире ее не тревожит.

«Альседо» вышел из порта Килиндини и взял курс на северо-восток, двигаясь по прямой линии через Индийский океан – последнее большое водное пространство – до тех пор, пока Селатс-Кунда и Каримата не откроют ему проход в Южно-Китайское море и корабль не проследует на Борнео и в лежащие за ним страны.

Для Джорджа «лежащие за ним страны» были Корея, Япония, Россия и Китай. Он серьезно подумывал сделать остановку в Порт-Артуре, принять у себя на «Альседо» царя Николая, затем посетить Шанхай и обнесенный стенами императорский город в Пекине. По слухам, самая старая в мире сосна найдена на острове вблизи Японии, и говорят, что все еще можно увидеть, как кули[43] путешествуют через весь Китай, как скот, набитые в товарные вагоны.

Такие вот туристские наблюдения, события, сценки очень оживляют рассказы за стаканом виски у домашнего огонька, придают им весомости и аромат реальности, и Джордж занес их в свой блокнот как «возможные экскурсии», присовокупив к ним выписки из разных авторов и натуралистов, как перед этим предварительно составил подробнейший и глубоко продуманный список всех тех африканских животных, которых ему нужно будет «взять». «Путешествие, – говорил он себе, – это есть непременно достижение определенных целей и решение определенных задач».

На Борнео водится орангутанг, или майа, как зовут его туземцы; два вида носорогов; медовый медведь, но никаких тигров, свинья бабируса и пландок – такой маленький олень, что кажется маленьким по сравнению с зайцем. Там встречается рыба, которая ходит по земле, и обезьяна с длинным красным человеческим носом, которую местные жители прозвали «голландцем». Все эти существа были описаны у Джорджа под заголовком «Виды, которые нельзя пропустить». После того как завершится этот обязательный эпизодик с Брауном, Махометом Сехом и Айвардами, Джордж намеревался устроить себе грандиозный праздник.

Он уже все продумал: флотилия сампанов растекается по многочисленным протокам в джунглях, между деревьями просматриваются прячущиеся за ними охотники за черепами, пронзительно скрипят попугаи ара, на верхних этажах джунглей благородным синим кобальтом мелькнет зимородок. Он закажет местным мастерам сделать большую бамбуковую клетку, а потом туземцы наловят столько зимородков, сколько поместится в клетке.

И тогда по возвращении домой Джордж сможет блеснуть в Филадельфийском клубе или «Юнион-Лиг», лениво бросив: «Ах да, альседы. Я их немного наловил на Борнео. Редкая штука, намучились с ними, только четыре выжили, трудно переносят путешествие, но, должен нам сказать, красоты необыкновенной, синие-синие, как небо над Биллитоном. Просто не мог допустить, чтобы мой корабль вернулся без этих красоток».

Джордж уже продумал эту сцену. Конечно, сначала придется заниматься не совсем приятным делом – подавить мятеж в Сараваке. Потом разобраться, что к чему, и расставить все по местам. Не всегда получается, как планируешь. Даже когда у тебя за спиной сам великий Турок.

Но репетировать все эти сцены он не удосужился, «Все будет проделано молниеносно, – уверил он себя, – а потом, как после вырванного зуба, боль пройдет, и жизнь пойдет своим чередом. Можно будет заняться приятными, важными делами: собирать анекдоты и коллекционировать призы».

Поднявшись в рулевую рубку, когда Момбаса и остальная, почти уже забытая, Африка превратились в темную полоску на горизонте, потом в пятнышко и, наконец, в дымку, Джордж приказал капитану Косби поднять дополнительные паруса.

– Пойдем эти девятьсот миль до Сейшелов под паром и парусами. Там возьмем уголь на военно-морской базе перед переходом до Борнео.

«А потом уже почти все», – подумал Джордж. – Мы почти дома».

ГЛАВА 20

Сколько голов ты добыл?

Сколько мужчин переспали с тобой?

Лэнир Айвард считал эту даякскую поговорку нелепой. Это у них в голове шумит туак, считал он, домашнее вино, которое они дуют из бамбуковых чашек. За все годы, проведенные на Борнео, он так и не понял, что означают эти слова, – одобрение или осуждение. Число голов, развешанных на стропилах дома, свидетельствует о храбрости и подвигах, совершенных живущими в нем. С этим все ясно. Но превозносить девицу за похотливость казалось ему, по меньшей мере, неразумным.

Это, а также поощрение девушек на выданье спать с любым мужчиной по своему выбору. Священный образ должен очень мало значить, решил Лэнир, наблюдая за тем, как нос его большой лодки прау резал вспухающие прибрежные воды. Корни мангровых деревьев высовывались из болотной тины и казались неуклюжими, с вывернутыми внутрь коленками цапли или длинными жилистыми ногами со вздувшимися икрами учителя танцев, который мучился с Лэниром в английской частной школе. У этого человека дурно пахло изо рта и к тому же были серовато-зеленые зубы. Лэниру вовек не забыть его.

Лэнир Айвард смотрел на мутные воды и думал, как бы заставить гребца шевелиться, чтобы лодка шла побыстрее. Конечно, ему дали самую медленную прау, подумал он. И это вполне понятно, его, наследного принца, хотели унизить и заставить проглотить унижение, как и все остальное. Не взяв свою официальную яхту, он дал людям в Пангалонг-Джетти, пристани в Кучинге, свежий повод посудачить и вместе с тем предоставил им случай выразить ему свое презрение. Лэниру хотелось заорать на гребцов, затопать ногами, но это очень утомительно. Пусть лучше все будет так, как есть, решил он, лучше посижу в тенечке, а эти недочеловеки пусть гребут себе, как могут.

Был бы здесь Синен, другое дело, пытался успокоить себя Лэнир, он бы мог приказать им двигаться быстрее. Он мог бы пригрозить, что его высочество снесет им головы, если они не поторопятся. Но Синена не было, он остался дома в Айвартауне и, наверное, крепко спал.

Лэнир Айвард вернулся к своим размышлениям о браке. Браке в Англии, браке между малайцами, китайцами, даяками. Здесь девушки в длинных домах, по крайней мере, имели право сказать «нет». Достаточно сослаться на плохой сон – это считалось предзнаменованием грядущей беды. Накрахмаленные, затянутые в корсеты женщины в Лондоне не имели возможности так легко выйти из положения.

«Но ведь то же самое происходит и в отношении мужчин, – подумал Лэнир, возвращаясь к своей любимой теме. – Вообразите, только на минуту вообразите себе, что вы обнаруживаете, как женщина, с которой вы связали свою жизнь на веки вечные, стаскивает с головы золотисто-каштановые волосы и бросает их небрежно на стул, что талия ее далека от осиной, наконец, что на теле у нее больше волос, чем на пошедшей кругом голове обманутого мужа.

Нет, Синен не мог поехать со мной сегодня, – решил Лэнир, заставив мысли вернуться к своим сегодняшним тревогам. – Я не могу рисковать, чтобы его увидел Махомет Сех. Я не могу рисковать, чтобы он узнал, куда я отправляюсь. Эти пираты, эти баджуйя, эти перемпаки – настоящие сорвиголовы. И все мятежники такие. Когда они совершают набег на города Кудат или Маруда-бей, они оставляют всех китайских лавочников изуродованными, если не забитыми до смерти. Я не могу допустить, чтобы такие люди видели моего Синена».

* * *

– Махомет Салех. Мат Салех. Мохаммед Сех. Как я тебя называю? В этих малайских именах никак не разберешься, – брюзгливо пробормотал Лэнир Айвард, поворочав шеей и протерев ее носовым платком, от которого еще пахло одеколоном. – Ну и жара же сегодня! И какого только черта согласился я встретиться с Махометом Сехом? На берегу настоящий ад. Я уже буквально сварился заживо.

Мятежник только хмыкнул в ответ. Он внимательно вглядывался в густые листья саговых пальм, чтобы убедиться, что его люди хорошо спрятали прау, на которой приплыл раджа-мада. Эта бухточка хорошо закрыта от остального побережья Саравака, но все-таки осторожность не помешает. И нужно же, такое большое прау для одного человека. Если раджа-мада так беспокоится о сохранении тайны, он должен был бы выбрать лодку поменьше, а не самую большую, какая есть на пристани Пангалонг-Джетти.

К малайцу-мятежнику подошел воин-бугис. У него было квадратно-круглое тело, как у орангутанга, и такое же сильное. Бугис смотрел на своего господина. На его неподвижном бесстрастном лице было написано: «Прау спрятана, как ты приказал. Как и ты, хотел бы знать, сколько еще людей знают об этой встрече. Его высочеству может не понравиться, что от него что-то скрывают».

– Послушай, дайте мне хотя бы чаю, – жалобно заговорил Лэнир, с ужасом оглядывая место, где его приняли мятежники. Он причалил к маленькой, вырубленной в джунглях площадке, которая кишела насекомыми. Казалось, земля под его ногами шевелилась, в бамбуковых зарослях оглушительно трещали жуки.

– Если, конечно, вы вообще можете приготовить чай в таких примитивных условиях. Я-то думал увидеть настоящий лагерь, когда соглашался на эту маленькую встречу. Какие-нибудь укрепления.

«Это же пираты, – пытался успокоить себя Лэнир, – это же так интересно! Наконец-то я увижу, что они собой представляют! Может быть, Сех сейчас мятежник, но жизнь свою начинал, как и все его предки, терроризируя жителей островов Южно-Китайского моря. Пираты с ножами в зубах, с измазанными кровью лицами! Страшные перемпаки».

Мысль показалась ему даже несколько интригующей. Лэнир немного воспрянул духом, хотя ни встать, ни сесть тут было негде. «Если бы увидели меня сейчас мой дядюшка Джеймс со своим приятелем Сэнфордом Раффлзом, – со злорадством подумал он. – Очистить Борнео от пиратов – тоже мне! Они только и сумели, что загнать разбойников в глубь острова, и там они попрятались так, что нечего было и думать их разыскивать. Да и то только с помощью военных кораблей! А что вообще-то было от них толку?! Только порох пожгли, так я думаю. А сколько английских солдат потеряли!»

«Посмотри-ка на меня, дядя Джим, – хотелось крикнуть Лэниру, – на своего наследника, последнего из славной династии Айвардов! Сейчас он будет пить чай с врагом, болтать о погоде и водных путях с человеком, который мог бы повесить мою голову сушиться на верхушке мангрового дерева».

Малаец не обращал никакого внимания на причитания Лэнира. Они с бугисом перекинулись несколькими короткими фразами, и он решил, что настало время уходить в джунгли. Неожиданный уход с берега огорошил Лэнира, но он двинулся с ними, тяжело отдуваясь, изо всех сил стараясь не отстать.

– Насколько я понимаю, у нас не получается цивилизованной встречи, – проговорил он. – Ну там, преломить хлеб… выпить по чашке чая… Или у вас есть другой лагерь? Эта полянка кажется мне маленькой и совсем не приспособленной для войска, которое, как утверждают, у вас есть.

К ним присоединились три воина ибана. Лэнир определил, к какому племени они принадлежат, – они были выше бугисов и потоньше, но все равно обладали огромной силой.

– Наверное, то место недостаточно уединенное, мистер Сех? – окликнул он малайца на бегу. – Только помните, пока мы не забрались слишком далеко в джунгли, что я должен вернуться в Айвартаун к вечеру. Что скажут, если я не окажусь там ночью! Подумать только! – громко рассмеялся Лэнир. – Султан отдал бы свой глаз, только бы узнать, где я сейчас. По всему дворцу только и разговоров, что о вашем лагере…

От его смеха по зелени пробежал легкий шорох. Мгновение не слышно было никакого другого звука, и Лэнир уловил только собственный голос, эхом отдавшийся в пустоте, как падает в пустоту не к месту и слишком громко сказанное слово во время званого обеда.

Малаец ничего не ответил, бугис еще крепче сжал копье, воины ибаны продолжали врубаться в джунгли, расчищая дорогу в бамбуке кинжалами-крисами.

– Я же говорю, нельзя ли потише, – заскулил Лэнир. – Я не привык так бегать, да еще через кусты. Тут же растут ипо, наверное, есть еще какие-нибудь ядовитые деревья! Я даже не вижу тропы… Если только она есть, черт бы ее побрал!

Густая листва быстро смыкалась за ними, делая группу невидимой, но и они не видели друг друга.

– Тише же, говорю вам! – закричал Лэнир. – Я не понимаю, куда мы идем! Мистер Сех! Говорю же вам, идите помедленнее. Вы что, не понимаете?

Но малаец не сбавлял темпа. Он проскальзывал мимо лиан и между стволами деревьев, как охотящаяся за крысами змея. И проделывал это, не проронив ни звука. Он, бугис и ибаны скользили между деревьями все быстрее, они еще прибавили шагу. Лэнир глазам своим не верил.

В тело впивались шипы и колючки, они изорвали его прекрасный шелковый костюм в клочья, в кровь исцарапали гладкое лицо, а светло-пепельные волосы сбились в свалявшиеся лохмы. То и дело распрямлявшиеся на пути голые прутья нипа больно хлестали по лицу, и приходилось защищаться, выставляя вперед руки. От этого у него стали кровоточить ладони и пальцы.

– Потише, мистер Сех! – кричал он. – Мистер Сех! Мэт, Махомет… Ну, как вас там могут звать, черт побери!

Нет, он совсем не похож на змею, решил Лэнир, ругаясь на чем свет стоит, тяжело отдуваясь и все равно отставая от остальной группы, как ни старался не сдаваться. Он больше похож на большое млекопитающее. Что-нибудь мускулистое и высокое, с могучими плечами и задними лапами, готовыми к быстрому прыжку. Может быть, на леопарда.

«Вы похожи на подлого леопарда! – хотелось ему крикнуть малайцу. – Он такой же бессловесный!»– Но не крикнул.

Группа быстро поднималась по заросшему джунглями склону. Иногда солнечный луч высвечивал голую спину и тут же пропадал. Все вокруг было зеленым, потом ярко-коричневым и снова зеленым. Зеленым с чернотой, синевой, ярко-красной и бледно-платиновой или бледно-серебристой окраской.

– Куда, ради всего святого, вы тащите меня? – протестовал, отдуваясь, Лэнир. – Если бы я не был князем, то мог бы бояться, что вы тащите меня в джунгли, чтобы только разрубить на кусочки и завладеть моей головой, – нервно посмеивался он. – Мне еще повезло, что я раджа-мада, а то и в самом деле можно было бы перепугаться! Готов поспорить, вы получили бы хорошие деньги за мои светлые волосы. В джунглях это очень редкая вещь, как мне говорили.

Лэнир попробовал засмеяться еще раз, но получилось так глухо и так фальшиво, что малаец и бугис только фыркнули, что не очень-то успокоило его.

– Могли бы и ответить, – недовольно проворчал Лэнир. – Не умерли бы. Можно же быть чуть-чуть повежливее. Вот в чем беда этой страны: никто не умеет себя вести.

Подъем сделался очень крутым. В горах должно быть попрохладнее, но ничего подобного. Воздух, если только это возможно, сделался еще более влажным, и стало нечем дышать, а джунгли шаг за шагом делались все более непроходимыми. За каждым поворотом Лэнира с его эскортом поджидали толстенные налитые соком лианы. Когда воины разрубали их, из них фонтаном бил сок. Но какой запах! Казалось, невозможно было продохнуть! Что-то там, под ногами, гнило и разлагалось, внизу хлюпало, и из-под земли выбрасывало струйки воды, от которой несло, как от сточной канавы. При каждом шаге зловоние делалось другим, но не слабее.

– Миленькое же местечко вы выбрали для своего лагеря, мистер Сех, – запыхавшись, усмехнулся Лэнир. И тут в голову ему пришла ужасная мысль, и он обернулся, чтобы попытаться запомнить дорогу. Никаких следов. Зарубки на деревьях, срубленный бамбук – все исчезло, Лэнир не мог даже вспомнить, с какой стороны они шли и в какую.

– Прошу вас! – закричал он вдруг. – Мистер Сех! Салех, или как вас там зовут. Остановитесь. Я же раджа-мада… Мои предки… Мой отец… Давайте вернемся на поляну. Вся информация, которая вам нужна, у меня там. На прау. Все осталось на прау.

Лэнир споткнулся, сумел подняться, но тут же упал.

– Я не знаю, чего вы хотите… – с отчаянием прошептал он, царапая руками спутанные узловатые корни. – Притащили меня сюда… Но что бы вам ни было нужно, вы получите. Даю слово. Но прошу вас, отпустите меня домой. Экстельмы… Когда они прибудут, вы… Бекман… Там есть человек по имени Бекман, который…

Бугис и ибаны продолжали быстро идти через джунгли. Стволы деревьев, листья и ветви смыкались за ними.

– …Они обещали винтовки… и вообще все, что вам нужно! – Лэнир почувствовал, как у него по щекам покатились слезы. – …Я должен вернуться до ночи… помните? Только скажите, чего вы хотите! Малаец обернулся только один раз.

– Я не Сех, – произнес он. – А теперь замолчи.

Турка снова стал разбирать кашель. Карл терпеть не мог этого звука. Он действовал ему на нервы, и Карл чувствовал, что отец делает это нарочно. Ну кому нужно столько кашлять? Это так вульгарно, так неприлично, наконец, и нечего ссылаться на инфлюэнцу. Можно подумать, что отец всю жизнь проработал в шахте или был фермером и теперь надрывается от сухого кашля. Вот и кабинет его в Линден-Лодже такой же нездоровый и какой-то заброшенный.

– Честное слово, отец, я считаю, что нам нужно пригласить врача, чтобы он осмотрел тебя, – твердо произнес Карл. Он впился руками в подлокотники кресла. Впервые в жизни он задумался, как в таких случаях ведут себя другие сыновья. «Все мы несем это бремя, у всех нас есть старые и больные, – подумал он. – Богатые ли, бедные, они цепляются за власть до самого своего последнего дыхания. Они знают, что лишиться контроля – это все равно, что умереть».

– Ты слышишь, что я сказал, отец? – повторил Карл погромче.

Турок подавился кашлем, потом буркнул:

– Этого тебе так хочется, так ведь, сынок мой дорогой! Привезти сюда какого-нибудь шарлатана, чтобы он запрятал меня в больницу! Да больницы строят только для того, чтобы бедняки не пачкали улицы, когда умирают. Вам меня не засунуть в такую вшивую дыру. Не выйдет, сэр.

– Их обрабатывают карболкой, – машинально возразил Карл, так что они никакие не вшивые, как ты изволил только что выразиться. Но конечно же, отец, я бы ни за что не порекомендовал тебе лечь в больницу, – настойчиво, насколько мог, проговорил Карл. – Просто я предложил пригласить кого-нибудь посмотреть, как ты кашляешь.

– Кто же это смотрит кашель, дурак ты.

«О Боже мой! – подумал Карл. – Он совершенно свихнулся после того, как начал болеть. Ведет себя, как избалованный ребенок, никого не слушает и вдобавок еще мстителен». Но позволил себе сказать только:

– Я это понимаю, отец.

Турок с сыном смотрели друг на друга, находясь в разных концах комнаты. На улице такой чудесный осенний вечер, который должен создавать праздничное настроение накануне сбора урожая, когда радуются жареным орехам и пахучим яблокам с дерева, а здесь совсем наоборот, какое-то запустение и унылая атмосфера. Огонь в камине ничего не меняет. В кабинете холодно, мрачно и неуютно, даже запах от бронзовых масляных ламп и гобеленовых подушек наводит на мысль о болезнях и преклонном возрасте. Даже часы на каминной полке тикают по-стариковски слабо и неуверенно.

«Сколько же времени мы ждем сообщений от Бекмана?» – внезапно пришло в голову Турку. Спрашивать он не решался – этот небольшой гриппок отнял у него больше сил, чем он хотел бы показать. Время и эмоции играют с ним дурную шутку. Казалось, прошли годы с тех пор, как Джордж и Юджиния отправились в плавание, а старику хотелось – и именно в этот нелепый и совершенно неподходящий момент – снова собрать вместе всю семью, чтобы в саду играли внуки, и он слышал веселые, радостные голоса, и чтобы в комнату мог вбежать Поль и устроиться на коленях у дедушки.

«Вот кого мне действительно не хватает, – подумал старик. – Он единственный во всей этой милой семейке, кто мне дорог. Поль. Его назвали в честь моего покойного отца, да будет земля ему пухом. А сказать не могу, конечно, ничего. Нельзя показывать ни мягкости, ни слабости в своем характере. Особенно после того, как прочитал сыновьям столько лекций!

Не доверяй никому – вот что я постоянно внушал им. Своим родственникам доверяй меньше всего. Каждый только и ждет, чтобы подставить тебе ножку, – вот какой девиз вколачивал в их головы. Каждый домогается чего-то. Найди, что ему нужно, и играй на этом…

Может быть, это просто небольшое недомогание? Может быть, из-за него меня одолевают мысли о смерти? Все рано или поздно уходят, а мне еще повезло по сравнению с другими».

Турок обвел взглядом кабинет и попытался приободриться, но в комнате стоял запах чего-то нездорового, что чувствовали даже его старые ноздри, и он принюхался к этому запаху, как волк, присматривающийся к загаженной пещере, а потом опять закашлялся.

«Мои дела в полном порядке, – заверил себя Турок. – Я построил империю денег и власти, и мне не приходится страшиться того момента, когда на смертном одре придется выдавить из себя несколько слов на прощанье.

Просто я соскучился по Полю. Это же ясно, как дважды два четыре. Я не болен. Я не умираю. Просто я хочу, чтобы со мной был мой внук. Я не хочу, чтобы он был черте где, на Борнео, ведь там может случиться все что угодно. В тропиках дети подцепляют всякие болезни. Там есть насекомые, которые проникают под кожу и откладывают яйца, там есть черви, проедающие проход через пятки, и такие рыбы, вроде угрей, которые внезапно атакуют сбоку и одним ударом убивают».

Старый Турок совсем раскашлялся. От кашля сотрясалось все его изможденное тело, тряслись уши, дрожали щеки. Он ни за что не признается, что его беспокоит сам план, что он начинает беспокоиться, безопасен ли он.

– Так на чем мы остановились… – Он сердито тряхнул головой, как будто пытаясь одновременно сбросить и груз своих тревог, – когда этот идиотский кашель прервал нас? Так что я говорил, Карл?

– Лэнир Айвард. Сех и режим, который придет на смену нынешнему султану, который будет устранен, – осторожно перечислил Карл.

«Ну вот, снова появился этот комочек страха, – подумал Турок, – совершенно безотчетного страха!» Он гремел в каждом сказанном Карлом слове. «Устранить» – что-то в этом слове напоминает длинный нож, и Карлу это очень нравится. Турок неожиданно понял, что этот сын не пожалеет о младшем брате. Или о Юджинии. Или о детях. И джунгли Борнео надежно поглотят их тела, и следа не останется. Карл вполне может рассчитывать на это. Все они могут думать об этом. «Впрочем, Тони не такой, – вспомнил старик. – Может быть, потому что он старший сын. Больше походит на мать. Тони и Поль оказались хорошими ребятами».

– Я думал, что мы все это обсудили, – возразил Турок.

– Еще до отплытия «Альседо». Вот когда мы это обсуждали, отец, – повторил Карл. – Но сейчас Джордж с грузом на подходе к Сейшельским островам. Нужно передать Бекману сообщение. Ему следует предложить альтернативный план. На случай, если какая-то часть восстания не удастся. На случай, если Брауну не удастся осуществить его. Или если у Айвардов сдадут нервы.

Что бы там ни случилось, отец, мы не можем себе позволить потерять те залежи угля. Или, как ты очень хитроумно сказал, возможность найти там нефть. – В голосе Карла прозвучали сухие деловые нотки, но это была уловка. Ему хотелось узнать, подействует ли на Турка такой поворот разговора – сарказм и злость, очевидно, эффекта не имели. – Или, возможно, ты забыл о наших соперниках в тех местах? О Маркусе Самьюэле? Нобелях? До меня дошло, что намечается слияние Нобелей с компанией «Шелл», которая принадлежит братьям Самьюэл. А что говорить о «Ройял Датч».

– Ну, могу сказать тебе, что наверняка этого не будет, – встрепенулся Турок. – Самьюэл – часть синдиката, а Нобели сосредоточились на России. Наверняка они не смогут помешать нам.

– Неужели? – удивился Карл. Ему стал доставлять удовольствие этот разговор. Он говорил неторопливо, давал словам запасть в голову старика. Он видел, как там задвигались имена, как будто череп был прозрачным, а мозг – приводной механизм, подобный часам. На одном колесике было написано «Нобель. Баку. Каспийское море». На другом – «Маркус Самьюэл, «Шелл» и «Ройал Датч петролеум». На третьем – «Ротшильды», а на четвертом – «Петрол Гезельшафт, Германия».

– Но эти… – не сдавался старик. – Что я хочу сказать… нам не нужно… Это очень поспешно… Это, если хочешь, пока эксперимент… Нобелевские буровые… и Самьюэл – это синдикат, составленный из группы небольших компаний… Отопительные масла… керосин… такого рода вещи… Ради Бога, братья Самьюэл начинали с торговли раковинами… Они были поставщиками всяких морских редкостей для коллекционеров… С ними нечего считаться…

– Танкер «Каури» компании «Шелл» пришел в Лондон на жидком топливе! Десять тысяч миль на жидком топливе. От Балик-папана до самой Темзы. Может быть, ты это называешь экспериментом, отец? Возможно, это эксперимент. Но уже не секрет.

Турок оглядел комнату, словно проверяя, нет ли тут чужих ушей.

– Только не говори так громко, Карл, – начал он.

– И у меня есть для тебя еще одна небольшая, но пикантная новость.

Карл почувствовал себя в родной стихии. «Сейчас этот старый козел у меня снова закашляет, – подумал он. – Сейчас он загремит у меня старыми костями».

– На тот случай, если ты будешь утверждать, что беспокоиться ровным счетом не о чем… – Карл намеренно замолчал. Определенно, он получал теперь колоссальное удовольствие от разговора. Ему хотелось встать, подойти к окну, пройтись по комнате, подойти к столу и посмотреть, как до старика доходят его прозорливые предостережения. Но он продолжал сидеть на своем месте. Он еще не научился выдерживать паузу. Пока еще не научился.

– Ты что-нибудь слышал о «Мей фу», отец? Турок не шевельнулся. Но Карл и не ждал, что отец покажет, что он думает. Он будет вести игру до конца, понял Карл. «Ну что же, это игра для двоих, и мы ее разучим».

– «Мей фу», отец, для твоей досточтимой информации, так китайцы называют «Стандарт ойл». Это слово значит что-то такое большое, что над ним никогда не заходит солнце.

Карл был неимоверно доволен собой. На его птичьем лице расползлась мерзкая улыбка.

– Так это же керосин, идиот! – рявкнул Турок. – Керосин, который Рокфеллер продает вразнос этой Желтой угрозе. Жестяные лампы, уже заправленные керосином. Компания продала сотни таких ламп, а может быть, и тысячи, но это же совсем иное дело! «Мей фу», Карл, лучше назвать «Мой фук»!

От смеха старик стал задыхаться, потом им овладел приступ кашля, сменившийся скрипучим хрипом.

Карл подумал было, не похлопать ли старика по спине, но решил этого не делать.

– Ну тебе лучше знать, отец. Мой фук. Лаконичный ответ Карла насторожил Турка. «Что еще знает мой сын? Какие козыри он мог еще принести?»

– Ну что же, значит, нас никто больше не трогает. Мы живем нашим собственным маленьким миром. Планета Экстельмов. Нобели – всего лишь шведы, а Ротшильды – евреи. Что они могут?

Карл понял, что взял верх, но решил не пользоваться этим до поры до времени.

– Впрочем, если позволишь напомнить тебе, отец, ты столько раз повторял: «Никогда не полагайся на случай». Вот почему мы должны быть вдвойне уверены, что Бекман…

– Бекман?..

Старик задумался, положил использованный носовой платок в карман и вытащил другой, такой же грязный.

– Бекман…

Карл с отвращением смотрел на отца. «Старый дурак тянет время, это понятно».

– Бекман, – медленно повторил Турок, потом неожиданно выпалил: – Лэнир Айвард.

– Боже мой, отец! – взорвался Карл. – О чем мы говорили все это время? Во имя чего мы работаем? Во имя доброй воли? Всеобщей любви? Чтобы протянуть руку тем, кому не повезло?

– До сих пор я думал, что мы работаем ради денег. Я думал, что именно по этой причине мы тащим яхту за тридевять земель. Чтобы получить в свои руки залежи угля. И нефть на Северном побережье Борнео.

– Нет угля – никаких судов. Ты что, забыл, как читал мне по этому поводу нотации?

Карл выкрикнул эти слова пронзительным голосом, и Турок очень живо представил себе, что он опрокинул на стол кувшин с теплым молоком или пролил овсяную кашу. Он почувствовал себя маленьким ребенком.

– Но, наверное же, Бекман связывался с Лэниром Айвардом? – предположил старик. Все становилось на свои места: Саравак, Кучинг, Айварды, Джордж и яхта. «Все остальные имена, которые подбросил тут мне Карл, – это просто проверка. Да, конечно, проверка, что я помню, как я все себе сейчас представляю. Или дымовая завеса. Определенно, Карл что-то скрывает, но надо принять условия игры. Рано или поздно мой сын споткнется о свою подножку».

– У нас там все под контролем, – продолжил Турок, стараясь, чтобы его слова звучали спокойно и дружелюбно. Это позволяло ему обдумывать мысли, пока он говорит о других. – Все у нас там под колпаком.

– Вот в том-то и вся штука, отец! – закричал Карл. Его душило негодование. – В последнем письме, которое мы получили от Лэнира, он жалуется, что не слышал ни слова. Ты что, не помнишь? Я же тебе говорил.

– Ну, что же, в таком случае сэр Чарльз Айвард… Почему он не может?..

Турок вдруг почувствовал, что не помнит ничего, кроме того, как держал на коленях Поля тогда, когда «Альседо» выходил в море. Он старался стереть эту картину из памяти, но никак не получалось. Вот Поль, они в кабинете Джорджа. Бекман стоит у окна. Турок ощущал тельце мальчика у себя на коленях. Видел его маленькое личико, повернутое к нему и счастливое.

«Боже всемогущий! – выходил из себя Карл. – Старик отключился. Это какой-то ребенок, он все на свете забыл. Мне придется брать ситуацию в свои руки. Руководить операцией на Борнео и быть сиделкой здесь, дома».

– Сэр Чарльз – фигура символическая, отец… – Карл едва сдерживался. Каждое слово он произносил резко и с нажимом, как будто давил клопов. – И Николас Пейн, достопочтенный Николас… отец Юджинии… Ты помнишь его. Он тоже. Они нам нужны только затем, чтобы султан чувствовал себя хорошо и ничего не подозревал. Чтобы не подозревал Лэнира и не думал про нашего мистера Махомета Сеха. Сколько же раз мы об этом уже говорили!

«И опять все то же самое, – подумал Карл, – прямо до тошноты». Карл по-настоящему разозлился.

– Я не идиот, Карл, – наконец ответил Турок. – И не ребенок. И не настолько стар, чтобы не слышать тебя, поэтому нет никакой надобности кричать. Я знаю, что мы там делаем. Не пытайся недооценить меня.

С большой неохотой Турок отставил мысли о Поле и заговорил взвешенней. Речь его зазвучала уверенней.

– Вопрос, который я задаю тебе, заключается в том, все ли мы сделали, чтобы избежать риска. Ведь мы посылаем туда семью.

– Риск! – почти завизжал Карл. – Избежать риска? О чем ты говоришь?! Если все пройдет, как задумано, мы будем в состоянии контролировать…

– А если не пройдет? – медленно, ровным тоном произнес Турок.

– Если не пройдет… – начал Карл и замолчал. Ни тот, ни другой не пошевелились. Каждый знал собственную позицию, но не знал позицию другого. Карл мог думать, что отец стал безнадежно немощным и дряхлым, и полагаться на него нельзя. Но полностью он в этом не был уверен.

Турок же мог чувствовать, что его запугивают, стараются загнать в угол. Он также мог предполагать, что Карл взял дело в свои руки, но все равно боялся, что ему это не удалось. Или, наоборот, что это ему удалось.

Старый Турок решил довести разговор до конца.

– Так если не получится?.. – повторил он.

– Мы оба знаем ответ… – не задумываясь, ответил Карл.

– Но кто же вы тогда? – Лэнир Айвард шлепнулся лицом прямо в грязь. Он не понял, толкнули его или он споткнулся, но решил не вставать и лежать, притворяясь, что не может идти. – Кто вы? – прошептал он еще раз. – Если вы не Сех, то кто вы?

Лежать на земле в джунглях было отвратительно. Пока он шел, от нее пахло ужасно, но сейчас стало просто невыносимо. Между опавшими листьями ползали дождевые черви в палец толщиной, за ними ковыляли какие-то насекомые с заостренными крыльями. Лэнир боялся пошевелиться, чтобы не вляпаться в них.

– Встань! – приказал ему малаец. Бугис и ибаны вернулись к ним. – Поднимите его, – велел он им, но Лэнир этих слов не знал. – Понесете его до конца.

Лэнир безучастно наблюдал за тем, как татуированные руки воинов подняли его в воздух. Он решил, что лучше не сопротивляться, а потом посмотреть, что будет.

Воин-бугис пристально смотрел на него, и Лэнир подумал: «Он оценивает меня, примеривается, ведь они все еще каннибалы».

– Опустите меня! – простонал Лэнир.

– Будешь идти? – спросил малаец.

– Не могу!

– Тогда тебя понесут. Как свинью.

Лэниру связали руки и ноги и подвесили его на шесте.

– Прошу вас, убейте меня здесь. На прау есть деньги… драгоценности… Все ваше. Только не несите меня так.

– А кто хочет убить, ваше высочество? – с издевкой произнес малаец. – Я думал, ты хочешь поговорить с Мат Салехом?

Турок наблюдал за сыном. Казалось, часы на камине затикали громче, и тиканье расшевелило мысли старика.

«Лэнир Айвард, – молча перечислял он имена, – мятежник по имени Махомет Сех, яхта с трюмом, набитым «спрингфилдами», Бекман и его человек, которого он назвал Брауном. Сэр Чарльз и Николас Пейн…» Потом он запутался в других именах: семья Нобелей в Баку, братья Самьюэл, «Стандард ойл», «Ройял Датч»…

– Так что ты скажешь, отец? – Голос Карла вывел старика из оцепенения. – Я не могу действовать, если ты не скажешь, что нужно делать.

– Нет, – отчетливо произнес Турок. – Этого ты сделать не можешь. И никто из вас не может.

* * *

Ему показалось, что его тащат через джунгли целую вечность. Начало темнеть, потом наступила темная ночь. Лэнир заснул, потом проснулся. Ему снились сны, как в лихорадке. Он видел Англию, квартиру на Кэдоган-сквер. В комнатах было так светло, как будто на полу лежал снег. Соблазнительно пахло копченой селедкой или тостами с сардинами. Под пуховой периной в постели лежала теплая грелка.

Ужасно саднило запястья и щиколотки. Он раскачивался на шесте вперед-назад, как добытая на охоте косуля или купленная на рынке свинья. Потом впереди заалел огонек. Малаец шепнул что-то бугису, бугис – ибану.

Процессия остановилась, и малаец побежал вперед. Лэнир слышал его свист. Ему ответил крик птицы. Послышались топот ног, крики людей. Шест, на котором он висел, развернули в воздухе. В лицо ударил свет факелов. Потом его бросили на землю.

– Мой ответ, – медленно повторил Турок, принимая какое-то решение, заново открывая что-то в себе и своей семье. – Ты знаешь мой ответ. – Слова шипели, как раскаленный металл на холодном ночном воздухе. – Мой ответ такой, каким будет всегда. Такой, каким был всегда. Мы пошлем Бекману телеграмму. Дадим ему указания… те, что нужно… Что, если Лэнир, или Браун, или султан подведут нас… Остальное ты знаешь сам, так ведь, Карл? Во всяком случае, ты говоришь, что знаешь.

Ты думаешь, я стар и слаб, и ты сидишь и ждешь, предвкушая скорое освобождение из-под моей опеки. «Потерпи, – говоришь ты себе, – осталось совсем немного. Все будет моим». Но ты слишком недооцениваешь меня. А это значит, ты не выдержал еще одной проверки.

Старик снова подумал о Поле, представил себе, как внуки играют в саду или ныряют с плота в пруду. Он бы отдал все, если бы можно было собрать их тут вместе. Отдал бы все, что имеет.

– Но смотри, только не допускай и на миг мысли, – с усилием продолжал Турок, – только не допускай мысли, что меня можно списывать со счета. Что у меня сдали нервы.

Веревки перерезали, и малаец рывком поставил его на ноги.

– Мат Салех, – услышал он шепот. – Махомет Салех. Мохаммед Сех. Мат Салех… Туан,[44] это наш раджа-мада.

– Сенанг сини, – попытался произнести Лэнир, но язык у него распух и не ворочался. «Мне здесь хорошо, – хотел он сказать. – Покойно. Пожалуйста, дай мне отдохнуть».

– Ружья? – услышал он. И больше ничего. Над ним продолжал маячить человек высокого роста, но, кроме этого слова, он не произнес ничего.

– Экстельм… – пробормотал он. – …«Альседо»… Они на пути…

Потом его тело осело, как мешок, и он уже не мог говорить.

Уже засыпая, он услышал, как этот человек заговорил снова. Он громко рассмеялся:

– Селамат белайяр. Доброго пути.

И не было во всех необъятных джунглях никакого другого звука.

ГЛАВА 21

Юджиния подумала о запахе глицинии, вернее, она вдыхала этот запах, глядя на увивающие стены и крышу бельведера в доме бабушки вьюны, вокруг которых гудит множество пчел и которые очень похожи на фиолетовый дикий виноград. Даже не развернувшиеся еще листики глицинии издают запах, а когда раскрываются, развертываясь вверх, то выбрасывают вам на голову не видные глазу, на ощупь похожие на воск капельки сока, от аромата которого захватывает дух. Молодые листики покрыты волосиками, как кошачьи лапки, и окрашены в такой бледно-зеленый цвет, что их можно было бы принять за тоненькие кристаллики льда на замерзшей луже.

Юджинии никак не удавалось стряхнуть с себя эти воспоминания. Кроме этой картины, она ничего больше не видела. Все ее окружение в эти послеобеденные часы исчезло. Исчезли ее палубное кресло и плетеный поднос, ее книги, письма и чернильница, соломенная циновка, на которой провалялись все время утренних уроков ее дети, исчезли даже белые поручни и безупречная линия, которую они обрисовывали на фоне беспорядочно вздымающихся волн.

«Я помню запах глицинии, – записала Юджиния в свой дневник, потом быстро приписала: – 20 октября 1903 года – где-то в Индийском океане, мой первый день на воздухе!»

«В саду дома моей бабушки в Филадельфии был маленький бельведер, построенный больше из глицинии, чем из дерева. Стебли глицинии были очень старые и сучковатые. Они торчали во все стороны, залезали внутрь и вылезали из окон наружу, обвивали здание со всех сторон. Когда глициния цвела, все там поглощали цветы.

Каких только там не было расцветок: белые цветы, лавандовые, бледно-лиловые и темные, как ночь, пурпурные. А сколько же там было пчел! Толстые, довольные пчелы так глубоко залезали в бутоны, что их можно было и не заметить, если только не посмотреть почти вплотную. Глициниевый мед – идея. Никогда не пробовала глициниевого меда. Возможно, он слишком сладок для людей. Это нектар для богов».

Юджиния отложила перо. Все не то. Она хотела написать совсем не это. Она с удовольствием вырвала бы страницу и начала бы сначала. Но она взяла себе за правило: то, что написано, должно остаться. Вот почему нужно быть осторожной, напомнила себе Юджиния. В ушах звучало первое правило тетушки Салли Ван Ренсело: «Нужно планировать заранее, моя дорогая. Никогда не пиши ничего, что будет потом стыдно прочитать».

– Или сделать, – тихо добавила Юджиния и прогнала прочь неотступную мысль. Положив дневник поудобнее на поднос для книг, взяла ручку и перевернула чистую страницу. «Или сделать». Эти слова сами по себе всплыли в памяти.

«20 октября 1903 года, продолжение. Линден-Лодж – загородный дом Турка. Не уверена в происхождении названия.[45] Возможно, это из-за деревьев, которые растут по обе стороны главной подъездной аллеи, но скорее всего это взято из «Унтер-ден-Линден», так называется замок кайзера Вильгельма под Берлином. Мой свекр души не чает во всем немецком. Я его чувств не разделяю, но против названия дома ничего не имею».

Юджиния еще раз отложила перо. Начало получилось ничуть не лучше. Она перечитала его. «Подумай, Юджиния». Она слышала точно такое же предостережение тетушки Салли Ван и бабушки. «Прежде, чем прыгнуть, подумай». Юджиния вернулась к дневнику.

«В «Лодже» есть глициниевая аллея – длинная, крытая дорожка, с которой можно обозреть все поместье Турка: искусственные пруды, переливающиеся один в другой, клумбы рододендронов и сгруппированные в кучки азалии около высоких датских вязов.

Я говорю о растениях, которые распускаются весной, исключительно потому, что в аллею глициний ходят только, когда они в цвету. Когда они отцветают, аллея предоставляется в распоряжение садовников, а мы, члены семьи Экстельмов, предпочитаем розовый сад и самшитовые дорожки, лабиринтом извивающиеся вокруг декоративного рыбного пруда.

Мои дети очень любят бегать по этим дорожкам. По крайней мере, любили в прошлом году. Думаю, Поль будет по-прежнему в восторге от них. Лиззи – нет (она слишком важная теперь и старается походить на настоящую леди), а Джинкс и хочет, и тоже начинает важничать».

Юджиния захлопнула дневник. С таким же успехом можно было бы писать трактат о флоре Восточной Пенсильвании. Что это за описание жизни человека. Никаких эмоций. Глядя на волны, Юджиния поводила пальцами по подносу с покрывавшей его льняной салфеткой, но и руки ее, и глаза были совсем не здесь. Она была опять в гостиной у бабушки, ей восемнадцать лет, она готовится выйти замуж. Она слышала, как часы в зале на первом этаже пробили пять длинных ударов, ожидая очередной импровизированной бабушкиной лекции.

«Ах, эти трудные столкновения между супругами» – было темой лекции в тот день, вспомнила Юджиния.

Подразумевалось, что бабушка сделает введение в проблемы сексуальных чувств. Если только это можно было назвать «чувствами».

– Самое лучшее, как я убедилась, Юджиния… то есть, как я предпочитала… – Здесь бабушка сделала странное ударение на новом слове. – …Во время трудных супружеских столкновений мысленно приниматься за составление меню на неделю. – Бабушка помолчала, чтобы этой паузой показать: сказанного достаточно. Потом с явным облегчением быстро переменила тему, сказав: – Я бы посоветовала тебе усвоить такую же привычку, запоминание очень успокаивает. К тому же, как тебе известно, я никогда не любила праздности.

На этом урок закончился.

«После этого мы обратились к куда более важной проблеме, начав продумывать дамский ленч в мою честь, – вспомнила Юджиния. – Как сказала бабушка, она не любила праздности. Интересно, не путала ли старая леди слово «праздность» со «сластолюбием»? Не скрывалось ли за всем укладом ее жизни, неуемной активностью, помешанностью на соблюдении правил и условностей стремление подавить в себе желание? «Активный ум, Джини, – любила предостерегать она, – не давай своим мыслям залеживаться. Тут-то тебя и хватает дьявол».

– Боже мой, – громко произнесла Юджиния. Плетеный поднос, сдвинувшись с места, зашуршал, и она снова услышала Африку: коричневато-желтые поля, как и повсюду на земле, простирающиеся во все, сколько хватает глаз, стороны незапаханные и неосвоенные саванна и холмы. Юджиния ощутила аромат высокой дикой травы и густой маслянистый запах кожаных ботинок. Она протянула руку. Ее приняла большая, твердая и теплая рука.

«Бабушка, неверное, ужаснулась бы», – сказала себе Юджиния. Эта мысль заставила ее улыбнуться. И немножко опечалила. Юджиния задумалась, а что было бы, если бы они, две взрослые женщины, были вместе?

Смогли бы они приносить друг другу радость и облегчение?

«Чему меня учили? – вспоминала Юджиния. Как отличить настоящий хрусталь, хорошие кружева, какой уголок визитки загибать, как перевести разговор на другую тему. Меня воспитывали, готовя к роли жены и хозяйки дома, как других людей обучают для работы в дипломатическом корпусе. Меня учили французскому, обрывкам классического искусства и умению узнавать отдельные музыкальные произведения. Все очень поверхностно. Чувства – эти отвратительные стороны жизни – должны оставаться в стороне».

Но в запахе бабушкиных глициний было нечто такое, что возвращалось к ней, что-то непреодолимое и трагичное, как привидение. Юджиния ясно видела себя: она в белом переднике и высоких на пуговицах черных ботинках, которые носят почти взрослые девочки. Сидит в бельведере, делая вид, что читает «Лорну Доон», а сердце ее витает среди свисающих кистями цветов, которые полностью закрывали узловатые стебли и решетчатые стены и низвергались вниз с самой крыши. Бельведер напоминал ей рисунок, который она где-то видела. Это была японская акварель, изображавшая женщину с лунообразным лицом. Женщина расстилала на полу красиво расшитые одежды и ждала своего далекого любовника.

– Ты где, Юджиния?

– М-м-м-м? – не задумываясь, ответила Юджиния. Она узнала голос Джеймса, но никак не могла сообразить, что он делает в бабушкином саду.

– Ты, наверное, сейчас за сотни миль отсюда.

Вот Браун говорит негромко. Он наклонился к ней, и Юджиния неожиданно испугалась, что этот жест заметят и неверно истолкуют. «Я все же ученица своей бабушки», – подумала Юджиния, выпрямляясь в кресле и прикладывая руку к полям шляпы, чтобы посмотреть на солнце. Здесь сидела респектабельная филадельфийка.

– Я не так уж больна, – проговорила она. – Нет нужды ко мне наклоняться. Хватит меня баловать, я уже могу без этого обходиться.

Сказав это, Юджиния рассмеялась. Получилось очень вежливо. Она дала понять: мы только знакомые, двое людей, которые встретились случайно.

– Ты в первый раз поднялась на палубу после того, как мы вышли в море.

«И в первый раз я вижу тебя одну», – этой фразы Браун не добавил. Он понимал, что это было бы неосторожно. Кетито, казалось, осталось за тридевять земель и тысячу лет назад. Браун принял пристойную светскую позу, подняв подбородок и вытянув руки по бокам.

«Я вспоминала запах глициний, – хотелось ответить Юджинии. – Я была в бабушкином саду, держала в руке книгу, но не читала, а так, грезила. Знаешь, как бывает с подростками-девочками, и меня обуревали желания».

Но за этими сбивчивыми словами потянулись другие воспоминания: медные жалюзи на окнах в кетито и первые лучи солнца, скользнувшие по их пыльным планкам. «К этому времени я всегда была уже в одиночестве, – вспомнилось Юджинии. – Я проводила рукой по пустым простыням в тщетной надежде, что Джеймс еще там. В эту игру я играла, смотря на зеленые с коричневым жалюзи и наблюдая, как становятся ярче проникающие сквозь них солнечные лучи. Солнце напоминало армию на марше: от него невозможно было отвести глаза».

– Африка, кажется, была так давно, – вместо этого произнесла Юджиния. – Как будто мы там вовсе и не останавливались, – очень тихо добавила она. – Как будто мы на Средиземном море или в Атлантике. Океаны начинают походить один на другой, правда?

Юджиния перевела глаза на воду – волны, как толпа людей в базарный день, собравшихся хорошо провести время: там ущипнешь, тут сорвешь поцелуй, побарахтаешься в сене, посмеешься.

– Волны выглядят так, будто им очень весело, – наконец прошептала Юджиния.

Браун прижимал руки к бокам, но это стоило ему больших усилий. Подушка, баюкающая голову Юджинии, выбившаяся из-под шляпы прядь ее волос, подставленное солнцу плечико, свободно сложенные на коленях пальцы – все это манило к себе, как золото. Решительным движением Браун сложил руки за спиной.

Заметив этот жест, Юджиния от всего сердца рассмеялась и позволила посмотреть ему в глаза. Вернее, не то, чтобы позволила. Решение и импульс возникли одновременно, и она не знала, что было раньше.

«Я скучала по тебе, – хотелось сказать Юджинии. – Я хочу, чтобы ты был со мной».

По счастливой случайности она не произнесла этих слов, потому что в этот момент к ним подошел Джордж. Он уже некоторое время наблюдал за женой и молодым лейтенантом, и хотя не находил в поведении Брауна ничего предосудительного, все равно это ему решительно не нравилось. «Околачивается, понимаете, – так сказал бы Джордж сейчас о Брауне. – Назойливый тип. Не дает Юджинии ни минуты покоя. Не его собачье дело, как она себя чувствует. Я признателен ему и все такое за его своевременную помощь в Африке, но сколько можно. Нужно дать Джини возможность самой прийти в себя».

– Я вижу, ты захватила с собой на палубу мой маленький презент. Надеюсь, он тебе нравится.

Джордж потрогал книжку, лежавшую рядом с ее дневником. Он старался держаться самоуверенно и браво, но рядом с Брауном выглядел каким-то фигляром.

– Ах, Джордж! А я тебя и не видела! – притворно засмеялась Юджиния, чтобы не показать своего смущения. – Да, да. Мне нравится.

Она солгала. «Рассказ об африканской ферме» вызывал у нее отвращение, как и девица Линал, и Уальдо с его религиозным горением, и проклятые немцы, и то, как они издевались над своими детьми. По правде говоря, Юджиния не смогла бы сказать о книге ничего положительного. «Мы ведем свою борьбу в одиночку – ты свою, я свою». Эта строчка из книги запомнилась. Не очень-то удачная цитата для завязывания разговора.

– Ну что же, посмотрим, что мы тут имеем. Джордж взял в руки синий с золотом томик.

– Должен признаться, я еще не смотрел ее. Удалось отыскать этот экземпляр только перед самым отходом из Момбасы.

Джордж довольно хохотнул. Он был доволен собой, погодой, женой, такой нежной, как весенний ягненок.

– Обегали всю Момбасу, чтобы найти автора, авторшу, если быть точным. Не в обиду слабому полу будет сказано.

Джорджу очень хотелось, чтобы Браун понял намек и скрылся. Какая наглость торчать здесь совсем рядом! Должны же муж с женой иметь право на уединение. Дни сафари, когда все было просто и никаких условностей, давно позади. Пора вернуться к благовоспитанности цивилизованного общества. Браун пусть отправляется к себе подобным.

– Так, посмотрим…

Джордж откашлялся и начал листать книжку. У Юджинии появилось опасение, что он вознамерится прочитать всю ее вслух. Он повернул страницы к свету, как будто вчитывался в строки, потом отвел ее в сторону, словно ожидая вдохновения. Казалось, от гордости он того и гляди лопнет.

– Значит так, возьмем этот кусочек: «…Я не очень-то тороплюсь класть голову под сапог первого попавшегося мужика и совершенно не в восторге от детского ора…»

Джордж остановился на полуслове. Воцарилась такая тишина, что можно было подумать, будто корабль потерял скорость.

– Да, понимаю… – наконец произнес Джордж, затем очень осторожно закрыл книгу и продолжал держать в руках, не зная, как поступить со своим подарком. – Да… несколько того, – продолжил Джордж с явной неловкостью в голосе, – …тяжеловато. Ты не находишь, Джини? Я хочу сказать, что вся… вся она… – Джордж попытался изобразить непринужденный смех. – Ну, знаешь, я бы не стал покупать тебе эту книжку, если бы знал, что она такая… разлагающая… И, конечно же… конечно же, – Джордж запутался в словах. Он старался не смотреть на жену. Я имею в виду, что… ну, орущие дети и все такое, Юджиния… Я подразумеваю… У меня и в мыслях не было ставить под сомнение тебя как мать…

Это уже был удар против правил, и Юджиния от возмущения чуть было не задохнулась. Можно быть замужем, можно думать о муже, что он болван и грубая дубина, поняла она. Можно быть к нему такой же равнодушной и жить с ним, как с совершенно чужим человеком и разговаривать на разных языках. Но факт останется фактом, вы состоите в браке. И знаете друг друга, как свои пять пальцев.

«Нужно говорить, – сказала себе Юджиния, – нужно произнести какую-нибудь нейтральную, ничего не значащую фразу»… Но не могла выдавить из себя ни единого слова.

– Сэр, сколько нам еще идти до Сейшелов? – Браун решил, что пора разрядить обстановку. В общем, книжка есть книжка, что тут особенного. Если у Джорджа дурное настроение, так ему и надо. И Юджиния тут ни при чем.

– Что, что? Сейшелы? – не понял Джордж, совершенно забывший, что здесь стоит Браун.

– Наш переход через Индийский океан, сэр? До следующего захода в порт. Сколько это займет времени?

«Джордж – настоящая медуза, – сказал себе Браун, – а Бекман – дубина. Единственный разумный человек находится за десять тысяч миль отсюда».

– Сколько? – повторил Джордж. Ему хотелось, чтобы Браун немедленно отошел от кресла жены и дал ему наконец перевести дух. Он чувствовал, что его изучают, ждут каких-то действий или что-то в равной степени неприятное. – Шесть-семь дней, полагаю. Так сказал мне капитан Косби. Между Африкой и островами большой участок океана.

«Что дает этому щенку право расспрашивать меня? – разозлился Джордж. – Ему положено чистить медь или… ну, там… чем-нибудь заниматься. – Джордж не мог придумать ничего другого. – Черт бы его побрал», – закончил он свою мысль. И от этого несколько приободрился.

– У вас есть причины задавать этот вопрос, лейтенант?

Юджиния уловила перемену в тоне мужа. От любезности не осталось и следа.

– Никаких, сэр. Абсолютно никаких. Просто поинтересовался, когда будем подходить к Борнео.

Браун не пошевелился и не сдвинулся с места у кресла Юджинии. Скорее, даже стал ближе. И он, и Джордж не сдали позиций.

«Так вот оно в чем дело, теперь ясно! – все внутри у Джорджа перевернулось. – Борнео! Когда мы доберемся до этого проклятого Борнео? Да, Бекман заодно с Брауном. А ну-ка, старина Джордж, покажи ему, этому педику с мозгами обезьяны на веревочке».

– Не думаю, чтобы Борнео уплыл без нас, – ответил Джордж. За шутливым тоном слышалась угрожающая нотка.

– Ну, что вы никак не можете разобраться с этим Борнео? – спросила Юджиния. Она произнесла эти слова ясным жизнерадостным голосом, но ей вдруг захотелось, чтобы оба они, и Джордж и Джеймс, ушли и оставили ее в покое. Борнео, бизнес, течения, пройденные мили и следование расписанию – все это детские игры. Они кричат, как дети: «Это ты! А я больше! Я быстрее! Я выиграю! А ты проиграешь! Ты умер!». Какая это, в сущности, бессмысленная суета.

– Я устала, – сказала, не дожидаясь ответа мужа, Юджиния. – Пойду к себе в каюту. Мое падение в Африке, должно быть, отняло у меня больше сил, чем я думала. А может быть, я уже отвыкла от яркого солнца.

Ни тот, ни другой не разобрали в ее словах иронии.

Юджиния быстро поднялась. Не стала ждать, что муж или Браун предложат ей руку. Она двинулась в ту сторону, где стоял Джеймс, но только потому, что так было ближе к двери. Другого мотива у нее не было.

Браун протянул руку, чтобы поддержать ее, но Юджиния его оттолкнула. Ей не хотелось чувствовать на запястье его пальцы, его руку на локте – ничего теплого. Ей хотелось прохладных простынь, свежих подушек, а потом чего-нибудь непритязательного, вроде воспоминаний.

– Я закажу обед в каюту, – проговорила она, не оборачиваясь. Зная, что за ней пойдут, добавила – Я чувствую себя хорошо. Провожать меня не нужно. Я сама позабочусь о себе. И не посылайте за доктором Дюплесси.

Юджинию душил гнев. Подобно голоду, он глодал внутренности, отбивал разум и чувство благопристойности. «Я ненавижу себя, – сразу подумала Юджиния. – Я ненавижу себя и ненавижу их обоих. Я допустила, чтобы произошла жуткая вещь».

Юджиния проснулась в полной темноте. «Женщина, несмотря на самое себя», – подумала она. Слова эти не были частью сна, но звучали в голове, словно их упорно нашептывал кто-то, прячущийся совсем рядом.

– Женщина, несмотря на самое себя, – громко произнесла Юджиния. Слова начали терять таящуюся в них силу. Юджиния не могла вспомнить, почему вынесла их в свой бодрствующий мир.

Остальная часть сна не содержала сказанных вслух слов. Он состоял из похожих на змей вьющихся растений, которые, извиваясь кольцами поднимались вверх, и звонких стеклянных украшений, развешанных между ними, как миниатюрные птичьи клетки в цветочном магазине. Стеклянные висюльки стукались одна о другую, своим треньканьем напоминая неестественный смех, и отбрасывали разноцветные призмы света, раскидывавшие вокруг яркие радостные блики. Во сне Юджиния без всякого на то повода вскочила во весь рост и с треском пробила головой стеклянную крышу и устилавший ее ковер зелени.

Юджиния проснулась, но в ушах все еще стоял возмущенный звон, а щеки ощущали прикосновение скользящих по ним осколков, как будто все это переселилось из сна в ее подушку. Это чувство завораживало, порождало неосознанные желания, холодило. Юджиния не могла заставить себя повернуть голову.

Она лежала на спине, обратив глаза к потолку, и ждала, пока они привыкнут к отсутствию света. «Как хорошо было бы услышать смех, – подумала она. – Это могли бы смеяться дети, играя в коридоре». От одной этой мысли на душе стало теплее и спокойнее. Это была жизнь, обыденная, повседневная, без страхов, привидений, воспоминаний.

Юджиния включила лампу и посмотрела на часы. Почти час ночи, она поняла, дети крепко спят. Эта мысль потянула за собой другую: «Я не помолилась с ними, не подоткнула им одеял. Они легли спать под присмотром Прю, а я в это время лежала у себя в каюте и не существовала для остального мира. – От осознания этого пришло разочарование от абсолютной бесполезности, как будто она исчезла из собственной жизни. – Я совершенно пуста, как миска без воды, как поле после захода солнца».

Почему-то эти слова не опечалили ее, наоборот, развеселили; она почувствовала себя легкой, как воздух. Юджиния опустила ноги на пол и выпрыгнула из постели. «Я могу делать, что захочу», – решила она. В детстве ей хотелось сделаться невидимкой, полететь, видимой или невидимой, и стремительно проноситься над землей. Но это новое чувство не было связано с детскими воспоминаниями, детским желанием оторваться от земли.

Оно означало желание идти по земле, открыто и у всех на глазах, оно означало желание быть свободной в своем выборе, и, если стоять на месте, то только потому, что она сама решила так поступить.

Юджиния оглядела комнату и других ламп зажигать не стала. В ней заговорил бунтарь – и не без некоторой толики злорадства. «Если бы мы оказались сейчас в Филадельфии, я бы оделась, выскользнула из двери, наняла красивый экипаж и каталась до утра. Или исчезла из дома на один-два дня. Или пошла бы пешком, одна, совершенно одна по середине Честнат-стрит, и моя тень выросла бы больше афишных тумб, фонарных столбов. Когда я подойду к углу улицы, моя тень опередит меня, и встречный прохожий в испуге отпрянет назад. На голове у меня будет капюшон, сама я закутаюсь в пелерину, но я подниму руки, и одеяние мое спадет, и руки мои дотянутся до конца квартала, на всю длину вымощенной булыжником улицы. Я смогу обнять каждое спрятавшееся за ставнями окно».

ГЛАВА 22

Думая, что она единственный пассажир на «Альседо», бодрствующий в ранние часы двадцать первого октября, Юджиния ошибалась. В своей каюте, так и не переодевшись после ужина, не спал Огден Бекман. Он и не подумал зажигать лампы, но луна, прорываясь прыжками между большим и маленьким облачком, совершала через окна короткие набеги на каюту. На секунду молча сидевший в кресле Бекман выхватывался из темноты, как будто на него упал свет факела, потом луна перескакивала на пол, кровать, комод и, словно все это ей до смерти надоело, снова убегала из каюты. Когда в таком же стремительном воинственном темпе она возвращалась, то, перебросившись с лица Бекмана на руку или лакированный ботинок и не находя отзвука, она спешила умчаться к более отзывчивому клиенту.

«Шлюхи, все они шлюхи», – думал Бекман. Он сидел совершенно неподвижно, только ступня спазматически дергалась. По одной только ей известной причине луна никогда не обследовала этой ноги, возможно, ее отпугивал скрип лакированной кожи или возбужденное притопывание. Ступня Бекмана сердито отбивала чечетку, и луна вдруг вспоминала, что для визита есть места и получше.

«Шлюхи», – повторил Бекман. Он не мог определить точно, когда ему впервые пришло в голову, что Юджиния с Брауном любовники, но в это утро по пути на капитанский мостик, где он хотел посмотреть новые карты, его вдруг осенило, как громом ударило – что ему это было известно с самого начала. Сразу же он потерял всякий интерес к картам и пояснениям капитана Косби относительно заходов в порты и местоположения судна, как будто это был просто комариный писк. Пробыв для приличия еще некоторое время на мостике, Бекман дал отбой и вернулся к себе в каюту и затем провел там весь день, пытаясь поверить своему обманывающему его сердцу.

«Я хотел ее для себя», – повторял он, не переставая, однако, при этом испытывать совсем не то чувство, какое было у него в день отплытия из Африки, когда Юджинию, привязанную к носилкам и несчастную, как тонущий котенок, спешно доставили на борт, или в тот вечер в Порт-Саиде, когда Бекман почувствовал, что сексуальность Юджинии обволакивает его, как простыня в душную ночь. Это не взгляд, брошенный через стол, и не возможность слишком близко наклониться, чтобы посмотреть карты во время игры в пикет. Все это были игры-воображения, которыми он развлекал себя. Такие же, как опыт над собой, сколько дней он может обходиться без воды, или сможет ли проскакать на лошади еще пять миль, или сидение за рабочим столом, пока ноги не станут ледяными и не потеряют чувствительность. Все это трюки, которые должны были дать работу мозгу, пока он наблюдал и ждал, потому что Бекман никогда не расставался с мыслью, что Юджиния будет его, что после Борнео или Кореи, Порт-Артура или Кобе она не устоит, улыбнется и скажет: «Да».

– Да, – повторил Бекман. Он никак не мог побороть себя, и слово вырвалось у него само собой. Потом он произнес «шлюхи», но только громче, однако облегчения не наступило. Нервная чечетка, которую отбивали пальцы ног, шарканьем и стуком прогоняла мысль.

«Увидеть – значит поверить», – в конце концов объявил Бекман. Эта фраза возникла в комнате, будто ее произнес другой человек. То, на что надеялся Бекман, его мозг просчитал и нашел ошибочным. «Увидеть – еще не значит поверить, – говорил он себе. – Это может развеять, а не усилить страхи.

Но я займусь подглядыванием не ради себя. Я буду шпионить ради успеха путешествия, ради успеха нашей миссии. Интрижка с Брауном пустит под откос все, для чего мы работали. Создаст неуправляемую ситуацию, бросит псу под хвост месяцы подготовки».

Бекман повторял свою выдумку до тех пор, пока не стал в нее верить. Пока не убедил себя, что из каюты его выгнала и погнала по коридору в сторону трюма отнюдь не мысль, что он может увидеть Юджинию нагишом. Назад к своей собственной пустой постели его повлекло не желание разжечь воображение или подхлестнуть злобу. Он действовал исключительно в интересах экспедиции, бизнеса на Борнео, в интересах Турка и всего Экстельмовского треста.

Бекман внушал себе эту мысль, повторяя ее еще и еще, пока крадучись шел по темному коридору, а потом спускался по трапу, который ходил ходуном под тяжестью его тела, как будто канатный мостик, переброшенный через глубокую пропасть.

– Я пришла, потому что не могла не прийти.

Фигура Юджинии покачивалась в слабом свете фонаря. Она сказала не совсем правду, но это вполне сойдет. Юджиния пришла в трюм именно потому, что прекрасно владела собой. В этот предрассветный час, когда корабль, казалось, мчался к земле как никогда быстро и когда Юджиния проснулась в темной и одинокой каюте, а потом стояла босыми ногами на полу в ожидании чуда, ее приход к Джеймсу был естественным.

Проблема заключалась в том, что и как говорить. Они с Джеймсом проводили романтические ночи в кетито, но тогда время было их другом, оно окружало их атмосферой всепрощения и вседозволенности. Им дозволено было говорить о чем угодно или вообще не говорить. Долгие ночи они нежились в постели, развлекая друг друга рассказами о разных эпизодах своей жизни, о снах, вспоминали кусочки забытых песен, пока солнце не кашлянет деликатно, и им не придется расходиться каждому своим путем.

– Не помню, чтобы корабль шел так быстро. Капитан Косби, наверное, старается нагнать потерянное время…

Юджиния намеревалась сказать совсем не это. Но слова все безобразно исказили. Корабль и капитан Косби были обыденными словами. Произнеся их, Юджиния вызвала совсем не романтические образы всего того, что происходит среди бела дня по раз и навсегда заведенному порядку, а трюм представила грязной, недостойной дырой. «Наверстывая потерянное время» вполне могло бы означать «Давай скорее, ведь я не могу провести с тобой всю ночь». Во всяком случае, слова прозвучали двусмысленно и бесстыдно, и от этого Юджинии захотелось опустить голову и заплакать.

– Я уже совсем забыла, как тут темно, – Юджиния постаралась произнести эти слова бодрым жизнерадостным голосом. – Как в лисьей норе.

Она попробовала заглянуть подальше в трюм, но разглядеть что-либо мешали тени. За пределами освещенного фонарем круга помещение погружалось в непроглядный мрак. «Мне все равно, я могла бы отдаться и в пещере», – подумала Юджиния. Ей не хотелось смотреть на пол, но это получилось как-то само собой. Из своей каюты она уходила в приподнятом настроении, без колебаний и целеустремленная, но сейчас, вдохнув угольной вони, услышав шипение керосиновой лампы и увидев ее бледный желтый глаз, Юджиния почувствовала себя несчастной. Она подвигала пальцами ног по деревянным доскам пола, они были шершавыми от песка и следов, оставленных множеством прошедших по ним ног.

– Но мне нравится, как двигается корабль, – еще раз начала Юджиния. – У меня такое чувство, будто я вальсирую.

– Высокая волна, – ответил Браун. – Вот от чего у тебя такое чувство. – Ему хотелось протянуть руку и потрогать ее, но что-то сдерживало его. – Эта часть Индийского океана очень бурная.

– Меня немножко подташнивает, – начала было она с тайной надеждой на то, что он догадается, но немедленно испугалась и не стала продолжать. «Я еще не могу сказать об этом Джеймсу, – убедила она себя и не стала развивать мысль. – Я никому не могу сказать».

– Временами. Не сейчас. Сейчас я чувствую себя хорошо.

Сказано было решительно и определенно и отвергало какую-нибудь мысль, что ей нужна помощь.

– Эта часть Индийского океана известна тем, что здесь многие страдают морской болезнью, – механически ответил Браун. Он не двинулся с места и продолжал стоять около ящиков.

Они оба замолчали. Казалось, им нечего больше сказать. Безразличный, глухой к чувствам людей или просто занятый только самим собой, корабль продолжал себе как ни в чем не бывало идти вперед. Поскрипывали шпангоуты, им вторили, с шумом рассыпаясь при ударе о корпус судна, волны. Подброшенные вверх тысячи ведер соленой воды повторяли монотонный припев, им отвечал речитатив стали, смолы и пеньки, из которых был сделан корпус «Альседо». «Кораблю нужно движение, – выкрикивало судно. – Ему нужны вода, и ветер, и огонь в его чреве. Ему нужны скорость и океан без признаков земли».

– Мне нравится этот звук, – сказала наконец Юджиния.

– Мне тебя не хватало, – вот и все, что ответил ей Браун.

Найти друг друга им было совсем нетрудно. Одежда, руки, ноги слились с ритмом движения судна. Браун расстегнул петельки на ее пеньюаре и прижал ее к себе. Она потянула рукав, низ рубашки и тоже прижалась к нему. Они исполняли танец, размеренный темп которого их тела освоили раньше и сразу принимали привычную позу: рука на бедре, колено у ягодицы, плечо у плеча, рука на талии.

– Вот видишь, – проговорила Юджиния, повернувшись к Брауну лицом, – я же говорила, что приду сюда. И я здесь.

Она не разрешала себе подумать о чем-нибудь еще: конце путешествия, Филадельфии, семье Джорджа, самом Джордже, какое будущее она видит для себя и своих детей. Или что будет с ее детьми. «Сделай вид, что этих проблем нет и в помине, – убеждала она себя, – и, может быть, их и не станет».

Джеймс тоже старался откинуть свои тревоги. Он не сказал: «Ты думаешь, я одно, а я на самом деле совсем другое. Я на судне потому, что меня наняли. Я такой же гость, как и ты». – Он не предостерегал себя: вот что бывает с теми, кто предается мечтаниям, хорошо проводит время, забывает о своей работе. Он не сказал: «Если бы ты получше глядел глазами… если бы ты делал то, что тебе сказано…»

– И вот я здесь, как обещала, – еще раз сказала Юджиния, и Браун ответил:

– Ты так прекрасна!

Солнце еще не взошло, когда Бекман заявился в трюм к Брауну.

– Подумать только, мы доверились тебе! – выкрикнул он, рванувшись к нему в таком возбуждении, что врезался своим массивным телом в один из ящиков.

– Да, Джордж Экстельм будет… когда я скажу ему, что…

Бекман, казалось, не почувствовал удара о ящик. Он отступил в сторону, словно наткнулся на чепуховое препятствие, и снова устремился к Брауну.

– …Его жена! – орал Бекман. – Его собственная жена здесь, в этом вонючем свинарнике…

Бекман был не похож на себя: на щеках блестела седая щетина, черный костюм измят, весь во влажных разводах от пота или какого-то жира.

– Я не мог поверить своим глазам! Эта бедная, невинная женщина! Мать троих… Как ты мог?

Бекман ударил себя в грудь раз, второй раз и для счета третий, изо рта брызгала слюна. Он появился с таким шумом, как будто свалилось огромное дерево. «Кого-то нужно призывать к порядку, и, по-моему, не меня», – подумал Браун.

– Я не могу поверить своим глазам… как… как…

У Брауна не дрогнул ни один мускул. Одна только мысль, что Бекман мог подсматривать за ними, затаившись в темноте на лестнице, должна была бы вывести его из себя, но он держал себя в руках. «Еще не время, – решил он, – еще не время».

– И прямо здесь, на полу… как свиноматка… – Бекман остановился, чтобы перевести дух. Он побагровел, дышал часто и хрипло, лицо распухло. – …ни стыда, ни совести, ни капли порядочности… Если бы не винтовки, Браун, я бы убил тебя. Не задумываясь. На месте. Если придется, голыми руками. Если бы только не…

Слова вылетали из его рта и пузырились, как желчь. Негнущимися пальцами он схватился за край ящика.

Браун ничего не сказал. В этом не было нужды. Он понял Бекмана, знал, какая причина не дает ему покоя, и знал, что делать. Его удерживала только мысль о Юджинии – Юджиния стояла в глазах у Бекмана, у самого Джеймса. Она притупляла его решимость, путала все карты.

«Почему я растаял на этот раз? – спрашивал себя Браун. – Моим правилом всегда было: сделал свое дело и уходи. Молчи. Никому. Помни свое место. Почему я поверил, что на этот раз все может сложиться по-другому?»

– …И что же ты говоришь ей, жалкое отродье… пока вы с ней предаетесь блуду… Что ты ей говоришь?

Бекман говорил с трудом, выдыхая фразы по частям, словно ему не хватало воздуха. Он рывком сорвал воротничок рубашки, при этом отскочила золотая с сапфиром запонка, но Бекман даже не повернул головы в сторону, где, звякнув, она упала.

– Нашептываешь ей планы захвата мира… говоришь, что спасешь, когда наступит момент?.. Герой на белом коне… Благородный сорви-голова и прочий треп?.. Так вот что, позволь сказать тебе кое-что… – Он облизал пересохшие губы и с трудом проглотил слюну. – Позволь сказать тебе, мальчишечка…

– Если вы имеете в виду работу на Борнео, – негромко оборвал его Браун, – то я не смешиваю бизнес с удовольствием.

«Но ведь я это сделал, разве не так! – сказал себе Браун. – Я забыл, зачем я здесь. Потерял голову из-за дорогого костюма и богатства вокруг. Перестал помнить, кто я такой».

– Бизнес и удовольствие! Ну нахал!..

Бекман ухватился за другой ящик. У него из-под ног уходила почва, и он это знал. В голове стучало: Юджиния, Юджиния. Он поймал себя на мысли: «Может быть, она отдает предпочтение Брауну. Может быть, я вообще зря размечтался…»

– Ну проходимец! – снова взвился Бекман и бросил в лицо соперника слова, которые должны были уничтожить его: – Хотел бы я посмотреть, как ты будешь выглядеть перед мужем этой леди. Надеюсь, когда после завтрака я зайду к нему, он поймет, почему…

– На вашем месте, я бы не стал этого делать, Огден, – тихо произнес Браун, с удовольствием подумав, насколько он выигрывает, называя Бекмана по имени. И не преминул воспользоваться этим преимуществом. От чего пришел в хорошее настроение. Он любил жесткую игру.

– Мы оба знаем, что Джордж тут ни при чем.

– Ах, Джордж тут ни при чем, вот как!.. – тщательно отработанный акцент Бекмана дал трещину. Буква «р» начала размазываться в горле и, как холодная каша, застревала на полпути. Бекман с усилием проглотил комок и ринулся в бой. «Черт бы побрал этот чистый королевский язык», – чертыхнулся он.

– …Ну что же, может быть, тебе с твоей любовницей нет дела до ее мужа, ну, а если подумать о Турке…

Браун бросил обращать внимание на то, что говорил Бекман. Его занимал его акцент. Он решил, что слышал где-то такой акцент, но где – никак не мог вспомнить. Первое, что пришло ему в голову, Каспийское море. Но этот регион, не считая поселка Нобелей в Баку, не был ему знаком. Акцент звучал очень по-европейски.

– …голову даю на отсечение, ей не очень придется по вкусу, если старик узнает об ее распутстве. Даже если Джорджу наплевать… даже если он перестал интересоваться ею… даже если он забыл о супружеском ложе…

– Что за чушь вы городите, Огден! – ответил Браун. Говорить с Бекманом бесполезно, и без того ясно, что грызет его.

– Это я-то говорю чушь?! – пронзительно вскрикнул Бекман. Он поперхнулся, гласные не давали продохнуть. Он сплюнул, прочистил горло и рукавом вытер рот. От всей фальшивой личины респектабельного приближенного великого мира сего ничего не осталось.

– Ты… – выдавил он из себя, – ты…

Бекман понимал, что теряет власть над этим человеком. Его память перескочила к тому дню, когда он нанимал Брауна, давал ему имя, Боже ты мой, давал ему возможность перечеркнуть прошлое…

Перед глазами Бекмана встала Юджиния: Юджиния, приезжающая на причал в Ньюпорте утром в день отплытия, Юджиния, вся в белом с вуалью, развевавшейся за ней по ветру, как перья. Бекман запомнил этот момент очень отчетливо, потому что стоял тогда, замерев у окна каюты на верхней палубе, прижавшись к стеклу рукой, которая от напряжения стала похожа на замерзшую клешню. «Я стоял там и ничего не делал», – сказал он себе. Осознать это было очень горько.

– Ты… ты… – Бекман начал снова. От сознания поражения у него распирало грудь, ни одного нужного слова не приходило на ум. «Я хотел ее для себя, – вопила его душа. – Я хотел ее для себя». И потом его прорвало визгливым криком:

– Ты поставил под угрозу все задуманное дело, затащив в постель эту… эту шлюху и еще смеешь…

– Не смей этого говорить, – в голосе Брауна прозвучала сталь. Ошарашенный Бекман на миг замолчал.

– Так чего я не должен говорить, Джимми?

Бекман выпрямился и расправил плечи, потом подтянул рукава пиджака. У него заходили скулы, язык не находил покоя во рту, пальцы теребили клапаны карманов. Назвав Брауна по имени, он как-то даже приободрился.

– Ах ты, маленький Джимми, тебе же грош цена в базарный день… Так тебе не нравится то, что я говорю? Что ты всего лишь наемник… что тебя наняли выучить нескольких мартышек, как стрелять из винтовки… Ты же просто шут из табакерки: нажми на пружинку – и ты тут как тут.

Бекману стало легче. Он вообразил, будто танцует матросскую джигу, столько в нем вдруг заиграло боевого задора. Он переступил с ноги на ногу и вспомнил, что на нем вечерние лакированные туфли. Туфли придавали ему статус. Он стал почти прежним самим собой.

– Или ты против этого «дела»? Тебя высоко занесло, ты слишком велик для какого-то ничтожного мятежа, ведь теперь ты спишь…

– Не говори этого, Бекман.

– Так вот отчего ты такой чувствительный! Из-за того, как я называю твою любовницу?

Бекман снова возликовал, злость клокотала в нем, как в мальчишке-живодере, сдирающем шкуру с кошки. «Я вышиб Брауна из игры, куда ему тягаться со мной. И Юджиния моя. Неважно, как я заполучу ее, главное, заполучить». – Бекман самодовольно вздохнул.

– Ты не можешь слышать, как Юджинию называют шлюхой?

И в тот же миг, не успели они оба оглянуться, как Браун набросился на Бекмана. Удар по ребрам, второй в живот, третий прямо в челюсть, и Бекман рухнул на пол, не успев поднять руки.

Браун встал. В трюме стоял запах, какой бывает у смерти. Браун наклонился и пощупал пульс на шее. Бекман потерял сознание, но не умер. Не умер пока.

«Тело нужно убирать, – решил Браун. – Придется вытащить его на палубу и столкнуть за борт». Дело принимало опасный оборот. Это было знакомо. Простая задача, решаемая привычно и быстро.

Браун поднял Бекмана за ноги. Тело было тяжелым и неуклюжим и слегка перекатывалось, словно с трудом прилаживаясь к незнакомым обстоятельствам. Браун потащил Бекмана за лодыжки, потом потянул за руки и наконец схватил за воротник пиджака. «Мне повезло, – мельком заметил про себя Браун. – У него был порядочный портной».

В коридоре пришлось поспешить – Браун не мог рисковать. Но счастье ему улыбалось: вокруг ни души, для стычки Бекман выбрал самый глухой час перед рассветом. Скорее выбраться из коридора, на палубе будет легче. А там, на палубе, нетрудно изобразить падение за борт. Будет походить на несчастный случай. К тому времени, когда хватятся Бекмана, от тела не останется и следа. Судно расстанется с ним, как с вчерашними отбросами.

«Но теперь уже нет дороги назад. Прощай, Юджиния, прощай, домик с живой оградой и коляской, запряженной пони в переулке. Не выйдет обосноваться на одном месте, не будет тихой жизни. Я убираю Бекмана и остаюсь, каков я есть. Убираю Бекмана, и приходит конец мечтам». «Но это и было мечтой, и ничем другим, – возразил другой голос. – Мечта. Тигру не сменить своей полосатой шкуры, тебе тоже».

Браун протащил тело Бекмана через выход на верхнюю палубу и подкатил к перилам у борта. «Все нужно сделать наверняка, – напомнил он себе, – чтобы потом не произошло внезапного воскрешения мистера Огдена Бекмана и не рассказывали сказок о чудесном спасении утопающего проходящим этим же курсом кораблем».

Браун вытащил из потайного кармана в брючном ремне осколок отточенного, как бритва, и заостренного, как кинжал, стекла. Это был старый прием – осколок стекла в сердце, рана незаметна, не больше следа от булавочного укола, а орудие убийства полностью поглощается телом жертвы. «Получай свое, мистер Огден Бекман», – произнес про себя Браун.

Он поднял осколок, блестящий, тонкий, в предрассветном освещении он казался почти изящным, как сосулька. «Смерть может прийти с шумом, с грохотом, как при охоте на дикого кабана, – подумал Браун, – или медленно, как раскатистый свист по пустынным холмам; она может налететь, как ведьма с метлой, или безмолвно сидеть, поджидая своего часа у твоих ног».

Он нажал на стекло, и оно плавно, не встречая никакого сопротивления, вошло в тело Бекмана, как лопата в свежий чернозем или ложка в яблочный мусс. Он очень хотел, чтобы на этот раз не было такой легкости. Он очень хотел, чтобы сделать это оказалось сейчас намного труднее. Но получилось, заученно, рефлекторно, в один момент, без лишних раздумий. Браун надавил на грудь Бекману, чтобы острие вошло поглубже.

Сделав это, он перевалил тело за борт. Звук от удара тела о воду заглушили шум машин и плеск волн. Он получился не громче всплеска воды в деревенском пруду. Браун встал, отряхнул колени и подождал, оглядываясь по сторонам.

Есть вещи, которые никогда не забываются.

ГЛАВА 23

Но как мог Огден выпасть за борт? Его должен был кто-нибудь увидеть? Ночной вахтенный или кто-нибудь еще». Юджиния пристально смотрела в воду. Внезапно волны стали злыми, как человеческие лица. Во все стороны, куда бы ни посмотрела, она видела злобную толпу. Казалось, «Альседо» находился во власти стихии и был беззащитен, словно гувернантка с тележкой и перепуганным пони. – С таким же успехом это мог быть кто-нибудь из детей, один из моих детей, – попадает под перила, скользнет в воду, никем не замеченный, и так там и останется».

– Мы не можем повернуть и поискать? Юджиния смотрела по очереди на мужа и на Брауна, не обращая внимания на капитана Косби.

– Разве так обычно не…

Но все трое выступали единым облаченным в синее фронтом. «Зачем Джордж напялил на себя этот дурацкий наряд яхтсмена? – внезапно пришло в голову Юджинии. – И именно сегодня. Совершенно неуместный костюм. Это костюм виноват, для него это самое главное. – Вспомнив это слово, она еще больше рассердилась и отвернулась, чтобы не видеть праведно расправленных перед нею плеч трех мужчин. – Один из моих детей», – повторила она. Эта мысль крепко привязалась к ней.

Джордж ответил жене не сразу. Тут нужно было подумать о многом. Прежде всего, исчезновение Огдена – что это такое? Злоумышленный акт или несчастный случай, и имеет ли это значение? И есть ли до этого дело ему, Джорджу? Затем возникает деликатнейший вопрос о виновности или, по меньшей мере, ответственности. Потом щекотливая проблема Борнео: в какой степени и на чем скажется такой несвоевременный переход Бекмана в мир иной?

Джордж неотрывно смотрел на океан, и по выражению, его лица ничего нельзя было прочитать. «Господи, – думал он, – она слишком много хочет, от цивилизованного человека нельзя требовать, чтобы он так много думал, даже не выпив утреннего кофе».

– Нам его не найти, – проговорил Джордж наконец. Он побоялся взглянуть на жену.

– Если позволите, мэм.

Капитан Косби хотел успокоить Юджинию, хотя сам был очень сильно встревожен. За все годы морской службы он не потерял за бортом ни одного человека. Да еще в самую спокойную погоду, повторял и повторял он про себя. Слыханное ли это дело?

– Если я могу пояснить, то, с точки зрения практики судовождения, ваш муж совершенно прав. Мы никогда не найдем мистера Бекмана. Даже если бы он оставался жив, мы бы не смогли…

– О, какой ужас! – воскликнула Юджиния. – Брошен на произвол судьбы! Это все равно, что мы сами выбросили его за борт! Как можно так? А если бы это был…

Юджиния поняла, что еще немного, и она разрыдается. Этого еще не хватало, плакать по Огдену Бекману. Но Бекман в данном случае был равносилен чему угодно: стулу, корзинке для провизии, пачке писчей бумаги, пакетам для чистого белья. Все имеет душу, и ничего не выбрасывают просто так, от скуки.

Юджиния вдруг качнула головой, Джордж с капитаном Косби расплылись перед ее глазами и стали одним смазанным лицом, а Джеймс сделался бруском дерева.

– Что, если один из…

Джорджу до нельзя хотелось, чтобы жена наконец унялась. Ее ни на чем не основанные страхи совершенно выбивают его из колеи. Это же не был кто-то из ребят, и совершенно ни к чему разыгрывать мелодраму. Она точно так же металась в Африке, и смотрите, что получилось. Поль чувствовал себя отлично, вернулся из сафари подросшим, окрепшим мальчуганом, а мать его тем временем провалялась в постели с сотрясением мозга.

– Благодарю вас, капитан. Это все, – твердо произнес Джордж.

Он уже отряхнулся от прошлого и вернулся к настоящему. Бекмана нет, и никто ничего не может по этому поводу предпринять. Неприятная история, но такова жизнь. Если он сначала не утонул, то акулы довели дело до конца. А если ему удалось не расстаться с жизнью, «Альседо» ни за что не сможет его найти. Это все равно, что искать иголку в стоге сена.

– Что вы пытаетесь скрыть?

Юджиния не могла ничего поделать с собой, слова сорвались с языка прежде, чем она успела их остановить, но никто из мужчин не ответил. Они поджали губы, подобрали большие пальцы в ботинках, смотрели прямо перед собой и молили Бога, чтобы этот вопрос испарился.

– Тут дело совсем не в том, что мы что-то скрываем, Юджиния, – в конце концов ответил Джордж. – Мы просто ищем объяснения, какого-нибудь разумного выхода из создавшегося щекотливого положения.

Лучшего ответа не придумаешь. Джорджу не хотелось давать волю своему настроению, но все это ему чертовски надоело. Сцены, которые устраивает Джини, мягко говоря, сводят его с ума.

– Благодарю вас, Косби, – повторил он. – Вы нам очень помогли.

– Хорошо, сэр, – капитан Косби не уходил. Ему хотелось изложить свою версию, по которой дело выглядело так: Бекман поднялся один на палубу, когда она была очень скользкой. Он был в приличном подпитии, споткнулся, ударился головой. Но понял, что миссис Экстельм не в состоянии продолжать этот разговор.

Смерть – не очень подходящая тема для разговора с женщиной, сказал он себе. Такие дела требуют крепких нервов, решил Косби. Прекрасный пол – хрупкий сосуд.

– Очень хорошо, сэр. Мэм. – Капитан Косби отвесил два неловких поклона и направился к капитанскому мостику. Он выглядел выше ростом и строже, как будто своей смертью Бекман оказал его судну большую честь.

Юджиния даже не посмотрела вслед капитану, для нее он был просто одной из синих фигур, которая отделилась от своих близнецов. «Что они скрывают? – снова подумала она. Потом она вспомнила предыдущий вечер – пустую каюту, корабельный трюм, желтый свет, который очертил границу ее мыслям. – Где я находилась, когда Огден упал за борт? С Джеймсом? Или спокойно свернулась калачиком в своей постели?»

Юджиния не смела взглянуть на издевательски поблескивавшие волны или на палубу, которая была частью того, что не выполнило своего долга. Если на судне ничего не предусмотрено для предотвращения таких случайностей, то о какой безопасности может идти речь.

– Должны же мы что-то предпринять, – не унималась Юджиния. Эти слова она произнесла для себя в той же мере, как и для Джорджа.

Это обвинение было для Джорджа последней каплей. Мало того, что она обвинила его в обмане, хотя откуда у нее появилось такое представление – Джордж не мог сообразить. К тому же она хочет приклеить ярлык неумейки… В общем, это было последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Его свалили в одну кучу с Брауном, наемным работником, которого в любой момент можно выкинуть за дверь. Это же несправедливо.

– Вот именно этим я и занимался последний час, моя дорогая. – Судя по тону, которым он произнес эти слова, в нем все больше закипало недовольство. Можно было подумать, что это отец, увещевающий дурочку-дочь. – Согласен, что происшедшее – самая страшная трагедия, но, боюсь, что принимать решение здесь будут головы поумнее.

Джордж хотел взять жену за руку. «У Джини это в конце концов пройдет, – сказал он себе. – Погладить по руке, и все будет в порядке». Но то ли Юджиния отодвинулась, то ли корабль дал крен, но рука Джорджа повисла в воздухе.

– Мы устроим на баке прекрасную панихиду, – сказал он и незаметно засунул пальцы обратно в карман. – Боюсь, это все, что мы можем сделать.

Джорджа обуревал целый клубок эмоций, и не последней из них было ликование. Первое ощущение, которое он испытывал, было похоже на то, что чувствует ребенок, которого выпустили побегать по магазину игрушек. Потом его охватил страх, но не потому, что его поймали за руку в коробке с мятными лепешками, а потому, что он оказался один во всем помещении. «Саравак, – сказал он себе. – Я должен провести весь этот мятеж сам. Так что трудно сказать, хорошо или плохо, что Бекман умер».

Джордж представил себе, какой шум поднимется дома: телеграммы, ультиматумы, поток писем. Эта картина на мгновение захватила его. Он видел себя победителем, с честью справившимся с ураганом событий и в решительный момент сказавшим последнее слово, но одновременно другая мысль заставила его задуматься. «Если устранение Бекмана с моего пути открывает передо мной новые горизонты, то кто еще может от этого выиграть?»

– Вы еще никак не высказались, лейтенант, – обратился он к Брауну. – Наверняка у вас есть какое-то мнение. Кажется, у всех других оно есть. Включая мою прелестную жену.

Последние слова прозвучали, как выговор, однако Юджиния пропустила их мимо ушей.

– Боюсь, сэр, что нет, – ответил Браун. – Если не считать времени, когда мы встречались в официальной обстановке, я мало виделся с мистером Бекманом.

– В самом деле? – Джордж уловил ложь, но опровергнуть ее было нечем. Эта ложь напомнила ему, что дело – прежде всего. – Значит, вы не видели вчера вечером мистера Бекмана? – добавил Джордж. Когда он задавал вопросы, то чувствовал себя боссом.

– Только пока играли в карты. Мне кажется, мы тогда разошлись по своим комнатам. Там были еще Уитни и доктор.

Браун отвечал как по писанному.

«Разошлись по своим комнатам» – резануло Юджинию, это было так не похоже на Джеймса. Мысль, что здесь что-то нечисто, опять засверлила в ее голове, однако, просто невозможно было придумать, что Джордж с Джеймсом могут замышлять против нее.

– Джордж, – вмешалась она в их разговор, – все эти разговоры ничего нам не дают. Нам нужно плыть назад и поискать Огдена. Другого не остается. Капитан Косби может провести корабль по точному курсу… У него есть для этого карты и инструменты…

– Здесь, моя дорогая, не дорожка в парке. Здесь не найдешь следа по хлебным крошкам, – снисходительно ухмыльнулся Джордж. Он хотел было улыбнуться Брауну через голову жены, но у того было каменное выражение лица.

– Я не ребенок, Джордж, – ответила Юджиния. – И нечего обращаться со мной как с маленькой.

– У меня нет никаких сомнений в том, что мистер Бекман больше не страдает, – вмешался Браун. Он говорил спокойно, уверенно, не шевельнувшись, но никак нельзя было назвать его вялым или апатичным.

Юджиния всматривалась в его лицо. Глаза как бы подернуты туманом. Юджиния подумала, что они выглядят ледяными, в их голубизне не отражались ни ее собственное лицо, ни волны, ни корабль, ни сияющий день. Его глаза как бы жили отдельно от него, своей собственной жизнью. «Больше не страдает», – повторила она про себя, затем поняла: ну, конечно. Джеймс все это видел – и корабль, захваченный жестоким штормом, и то, как друга смыло за борт. Я должна показать, как я его понимаю. Он этого ждет».

– Я думаю, – ответила она, – было бы жестоко не показать ему своего сочувствия.

– Браун прав, Джини, – подхватил Джордж добродушным тоном, который означал: не о чем тревожиться этой миленькой головке. – Лучше, если Огден сразу утонул.

Юджиния отвернулась от обоих мужчин и стала смотреть на воду, сине-желтые пространства могучих течений Индийского океана. «По этому морю несет кокосовые орехи и стволы деревьев, – сказала она себе, – скорлупу ратана, ветви бетеля и бивни нарвала – то, что в одной земле привычно и повседневно, а в другой сказка, миф, предмет поклонения. В Африке царьки высоко ценят морской кокос как средство против ядов, вполголоса передают друг другу тайны о лесах, которые не видел ни один человек, а по другую сторону океана этот маленький неприметный фрукт валяется под ногами. То же самое и с бивнем нарвала. Его считаю рогом единорога – в легендах он рождается заново, получает другое имя и превращается в священный амулет, о чем никто на его родине и слыхом не слыхал. Огдену Бекману, возможно, удалось доплыть до какого-нибудь неоткрытого еще островка, остаться в живых – и его потомки могут создать новую расу – или, вполне допустимо, его уже нет в живых».

Юджиния прислушалась к знакомому звуку, сопровождавшему движение яхты ее мужа по воде: мерному постукиванию машин и непрерывному плеску рассекаемой соленой волны. «Двадцать пятого июля мы выплыли из Ньюпорта. Я была последней пассажиркой на палубе. Я смотрела, как тает в мареве над морем Род-Айленд, постепенно сливаясь с Коннектикутом и Нью-Йорком, пока весь Северо-Американский континент не превратился в туманное пятнышко, похожее на дымок на пустынной деревенской улице.

Когда от нас отстала последняя чайка, я смотрела вперед и ни разу после этого не оглянулась. Я верила, что нас ничего не может затронуть, размышляла Юджиния, я верила, что мы сильнее любых обстоятельств, что любовь никогда не умрет».

* * *

На баке «Альседо» отслужили панихиду по Огдену Бекману. Это было двадцать третьего октября. Стоял солнечный день, с неба струились золотые потоки света, высоко над головами проплывали облака, легкий ветерок навевал воспоминания о лучшей части лета на северо-восточном побережье Соединенных Штатов. Если бы не облаченные в черное фигуры и не их шаркающая походка, можно было бы подумать, будто яхта совершает увеселительную прогулку вокруг модного Блок-Айленд-Саунда. В какой-то момент у всех пассажиров и каждого члена команды «Альседо» мелькнула эта мысль, и они почувствовали себя виноватыми. Это ощущение исходило от запаха ветра, тени, пробежавшей по разогретому тику палубы, густому теплу меди, разогретой солнцем, хрустящему похлопыванию парусиновых тентов или потрескиванию и дребезжанию фала, бьющегося о мачту. Если закрыть глаза, задрать кверху подбородок, подставить лицо бризу, то чувствуешь себя совсем дома.

Момент был тяжелый для всех. Джордж получал удовольствие, изображая скорбь, он сделал горестное лицо и изрек несколько высокопарных слов о достойно прожитой жизни. Браун, чтобы скрыть свои истинные чувства, принял недоверчиво-удивленный вид, а Юджиния продиралась сквозь завалы лжи и полуправды, которые нагромождались вокруг нее. Не вслушиваясь в душещипательные речи и слезливые молитвы, она думала только об одном: посреди моря брошено человеческое тело, и человек может быть мертв, но может быть и нет, никто ведь не видел, как он упал.

Юджиния никак не могла освободиться от мысли, что все – капитан Косби, миссис Дюплесси, доктор, Джордж, даже Джеймс – все утаивают что-то о себе, и чем праведнее каждый из них становился, тем больше она от них отдалялась. Даже ее дети оказались подверженными этой мимикрии горя. Они горько плакали, но ей не было понятно, по кому.

«Вечный отец! Ты не оставишь…» – пели они все вместе.

«Все мы, – подумала Юджиния, – говорим не то, что думаем, никому ни до кого нет дела. Но кем таким на самом деле был Бекман? У всех он вызывал только ненависть и отвращение. С какой стати мы должны сейчас оплакивать его кончину? Пока он жил, он никому не приносил радости». Но в ее голове маячила только темная фигура, в одиночестве погружающаяся в чернильно-черную ночь.

…О Господи, услышь нас, взывающих к Тебе

О тех, кто гибнет в море, в темноте!..

Наконец служба окончилась, и все молча разбрелись в разные стороны, как будто каждому хотелось побыть наедине с собой. Юджиния стянула с головы шляпу. Нахмурившись то ли от раздражения, то ли от погруженности в свои мысли, она вытащила одну за другой из волос шпильки, державшие шляпу, стряхнула длинную вуаль, но материя зацепилась за брошь, вырвавшую из нее клок, и потом вуаль резко и больно хлестнула ей по лицу.

– Ненавижу носить черное, – объявила Юджиния, не обращаясь ни к кому определенному. Ей захотелось швырнуть эту, именно эту шляпку за борт. Как полегчало бы на душе, если бы увидеть, как она отлетит назад и погрузится в воду. Она смяла вуаль и отдала комок – шляпу, шпильки и порванную вуаль – в руки Олив, как всегда, смиренно и благоговейно ожидавшей распоряжений.

И перчатки тоже ненавижу, решила Юджиния, взявшись за черную лайку. Ей никак не удавалось ухватиться за пуговки, такие малюсенькие и скользкие, можно было подумать, что кто-то специально намазал их жиром. Юджиния заметила, что у нее дрожат руки. Она рванула за пальцы, да так сильно, что отскочили три пуговки, прежде чем высвободилась растянутая кожа. Она шлепнула перчатки в руки Олив, как будто ей противно будет еще раз притронуться к ним. Олив знала, что лучше ничего не спрашивать, и, не говоря ни слова, подобрала три оторвавшиеся жемчужинки.

За всей этой сценой наблюдала миссис Дюплесси – за тем, как Юджиния избавилась от шляпы и как беспардонно она обошлась с пуговками. И в перчатках, и без перчаток руки Юджинии все равно дрожали, и миссис Дюплесси с удовлетворением отметила эту слабость Юджинии, порадовавшись крепости своего духа. Немного встретишь людей, относящихся к смерти с той же стойкостью, что миссис Дюплесси.

– Уж не вам говорить это, моя дорогая, – проворковала она. – Вам темные тона очень к лицу, я всегда это говорила. Очень благопристойно и скромно. Настоящая леди.

Затем миссис Дюплесси добавила свои перчатки, вуаль и шляпу к куче на руках у Олив, любовно пригладив при этом пришитые к шляпе перышки.

– Возьмите и мой похоронный комплект, Олив, – промолвила она. – Будьте хорошей девочкой.

Юджиния решила, что миссис Дюплесси сделалась невыносимой, навязчивой и претенциозной одновременно. Ну кто еще захватит с собой в увеселительное путешествие целый похоронный комплект? Кто еще так и назовет его «похоронный комплект»? Да еще добавит к нему немыслимую шляпу, похожую на воронье гнездо? Юджиния задохнулась от гнева, от возмущения у нее засосало под ложечкой. Как мы можем сидеть и прихлебывать какао после ужина, пока наши мужья выкуривают свои сигары, когда по морю носит человеческое тело, живое ли, мертвое, а мы сидим и радуемся, что он, наверное, сразу умер.

Похороны всегда неприятная вещь, – вздохнула миссис Дюплесси, взбивая пальцами волосы на голове и двумя пальцами-коротышками закрутив локон. – Но, дорогая моя, никуда не денешься, нужно их переносить. Факт жизни, как выражается мой дорогой Густав. Печальный факт жизни. Жаль, конечно, что у нас не было маленького оркестра… Похоронные мелодии такие милые, когда их исполняют на виолончели… но, конечно, мы же к этому не готовились…

Юджиния едва ли уловила одно-единственное слово.

Ей все время представлялось тело Бекмана, выталкиваемое вертикально на поверхность океана. За ним поднимались шлейф пузырьков и неясное свечение, которое застревает во льду. Тело было голым и серым, как у кита, и неотвязно сидело в ее памяти. «Я думала, что с нами ничего не может случиться, я верила, что любовь никогда не умрет».

– Прекрасно, что вы так быстро подошли, – выпалил Джордж. Он не очень хорошо представлял себе, как следует вести себя с Брауном во время этой встречи. Кто он, этот Браун? Какое-то смешение классов, которое никак не доходит до Джорджа. Браун гибрид, убеждал себя Джордж, пытаясь найти параллель, которая помогла бы прояснить ситуацию, он ботаническая причуда природы. «Но ведь новенький экземпляр остается только тем, что он есть, отдельным видом. Браун может маскироваться под одного из нас, но не может измениться, – говорил себе Джордж. – И вообще тигр не может избавиться от своих полос».

– Садитесь, Браун. Хотите сигару?

– Благодарю вас, сэр, нет.

– Стакан портвейна? Что-нибудь покрепче?

Так подходить к нему совершенно неверно. Этот человек ему не ровня, ведь это же так. Джорджем опять завладели сомнения.

– Нет, спасибо, сэр.

Повторение Брауном слова «сэр» подсказывало Джорджу, что и его собеседник в равной степени чувствует неловкость. Браун старался держаться на самом отдаленном от него расстоянии.

Джордж откашлялся, расставил ноги пошире, жестом государственного мужа заложил руки за спину.

– Причина, по которой я пригласил вас, Браун, – проговорил он, – …причина, по которой я пригласил вас сюда… Значит, так. Огден… то есть мистер Бекман называл вас Брауном или… Ну, я хочу сказать… возможно, вы предпочитаете другое имя, имя, которое мистер Огден… то есть мистер Бекман…

– Браун нормально, сэр.

– Хорошо. Отлично. Браун.

Джордж отбарабанил эти слова, потому что просто не знал, что говорить дальше. «Чертовски трудно, – сказал он себе. – Я же не знаю, насколько этот малый посвящен в дело, что ему сказал Бекман о наших планах на Борнео, а, может быть, Браун знает только то, что касается непосредственно его задания: раздать винтовки, обучить людей Сеха, а потом уйти в сторону, пусть они сами разбираются с восстанием». Джордж подошел к столу и уставился на карту береговой линии Саравака, надеясь, что эти мысли как-нибудь сами улягутся в голове. Он начал сожалеть, что невнимательно прислушивался к лекциям Огдена. Особенно, что касается семьи Айвардов и связанных с ними сложных обстоятельств.

«Двадцать пятое июля, – вдруг вспомнил Джордж. – И в этой вот комнате. Отец, Бекман… день отплытия… когда были отданы последние приказания и даны обещания. Как же давно это было! Теперь мы на другой стороне земного шара, и дома приближается зима. А здесь летняя погода, нас разделяет целая жизнь, а в Филадельфии ранние осенние сумерки и как всегда год катит к закату».

– Такое впечатление, что мы уже давным-давно не были дома, вам не кажется, Браун? – произнес Джордж, обращаясь больше к себе, чем к собеседнику. – И как будто все эти неприятности в пути приключились с кем-то другим. Как будто мы совершенно другие люди. На Мадейре, вы знаете, в Средиземном море… в Порт-Саиде…

Джордж замешкался и еще раз посмотрел на карту. Он совершенно потерял нить беседы.

– Наверное, я не очень ясно выражаюсь, – добавил он, стараясь припомнить, о чем таком он хотел повести речь. Что-то мелькнуло, какая-то эмоция или тревожный факт, что-то подсказало. То, что промелькнуло, знало то, чего не знал он.

– В конце концов, время не что иное, как товар, и только, – заключил Джордж и затем, перескакивая с одной мысли на другую, продолжил: – Да, впрочем, где мы были бы без него? Я бы очень хотел это знать. С фактами не поспоришь.

Джордж вернулся к карте и провел пальцами по линиям, отмечавшим глубины и судоходные маршруты, потом по прерывистым линиям, обозначавшим неисследованные бухточки. «Хорошая вещь навигационные карты, – сказал себе Джордж, – по ним всегда узнаешь, где находишься. Или куда плывешь».

– Пойти ко дну или выплыть, – проговорил Джордж. Его рука тяжело опустилась на бумагу, холодная и влажная, как будто во сне.

Браун молчал. Он понимал, что рано или поздно Джордж доберется до сути. Браун подумал: «Никаких срочных дел у меня нет, если захочу, могу просидеть здесь хоть целый день». Эта мысль вызвала у него улыбку. Он чувствовал себя совершенно свободно и не испытывал неловкости. Джордж выговорится и скажет, что хотел сказать, а, может быть, и не сможет. Будет себе спотыкаться, как старая слепая собака, или вдруг с лаем унесется прочь. Браун знал, у кого в руках все нити операции. Он смотрел на голубые небеса, видневшиеся в окнах, прислушивался к поскрипыванию своего кресла. От кожаной обивки пахло необычайно приятно.

Джордж все еще стоял, сгорбившись, над столом, рассматривая Кучинг, Саравак, Панталонг, Понтианак и все другие непроизносимые малайские названия. Турок с его кабинетом, особыми сигарами и повелительной, больно бьющей рукой казался далеко-далеко, за миллионы миль. «Вот что значит быть предоставленным самому себе, – подумал Джордж. – Вот что люди называют независимостью».

– Вы когда-нибудь знали вашего отца, Браун? – спросил Джордж, не поднимая глаз от карты. – Я имею в виду не внешне. Вы с ним разговаривали?

– Вы хотели спросить меня о Бекмане. – Браун был краток.

– Я рискую повториться… но чего не сделаешь… рискую повториться, мистер Пейн, и заставить вас поскучать над этой поучительной историей… или сказкой, если вам будет угодно…

Достопочтенный Николас Пейн старался внимательно слушать султана Саравака, но все время ловил себя на том, что его все время клонит – не совсем ко сну, а к дреме. Султан рассказывал о женщине в прозрачной одежде, ее со всех сторон окружали густые зеленые листья… белое платье и плющ… потом воск… и пламя, которое никто не мог загасить.

– …хотя я отношусь к этому, как к правде, а не апокрифической истории… Я надоел вам, мистер Пейн?..

Султан оборвал свое повествование на полуслове, и дворец в Кучинге погрузился в мертвую, как в церкви, тишину.

Перемена тона в речи султана перепугала достопочтенного Николаса.

– Нет, нет, что вы, сэр… Ваше высочество. Я хотел сказать… – заикаясь, заверил он владыку и выпрямился на шелковых подушках, опиравшихся на засаленный, провонявший валик. Внешнее впечатление для этих людей – все, подумал он и сразу важно уперся руками в коленки. А что там, глубоко под въевшейся в кожу грязью, совсем другое дело.

– …Так вот… так вот… – султан довольно почесался спиной о подпиравшие его подушки, словно наевшийся медом медведь о дерево. Глубоко вздохнув, султан продолжил: – Эти легенды…

«Куда запропастился сэр Чарльз и этот хорек Лэнир? – чуть ли не в тысячный раз подумал Пейн. – Где этот проклятый Риджуэй, и почему я должен один выслушивать эти бесконечные россказни?»

Султан с упоением говорил и говорил, снова и снова повторяя одни и те же фразы:

– …корабль «Голландия»… голландский император.

Пейн чувствовал себя прикованным в девятом круге ада.

«Просто поразительно, как это он все на свете путает, – сказал себе Пейн. – С каких это пор в Голландии император? Или, может быть, старый койот имеет в виду не императора, а кайзера? Кайзера Вилли… «Унтер-ден-Линден». – Пейн почувствовал, как его мысли снова куда-то повело. Подбородок склонился к груди, потом дернулся кверху. – Начать с того, зачем мне понадобилось приезжать на Борнео. Почему я не мог остаться в Маниле? И в этот момент из его памяти совершенно выпали и Юджиния с Джорджем, и их торжественное прибытие, и проход великой яхты вверх по реке, и султан с Айвардом, и пышный прием, который они приготовили Экстельмам.

Достопочтенный Николас перенесся в прежние годы, в Каир, потом в американскую миссию в Дар-эс-Саламе сорок лет назад… Потом вновь пережил восторг со спутницей в беседке после Рождественского бала…

«Дорога радости/ Легла по чуду моря»… Ричард Хови, чудесный поэт! Строчки из «Морского цыгана» прозвенели в ушах старика, как призывный гонг. Достопочтенный Николас окончательно сбросил с себя сон.

Был день двадцать третьего октября. К этому времени «Альседо» уже должен был прибыть в Саравак. Осознание этого факта произошло с такой внезапностью, что Пейн уже ни о чем другом не мог думать. Сразу бросились в глаза мерзостное окружение и его положение, как козла отпущения. «Я просто жалкий кролик, из которого сделали приманку в большой тигровой охоте, – сказал себе Пейн. – Из-за моего привлекательного имени и ассоциаций, которые возникают в связи с ним. Меня привезли на Борнео, чтобы в этой чехарде могли прыгать через мою голову и ездить на моих плечах. Только тронь меня, и фонтаном ударит моя старая голубая кровь, чтобы открыть дорогу к спасению». Достопочтенный Николас не стал больше мудрствовать: самокопание ни к чему хорошему не приводит.

«Это все Джордж виноват, – решил Пейн, – ему не следовало так долго задерживаться в Африке, по крайней мере, после достойного сожаления происшествия и Порт-Саиде. Яхта опаздывает на целых две недели, а, возможно, задержится еще больше. А мы здесь сидим как на иголках».

Мысли достопочтенного Николаса сразу обострились. Он понимал, что остается очень мало времени. Султану обещали винтовки. Если он захочет сделать котлету из горстки безоружных мятежников, ему ничто не сможет помешать.

«Обещание – это обещание, уж если на то пошло, – рассуждал про себя Пейн. – Британцев делает хорошими колонизаторами то, что они дают не обещания, а товары… – Мысли Пейна снова начали прыгать, но он справился с ними, во всяком случае, на столько времени, чтобы смог продолжить размышлять. – Двадцать шестое октября тысяча девятьсот третьего года… Турок, несомненно, совершил сделку… через Айварда… Сэра Чарльза… то есть через моего друга… а не через этого балбеса Лэнира… Лэнир не отличит своего носа от левого ботинка. И никогда не распознает, целятся в него из винтовки или это просто торчит сучок».

Пейн снова начал впадать в дрему. Он обмяк на стуле, усталый, высохший как прошлогодняя трава, старый человек. Дыхание его стало ритмичным, потом неглубоким и медленным. «Залежи угля, – вспомнил он. – Нужно передать Турку… годится для треста «Экстельма»… Однако вся заковыка в голландцах… в голландцах и его высочестве… Необходимо, чтобы прибыл «Альседо»…»

Потом мысли Пейна снова помолодели – он был на широком лужке, из-под купы вязов стремительно выкатывались крокетные шары, и он старался, чтобы они в него не попали. Атмосфера была пропитана громким веселым смехом, стуком деревянных молотков по шарам, звяканьем металла о металл. Ровное дыхание Пейна постепенно переходило в похрапывание. Джини… вода… кипятить воду… небезопасно для детей…

– Боюсь, я теряю вас, мой дорогой мистер Пейн…

– А? Что такое? Что такое? – мистер Пейн зевнул, кашлянул, потом шлепнул руками по сиденью стула. – Ну что вы, ваше высочество. Что вы, я слышал каждое слово, ваше высочество. Каждое слово.

– …Два белых буйвола?..

– О них знаю все.

– …И пятьдесят карликов?..

«Карликов? – Пейн вздрогнул и захлопал глазами. – Что на этот раз несет старая лиса? Экстельм должен был прислать карликов, а не только винтовки? Что же, они могут сгодиться для внезапной атаки, – пытался объяснить себе Пейн. – Мятежники могут их не разглядеть… Кроме того, если Экстельм пообещал…

– …пятьдесят карликов, которые предыдущий султан, мой отец, обычно держал во дворце…

– Я, видимо, пропустил… – Пейн тщательно подбирал слова. Да, время и вправду играет злые шутки. Какая связь между армией карликов Экстельма и отцом султана?

– Вы, западники, никогда не слышите то, что вас не устраивает, – султан еще раз почесался спиной о подушки. Он переваливался с боку на бок, и трон под ним содрогался. – Просто не хотите и не слушаете.

– Да, карлики, – успокоил он султана, но чувствовал себя ужасно неловко.

– Пятьдесят! – крикнул султан. – Пятьдесят человек, у них с детства перевязывали руки и ноги, и они получались одного роста и с одинаковыми выражениями лица, как деревянные статуэтки. Простые люди дрались за то, чтобы выбрали их детей, это почиталось за большую честь. Вроде того, как ваши дети идут в Итон или Хэрроу.

– Но послушайте, ваше высочество… Не могу поверить… – начал было достопочтенный Николас, но султан не дал ему продолжить:

– У моего отца было двести жен и пятьдесят карликов! Наш дворец мог поспорить с любым в Европе. Под этой крышей жило больше людей, чем в ваших городах-курятниках. А драгоценности, бесценные шелка или слоновая кость! Еще до китайцев, до того, как вы, западники, попытались уничтожить нас, наши богатства ослепляли… Мне нужны мои винтовки, Пейн! – неожиданно заорал султан, вскочив на ноги так стремительно, что блестящие драпировки, которыми был украшен его трон, обвились вокруг него, как паутина. – Я требую винтовки! Экстельм обещал мне винтовки! И если я их не увижу в ближайшие дни, то буду вынужден возвратиться к моему старому благодетелю, голландской нации и принять помощь из их жадных рук! Вы доведете меня до этого! Вы же сами знаете! Этот Сех должен, должен, должен быть остановлен!

Браун закончил свою беседу с Джорджем. Она не оставила у него удовлетворения. Браун не понял, что знает Джордж, разделяет ли он сомнения Бекмана. Или же у него есть собственные.

К тому же ему было не по душе относить Юджинию к разряду секретов, которых следует стыдиться, но невозможно было сидеть с Джорджем в его кабинете и не чувствовать ее присутствия. Браун заставлял себя сосредоточиться на работе, которую он должен был выполнить. «Действие – это спасение», – сказал он себе.

Затем он вышел из кабинета и пошел по коридору. «Борнео – моя забота, – решил он. – За всем этим стоял Бекман, а, возможно, и какое-то безликое лицо в Филадельфии. Джордж же не знает ничего. Его ответы относительно Сеха и нашей встречи с ним были наивными или глупыми, или и то и другое, вместе взятое. К тому же у него на уме одна только семья Айвардов, которая тоже участвует в деле, но не получит ничего. – Браун привел свои мысли в порядок. – Проблемы Джорджа меня не касаются. Сех будет ждать, и это все, что имеет для меня значение»…

Браун подошел к лестнице, которая вела на палубу, расположенную ниже, где были каюты-спальни. Через мгновение он будет проходить мимо каюты Юджинии, но не позволит себе остановиться. На его лице появилось то непроницаемое выражение, которое заметила Юджиния утром после смерти Бекмана. По его лицу невозможно было узнать, что он думает, что чувствует, проходя мимо двери Юджинии.

«Сех будет ждать, – сказал себе Браун. – Он подаст сигнал, чтобы «Альседо» подошел к берегу, где будет безопасно разгружаться. Но нужно будет все сделать очень быстро; рисковать тем, что нас накроют, нельзя. Султан должен оставаться в полном неведении. – Браун подошел к лестнице в трюм. – Внизу мне будет спокойно. У меня будет несколько часов разобраться с мыслями, подготовить план передачи оружия и прикрытия на случай, если Сех не явится в условленное место или меня схватят. Нужно придумать такой план, который прошел бы без сучка и задоринки. Я имею дело с дикарями, а меньше всего Экстельмы хотели бы, чтобы упоминалось их имя. Восстание Сеха должно казаться событием внутренней политики, и ничем больше. Маленькая новость в старой газете».

В темном проходе у двери стояла Юджиния. Она прервала ход его мыслей.

– Джеймс, – прошептала она, не сводя глаз с коридора. – Могу я поговорить с тобой?

Браун несколько опешил и не сразу сообразил, кто она и почему называет его по имени.

Они стояли по обе стороны белых ящиков и по сравнению с ними выглядели плоскими, как бумага. Казалось, ящики – это единственные живые вещи в темной комнате: они полны гордости, они выкрашены и солидных размеров, а Юджиния и Браун были похожи на вырезанные из картона фигурки, торчащие из-за ящиков и совсем не похожие на настоящие.

– Но я не понимаю, Джеймс, – снова начала Юджиния. – Почему ты считаешь, что Джордж знает?

– Предчувствие, только предчувствие, – ответил Браун.

Лучшей лжи он придумать не мог, она значила: твой муж знает, нам нужно прекращать. Прямо и неоспоримо, но он это уже пробовал, и бесполезно. Юджиния отвергает все такие слова.

– Почему? – непрестанно спрашивает она, как будто настойчивость может помочь.

«Но ведь она верит в смелость, – сказал себе Браун, – в порядочность и справедливость по отношению к бедным. Верит, что доброта вознаграждается на том свете. Вера, надежда, милосердие.

– Я говорил уже, – повторил он, – Юджиния, это предчувствие.

Другого ответа он придумать не мог. Посмотрев на ящики, он дал себе слово, что Юджиния никогда не узнает правды, никогда не узнает, что лежит в ящиках. Он стер рукой пыль с одного из них и, не доведя руку до края крышки, остановился, как будто рука могла его выдать.

– Но он ничего не сказал? – не унималась Юджиния. – Он скажет? По крайней мере мне?

Мысли в ее голове пришли в беспорядочное движение, останавливаясь то на одном, то на другом. Она взглянула на лежавшую на ящике руку Брауна, перевела взгляд на лицо. Оно было совершенно не таким, как раньше – решительное, насупленное, упрямое, как будто он что-то знает, но не хочет поделиться. Она помнила совсем другое его лицо.

– Я не представляю, на что способен твой муж. Браун уставился на ящики. Он не мог произнести имени Юджинии. Или Джорджа. «Кончай, кончай с этим, – говорил он себе. – Делай свое дело и сматывайся. Она вернется в Филадельфию, я исчезну в джунглях».

– Но… после того, как стало известно об этом ужасном происшествии с Огденом… Я уверена, он должен был бы…

Юджиния испытывала такое чувство, словно она бежит, спасая свою жизнь, и спотыкается, падает лицом вниз, не в состоянии перевести дух или закричать. «Посмотри на меня, – хотелось ей громко крикнуть. – Скажи, что любишь меня. Обними меня. Возьми меня». Но потом что-то прервало эти эмоции, и вместо них появилась твердость, или стоицизм, или пустота, вроде дыр в ее снах, «…что ты сделаешь по своему собственному выбору», – вспомнила Юджиния.

– Ты должна доверять мне, Юджиния.

У Брауна перехватило горло, и он не мог произнести больше ни единого слова. «Я не должен это делать, – подумал он. – Ведь я мог выйти из игры. Сойти с корабля, сказать Джорджу: «Я передумал. Можете забрать свои деньги и сжечь их, меня это не трогает». И, возможно, это было бы к лучшему. Я мог бы выбросить из головы этот дурацкий план. Проявить решительность. Стать человеком».

Юджиния наблюдала за пробегавшими по его лицу изменениями. В какой-то момент у нее появилась надежда, потом она поняла, что проиграла.

– А я доверяю тебе, Джеймс, – проговорила она, но еще не закончив фразы, осознала, что это неправда.

«Когда мы вернемся домой, – пыталась рассуждать Юджиния, – когда мы с Джеймсом будем самостоятельными, не будет зависеть ни от кого…» Успокоительные фразы падали тяжелыми камнями. Насколько мог охватить взгляд, перед ней не вырисовывалось ничего, кроме ряда за еще более темным и непонятным рядом вопросов.

– Я пойду, – сказала она. Голос ее прозвучал уверенно, но это стоило ей больших усилий. Звук произнесенных слов имел большее значение, чем само их значение. – Я вижу, ты занят… Наверное, теперь, когда мы так близко от Саравака, предстоит много работы с этим оборудованием, – Юджиния посмотрела на ящики и постаралась улыбнуться. – Сколько тут машин, чтобы плавить руду… Я в этом совершенно не разбираюсь, но я уверена, что… – Она почти сказала «теперь, когда не стало Бекмана».

– …ну, я уверена, что Джордж… и мой отец… – но невозможно было добавить ни слова, чтобы не напомнить, в какой западне они оказываются. «Невероятно, – могла бы сказать Юджиния. – Все это просто невероятно».

Браун услышал «Саравак» и «Джордж», и это напомнило ему, хотя в этом не было необходимости, в каком он положении.

– Да, тебе лучше уйти.

«Альседо» загрузился углем в Порт-Виктории на острове Махе, как и было запланировано с самого начала. Никаких экскурсий по острову не было. Детей под неусыпным оком Прю и Уитни выпустили побегать по причалу, но остальные взрослые оставались на борту. Сады Эдема генерала Гордона остались неосмотренными. Вся компания была тихой, как будто собиралась с силами для предстоящей схватки.

Через день пароход был готов к отплытию. Капитан Косби развернул мореходную карту, по которой проведет корабль через канал, проделанный в рифах вокруг острова. Вся восточная часть Махе закрывалась коралловыми рифами, и Косби был бы рад вывести «Альседо» целым и невредимым из этих смертоносных вод. Итак, без какого-нибудь шума подняли якоря, и «Альседо» вышел в море, быстро оставив Сейшельские острова за кормой. Они сдвинулись в одно зеленое пятнышко на горизонте, и вскоре даже два самых высоких на Сейшелах горных пика превратились в кучку серых облаков, клубящихся над морем.

ГЛАВА 24

Лиззи стояла на палубе. Она старалась оказаться как можно дальше от брата с сестрой, но все равно слышала их голоса, если не сами слова географической игры, в которую они играли с кузеном Уитни. Ее отпустили с урока, потому что она знала названия мест, даже если их произносить наоборот.

Она стояла и смотрела на воду. Прошло пять дней после того, как «Альседо» покинул Порт-Викторию, и теперь они плыли к месту, называвшемуся Борнео, потому что у папы там важная работа. Впервые с начала путешествия Лиззи подумала, вернутся ли они когда-нибудь домой. Она положила руки на поручни и стала рассматривать манжеты на своей свободной матросской блузе.

«Я похожа на ребенка, – подумала она, – одета совсем как Джинкс или Поль в своей дурацкой матроске. Мы должны выглядеть невероятно глупо, – как выводок только что вылупившихся гусят».

До Лиззи донесся нестройный повтор слов из классной комнаты на открытом воздухе.

Континент. Остров – это континент? А Борнео?

«Вот уж два дурошлепа, – решила она и прошла дальше по палубе. – Борнео! – задумалась она, уставившись на развязавшийся шнурок туфли. – И чего они с ума посходили по этому Борнео? Что там такого замечательного? И вообще, кому нужен этот султан с его дворцом?»

Лиззи вынула из кармана карандаш и принялась проводить им по стойкам поручней. Ей нравилось слушать это тук-тук-тук. Можно было ускорить или замедлить ритм, сделать звук громче, если хочешь. Лиззи увлеклась игрой, пока вдруг не вспомнила, что со стороны может выглядеть маленькой и несмышленой. Так может вести себя Джинкс, чтобы на нее обратили внимание.

Лиззи разжала пальцы и дала карандашу упасть в воду, подумав, что, может быть, какая-нибудь рыба по ошибке схватит его. Но ничего не случилось – металлический карандаш погрузился в воду, и по этому месту пробежало несколько грязных волн, а корабль тем временем ушел вперед.

«Повезло рыбе, – подумала Лиззи, – если бы она съела карандаш, то, наверное, подохла бы. «Свинцовое отравление», – сказала бы миссис Дюплесси».

Лиззи взглянула на нос яхты – там не было ни души, все кресла пусты. Она обернулась на корму, но там располагались только Уит, Джинкс и Поль, усевшиеся в кружок, как в классе. Лиззи подумала, что они похожи на цирковых собачек с болтающимися в воздухе лапками. «Бу-бу-бу».

– Но это же несправедливо, кузен Уит! – донесся капризный голосок Джинкс.

«Бу-бу-бу», – повторила про себя Лиззи. – Что понимает Джинкс, когда говорит «справедливо»? Что она вообще понимает в справедливости? – вдруг пришло в голову Лиззи. – Она думает, что «справедливо» – это лишняя чашка какао или на полчаса позже лечь спать. Ну и глупенькая же она».

Лиззи решила перейти на другой борт корабля, чтобы не слышать больше этой чепухи – «чепуха» в тот день было ее любимым словом, – и потом решила, что ее занятия на сегодня полностью завершены. «А если мама станет меня наказывать за то, что я ушла раньше времени, я просто совру, – сказала себе Лиззи. – Скажу, что забыла. Кто может меня наказать? Бог?»

Эта мысль ей очень понравилась. Лиззи представила себе церковь на Риттенхаус-сквер с витражами в окнах, на которых изображались святые, окружавшие Христа. Лиззи нарисовала себе картину, как разъяренный святой поражает ее молнией. Или, может быть, в окно влетит пастушеский посох Христа и пронзит ей сердце? Лиззи представила себе, как она умирает на скамейке, отведенной в церкви для ее семьи: из ее груди все еще торчит посох, она на последнем издыхании шепчет слова бесполезной исповеди, а ее пальцы царапают молитвенник, словно пытаются открыть в нем какую-то сокровенную тайну. Она будет умирать долго и мучительно, все будут лить над ней обильные слезы, умолять ее не умирать, а она испустит дух с отважной улыбкой на устах. «О, Лиззи!» – будут все оплакивать ее. «Моя дочка!» «Моя сестренка!» «Мое возлюбленное дитя!» Вот, будут знать!

Лиззи пересекла верхнюю палубу, миновала полоскавшуюся на шестах сетку для игры в кольца, кресла, от сидений которых пахло солнцем и морской солью, главный вход внутрь яхты и только что отлакированный шкаф для игр, который сиял, как кусок льда. Лиззи не посмотрела ни на один из этих предметов, напоминавших о жизни на корабле, они только злили ее. Ноги сами несли ее мимо. Вырывавшийся из трубы пар то устремлялся вверх, то сползал вниз и расползался по деревянной палубе, как щенки терьера. Лиззи прошла сквозь них.

«Что бы могло быть справедливым, – думала Лиззи, – так это сейчас же отправиться домой. Забыть про Борнео и Корею и все остальные места вместе взятые, переплыть через Тихий океан, сесть в Сан-Франциско на поезд и поехать обратно в Филадельфию. Вот это было бы справедливо».

Наветренная сторона яхты обдувалась сильнее подветренной. Не успела она ухватиться за поручни, как ее юбка обвилась вокруг коленей, а блузка надулась, как воздушный шар. Она отпрянула к шкафу с играми, чтобы привести одежду в порядок, испугавшись, что кто-нибудь видел, как заполоскало по ветру ее кофточку. «Я похожа на миссис Дюплесси, – подумала Лиззи. – Здоровенный бюст, корсет и торчащее вперед пузо. – Она поправила блузку, засунула галстучек в подвески-шарики и шлепком выровняла воротник. – Если я не могу одеваться, как взрослая, то буду выглядеть, как ребенок-кретин с глуповатой улыбкой. Поэма «Ребекка с Саннибрукской фермы». Маленькая мисс Вандефул со своим зонтиком и дымчатыми жемчужинками-пуговицами, и еще с этой дурацкой красивенькой шляпкой… Неудивительно, что Джинкс упивается этой глупой книжонкой. Ребенку ее возраста как раз и нравятся подобного рода пустые россказни.

Лиззи процитировала про себя несколько строк из поэмы и сморщилась, словно попробовала что-то страшно кислое. Она втянула щеки, сложила губки и сощурилась. «Ну кому какое дело до кирпичного домика или забытого Богом местечка, вроде Риверберо».

Лиззи опустилась на палубу из тикового дерева. От досок исходило манящее тепло. Она села, оперевшись спиной о стену, вытянула перед собой ноги в синих чулках, предоставив солнцу прогреть ей икры и щиколотки. «Мне тринадцать лет, – сказала себе Лиззи, – а не десять, как этому ребенку Джинкс. В марте мне четырнадцать, а до марта каких-то пять месяцев. Даже не пять», – сообразила она, потому что уже почти наступил ноябрь.

«Четырнадцать, – подумала Лиззи. – Магическое число». Оно сверкало восхитительными образами: платьями, расшитыми серебряными бусами, шляпками с перьями марабу, туфлями с обтянутыми атласом каблучками и пряжками из перламутра и черного янтаря.

– Четырнадцать, – повторила она вслух и стала размышлять о страшной судьбе, которая забросила ее, молодую леди значительного возраста и скрытой красоты, на корабль, неторопливо направляющийся через Индийский океан. «Плывем на Борнео, это надо же! Мне вообще не следовало бы быть здесь. Мне следует быть в Филадельфии, посещать танцевальный класс и школу для молодых леди. Мне нужно готовиться к году моего выхода в свет, говорить по-французски, учиться делать реверанс в бальном платье. Невыносимо тяжело осознавать, как жестоко поступает со мной жизнь».

Лиззи изо всех сил сомкнула веки, даже стало больно глазам, и, откинув голову, стукнулась о стенку.

– Это просто несправедливо, – шептала она снова и снова.

– Вам нехорошо, Лиз… мисс… мисс… мисс Лиззи. Рядом с ней стоял Генри, смотрел на нее и никак не мог решить, как правильно обращаться к молодой леди. Время трапез имеет свои правила, чай – тоже. Хиггинс говорил, что никогда не следует обращаться к тем, кто стоит выше тебя, не употребляя соответствующего титула. Проблема заключалась в том, что Генри никак не мог забыть, какой свободой пользовался в Порт-Саиде, какими друзьями они с Недом сделались с детьми Экстельмов, поэтому очень часто ловил себя на том, что по ошибке говорил просто «Лиззи». А бывало, что он вообще чуть ли не заговаривал с ней, не называя ее никак, будто они были родственниками или друзьями. В такие моменты Генри понимал, что он самый глупый мальчишка на свете.

– С вами все в порядке, мисс Лиззи? – повторил Генри. Он никак не мог решить, сесть ли ему на палубу рядом с ней или продолжать стоять, нерешительно наклонившись к ней. Генри чувствовал себя ужасно длинным. Ему казалось, что он раскачивается, как пугало на жерди, а штанины его брюк хлопают на ветру, словно дырявые торбы, в которых лошадям задают овес. Он заставил себя не сходить с места. «Ты позволишь себе вольность, если присядешь без приглашения», – напомнил он себе слова Хиггинса. Нельзя забывать, что говорил тот о «вольностях».

Лиззи не хотелось открывать глаза. На секунду она представила себе, что если не разжимать век, то этот голос исчезнет.

«Вот еще несчастье, – сказала она себе. – Но почему все эти вещи вечно приключаются со мной? Почему Генри не может оставаться среди своих?» Расстроившись, что она не смогла выглядеть почти четырнадцатилетней молодой леди, она весь свой гнев обрушила на Генри.

– В чем дело? – высокомерно бросила она ему. – Что, кузен моей матери велел тебе вернуть меня на урок?

Она даже не назвала Генри по имени, как впрочем, обошлась и с Уитни. Она старалась быть как можно дальше и отчужденнее от него. Казалось, она с издевкой выговаривала ему: «Раб», «Вассал», «Тебе не сдобровать, когда мой отец, император, услышит о твоем непослушании». Лиззи воздвигала вокруг себя защитную стену, словно складывала ее из деревянных блоков.

– Если он послал тебя, то я пойду.

– Нет, он не посылал, то есть, мистер Уитни не посылал… – сбивчиво ответил Генри. – Мисс… Лиззи… – Добавил он положенные почтительные слова, вытягивая их из себя, как сокровища из шкатулки. – Я увидел, как вы стукнулись головой, вот и все. Мисс… Лиззи…

– Я не стукнулась головой. Это такое упражнение, – ответила Лиззи. Она сжала губки в алую ниточку и чуть приоткрыла глаза, как будто разглядывая далекую планету, которую только она могла увидеть. – Это такое упражнение для прочищения мозгов. Развивает ум. Ничего ты не знаешь!

Лиззи еще раз ударилась головой о стену. Удар на этот раз был настолько громче, что она испугалась. Она почувствовала, как стена вздрогнула, и подумала, не повредила ли она себе кости черепа.

– Ух! – произнес за нее Генри. – Такой звук, что не может быть не больно. Мисс – Генри в последний момент вспомнил, что это надо добавить.

– Да нет, ничего, – ответила Лиззи. В ее глазах заблестели слезы, но она не могла бы сказать, откуда они взялись. Во всяком случае не от того, что больно ударилась головой, это ясно. Лиззи еще раз с силой откинулась к стене, и на этот раз удар заставил ее обеими руками схватиться за юбку.

– Я думаю, что вы такая умная, Лиззи, – не зная, что делать, сказал Генри, совсем позабыв добавить «мисс». – Зачем вы колотитесь о стенку? Так можно заболеть. Посмотрите, что с вашим…

– Мисс, – поправила его Лиззи самым противным голосом, на какой была способна, затем поднялась на ноги и попыталась принять царственно-негодующую позу. Юбка ее помялась, блузка прилипла к спине, а голова гудела так, будто в ней поселился рой пчел, но Лиззи это не трогало. «Жизнь – такая ужасная штука, – сказала она себе. – Жестокая и несправедливая, и я ненавижу ее до последней минуты».

Затем, вовсе не желая этого, она принялась жаловаться:

– Я хочу, чтобы мы вернулись домой, Генри. Вернуться домой и стать обыкновенными людьми… Иметь друзей, ходить гулять в парк, кормить уток… Ты не хочешь домой, Генри? Не хочешь?

Лиззи посмотрела на Генри, она раскраснелась, в глазах стояли слезы.

Генри не ответил, он посмотрел на свою подругу и шагнул к ней, но появление Юджинии остановило его.

– Лиз! – проговорила Юджиния. – Лиззи! Что такое?.. – Юджиния взглядом оценила всю сцену, отметила то, что, как ей показалось, она увидела, и поспешно встала между дочерью и бедолагой Генри. – У тебя нет работы внизу? – прикрикнула она. Голос ее задребезжал, как разбитое камнем стекло.

– Мэм, – ответил Генри. – Да, мэм.

Он сказал себе, что нужно уходить, что ему фактически приказали уйти, но два обстоятельства удерживали его на палубе. Первое: он хотел защитить свое доброе имя – у миссис Экстельм определенно сложилось неверное впечатление; и второе: беспокойство за Лиззи. Она ужасно расстроена, заметил Генри, и чувствует себя очень одинокой. Такой же одинокой, как он.

– Да, мэм, – повторил Генри, но не двинулся с места.

В голове у Юджинии вертелись десятки самых высокопарных фраз. «Послушайте, молодой человек, – представляла она себе свои слова, – я не позволю, чтобы вы неправильно вели себя с моей дочерью, я этого не потерплю, идите своей дорогой и не вздумайте попасться мне еще раз». «Боже, ведь я сделалась совсем, как бабушка, – кольнула Юджинию мысль. – Помешанная на правилах, матрона из Филадельфии». Такая трансформация потрясла ее.

К счастью, Лиззи спасла мать, не дав ей поставить их обоих в неловкое положение, что она обязательно сделала бы, произнеся положенные в таких случаях слова. Лиззи бросила из-за спины матери быстрый взгляд на Генри. Ее взгляд говорил: «Уходи. Пожалуйста. Со мной все в порядке. Пожалуйста». Генри не приходилось выбирать, он должен был подчиниться и ушел, понимая, что вслед ему смотрят и разглядывают и что с каждым его нескладным шагом он проигрывает во мнении. Он проклинал свои ботинки и брюки, особенно манжеты пиджака – они задирались вверх и все больше открывали костлявые запястья. Мать и дочь остались одни.

«Что я сделала не так? – спрашивала себя Юджиния. – Неужели Джордж прав? Я оказываю дурное влияние? Я пропустила момент, когда моя дочь выросла? Я слишком ушла в свои собственные мелочные заботы?» Юджиния задавала себе один за другим вопросы, но не находила ответа ни на один.

– Лиззи… дорогая… – проговорила наконец Юджиния, не зная, что сказать дальше. Но Лиззи и не дала ей говорить, сердито бросив:

– Не понимаю, почему у меня не может быть друзей.

– Но друзья, Лиззи… – Юджиния чуть было не добавила: «твоего круга», но вовремя спохватилась. Впрочем, в этом-то вся соль, разве не так? – решила Юджиния. От осознания этого Юджиния почувствовала себя отяжелевшей, старой и абсолютно одинокой.

«Эту мысль меня приучали пронести через всю мою жизнь, передать ее детям, – думала Юджиния. – Это то, что я запоминала с французским, искусствоведением и правилами хорошего тона: существуют люди, которых не выбирают в качестве друзей и в которых не следует влюбляться, и существуют границы, которые никогда нельзя переступать».

– Если бы мы были дома, у меня были бы друзья, – стояла на своем Лиззи. Прозвучавшая в словах дочери озлобленность застала Юджинию врасплох. У нее было такое чувство, будто ей нанесли неожиданный удар в грудь, будто в темном переулке на нее напал грабитель.

– Но ведь ты не дома, – ответила Юджиния таким же резким тоном.

Юджиния хотела сказать совершенно другое. Ей хотелось быть доброй, утешить, ей хотелось быть матерью, которая может положить руку на хрупкое плечо дочери и вывести ее на безопасную дорогу. Но нужные слова не находились, и ничего не оставалось, кроме как говорить чужими заезженными словами.

– Я ненавижу этот корабль, – внезапно захныкала Лиззи. – Меня тошнит от него. И я ненавижу занятия, которые вовсе не уроки, и учитель – не учитель, а кузен. Я ненавижу этих подлиз Джинкс и Поля. И я никогда не могу поговорить с тобой. Мы всегда должны быть послушными и носить эту дурацкую одежду, и смотреть, как таскает свое брюхо эта старая жирная курица миссис Дюплесси. Папа везет нас в какое-то совершенно ужасное место и я не знаю, зачем…

Лиззи готова была продолжать и продолжать, но мать остановила ее словами, сами собой слетевшими с ее языка.

– Ты девочка, Лиззи, – и поскольку ты женщина, то приходится делать, что тебе скажут. Ты меня понимаешь?

Юджиния проговорила эти слова каким-то чужим, несвойственным ей голосом, как будто говорила вовсе не она, а кто-то другой.

– Ты никогда не жалуешься. Никогда не болеешь. Никогда не устаешь…

Юджиния совершенно забыла про Лиззи, она уговаривала саму себя.

– Ты никогда не отказываешься, – она не могла остановиться. – Никогда не отступаешь…

Лиззи с удивлением смотрела на мать – не понятно, о чем она говорит.

– Так это же ты, мама! – наконец удалось вставить ей. – Это же ты! Вовсе не я.

Джордж сидел в своем кабинете и наливал в стакан виски с содовой. За последнее время он, по-видимому, был способен только на это. Он страшно нервничал и трусил. Корабль упорно шел своим курсом, с каждым днем Борнео становился все ближе.

– Скоро мы будем недалеко от Суматры и Селат-Сунда, – громко произнес Джордж и тут же постарался выбросить эти названия из головы. – Скоро мы пройдем маяк в Танджонг-Дату… Скоро увидим Саравак…

Джордж не слышал, как Юджиния постучала в дверь, и не слышал, как она вошла. В этот момент все его внимание переключилось с проблем, которые ему угрожали, на графин, который он держал в руках и недоверчиво разглядывал. Он старался сопоставить трудности, вытекающие из желания плеснуть в стакан еще виски, с суровой необходимостью поставить графин на место.

– Джордж! – позвала его от двери Юджиния. Не последовало никакой реакции.

– Джордж, – повторила она. Джордж медленно повернулся к ней.

– А, я не слышал твоего стука, моя дорогая. После сосредоточенного общения с графином в такую жару он походил на лягушку, слишком долго находившуюся на солнце.

– Я постучала два раза, – с вызовом ответила Юджиния. – Потом вошла.

– А, – сказал Джордж. Он произнес это с той же серьезностью, с какой разглядывал графин. – Вошла…

– Мне нужно поговорить с тобой, Джордж, – не отступала Юджиния. Она села в кресло, сложила руки на коленях и пристально посмотрела на мужа.

Джордж замигал, неуверенно улыбнулся и решил поставить на стол и графин, и стакан.

– Чем могу служить тебе, моя дорогая? Ты чем-то недовольна? Штормит? А разве шеф не дает?..

– Джордж! – Юджиния наклонилась вперед, до боли сцепив пальцы. – Что мы делаем? Куда идем?

– Делаем?.. – стараясь правильно произнести каждый звук, проговорил Джордж.

– Делаем. Идем. Это одно и то же, – оборвала его Юджиния, и губы сложились в жесткую линию.

– Что значит куда? Мы на пути к Борнео, моя дорогая. Вот куда мы идем. – На момент у Джорджа закружилась голова, и он замолчал, пока это не прошло. «Несколько перебрал для опохмелки, – сказал он себе. – Или, наоборот, не добрал». Мысль показалась ему очень остроумный, ею можно было бы поделиться в клубе. Джордж довольно улыбнулся.

– Осталось всего несколько дней. Капитан Косби говорит…

Юджиния пропускала его слова мимо ушей. Она пришла задать вопрос и не собиралась позволить мужу заговорить ее своей обычной болтовней и общими словами. Она посмотрела, как он улыбается, какие у него потные губы, как он нерешительно водит рукой между креслом и крышкой стола.

– Что будет с нами? С детьми? С нашей семьей? – требовательно проговорила она.

– С нами?

– Ты не попугай, Джордж! Нечего повторять все, что я скажу.

Юджинии показалось, будто под ней провалилось сиденье, будто у нее чужие ноги, будто она стала невесомой и кто-то пришпилил ее к этому месту.

– С детьми… – Джордж задумался. Нельзя ли из этой фразы сочинить какой-нибудь тост? Встать, плеснуть в стакан, потом красивым жестом опорожнить его…

– Джордж, ты просто не можешь быть таким тупым, каким хочешь казаться.

Тон Юджинии напугал Джорджа. Он в жизни не слышал ничего такого же злобного. Он вытаращил на жену глаза, но она спокойно встретила его взгляд. Какое-то мгновение ни тот, ни другой не начинали говорить, наконец Юджиния не выдержала. Внутри нее что-то взорвалось, горячая волна захлестнула позвоночник, стиснула горло, докатилась до кончиков пальцев. «Какой в этом прок? – сказала она себе. – Какой прок?» Она непроизвольно взмахнула рукой и, сама того не желая, стукнула по маленькому столику, на котором стояли миниатюрные статуэтки из слоновой кости. Статуэтки опрокинулись, покатились и попадали на пол.

– К черту все эти вещи! – проговорила Юджиния, звонко и зло. Слова душили ее.

– Нэцке, – машинально поправил ее Джордж. Когда тебе угрожает опасность, лучше всего прятаться там, где тебе все знакомо. – Это японские…

– Какое мне дело, как они называются! Юджиния вскочила с кресла. «Это все равно, что быть замужем за медузой, – подумала она, – или осьминогом, или замороженной мухой». Она посмотрела на ковер, усыпанный крошечными собачками, свинками, драконами и жабами из слоновой кости. Какими же глупыми, заброшенными, беспомощными они казались! Юджиния представила, как хорошо было бы разнести их в крошки. Крошечные черные глазки-бусинки испуганно взирали на нее, и казалось, в страхе напряглись растопыренные лапы и горбатые спинки.

– Я говорю, Джордж, о том, что происходит между нами. Я чувствую себя так, словно на корабле все умерли. Не только Огден. Я чувствую, что никого из нас больше не осталось в этом мире. Мы ходим по кораблю и стараемся избегать друг друга. Мы говорим: «Извините», «Прекрасная погода», «Очень любезно с вашей стороны». Мы же ничего не говорим! Даже дети замечают, что здесь что-то не так.

Юджиния замолчала, понимая, что напрасно тратит время на вопросы, которые еще не очень четко сформулировались у нее в голове. «Ну почему у меня не получается сказать то, что я чувствую? Почему я не могу сказать ему, что думаю? От чувства неудовлетворенности до ненависти к себе рукой подать. Что толку винить Джорджа? – спрашивала себя Юджиния. – Лиззи сердилась на меня, а не на него. Если кто и виноват, то это я».

– Но разве дети не играли сегодня утром?.. – Джордж блуждал во мгле своей памяти, старательно выискивая ответ на вопрос, когда же в самом деле он в последний раз видел детей. Скорее всего, сегодня утром… Не был ли он с ним на палубе?.. Нет, наверняка вчера вечером…

– Я знаю, я слышал их где-то… и они были такие радостные, такие веселые… Я бы не сказал, что это происшествие с Огденом как-то повлияло на них…

– Господи Иисусе, Джордж! – взмолилась Юджиния. – Ты когда-нибудь прислушивался к тому, что говоришь?

Опять появилось это ощущение медузы, чего-то холодного, мокрого, отягченного нерешительностью и обволакивающего ее плотной пеленой. Куда бы она ни поворачивалась, всюду ее доставали липкие, растекающиеся по ней щупальцы. Стоило высвободить ладонь, как попадался локоть, она высовывала шею, и тут же у нее полностью пропадали ноги.

– Ты ничего не хочешь сказать мне? – резко произнесла она. – Или спросить? Разве тебе нечего сказать?

«Ну вот, – сказала себе Юджиния. – Сказано – сделано. И я рада. Меня не трогает, что он сделает. Он может меня ударить. Может угрожать. Все что угодно. Так жить больше нельзя, это ясно». Смелые мысли родились в голове Юджинии, горячили грудь, румянили щеки.

Джордж боялся этого момента. С тех пор как они покинули Ньюпорт, его тревожили винтовки и Юджиния. Не то, чтобы груз оружия сам по себе представлял какую-нибудь опасность, нет, то и дело убеждал себя Джордж. Просто чувствительная женская душа может прийти в ужас от этой задачи, на выполнение которой он дал согласие. И Джини не составляет исключения – Джордж давно в этом убедился.

Она будет настаивать на том, чтобы повернуть корабль назад или выкинуть все эти ящики в морс либо предложит еще что-нибудь, столь же экстравагантное. Потом она поднимет шум в отношении того, какую роль здесь сыграл Турок, и по поводу всего замысла вообще и места, которое отводилось в нем ее отцу. Мало того, она еще станет требовать объяснений. Когда он задумывался об этом столкновении, вопросы жены начали казаться все более неразумными и все более не поддающимися объяснению. От одного воспоминания об ее выдумках его передергивало.

– Мне нечего сказать, Юджиния, – ответил Джордж. Раз уж он решился ответить, то нужно доводить дело до конца. – Я не понимаю, о чем ты говоришь. Мне не о чем спрашивать. Или говорить.

«Отлично, – сказал себе Джордж, – соврал, и проглочено, как лимонный шербет». От этой мысли ему даже полегчало, в голове появились проблески ясности, некое приятное ощущение, которое подобно хорошей освежающей дреме взбодрило его.

– Просто не могу придумать, что такое могло бы обеспокоить тебя, моя дорогая. Я, например, ничего такого не заметил в наших гостях. Я знаю, твоя женская натура более чувствительна, чем моя, но все-таки я ничего не вижу… То есть, у детей все идет, как обычно, кажется, ничего необычного…

«Ложь все равно, что кусок торта, все, что бы я ни сказал, проглотят, – сказал себе Джордж. – Я могу сказать все, что взбредет мне в голову».

– …Кончина Огдена была только несчастным случаем, и, как всякое несчастье, вызывает сожаление, я согласен. Но ты не чувствуешь… как бы это выразиться, чтобы не казаться выспренным… ты, Джини, не чувствуешь… Но ты не думаешь, что смерть… естественно, только в данном конкретном случае… может рассматриваться всего лишь как несущественный урок?..

Джордж чувствовал на себе взгляд жены. Она стояла не шевелясь, как каменное изваяние, рот приоткрыт, над переносицей между бровями две глубокие складки.

У Юджинии усталый, поблекший вид, как будто за спиной десятилетия изнурительного труда.

«Не разгадала ли она моей лжи, – внезапно пришло на ум Джорджу. – Вдруг она знает? Не мог этот дурак Браун проболтаться ей? Или Огден? Не мог Огден?..

Юджиния решила, что не верит ни единому объяснению мужа. «Если он ждет, пока мы отправимся обратно домой, чтобы устроить мне с Джеймсом скандал, я буду к этому готова, – убеждала она себя. – Если он хочет заручиться поддержкой всего экстельмовского клана, ну что же, повоюем». Юджиния выпрямилась, она чувствовала, как обретает душевное равновесие и покой, как берут свое мудрость и решимость.

Джордж все это понял по-своему. Молчание жены свидетельствует о покорности, гордая поза – о согласии с мнением мужа.

– …Так что ступай к себе в каюту, – закудахтал он, – и не занимай свою красивенькую головку тем, что думают люди…

Джорджу становилось все лучше, лучше и лучше, он почувствовал вдруг такой же прилив энергии, как тогда в Африке, когда решил отправиться на сафари.

– …Все мы люди взрослые, Джини, и все способны позаботиться о себе. Конечно, мы можем сожалеть о старине Огдене. Но есть вещи, которые не исправишь… И, знаешь, Джинни, бизнес, определенный вид бизнеса должен быть предоставлен джентльменам, которые разбираются…

Джордж чувствовал себя так, как будто ему удалось ловко изогнуться в танце и обойти партнершу. «Выходит, выходит! – обрадовался он. – Она схватила крючок и потянула леску с грузилом».

– …Так вот, давай, беги к себе в свою уютненькую каюту и подумай, как мы весело проведем время на Борнео. Ты опять встретишься с отцом. Разве не прелесть?..

Не закрывая рта, Джордж говорил утешающие слова. «Все будет хорошо, – сказал он себе. – Браун доставит ружья Сеху, восстание пройдет как по-писаному, к власти придет сэр Чарльз Айвард, и угольные залежи перейдут к Экстельмам. Надобность в Бекмане отпала, потому что я и сам сумею провернуть всю эту операцию».

– Как вы видите, миссис Экстельм… мастер Поль… мисс Джинкс… мистер Уитни… – капитан Косби вел свой ежедневный урок географии, любовно водя пальцем по мореходным картам. День стоял превосходный, оставался час до чая, спокойный, как всегда, ничем не омрачаемый час. Капитан Косби настаивал на соблюдении установленного порядка.

– …Мы должны держаться севера, чтобы захватить хвост юго-восточных ветров, которыми пользуются суда на коммерческих линиях, а потом спуститься и пройти по Селат-Сунду и через острова Зутфен…

Юджиния прислушивалась к словам капитана и наблюдала за его рукой, прокладывавшей путь по карте. В его мире нет ничего такого, что не могло бы быть объяснено. Все находится на своем месте, на все есть своя причина. Юджиния была довольна, что пошла с детьми в рулевую будку.

– …Теперь вы можете задать вопрос (впрочем, никто его не задал), почему «Альседо», паровой яхте, понадобились ветры, которыми пользуются торговые суда.

Капитан Косби остановился, чтобы посмотреть, как среагируют слушатели на это заявление, которое, конечно же, должно было вызвать любопытство. Когда любопытства проявлено не было, он с неунываемым энтузиазмом продолжил:

– Это потому, что есть правило, которое каждый мореплаватель знает назубок: держись ветра в спину. Есть у тебя машины на угле или нет.

«Если на горизонте шторм, – Юджиния повторяла про себя еще одну аксиому капитана, – от которого вам не уйти и не спрятаться, тогда задраивайте люки и входите в него. Задраивайте люки и смотрите, чтобы волна не ударила вам в борт».

Поль может повторить эти уроки слово в слово, вспомнила Юджиния, глядя через стол с картами на разгоряченное личико сына, потом взглянула на Джинкс, с напряженным вниманием впитывавшую услышанное. Место Лиззи за столом вызывающе пустовало. «Она считает, что ей уже нечему учиться», – подумала Юджиния.

– …Теперь относительно этого смешного названия Зутфен… – Капитан Косби несколько раз промурлыкал это слово, посмотрев по очереди в три створки окна рубки, позволявшего охватывать взглядом океан. – Это в Яванском море. Мы можем также в любой момент увидеть Суматру. Мистер Уитни рассказывал вам, наверное, об острове Суматра? Он принадлежит голландцам. Все южное побережье Борнео принадлежит Голландии… Буитенцорг, типичное голландское название… и Сура-байя… Взгляните сюда, мастер Поль, мисс Джинкс…

Капитан Косби загнул уголок лежавший сверху карты, а Юджиния задумалась, какими словами ей поправить разлад с Лиззи.

«Слова ли, жесты, – думала Юджиния, как можно поправить то, что не понял? Как можно помочь другому человеку, когда сам заблудился? – Юджиния посмотрела в окно: нос корабля чертил по волнам прямую, как нож, линию, разрезая волны на половинки, словно это было масло. От этого создавалось впечатление, что «Альседо», а не капитан, сам задавал себе курс. – Я жила жизнью, в которой не было выбора. Я либо не умела его разглядеть, либо шла по пути наименьшего сопротивления. Мною руководили либо страх, либо невежество. Пора меняться».

– …Британское Адмиралтейство, эти мореходные карты… – продолжал капитан Косби, а Юджиния прислушивалась к тому, как успокаивает его голос.

«Я капитан своей души, – думала Юджиния, – хозяин своей судьбы».

– Это включает также карты территории, контролируемой голландцами… И каждая имеет свой номер… Вот, посмотрите, мастер Поль, мисс Джинкс… – Капитан Косби нежно склонился к карте. Можно было подумать, что его рука ласкает новорожденного. – Эта карта Селат-Сунда, – выполненная под общим руководством контр-адмирала сэра Уортона. Видите его имя? Оно вот здесь, в уголке. – Оба ребенка вытянули шеи. – Какое же это восхитительное чувство быть первооткрывателем и исследователем этих вод! Как вы думаете, мастер Поль? Несмотря на пиратов, это… Вы только представьте себе…

Юджиния смотрела на них, но думала совсем о другом. «Джордж что-то скрывает. Я уверена. И Джеймс тоже… Больно даже подумать об этом. Это все равно, что знать, что в твоем доме враг, что враг внутри тебя самой».

– Теперь это место… оно называется Пулау-Сумур… Видите ли, когда впервые составляли карту этих мест, старое Адмиралтейство решило использовать подлинные малайские названия и их записали так, как воспринимали на слух… За исключением, конечно, случаев, если это была английская колония… Вот остров Биллитон, а здесь Айвартаун… Айвартаун назван по имени шотландца Айварда…

Юджиния посмотрела на отполированное рулевое кресло, на медную фурнитуру, чистую и опрятную, на линейки, циркули, секстанты и бинокли и попыталась разобраться в собственных мыслях. Она вслушалась в постукивание каната, трущегося о дерево, отдаленное посапывание двигающегося в масле металла, завывание пламени горящего в топках угля. «Корабль знает что-то такое, чего не знаю я. Я что-то пропустила».

– …А вот здесь Сарвак, куда мы плывем… Это на карте номер двадцать один ноль шесть, Борнео, северозападное побережье…

Капитан Косби так увлекся своим уроком, что не заметил стоящего в дверном проеме второго помощника. Тот кашлянул, сделал два шага вперед и шепотом заговорил с капитаном. Похоже, от уроков они переходили к реальной жизни. Четыре детских глаза возбужденно уставились на помощника, пока он докладывал капитану и потом вернулся к двери. Поль и Джинкс были уверены, что сейчас им предстоит открыть новенький, с иголочки, неизвестный мир.

– Вахтенный только что увидел Канданг-Балак, – объявил капитан Косби и подмигнул детям. – Это означает, что наш курс проляжет только близко к Телок-Бетонг-Роадз, но туда мы не попадем. Мы встретим несколько очень интересных судов. Здесь пролегает главный путь, и вы, дети, увидите Голландскую Восточную Индию во всей ее красе. Говорят, запах пряностей с плантаций доносится до кораблей, плывущих по морю… А вы, мастер Поль… вы выиграете приз, если назовете все типы судов, которые встретятся нам по пути…

– И я… и я тоже! – закричала Джинкс. – Я тоже получу приз.

– А как насчет Борнео? – прервала их Юджиния. Вдруг, ни с того, ни с сего, ей захотелось добраться до самой сути всего этого, и у нее даже от нетерпения задрожал голос. – Сколько еще до Саравака и Кучинга?

В этих названиях было что-то такое, что она могла вспомнить.

Капитан Косби действовал как механизм. Изменение курса никак не сказалось на нем, не замедлило его реакцию, не заставило его предпринимать какие-то новые шаги. Если даже изменение маршрута и было по какой-то причине ему неприятно, он этого не показывал.

– Мы пойдем на север вдоль берега, – ответил он. – Лейтенант Браун проинформировал меня, что ваш муж желает пройти вблизи пункта на побережье…

– Но сколько еще до Кучинга? – настаивала Юджиния.

В памяти всплыло имя, опять то же самое имя. Оно не ассоциировалось с этим металлургическим проектом или с присоединением к ним отца и визитом к султану. Это было что-то услышанное много месяцев назад в Линден-Лодже. Кучинг. Саравак. Кучинг. И еще одно имя, имя человека, чужое, непривычное.

– Два дня – я бы так сказал, миссис Экстельм. Это если нам удастся поддержать столько пара и не изменится течение… Нам нужно сначала остановиться в Танджонг-Дату, как я сказал вначале. Ваш муж желает…

Но Юджиния прервала капитана, не став слушать дальше.

– Благодарю вас за потраченное на нас время, – проговорила она почти скороговоркой. – Урок был на редкость познавательным. Но мы не станем отнимать у вас. больше времени. Поль, Джинкс. Дети, пошли.

Не дожидаясь ответа Косби, Юджиния быстренько увела свое семейство из рубки.

Пока Юджиния с детьми спускались по трапу, капитан Косби смотрел на лежавшую сверху карту. «Нас спрашивают, – сказал он себе, – только куда мы идем, но никто не спросит – как; когда мы прибудем в определенное место, то сумеем ли мы туда добраться целыми и невредимыми. Слаженная работа корабля принимается, как само собой разумеющееся, как будто это локомотив или трамвай, с которых можно преспокойно сойти, если с ними что-то случилось. Никто не понимает, что мы двигаемся по воде, что наш курс определяют штормы, приливы и отливы, невидимые глазу подводные скалы. Просто посмотрят на карту, прочитают название и говорят: «Тут! Вот это место. Вот, куда я хочу приплыть».

Капитан Косби автоматически прислушивался к звукам, которые издавал корабль, двигаясь по воде, нюхал угольный дым, чувствовал, как дрожит под его руками штурвал, когда он направляет «Альседо» по точно выверенному курсу. Он привык пользоваться всеми своими органами чувств. Слух важен в туманную ночь, обоняние – в темноте, а осязание, чувство, передающее дрожание корпуса корабля ногам, говорит о работе машинного отделения больше, чем копание в механических внутренностях.

«Куда, где и когда, – повторил Косби, – вот и все, о чем думают. Даже лейтенант Браун, военно-морской офицер, а уж ему сам Бог велел знать. Какой был его первый вопрос, когда он только открыл рот накануне вечером? «Когда мы будем проходить маяк на Танджонг-Дату?»

При воспоминании об этой сцене капитан Косби снова начинал злиться. «Ну что за нахал! Сначала просит разрешения подняться на капитанский мостик, потом говорит, что там не должно быть больше никого, затем делает таинственное лицо и заговаривает по-военному, а все кончается тем, что он мямлит, как какая-нибудь сухопутная крыса: «Насколько близко мы можем подойти к берегу? Какова вероятность плохой видимости этой ночью?» И этот фанфарон глазел на отметки глубин, как баран на новые ворота. Ведь любому дураку известно, что будущее не предскажешь простым сложением цифр на карте. «Будем делать это здесь», – говорит он наконец и приказывает мне, капитану судна, хозяину первого корабля, не отмечать это место на карте! Так прямо и говорит! Это его собственные слова: «Не отмечайте его. Просто запомните».

Косби почувствовал, как жарко стало шее. У него был тугой воротник, и пот буквально ручьями полил из-под него. Он подумал, не расстегнуть ли застежку, но решил, что это пошло ему на пользу. Ему нужно было встряхнуться.

«Просто запомните место», говорит он! «Залив Пиратов». Подходящее название, вам не кажется? «Подходящее название, я бы сказал!» На шее капитана надулись голубьте вены.

Потом фанфарон имел наглость заговорить о «королевских акцизных пошлинах» и о том, что необходимо выгрузить ящики до того, как мы прибудем в Кучинг.

«Какое мне дело до акцизных сборов?» – хотел крикнуть капитан Косби. – Какое мне дело до султанских планов погреть на этом деле руки? Мне нужно командовать кораблем!

Как я могу делать незапланированные остановки, грузить на туземные лодки ящики с машинами и потом смотреть, как они исчезают в джунглях? Да к тому же еще ночью! В безлунную ночь! В водах, опоясанных рифами, заросших мангровым лесом или еще чем-нибудь похуже. Просто у Брауна не все в порядке с головой».

Косби тяжело дышал. Он открыл окно, чтобы дать приток свежего воздуха, но ветерок был теплый и нездоровый. Пот потек ручьями из-под воротничка, по локтям, по груди до пояса. «Не позволяй этому человеку раздражать тебя, – сказал себе Косби. – Ты знаешь приказы мистера Экстельма, это его идея, в конце-то концов. Если ему желательно сэкономить несколько центов, разгрузив ящики раньше, это его дело. А тебя наняли командовать судном, а не заниматься коммерцией.

Кроме того, мы либо дойдем до брауновского бесценного Тнаджонг-Дату до того, как завтра спустится темнота, либо нет. Не остается ничего другого, как ждать».

Весь этот день и следующий Юджинии не удавалось побыть наедине с Брауном. Она пренебрегла всеми условностями и ходила в трюм, поджидала его на палубе, но не дождалась. Обедал он отдельно, за ужином был какой-то чужой и молчаливый, потом извинился и вышел раньше всех, сказав, что завтра ему рано вставать.

– …Очень много дел перед прибытием в Кучинг. Уверен, мистер и миссис Экстельм поймут меня правильно…

Браун ни разу не посмотрел на Юджинию.

Близилась полночь. Юджиния была одна на палубе. Перед сумерками корабль прошел маяк в Танджонг-Дату. Джинкс, Поль, Прю, мистер и миссис Дюплесси выстроились у поручней и громко с энтузиазмом кричали хором: «Борнео! Борнео!», но Юджиния, стоявшая вместе с детьми, молчала. Она смотрела, как зеленая масса джунглей надвигается и надвигается, как будто собирается проглотить их вместе с кораблем. Потом с глухим всплеском отдали якоря, машины дали короткий задний ход, чтобы убедиться, что коралловое и каменистое дно будет держать. Когда машины заглушили, исследователи ушли с палубы вниз.

Последней от поручней отошла Юджиния. Она подождала, пока не погасла последняя полоска дрожащего синего света, как будто охваченная тьмой джунглей. Земля сразу надвинулась на «Альседо», пропитанный запахом заплесневевших листьев воздух охватил судно, стоячая вода окружила его, и со всех сторон обступили обвитые лианами пустотелые стволы деревьев. Запах, проникший на корабль вместе с воздухом, в конце концов погнал Юджинию с палубы. Ей казалось, будто ее заживо похоронили.

«Полночь, – снова подумала Юджиния, проходя по пустынной палубе. – Мои дети уютно спят в своих постельках. Дюплесси, мой муж, весь корабль погрузились в сон, машины замерли, и якоря успокоились в глубоком иле между снующими вокруг рыбами. Неподвижный «Альседо» высился, как мрачное, сверхъестественное существо, как спящий дракон». Юджинии было страшно громко вздохнуть, чтобы не разбудить его.

На берегу послышался звук, напоминавший хрюканье свиньи, потом закричала то ли птица, то ли обезьяна, кто-то с треском наступил на сучья, что-то с тяжелым стуком упало на землю. Этот звук был настолько странным, что Юджиния вздрогнула. Она посмотрела туда, где находилась земля, но увидеть что-нибудь было невозможно. Не было ни цвета, ни формы, как будто кто-то испытывал ее волю, как будто тьма была населена людьми.

«Завтра мы прибудем в Кучинг, – сказала себе Юджиния. – Завтра мы поднимемся по Сангхай-Сараваку и бросим якорь напротив дворца. Там будут отец с сэром Чарльзом Айвардом и его сыном Лэниром, раджой-мадой, и сам великий султан Саравака. Мы будем вести себя благовоспитанно, делать реверансы, кланяться, изображать, что находимся под большим впечатлением, и стараться сами произвести впечатление, и абсолютно ничего не говорить».

Юджиния снова посмотрела на землю, но та не открывала ей никаких своих секретов.

Внезапно на берегу появились огни или Юджинии показалось, что они появились на берегу. Ночь была такой темной, что, трудно было сказать определенно. Огни могли оказаться на земле, но могли быть и лодкой, подбрасываемой на волнах на фоне иссиня-черного неба. Юджиния перешла на нос, нащупывая ладонями дорогу вдоль поручней. Струи горячего воздуха жарко охватывали ей лицо.

Послышались звуки: неясный хрюкающий шепот, потом, раздался легкий шлепок весла о волну. Весло вошло в воду и замерло в ней. Юджиния отпрянула от перил и остановилась. Каким-то шестым чувством она поняла, что не нужно, чтобы ее видели.

– Сюда. Можете привязать здесь.

Слова произнесли где-то на корме «Альседо». Кто-то явно пробормотал подтверждение, что понял, а потом сказал, как уловила Юджиния:

– Села-мат тинг-гал.

– Благополучного пребывания на берегу. Именно это я и намерен сделать, – рассмеялся в ответ голос на корме, и Юджиния узнала Джеймса. Внезапно ею овладел испуг. Вместо того чтобы выйти из своего укрытия и показаться на свету, она забилась глубже в темноту.

«Но это же Джеймс. Чего мне бояться? Кроме того, это корабль мужа, я просто прогуливаюсь ночью, потому что не идет сон, у меня сотни причин оказаться здесь». Но она не могла заставить себя пошевелиться.

В лодке, причалившей к «Альседо», было много людей. До Юджинии долетали их дыхание и шарканье весел по борту лодки. Люди ждали, на борт никто не поднимался.

– Осторожнее с этим, – прозвучал громче голос Джеймса. Что-то тяжелое перевалили через борт. Юджиния не решалась повернуться. Уголком глаза она увидела силуэт человека и ящик над водой. Фонарь горел на корме, и Юджиния сообразила, что находится позади него: «Я почти невидимка». Она подвинулась к перилам и заглянула вниз.

По воде плясал свет, разбрасывая вокруг себя маслянистые, похожие на свечной воск пятна. Он соскальзывал с одной волны и превращал другую в горчичного цвета лужу. Туземная прау подпрыгивала в одной из таких луж, и на нее перегружали ящики из трюма «Альседо». Юджиния их сразу узнала. Это были те самые ящики, в которых упаковано оборудование Джорджа – плавильное оборудование для компании по добыче руды. То, что происходило у нее на глазах, было совершенно непонятным.

– Села-мат бела-йар, – произнес Браун, когда еще один ящик опустился на дно лодки. Юджиния не видела лейтенанта, хотя отчетливо слышала его голос. Она представила себе, как он произносит эти звуки и как при этом улыбается. Это осталось у нее в памяти от пробуждения в конце дня, прикрытых голубых жалюзи, горячего, как раскаленная печка, пола, сбившихся в кучу влажных простынь, уютных звуков заканчивающегося длинного дня.

Потом совершенно неожиданно раздался голос Джорджа, напряженный, визгливый, почти неузнаваемый, но Юджиния моментально его узнала.

– Все перегрузили, лейтенант? – спросил он, и можно было подумать, что ему не хватает воздуха, что он задыхается или потерял дорогу.

– Как договаривались, сэр.

– Отправляйтесь. Нельзя рисковать, иначе нас здесь обнаружат. Люди султана могут быть где угодно.

Джеймс не ответил, и Юджиния догадалась, что Джордж ушел. Ему не хотелось, чтобы люди в прау увидели его и узнали, кто отдавал приказания. Потом она услышала, как Джеймс спустился по канату на корму прау, неслышно, как кошка на теплый песок.

«Зачем такая таинственность? – удивилась Юджиния. – Несомненно, в интересах Джорджа строго следовать указаниям отца. Или Турок велел ему оставить механизмы здесь? Но если он оставит их здесь, то как они попадут в Кучинг?»

Молча проговаривая про себя эти вопросы, она прислонилась к перилам. Она вспоминала свой разговор с Джорджем и последние мгновения, проведенные с Джеймсом.

«Я думала, что нахожусь в центре жизни обоих мужчин. Я думала, что их злость вызвана соперничеством из-за меня. Возможно, я ошибалась».

Она перегнулась через поручни и попробовала сосчитать, сколько ящиков в прау, пока лодка не отошла от борта «Альседо». Вот она двинулась вперед, весла встали на свои места, подпрыгнув, мотнулся над водой фонарь. Оранжевый свет упал на волны, отбросив в ночь тени людей, ящиков, весел, копий, ножей и канатов.

Юджиния всматривалась в лица людей, направляющих лодку в сторону берега. В их сосредоточенных, суровых глазах не осталось и следа ни от тепла домашнего очага, ни от радости, приносимой детьми. Юджиния видела Джеймса, стоящего над ними в полный рост и спиной к ней, но он повернулся, чтобы бросить последний взгляд на корабль. Она увидела его лицо, и на короткое мгновение он тоже узнал ее.

ГЛАВА 25

В Кучинге во дворце дым стоял коромыслом. Сегодня прибывают Экстельмы. Сегодня «Альседо» проложит себе величественный путь через мутные заводи Сунгхай-Саравака и встанет на якорь перед султанскими садами, мирный и тихий, как новорожденный ягненок. Сегодня наступает момент, о котором все молили. Все, весь мир! Жители Кучинга чувствовали, что весь мир смотрит на них. Неделями они откармливали фазанов, прочесывали окрестные горы в поисках кабанов, рубили на куски самых больших, самых жирных акул, выкапывали из земли «тысячелетние яйца». Они трудились до седьмого пота, пока не покраснеют суставы на пальцах, пока усталость не свалит их с ног и они не заснут там, где упали, пока не посереют от пыли заброшенные кукурузные поля, а дети не начнут шарахаться, увидев изможденное от работы лицо матери. Экстельмы в пути, «Альседо» плывет к ним! И если белая мякоть кокоса становилась зеленой и склизкой, если сатай и кетупат прокисали, а таху горенг и гула мелака превращались в кишащую червями отвратительную массу, если танцовщики забывали свои па или музыканты свои ноты, если султанский белый павлин стал жертвой крокодила, то это воля богов – султанские слуги, князья, его народ – все вместе сделали все, что могли.

Сэр Чарльз и Лэнир Айвард бегали по дворцу, выполняя разные поручения султана, каждый свое, а в это время достопочтенный Николас Пейн вынужден был оставить свое задание и изготовление транспаранта с приветствием его зятю и дочери, чтобы сидеть подле султана и успокаивать издерганные монаршие нервы.

Когда за ним прислали в его апартаменты во дворце, он воспринял это приглашение, как похоронный звон. Он с ненавистью взирал на Риджуэя, как будто в этом повинен его секретарь, потом швырнул транспарант к ногам предателя.

– Иуда Искариот, – прошипел он вполголоса, затем громко добавил – Закончите эту дурацкую штуку за меня!

У достопочтенного Николаса было отвратительное настроение. Непрерывные и противоречивые требования султана начали выводить его из себя. Сначала тот захотел транспарант по-английски, потом решил, что «восхитительно» было бы сделать перевод на малайский (транспарант должен был написать на шелке раджа-мада Лэнир Айвард), потом передумал, чтобы чуть ли не в тот же день повернуться на сто восемьдесят градусов («Это все же праздник, а какой праздник обходится без таких вещей!»). Одному только небу известно, что еще он может выдумать. Если султан не сумеет занять своих западных подручных заданиями, чтобы они доказывали ему «охотное повиновение», то он будет чувствовать себя самым несчастным на земле человеком.

– Нужно идти успокаивать очередные султанские страхи, – пролепетал Пейн. – Заверить в очередной раз, что у Джорджа есть винтовки и что он незамедлительно передаст их султану.

Пейн перестал скрывать что-нибудь от секретаря. Он догадался, что секретарь еще раньше знал о винтовках в трюме «Альседо», которые должны быть переданы султану, винтовках, которые помогут подавить мятежного Мохамета Сеха и заставить благодарного султана ответить услугой за услугу. Ружья за залежи угля – так, небольшой обмен любезностями. Всякий раз, когда Пейн начинал переживать из-за положения, в которое его поставили, и поста, на который его назначили, он утешал себя мыслью, что его миссия требует необычайной тонкости и деликатности.

И при этом тут не существовало никакой опасности или риска! Это была самая приятная часть работы – нужно все провести так, чтобы не запятнать фамилию Экстельм. Пейн, с постоянным участием Риджуэя много раз обговаривал этот вопрос с сэром Чарльзом Айвардом. Восемь ящиков с винтовками – не такая уж чрезмерная цена за целое состояние, которое составляют угольные залежи и власть, основанная на обладании ими. Любой корабль, направляющийся на восток в сторону Филиппин, будет останавливаться на Борнео для заправки топливом. Дальновидная задумка Турка принесет ему щедрые плоды. Нужно отдать должное этому старому хорьку, сказал себе Пейн. Рим построили не за один день, но только потому, что там не было Турка Экстельма.

– Закончите этот проклятый транспарант, Риджуэй, – еще раз пробурчал достопочтенный Николас, – и попробуйте напугать нашего доброго друга Лэнира, уважаемого раджу-маду, чтобы он пошевеливался с переводом. Я не хочу, чтобы его высочество обрушился на меня, когда окажется, что мы не можем продемонстрировать золотое приветствие.

Пейн поспешил в покои султана. Проходя по коридорам дворца, он чувствовал неимоверное облегчение. Сегодня он в последний раз имеет дело с султаном или с этим испорченным ребенком Лэниром. Сегодня он еще живет во дворцовых апартаментах, но завтра почтенный тесть великого Джорджа Экстельма будет на борту «Альседо», греясь в лучах собственной славы и радуясь успеху отлично проделанной работы. И, конечно же, там будет Джини. Нельзя забывать об этом! И детишки, он не должен забывать про детишек!

Старик зашлепал по коридору, а Риджуэй с отвращением на лице подобрал с полу транспарант. Трудно было сказать, что разозлило его больше – необходимость выступить в роли швеи или мысли о Лэнире. Раджа-мада нравился Риджуэю не больше, чем Пейну.

Больше того, он не доверял ему ни на йоту. Но сколько он ни старался, ничего, кроме нескольких ловко обставленных взяток, раскопать ему не удалось. Секретарь достопочтенного Николаса пришел к выводу, что у Лэнира своя мощная тайная полиция. В битком набитой шпионами стране это было рискованным предприятием. Риджуэй поднял транспарант и задумался, что же такое может быть на уме у Лэнира Кинлока Айварда.

Лэнир Айвард чувствовал себя как собака, к хвосту которой привязали бенгальские огни. Стоило ему откусить один, как он взрывался у него во рту, а все остальные больно жгли ему кожу. Лэниру хотелось промчаться по султанскому дворцу, завыть, заскулить о пощаде. А потом – ух! – бухнуться в прохладный прудик с лилиями. Лэнир представил себе, как поднимается к поверхности, весь в тине и огромных, с панцирь черепахи, листьях. Вид у него будет не очень величественный, но зато он вынырнет более счастливым человеком.

Проблема, как всегда, была в Махомете Сехе, или Мате Салехе, или какое там у него языческое имя. Но Лэнир твердо знал, что ему следует ждать Огдена Бекмана и прибытия «Альседо» прежде, чем заключать окончательное соглашение с вождем мятежников. У Бекмана найдется ответ на создавшуюся щекотливую ситуацию, говорил себе Лэнир. Он найдет, как повести себя в отношении того «сюрприза», который готовит им султан, и сумеет сказать нужные слова.

Лэнир старался успокоиться, делал глубокие медленные вдохи, вытягивал перед собой руки и смотрел, чтобы они не дрожали. «Скоро тут будет Бекман, – повторял и повторял он себе, – и я свалю всю эту кашу на его опытные плечи. Я влезал в этот маленький заговор вовсе не для того, чтобы самому же и расхлебывать последствия».

Он расхаживал по своим комнатам во дворце. В них стояла жара сильнее, чем в преисподней, но он не мог усидеть на одном месте. Не успев сесть на стул, он тут же пересаживался на другой, третий, четвертый, и так до самых окон, из которых не открывалось никакого вида и откуда несло, как от вазы с перестоявшими хризантемами. Мысли в голове Лэнира вертелись, как колесики в часах с кукушкой.

«Я не собираюсь присутствовать ни при каких «публичных казнях мятежных солдат». Я не собираюсь позволить втянуть себя в этот маленький «спектакль» султана. Совершенно несуразная идея – устроить для американской семьи представление, состоящее из казни мятежников. Уверен, это последнее, что они хотели бы лицезреть. Да еще с использованием винтовок, которые они же сами и предоставили! Винтовок, хранящихся в чреве их судна! Какой-то абсурд. Нет, мне с ним не по дороге, и это мое последнее слово».

Лэнир мерил шагами свои комнаты, ступая по циновкам, как по пропитанной влагой губке. Они хлюпали, скрипели и потрескивали, когда под ними встречало свою судьбу какое-нибудь насекомое. «Вот глупец! – Лэнир имел в виду султана. Это надо же, согласиться на восемь ящиков экстельмовских ружей! Столько же я обещал Сеху, а он всего лишь пират. Перемпак! Ничтожество! Султану следовало потребовать большего. Но что вы хотите? Честно говоря, с ума можно сойти от того, как мало интеллекта у этих людей. Не знаю даже, зачем мы теряем время. Но присутствовать на этих казнях я ни за что не буду, – Лэнир оборвал свой монолог, как будто крикнул эти слова кому-то другому. – Никто не может меня заставить. И я не буду подниматься на холм, чтобы наблюдать, как из экстельмовских винтовок будут вышибать мозги из людей Сеха. А что будет, если Сех узнает, что я там был? В хорошенькую историю попаду я тогда. Заварю такую кашу, что расхлебывать ее будет целая куча дикарей, которая только и ждет этого с ложками наготове.

Я обещал Сеху винтовки, чтобы помочь ему в войне с султаном, а что получается! Этими же винтовками пользуются, чтобы расправиться с захваченными людьми Сеха! Прекрасно, просто великолепно, не правда ли?

И я среди зрителей! С улыбкой от уха до уха и рядом с этим помпезным ослом, султаном! Я этого не сделаю. Я в этом не участвую. Я не поднимусь на холм завтра. Ни за что на свете, даже посулите мне весь чай в Китае. Если я это сделаю, и это дойдет до Сеха, известно, что тогда будет. Для них я стану предателем, и тогда за мою жизнь не дадут и горстки леденцов.

Я не пойду, говорю вам. Абсолютно и категорически отказываюсь».

Лэнир чувствовал, что сходит с ума. Ему хотелось рвать волосы на голове. Он посмотрел на свои ноги, нервно семенящие по полу, и попробовал идти тише. Наступил сначала на пальцы одной ноги, потом стал опускать ступню, пока не коснулся пола пяткой, то же проделал с другой ногой.

– Бекман, – шептал он. – Бекман разберется, что делать. Подожду Бекмана. Не пророню ни слова. Когда султан заговорит, я буду только улыбаться.

Внезапно Лэнир услышал собственный голос и даже подпрыгнул, словно обжегся сказанными им словами. «У дворцовых стен есть уши, – прозвучало в его мозгу предупреждение. – А что, если меня подслушали?»

– Синен! – испуганно вскрикнул Лэнир. – Синен, где ты, куда ты запропастилась? – Не дожидаясь ответа, Лэнир Кинлок Айвард, раджа-мада, выкрикнул приказание: – Отправляйся вниз по реке, Синен. Как только увидишь американский пароход, сейчас же сообщи мне. На пароходе человек по имени мистер Огден Бекман. Он едет специально встретиться со мной. Он едет издалека, и я должен первым встретиться с ним.

Все утро «Альседо» осаждали туземные лодки. Медленные повороты Сунгхай-Саравака опасны в любое время, но сегодня они кишели лодками. Казалось, на реке не оставалось чистой воды. В борта корабля врезались сампаны; стараясь пробиться поближе, сталкивались прау, битком набитые детьми, курами и собаками. На борт то и дело пытались взобраться мальчишки с ножами в зубах; родители поднимали над головами вопящих младенцев, коз, морских черепах, жадно ловящих ртом воздух. Считалось, что можно купить все, что угодно, и о цене всегда можно договориться. И, как правило, в разумных пределах!

– Мурах! Мурах, тидак махал! – Дешево! Дешево, не дорого! – стоявшей у поручней рядом с Джорджем Юджинии не нужен был переводчик. О значении этих слов говорило уже то, как их произносили. Муж с женой постояли молча. «Вот оно, Борнео, – думала Юджиния. – Вот оно, место, которое всем так хотелось увидеть. Вот ради чего мы оставили Филадельфию».

Каждая семья стремилась подплыть как можно ближе. Одна лодка перехитрила другую, и в какую-то долю секунды все живое на ее борту было предложено на продажу. Потрясая в воздухе зажатыми в руках животными и детьми, люди в лодке смотрели с надеждой, недвусмысленно написанной на их лицах. «Даже дети, – подумала Юджиния, – даже дети обезумевают от нищеты». Потом первую лодку оттеснили, и на ее место протиснулась другая.

– Берапа?.. Тунггу секьяп! (Сколько вы дадите?.. Погодите… Не уходите!)

– Энсик!.. Пуан!.. Мурах! Мурах! (Мистер… Миссис… Дешево! Дешево!)

Юджиния оторвала глаза от реки и снова посмотрела на мужа.

– Я все же не понимаю, – крикнула она, стараясь перекричать стоявший вокруг рев. – Почему ты не говорил мне об этом акцизном сборе раньше?

Джордж ответил, не поворачивая к жене головы. Он решил, что во время двухчасового прохождения «Альседо» вверх по реке вся семья должна стоять у поручней, потому что такая картина усилит впечатление от королевского визита. Ему не хотелось портить ее теперь, когда вот-вот покажется султанский дворец и после того, как он потратил на все это столько сил. Поэтому он царственным жестом приветствовал толпу на берегах и сквозь приклеенную улыбку цедил:

– Не считал это нужным, дорогая. Налоги есть налоги. Они не должны занимать красивую головку.

Взгляд Джорджа упал на морских черепах. «Черепаховый суп, – сказал он себе. Можно внести приятное разнообразие в меню. Нужно велеть шефу купить черепашье мясо». Джордж продолжал махать рукой, потом в порыве европейской щедрости швырнул вниз несколько монет. Поднялся невообразимый гам, будто на берег налетел ураган. Со всех сторон в воду попрыгали ныряльщики, несколько лодок перевернулось, в воду попадали куры, но ни одна монетка не осталась на дне, все до одной подняли. Джордж улыбнулся и, подняв руки вверх, показал пустые ладони. Толпа с сожалением простонала, а «Альседо» продолжал идти своим путем.

– А султан не узнает, что ты вчера вечером выгрузил оборудование на берег?

Юджиния наклонилась поближе к мужу. В этом шуме ничего не было слышно, а вопрос ей казался очень важным. Она постаралась смотреть только на зеленые верхушки деревьев, чтобы не замечать перевернутых лодок.

– Не узнает, если только мы сами ему не скажем.

Джордж поразился тому, с какой легкостью ему стала удаваться ложь. Единственная трудность заключалась в том, чтобы не забывать деталей. Все остальное – украшения, только приправа. Соус, картошка и зеленый горошек в стручках. «Еще одна пометка для шефа, – напомнил себе Джордж. – Свежий горошек с запахом мяты».

– И я надеюсь, никто из нас не сообщит ему об этом, – безмятежно добавил Джордж. – Это же на благо компании. Зачем начинать платить долги, когда не заработано ни цента?

Свою проповедь он сопроводил блаженной улыбкой.

– Но ты думаешь, султан ничего не узнает о лейтенанте Брауне? – добивалась своего Юджиния. Она продолжала быть «приятной», как того хотел Джордж, не отрывала взгляда от берега, но все это ее не трогало. Внезапно Юджиния пожалела, что с ними нет Бекмана. Он бы посоветовал не делать этого. Он сказал бы Джорджу, что весь его план – сплошные дыры. С учетом акцизного налога или без него, все равно.

– Странный белый человек в джунглях, – продолжала Юджиния. – Неужели султан не задастся вопросом, почему ты высадил его на берег? И не задаст ли он тебе этого вопроса первым же делом?

«Нам дадут от ворот поворот, – подумала Юджиния. – Нам велят возвращаться, как мы и пришли, тем же путем, по этой ужасной реке, и на этот раз нам никто не поможет. Тогда вся эта голодная толпа не будет такой робкой».

– Султан ничего не узнает, пока не будет слишком поздно.

На сияющем лице Джорджа появилось жестокое выражение, но он тут же вспомнил о том, каким он должен казаться. По его щекам снова разлилось благодушие и самодовольство. Юджиния подумала, что они похожи на виноград в сахаре: сладкий, водянистый и абсолютно непитательный.

– Так что не забивай свою красивенькую головку, моя дорогая, – добавил Джордж. – Я за всем слежу.

А теперь иди-ка ты к детям, они, по-моему, на корме с твоим кузеном Уитни и нашей дорогой Прюденс. Буквально с минуты на минуту мы увидим пристань Пангалонг-Джетти, и желательно, чтобы все мы были вместе перед торжественным прибытием. Так мы произведем наилучшее впечатление. Как говорится, попудрим носик, дорогая. Не забудь об этом. И детям скажи. Мы представляем Экстельмов…

Но прежде, чем жена успела уйти, Джордж взял ее руку и пожал.

– Джини, – театральным голосом проговорил он, – я сделал кое-что… Кое-что такое, что, по-моему…

Джордж замолчал и позволил себе обвести взглядом купы мангровых деревьев, бананов и бамбука, дымки костров над джунглями и коричневые тела, усыпавшие каждый поворот реки. Он перевел дыхание, задрал подбородок кверху и продолжил:

– Кое-что такое, чем ты, Джини, будешь гордиться…

Его слова прозвучали одновременно и немножко неуверенно, и красиво – именно такого эффекта хотел добиться Джордж. Юджинии же захотелось вырвать у него свою руку. Рука ее как будто попала в силки, в петлю для птиц или барсука. Она никак не могла уловить, о чем это толкует муж, не могла представить себе, что может им гордиться, любить его. Она не могла представить себе предстоящий день, раскланивающихся и расшаркивающихся сановников или отца с его деланной заботой о дочери и внуках. Для нее это был спектакль, в котором она могла быть только зрителем, а не участником – пантомима или оперетта. Юджинию интересовало только одно: куда отправился Джеймс и зачем.

– Пойду за детьми, – сказала она.

Как только яхта стала видна с пристани Пангалонг-Джетти, на берегу заиграли цимбалы. Вместе с гонгами, барабанами и трубами музыканты подняли невообразимый шум. Они никак не могли уловить абсолютно не гармоничный (как они считали) мотив национальной песни американцев. Они решили, что очевидные недостатки мелодии лучше всего преодолеть с помощью дополнительных усилий гонгов и труб. В их исполнении гимн Соединенных Штатов зазвучал как похоронная музыка, какую слышали повсюду: во дворце султана, на Сунгхай-Сараваке, на холмах вокруг Кучинга.

Достопочтенный Николас Пейн стоял на яркой зеленой лужайке, выходившей на причал, рядом с ним стояли раджа сэр Чарльз Айвард и раджа-мада Лэнир Кинлок Айвард. Нестройная толпа за их спинами состояла из султанских придворных. Прибытие Экстельмов было государственным визитом, и каждому чиновнику или князьку на площадке перед дворцом отвели место, соответствующее его рангу. Однако Риджуэя поставили в задних рядах, поскольку, как заявили сами местные князьки, он всего лишь писец, а его хозяин, каким бы почтенным он ни выглядел, не имеет официального титула, а потому писец должен считаться принадлежащим к низшим чинам. По мере того как яхта приближалась к дворцу, вся эта знать подвигалась ближе к воде, и скоро образовался крепко сцементированный блок – если бы кто-нибудь их них упал в реку, то за ним последовали бы все, увлекая за собой Риджуэя, Пейна и Айвардов.

Султан со своим семилетним сыном появился в дверях дворца только тогда, когда с «Альседо» бросили на берег и закрепили концы. За приближением яхты они смотрели через потайное окно в гареме, так как султан, делавший вид, что не придает этому слишком большое значение, тем не менее хотел очень четко определить время своего появления из дворца. Султан относился к числу людей, отлично понимающих, насколько превратной может быть судьба власти и насколько она может зависеть от одного-единственного мгновения. Ожиданию султана пришел конец тогда, когда «Альседо» был накрепко привязан к земле Саравака.

Они с сыном выступали медленно и важно, за ними образовалась целая процессия. Над их головой покачивался розовый шелковый зонт, за спиной колыхались ярко-зеленые кисти и струились переплетенные алые, золотистые и малиновые ленты. Несшие шелковый балдахин слуги старались попасть в ногу с шествующими к реке правителем и его сыном, и материя, переливалась на солнце всеми цветами радуги, раздувалась по ветру. Оба монарха хранили молчание, не обращая внимания на вырывающийся из рук четверых слуг балдахин и недовольную перекличку:

– Белок ке канан! Белок ке кури! Джалан терус!.. (Поверни налево! Поверни направо! Прямо!)

Слуг могли изводить комары, слепить солнце – султану не было до этого дела. Он шел, не обращая внимания ни на что, и мальчик считавший про себя шаги, поступал точно так же.

Они направлялись к носовой части «Альседо», а увидевшие их подданные кланялись, падали ниц, освобождая дорогу своему божественному вождю и его наследнику, маленькому мальчику, которому сегодня предстоит собственными глазами увидеть величие отца.

Юджиния наблюдала за происходящим с интересом, хотя и не могла толком разобрать, что тут к чему. В голове крутилось: «Так это Борнео» – и больше ничего. Кучинг, Саравак, Северное Борнео – все это было пустыми звуками, за которыми ничего не стояло. Не понимая, в чем заключается ее роль, и не имея желания копаться в своих чувствах, Юджиния просто делала то, что ей было сказано. Она вела себя так, как ее воспитывали. Джордж велел ей стоять на месте и привлекать к себе как можно меньше внимания. Он не знал, какие мусульманские обычаи соблюдает султан и как встретят во дворце Юджинию, не отправят ли ее с девочками в гарем. Джордж не желал никаких ошибок и повторял это при каждом случае. Ему хотелось, чтобы этот день прошел гладко. Юджиния во всем подчинялась и делала так, как он скажет.

В это время Джордж тоже стоял у поручней, но повернувшись к жене спиной, и наблюдал за тем, как султан под своим балдахином медленно вышагивает по лужайке, а потом спускается к причалу. Он никак не мог решить, как ему поступить с детьми и женой. Он вдолбил себе, что мусульманские обычаи требуют соблюдения определенных условностей. Например, представлять жену или она остается сзади? Или просто сделать вид, будто ее вовсе не существует? А как насчет Джинкс и Лиззи? А Поль? От нерешительности засосало под ложечкой. Он вспомнил про черепаховый суп, рагу с фасолью, картошку «а ля герцогиня», потом подумал, какой же зеленый этот дворцовый парк. Он спланирован по-европейски, отметил про себя Джордж, моментально обративший внимание на эту деталь. И тут же представил себе, как здорово было бы проводить здесь соревнования гоночных лодок, ужинать под тентом, какие тут должны быть речные лангусты в лимонном соусе и устрицы на раскрытых раковинах.

Потом, даже вздрогнув при этом, он увидел, что рядом с султаном идет ребенок. «Боже мой!» – подумал Джордж и тут же принял решение. Он прошептал приказание, и к нему подвели Поля. Маленький мальчик стоял с отцом. Два отца и два сына, зеркальное отражение величия.

Джордж с Полем двинулись вниз по трапу. С каждым шагом их движения делались все увереннее, и вот они на твердой земле лицом к лицу с султаном и его сыном. Юджиния смотрела, как ее муж поклонился и преклонил колено, а Поль старался подражать отцу, и как рассмеялся султан, потрепав Поля по щеке унизанными драгоценными камнями пальцами и подняв его на ноги. «Мы коронуем себя королем и королевой, а сами притворяемся, как дети, и у нас нет нужных для таких игр правил. Смотрим, как будет играть другой человек. Айварды ждут, мой папа ждет, а Джордж знай себе покачивается на каблуках, пока султан разводит в воздухе руками в рубинах».

Султан снова засмеялся, и это восприняли, как еще один знак, – по причалу пробежал легкий гомон, и все враз заговорили. Толпа разразилась вакханалией приветствий. Юджиния уловила, как несколько раз повторили: «моя дочь», «моя жена», «миссис Экстельм», «мадам Экстельм». Она догадалась, что время спускаться вниз на пристань, но Джордж совершенно не замечал жены и дочерей. Поворачиваясь во все стороны, он, казалось, совершенно позабыл и про корабль, и про свою семью. Он помнил только о Поле – Поле с лежавшей на его плече тяжелой дланью отца. Поле, разглядывавшем султанского сына и постепенно сгибавшемся под этой тяжестью. «Малыш не знает, как ему себя вести, – подумала Юджиния. – Я внушаю ему, что он большой мальчик, а он ведь в сущности все еще только ребенок».

Потом, по одной только ему известной причине, султан решил вернуться по холму ко дворцу. Он улыбнулся, взмахнул ладошками и локтями сразу в нескольких направлениях, затем повернулся на каблуках. Слуги с балдахином со всех ног кинулись догонять его. «Совсем, как на майских гуляниях, когда пляшущие вокруг шеста с лентами собьются с шага», – подумала Юджиния. Ей так хотелось рассмеяться над неожиданной пляской, но она понимала, что этого делать нельзя. Вместо этого она обняла за плечи дочерей и постаралась и дальше вести ту роль, которую ей отвели в этой игре. «И это тоже пройдет, – напоминала она себе. – Мы же не застрянем в этой стране навсегда».

После этого по трапу взлетел запыхавшийся, с выпученными глазами Джордж:

– Джини, все получилось! Он был совершенно очаровательный! Совсем не такой, как о нем рассказывал Браун, – и не обращая внимания на допущенный ляп, с жаром продолжал: – Он планирует небольшое развлечение для мужчин… завтра… он… то есть султан… Вы, леди, будете отдыхать в павильоне, который построен специально для вас, а мужчины будут присутствовать на «скромном представлении»… – Он так и сказал, «скромное представление»! Ну разве это не по-монаршьи?

Джорджу хотелось как-то обойти тот факт, что речь идет о развлечении, на которое будут допущены только мужчины и что он дал согласие взять с собой Поля вопреки предупреждениям Брауна ни в коем случае не покидать борта корабля. Но что понимает он, этот человек, фыркнул Джордж. Султан был абсолютно душкой! Монарх до кончика пальцев!

– Мой сын, конечно, будет нас сопровождать, – заявил ему великий человек. – Естественно, у меня нет сомнений, что и вы захотите, чтобы ваш наследник находился с вами. Эти маленькие мальчики никогда не бывают слишком молоды для благородных зрелищ.

Джордж не знал, что планирует султан, но не сомневался, что их ждет чудное развлечение, как в такой же мере был уверен, что Юджиния будет против. «Только для джентльменов» ни в коей мере не звучит неприлично, и, если примется стоять на своем, непременно выйдет сцена. А теперь, когда он стал самостоятельным, сказал себе Джордж, теперь, когда ни Браун, ни Бекман больше не досаждают ему и не висят над ним, ему нужно показать, кто здесь главный. И если он решил, что его сын будет участвовать в предложенных великодушным султаном мероприятиях, то посмотрим, кто осмелится перечить! Опасно, тоже мне! Этот человек – настоящий джентльмен! Они будут там в полной безопасности, как у Христа за пазухой!

Стоя в центральной части корабля у поручней и величественно махая толпам на берегу, Джордж взахлеб расписывал невообразимые достоинства султана. Он стоял с поднятой рукой, опустив подбородок на грудь, в позе, к которой ничего нельзя было прибавить и от которой ничего нельзя было отнять, – выдвинутая вперед челюсть и прижатая к сердцу другая рука выражали его безмерную благодарность.

Джордж ничего не сказал жене о ящиках с винтовками, которые должны быть немедленно вынесены с судна слугами султана, как промолчал и о Махомете Сехе, которого султан назвал, неожиданно озлобленно взвившись, «подлым убийцей». «Этих небольших слабостей в характере человека Юджинии не понять. Да если бы она только пронюхала про эти ружья, – подумал Джордж, снисходительно улыбнувшись, – она вполне могла бы никого не выпустить с корабля вообще! Женщины могут быть такими малодушными. Вспомните, что было в Африке! Какой шум она подняла по поводу сафари!»

– И вот что, Джини, его величество пригласил всех наших детей провести ночь во дворце! Что ты об этом скажешь? Конечно, с Прю, – поспешил он добавить. – Я на этом настоял. Я знал, что ты потребуешь. Нельзя же, чтобы эти плутишки оказались без своей нянюшки. – Ну, что вы на это скажете, леди? – обернулся к дочерям Джордж. – Здорово, а? Поспать в королевском дворце!

Улыбаясь Лиззи, он снова воздел руку к небу и помахал восторженной толпе. Жест получился величественный и небрежный. Джордж научился быть королем.

– Они не пойдут, – сказала Юджиния. Она почувствовала, как ее куда-то засасывает. Вода кружится все быстрее, и она уже не может держать голову на поверхности. – Только со мной, – добавила она. – Без меня они не сойдут на берег.

– О, мама! – в один голос заныли Лиззи, Джинкс и Поль, и Джордж поддержал их. «Ну, пожалуйста», и все четверо стали подлизываться к ней, канючить, растягивая гласные в полмили.

– А какая там вода? – твердо потребовала ответа Юджиния. – А москиты? А годятся постели во дворце, чтобы на них можно было спать?

Юджиния не смотрела на лица детей. Она знала, что сейчас они видят в ней одноглазое чудище, которое все только портит. Сейчас она для них зануда, которой лучше было бы остаться дома, но какое-то внутреннее чувство подсказывало ей не полагаться на слова мужа. Что-то твердило ей: «Мы зашли слишком далеко, мы увязли по уши».

– А что думает мой отец об этих переменах в плане? – добавила наконец Юджиния. Это была ее последняя линия обороны, и она знала, что Джордж об этом догадается, раскусит ее тактику. – Я полагала, что мы сначала увидимся с ним. Что он придет на корабль. Что мы будем жить на корабле.

– Моя дорогая, моя дорогая, – ухмыльнулся Джордж, заговорщицки подмигнув Полю. – Дело прежде всего. Ты же сама знаешь эти школьные правила. Увидишься с отцом завтра. Тогда будет сколько угодно времени для семейных встреч. Сегодня мы, мужчины, должны будем работать.

Большего Джордж не решался сказать. «Придерживаться отработанной версии, – сказал он себе, – повторять только то, что на поверхности: металлургическая компания, ящики с оборудованием для отделения сурьмы и плавки руды, достопочтенный Николас и раджа Айвард нужны здесь, чтобы обеспечить бесперебойную работу предприятия. Джини все это знает, напомнил себе Джордж, и нет никакой нужды раньше времени пугать ее. У нее будет потом время высказать свой восторг и удивление».

На мгновение Джордж представил, как будет выглядеть эта счастливая картина: Юджиния переполнена радостью от осознания, какой у нее умный муж, она поражена его отвагой и с затуманенными от преданности глазами клянется вечно любить его. Все это будет потом, еще раз напомнил он себе. Время на это будет у нас потом. Затем он повторил про себя свой любимый девиз: «Все будет хорошо». Вот теперь можно обратиться к настоящему.

– Пошли, дети, – решительно провозгласил он. – Давайте готовиться к визиту в султанский дворец. Укладывайте свои лучшие наряды и марш с мистрис Прю…

– Я тоже иду, Джордж, – не дала ему закончить Юджиния. Она понимала, что проиграла, что ухватиться больше не за что, больше нет аргументов, на которые можно было бы сослаться. – Если дети остаются на берегу, я тоже остаюсь там. Если султану это не понравится, тем хуже для него.

Махомет Сех, лейтенант Браун, бугис, второй человек после Сеха у мятежников, и люди из племени ибан торопливо пробирались в сгущающихся сумерках джунглей. Они спешили. Казнь восставших была перенесена. Первоначально она назначалась на конец месяца, но султан передумал (в своем наспех состряпанном указе он сослался на «монаршью прерогативу»). Султан решил поставить «спектакль в честь наших иностранных гостей», «в качестве особой малайской почести мы отправим пленников в лучший мир на глазах у любящего нас народа». Этот план будет осуществлен, как только «Альседо» прибудет в Кучинг. По расчетам Брауна, яхта уже там и прибыла этим утром или, возможно, прибудет после обеда. Сейчас вечерело, а это означало, что казнь состоится на следующий день. Время терять было нельзя.

Сех со своими людьми и Брауном в качестве инструктора шли по тропинкам, неприметным постороннему глазу, перебирались через горные ручьи, карабкались по склонам гор, покрытых осыпями, балансировали на стволах деревьев, перекинутых через глубокие пропасти, крепко взявшись за руки преодолевали стремительные потоки. Между маяком в Танджонт-Дату и Кучингом лежал большой участок джунглей.

Обучение мятежников оказалось делом, намного более трудным, чем думал Браун. И еще ему говорили, что у него будет больше времени, минимум две недели. Первоначально план выглядел так: выгрузить ружья, поработать с людьми и, когда они с Сехом будут готовы, двинуться на Кучинг. Мятеж должен казаться спонтанным, независимым от посторонних влияний, проявлением племенных раздоров. «Альседо» не будет играть в нем никакой роли, он давно уже уйдет и будет находиться намного южнее по побережью. Однако указ султана все переменил.

Обучение пришлось ускорить и продолжать во время переходов. Самые большие трудности встретились со складным штыком, к которому туземцы относились с подозрением, если не сказать с откровенным презрением. Люди Сеха никак не могли усвоить, зачем надевать штык, закрепив его защелкой, если потом приходится оттягивать его назад и укладывать в специальное углубление на ложе. Что толку от штыка, написано было на лицах у воинов, если нельзя пользоваться им, как пикой или копьем? И какой прок от копья, если ты его прячешь? Как о твоей силе узнают враги, если ты не вооружен соответствующим образом? Мысль убирать блестящие новенькие лезвия в ножны вызывала у них смех, как высказывание сомнения в значении снов, как абсурдность идеи о жизни в мире или любви к своему соседу.

Всякий раз, когда он осматривал новое оружие у воинов, штык оказывался торчащим под самым невероятным углом. Они с Сехом снова и снова проводили тренировки: «Штык выдвигай, закрепляй, освобождай, ставь назад» – и каждый раз Браун думал о тех, кто изобрел это прекрасное оружие. Знай они, в какие руки попадет «спрингфилд A3» и что с ним будут делать, то сбежали бы в массачусетские леса.

– Да нет же, это штык вперед, – повторял Браун. – Теперь ставь его на защелку, теперь освобождай и назад. Назад, я говорю! Белапанг! Назад.

А его ученик спокойно выдвигал штык, ставил на защелку, а потом, немного полюбовавшись на свое достижение, вместо того, чтобы вернуть его в первоначальное положение на ложе, втыкал в землю, ближайшее дерево, корневище лиан или каменный склон, и штык неминуемо ломался. Тогда винтовку поднимали, смотрели вдоль ствола и нажимали на курок. Звук выстрела всегда вызывал у воинов бешеный восторг. На миг они расплывались в улыбках, хвастливо поворачивались к своим товарищам, радостно смеялись и тыкали пальцем вверх. Выстрел из ружья был очень смешной штукой. Все начинали разглядывать небеса, словно ждали, что оттуда им на голову упадет стая птиц – ощипанных, вымытых, а, может быть, даже уже приготовленных и горячих, с пылу с жару – угощение на полянке под покровом окружающей лесной чащи. Затем ученик вспоминал о штыке, о том, что он сломан, и швырял «спрингфилд» на землю.

К счастью, винтовок было больше, чем нужно, поврежденные не подбирали. «Их спрячут джунгли тем же манером, как вбирают в себя головы даяков, висящие на стропилах длинных малайских домов, – пришло в голову Брауну. – Кроме того, кому какое дело, где останутся «подарки» Турка Экстельма? Мне было сказано доставить оружие по назначению и обучить людей. На этом моя миссия заканчивается, я получаю свои деньги и свободен».

Браун оглянулся назад на тропинку, по которой Сех и бугис вели своих людей. Возможно, воинам мятежников довольно трудно освоить винтовки, но ходить в строю и сохранять молчание они умеют с пеленок.

Шедший впереди Сех остановился, почти вплотную подойдя к мангровому болоту, и знаком показал, что пора снова забираться внутрь джунглей. Они достигли устья Сунгхай-Сантубанга, небольшого притока Сунгхай-Саравака, протекавшего через Кучинг, и теперь их мог обнаружить султанский патруль. Деревни на склонах близлежащих гор дружелюбно встретят Сеха с его людьми. Это старые союзники. Сех и бугис начали подъем в гору.

– Селамат тингал, – шепотом произнес Браун. Бугис только хмыкнул. Ему не нравилось, что командует Браун, но Сех рассмеялся.

– Да, мистер Браун, – проговорил он, – именно так, как вы сказали. Доброго пути по берегу. Вы прекрасно ориентируетесь. Большая часть белых людей теряется в джунглях, но вы не сбились ни разу. Даже в темноте.

Браун решил не отвечать. Сейчас не до болтовни, они должны добраться до вершины холма над городом задолго до того, как прибудут султанские солдаты. Секрет успеха в неожиданности.

Дорога в глубь острова становилась все труднее. Этим путем редко пользовались местные жители, и тропинки в джунглях быстро поглощались лесом. При неосторожном движении за путника тут же цеплялись лианы; протянув руку, чтобы удержать равновесие, рискуешь схватиться не за ветку, а за ядовитую змею; наступив на твердую опору, можно поскользнуться и покатиться под гору. Главное, усвоил Браун, не паниковать. Потеряться в джунглях то же самое, что потеряться где угодно. Определившись на местности, можно жить неделями, а то и годами, прежде чем найдешь выход из джунглей. В джунглях есть все, что нужно для выживания: питьевая вода в стволах бамбука, растения с цветами, бутоны которых съедобны, лотос и множество других растений, которыми можно прокормиться, если в округе мало дичи.

Браун автоматически замечал дорогу, которой их вел Сех, и думал о том, каким видится «Альседо» деревенским жителям, обитающим по берегам реки. Ему даже хотелось самому посмотреть на их восторженную реакцию, и тут он сообразил, что на палубе будет Юджиния. «Не думай о ней, – сказал он себе. – Прошлое есть прошлое. Оно всегда лучше, когда его забыл. По крайней мере, она с детьми будет на борту, когда начнется стрельба. Я сделал все, чтобы это было именно так. Я предупредил Джорджа, чтобы он не выпускал их с судна. Я сказал ему, что яхта останется единственным безопасным местом, когда мы начнем нашу работу.

После того, как мы все закончим на холме, жизнь должна быстро войти в нормальную колею, – решил Браун. – Большая часть султанской армии разбежится или перейдет на сторону мятежников, а те, кто станут защищать низложенного царя, будут устранены. Браун представил себе Сеха и его бугиса и возмездие, которое они могут осуществить. «Устранить» и в малой степени не передает того, что на самом деле они подразумевают. Вот почему Сех так настаивал на вершине холма, понял Браун. Он боится начинать пальбу вблизи города, опасаясь напугать своих новых подданных. От ореола спасителя ничего не останется, если люди увидят, что он творит.

Браун наблюдал за шедшими впереди него людьми. Они уверенно шли вперед, без особых усилий преодолевая подъем или перескакивая с камня на камень или с одного ствола поваленного дерева на другой, и по ним не было заметно, чтобы при этом они испытывали какую-то усталость. «На их стороне Бог, – сказал себе Браун – или какой-то из богов. Вот во что они верили. По крайней мере, так говорит мне Сех. Надеюсь, он прав. Если нет, тогда они просто мечтают о добыче, и Кучинг превратится в гору углей. Пиратам все равно, для них важна только их собственная удача в материальном выражении. Добрым намерениям цена не выше, чем бумажным шапкам».

Браун отмахнулся от внутреннего голоса, сказавшего ему: «Ты не отличаешься от них. Ты здесь потому, что тебе заплатили. Ты берешь деньги и убегаешь так же, как остальные».

«Но я же не поджигаю домов, – возразил он, – я не убиваю детей и не бросаю в грязь их матерей».

«Неужели? – не согласился с ним голос, но Браун не стал его слушать.

«Ну хоть Юджиния с детьми будут на борту «Альседо», – успокоил он себя. – Что бы ни случилось, они будут в безопасности».

Миссис Дюплесси пыхтела и отдувалась, пытаясь расстегнуть корсет. Выдерживать духоту и вонючие испарения, которые считались воздухом в султанском «павильоне для леди и детей», было сверх ее сил! Поверьте! Как может дочь американской земли примириться с такой ерундой.

– Не понимаю, как вы можете это выносить, Юджиния, – в сердцах проговорила миссис Дюплесси. Ленты на корсете спутались и затянулись в узлы, и она оказалась в настоящем капкане. Миссис Дюплесси комкала их в пальцах, но развязать узлы никак не удавалось. Если бы наша добрая леди могла себе позволить выругаться, то это был самый подходящий для этого момент.

– По-моему, эти штуки придумал сам дьявол, – добавила она со страстностью падшего ангела.

– М-м-м… – ответила Юджиния, но думала совсем не о миссис Дюплесси или ее проблемах. Она была занята перечнем того, что им потребуется на ночь: москитные сетки, дымовые палочки отгонять насекомых, чистые простыни (много чистых простыней), вода, которой можно позволить себе умыться или которую можно пить. Юджиния оглядывала дамский павильон и пыталась представить себе, как превратить его в дом для ее детей. Необъятная круглая комната, заставленная всевозможными европейскими кроватями, подушками, валиками под подушки, диванчиками, столами красного дерева, оттоманками и стульчиками для ног, не имела ни одной ширмы или другого приспособления, отделявшего бы часть помещения от остальной комнаты. Она выглядела как гигантский бальный зал, из которого сделали общую спальню, чтобы в ней мог поместиться принц-беженец или солдаты оккупационной армии, запертые в осажденной крепости. Это впечатление только усиливала висевшая в центре потолка хрустальная люстра, обернутая в легкую газовую ткань. Юджинии сказали, что газ защищает хрустальные висюльки и свечи от похожих на ласточек птичек, которые стремительно влетали и вылетали во все открытые окна и двери, но это покрытие означало, что свечи нельзя было зажигать. Люстра была красивым предметом, купленным, чтобы производить впечатление, а как им можно пользоваться, было делом второстепенным. Как и освещение.

– Это построено специально для нас? – поинтересовалась Юджиния, не оборачиваясь к миссис Дюплесси. Вместо ответа Юджиния услышала только ворчание, потом раздался громкий хлопок, означавший, что лопнула одна застежка с крючком.

– Все это проделано для нас? – повторила Юджиния. – Не могу поверить.

Осматривая комнату, Юджиния предоставила миссис Дюплесси сражаться с корсетом. Ни один американец, француз, немец или итальянец не стал бы строить это, решила она, это более викторианское, чем сама королева Виктория. Можно было подумать, что султан где-то увидел рисунок спальни в английском доме и решил увеличить ее раз в пятнадцать. Одного гардероба было мало для его высочества. О нет! Там стояло одиннадцать шкафов и двадцать комодов с пятнадцатью зеркалами. А сколько там было маленьких столиков, смешно даже говорить. Это не говоря уже о дамских столиках для рукоделия или бездны всяких безделушек и ярдов, и ярдов, и ярдов кружев. Если бы в Виндзорском замке имелся гарем, то эта комната очень подошла бы для него. Эта мысль на мгновение развеселила Юджинию: она представила, как гордые англичанки падают на эти атласные подушки, принимая самые обольстительные позы и положения.

Потом она снова стала думать, как превратить это странное сооружение в дом для своих детей, как она сможет защитить их в помещении, которое наверняка кишит скорпионами и змеями, где любая мебель могла таить в себе опасность, шкафы могли оказаться опаснее крысиных ловушек, а окна без стекол так и манили все, что проходило или проползало мимо них. Обеспокоенная благополучием своей семьи, Юджиния вдруг почувствовала необыкновенную легкость на сердце. Необходимость решать проблемы – удивительная вещь, решила она. Ты отбрасываешь все повседневные заботы, засучиваешь рукава и принимаешься за работу. Мысленно Юджиния уже переставила кровати, отодвинув их от окон и поставив кружком около люстры. Но не под самой люстрой, напомнила она себе. Кто знает, что может выползти из этой штуковины ночью?

«Как в поезде, – сказала себе Юджиния, – только спать здесь будем ногами к окну, а не наоборот, и у нас не будет света».

При мысли об этом она улыбнулась.

– В чем дело, моя дорогая, – выдохнула в изнеможении миссис Дюплесси. Ей наконец удалось расстегнуть корсет, верно, не весь, а только наполовину, и ее лицо приобрело цвет свекольного сока, а тщательно уложенная прическа, которая была сделана специально в честь высокого визита, съехала на бок и, уже и без того похожая на комок завитого коричневого мха, напоминала теперь птичье гнездо на телеграфном столбе.

Неожиданно Юджиния почувствовала к ней сострадание. «Была бы моя мать похожа на эту женщину или на меня? Была бы я занята заботами о ней или?.. – Над остальной частью вопроса даже смешно было бы задумываться. – Если бы мы поменялись местами, я бы просто не знала, что мне делать, если бы миссис Дюплесси сказала: «А теперь, дорогая, вы достаточно помучались. С этого момента я все беру на себя. Посидите тихонечко, выпейте чайку, а мы с Прю все устроим. Я не хочу, чтобы вы даже пальцем пошевелили». Картина была настолько соблазнительная, что Юджиния немедленно загрустила.

– Извините, миссис Дюплесси, – постаравшись вложить в свои слова как можно больше тепла, проговорила Юджиния. – Я не расслышала вас. Я мысленно переставляла здесь кровати…

– Я говорила про жару, дорогая, – захныкала миссис Дюплесси, проваливаясь в липкий матрас. Когда она села, над ней поднялось облачко чего-то, пахнущего гнилой капустой, и у миссис Дюплесси был такой вид, будто она принцесса, обнаружившая под своей периной горошину.

– Прямо не знаю, как вы можете мириться с этим… да вы еще одеты во всем… Последуйте моему совету, дорогая, переоденьтесь в ночное, во все легкое… Здесь же только одни мы, женщины, а все мужчины ушли…

Эта речь завершилась жалобным всхлипыванием – миссис Дюплесси впервые после замужества рассталась с мужем и страшно от этого переживала.

– Не понимаю, почему мы, взрослые, не могли остаться на корабле, – добавила миссис Дюплесси. – Детям было бы хорошо и без нас, они же с…

– Потому что я не разлучусь с ними, – вспылила Юджиния. Ей хотелось сказать еще кое-что, но она сдержалась. «Слова, сказанные со злости…» – напомнила она себе. – Нужно помнить, что миссис Дюплесси не имеет в виду ничего плохого, что она сошла на берег только для того, чтобы не оставить меня одну. Она пошла за нами только по доброте сердечной. Если бы она была эгоисткой, то спокойно осталась бы на борту.

Все равно, хныканье миссис Дюплесси начало действовать ей на нервы. «Нам с детьми было бы намного лучше одним, – решила Юджиния. – Мы бы притворились, что разбили лагерь где-нибудь в лесу, читали бы дурацкие рассказы и хохотали. Для нас это сделалось бы приключением, а не испытанием терпения».

– Пойду, взгляну, как там девочки в этой бане, – сказала Юджиния. Освободиться от миссис Дюплесси хотя бы на несколько минут – какое это будет облегчение.

– Но я же останусь тут совершенно одна, – заскулила миссис Дюплесси.

– В соседнем домике Поль с Олив. Направляясь к двери в баню, Юджиния услышала легкое всхлипывание. «Да, вы совершенно правы, – могла бы она сказать, – горничная с пятилетним мальчиком – не очень-то надежная защита», – но какое-то мстительное чувство остановило ее. Что-то заставило ее решить: у меня и без вас достаточно хлопот.

В бане вовсю плескалась вода. По малайской традиции, там не было никаких ванн, о том, чтобы лежать животом вверх в теплой воде, здесь даже и не слышали. Здесь моются, поливая себя из чашки, прикрепленной шнуром к огромному глиняному чану с прохладной водой. Этот метод страшно понравился Джинкс. Сначала она подумала, что нужно забраться в чан высотой в четыре фута и мыться в нем стоя, но одна из султанских жен (Джин догадалась, что в этой стране много королев) показала ей, что нужно делать.

Демонстрация малайской бани сопровождалась отчаянным жестикулированием, и Прю с Лиззи поначалу растерянно смотрели, как еще две королевы (в комнате их было пять) смеялись, прикрыв рот рукой, а потом и они присоединились к компании. Очень скоро все уже знали, что такое малайский душ, и в комнате стало мокро, как в джунглях. Вода струилась повсюду. Пять королев в золототканых саронгах промокли до нитки, до нитки промокла Прю в своем накрахмаленном переднике. Вода капала с потолка, струилась со всех сторон к трем сливным трубам в полу, выплескивалась через края чанов, волнистыми потоками лились по стенам. В дополнение к такому необыкновенному удовольствию из-за одного из огромных чанов выпрыгнула семейка лягушек, и папа-лягушка, мама-лягушка вместе с лягушатами стали мыться со всеми остальными.

Джинкс была совершенно поглощена лягушачьими прыжками, когда открылась дверь и в баню вошла мама.

– Посмотри! – закричала девочка, подпрыгивая, и ее волосы мотались по голой спинке. – У них в бане живут лягушки. Королевы говорят, что они показываются только, когда кто-нибудь приходит мыться. Им тоже нравится душ.

Джинкс даже не посмотрела как следует на мать.

– …Слово «айер» означает воду, – продолжала она. – Так сказали нам королевы. А «нама» значит имя…

– А «апа» значит – что?.. – не утерпела Лиззи.

У Юджинии отлегло от сердца, когда она увидела радостное личико старшей дочери. От раздраженности, казалось, не осталось и следа. «Это потому, что она никак не может решить, кто она – подумала Юджиния. – Она отчасти ребенок, отчасти взрослый человек и одинаково неловко чувствует себя и в том и в другом мире».

– …А если ты хочешь сказать: «Как называется эта вещь? – быстро, чтобы ее не опередила Джинкс, вставила Лиззи, – ты скажешь «Апа нама?»

В другое время Юджиния непременно поправила бы дочь, сказав: «говорят, а не ты скажешь», но Юджиния еще чувствовала себя не очень уверенно с Лиззи. Их столкновение было не обычной ссорой между матерью и дочерью, за ним скрывалось много нерассказанных секретов.

– Похоже, вы здесь прекрасно проводите время, – улыбнулась Юджиния. Она выбрала самую безобидную форму обращения.

– Хочешь увидеть кое-что смешное, мама? Джинкс надоело играть с лягушками, и она решила сделать себя похожей на торт, покрыв мыльной глазурью свое тело, а потом накидать комки пены на потолок.

– Смотри, что будет с королевами, когда я произнесу это слово.

– Римау! – выкрикнула Джинкс. В ответ султанские дамы пискнули, вздрогнули, а потом разразились каким-то дурным смешком. Их реакция была явно наигранной.

– Они так делают каждый раз, – похвасталась Джинкс, наслаждаясь собственной шуткой. – В этой стране нельзя произносить слово «тигр». Это приносит несчастье. Говорят: «Его милость» или «Старый джентльмен». Это тиграм нравится. А если сказать римау, придет тигр и съест тебя!

Дамы снова подскочили, доставив детям огромное удовольствие, и потом начали подталкивать друг друга локтями словно говоря: «Пришла их мать. Нам пора уходить».

После ухода дам в бане стало тихо. Прю принесла турецкие полотенца, которые захватили с яхты, прихватив также халатики, щетки для волос и домашние шлепанцы, и началась подготовка ко сну. Джинкс подставила голову под полотенце, потом под щетку, потом продела руку в рукав, поддерживаемый Прю, и сунула ноги в шлепанцы. Она повторяла обычные движения, проделываемые ею каждый вечер (конечно, без всяких лягушек), и двигалась, как кукла, которую хозяин поворачивает и поворачивает, переодевая.

– Королевы сказали, что завтра нам покажут, как дрессированные обезьянки приносят кокосы, – сообщила Джинкс, когда ей застегнули ворот ночной рубашки. – И рыбку, которая выползает из воды, забирается на деревья и оттуда смотрит на вас.

Да у вас состоялся настоящий разговор, – заметила Юджиния, держа перед Лиззи маленькое зеркальце, потом перехватила взгляд дочери, наблюдавшей за ней, и одними губами улыбнулась ей. Лиззи не ответила улыбкой на улыбку, ее губки остались упрямо поджатыми, но в глазах блеснула искорка, и Юджиния решила, что на сегодня хватит и маленькой победы.

– А ты не хочешь знать, как обезьянки делают это? – спросила Джинкс.

– Что делают, милая? – переспросила Юджиния.

Она не помнила ни слова из того, что ей рассказывала Джинкс. Она думала о Лиззи и подбирала слова, которые помогли бы восстановить взаимопонимание. «Я мать, – говорила себе Юджиния, – и должна знать, как поступать. От меня зависит помочь моим детям. Я должна показать им, как жить».

– Прю, пойди посмотри Поля и уложи его. А я закончу здесь, – проговорила Юджиния. Потом подумала: «Каждый вечер, с тех пор, как Лиззи была еще младенцем, я делаю одно и то же. Сначала почистить зубы, затем принять ванну и перед сном почитать всякие истории, а после молитвы поцелуи на ночь и подоткнутые простыни под сонные плечики. Вот что даешь своим детям – прочность, сознание, что мир – очень уютное местечко и местечко очень любящее. Это те моменты, которые они потом никогда не забывают».

– Собирают кокосы! Обезьянки собирают кокосы, – с возмущением повторила Джинкс. Она готова уже, наверное, несколько часов, а мама с Лиззи могут проболтать весь вечер. Вот так они всегда! Обычно первым бывает Поль, она, Джинкс, почти сразу за ним, второй, а вот Лиззи всегда в целый миллион раз медленнее! И ничего, мама все ей спускает! Каждый вечер!

Юджиния посмотрела на младшую дочь. Та стояла, прямая, натянутая, как струна, и готовая в любой момент взорваться, и внезапно мир показался ей таким же маленьким и уютным, каким он казался ее дочери. «Я мать, – решила Юджиния, – и если я не знаю, что делаю, ну что же, буду исправлять по ходу дела».

– Так как же эти обезьянки собирают кокосы, мадам? – рассмеялась она, сворачивая в узел мокрые полотенца, потом бросила их в угол, взяла ладошки дочери и нежно притянула к себе.

– Значит так, нужно найти особых обезьянок… без хвоста… обвязать веревкой за талию… – Джинкс продолжала объяснение, пока они втроем шли обратно в павильон. Ночь стала такой черной, что вокруг не было ничего видно, однако прохладнее не сделалось. Было тепло, как в полдень, и гораздо влажнее. Юджиния посмотрела на освещенные окна павильона и увидела, как мимо них со свистом пролетают огромные летучие мыши. Крылья у них большие, как у коршуна, и они бьют ими по воздуху, издавая резкий шелестящий звук. Она уловила запах жасмина и чего-то еще более сладкого, – аромат, сначала нахлынувший на нее, но почти сразу пропавший. Подумав, она узнала цветок, но запах уже исчез. Название вертелось на кончике языка, но ускользало, стоило подуть новому порыву ветра.

– …тогда ты говоришь «хиджау», если тебе нужны орехи с молоком, и «кунинг», если ты собираешься готовить карри. Обезьяны знают столько слов, ты даже не представляешь… – щебетала Джинкс, стараясь не отстать от матери. Она нашла в темноте ее руку, переплела пальчики с пальцами матери и пошла дальше, раскачивая их руки вперед и назад. Лиззи отстранилась от них, ее тельце говорило ей: «Детская игра!» и одновременно: «Я тоже хочу в нее поиграть».

– Сколько же нового ты узнала, – сказала Юджиния младшей дочери. – Кузен Уитни просто удивится.

Лиззи ничего не говорила, но Юджиния чувствовала, что она рядом. Она шла в ногу, отдельно, самостоятельно, но не далеко в стороне.

– …так вот, мама, понимаешь, – продолжала свой рассказ Джинкс, – обезьянки знают разницу между скорлупой кокосов или шелухой, в общем, как это там называют, и приносит только то, что ты просишь…

Юджиния слушала ее вполслуха, слова нанизывались в ночи. Она представляла, как они вплетаются в ветви деревьев – ленты мыслей, висящие на деревьях, пока их не сорвут, не разгладят, не перечитают и не переживут вновь.

– И догадайся, что еще, мама? Бывают крокодилы в тридцать футов длиной. Большие, как наша гостиная дома… и мы их тоже увидим. Королевы сказали… – Джинкс вдруг прервала свой рассказ. – Мама, тебе здесь нравится? Тебе не хочется остаться здесь навсегда?

* * *

Юджинии снилась ее мать. Не та мать, которую она видела в последний раз – молодую женщину с маленьким ребенком, – а пожилая леди, которая состарилась, леди, родившаяся в 1830-х годах и еще живая в 1903 году. Она разговаривала с Юджинией, своей взрослой дочерью, и хотя Юджиния не понимала слов, она знала, что они очень приятные. Они уютно беседовали в свежевыкрашенной кухне, но без посуды в застекленных буфетах и без тряпичных ковриков на полу.

Дом был не тот, в котором выросла Юджиния, не то место, где она видела мать живой. Дом был поменьше, более солнечный, радостный, такой, каким могут быть только маленькие домики, и у Юджинии было впечатление, что мать только что приехала. Рядом с пятнистым кувшином лежала ветка сирени, на месте садовых ножниц – нож, и маленький зелененький паучок с удивлением исследовал неожиданные перемены в его обиталище. «Я принесла цветы, – думала Юджиния. – В спешке я сломала ветку с ближайшего дерева».

Мать совершенно поседела, но оставалась стройной и красивой, как всегда. У нее даже были такие же красивые руки, время ничего не сделано с ними, и кончики пальцев остались такими же округлыми, какими были всегда. «Артистическая душа». Юджиния помнила мамину поговорку: «Квадратные пальцы значат «прагматичное» существо. А прагматичное существо решительно уступает тому, у кого «свободное и любящее сердце».

Мать Юджинии покрутила в руках обручальное кольцо и еще одно кольцо, которое Юджиния очень любила в детстве: два сомкнутых, как детские ручонки, сердца – золото было очень тонким, розоватым, как лепестки розы. У этого кольца была долгая история. Юджиния знала ее, еще когда была маленькой. Им владели, по крайней мере, четыре поколения женщин. Юджиния посмотрела на сердца, на мгновение, только чтобы подумать, куда могло подеваться кольцо, проснулась и потом вновь вернулась к этому сну и на кухню.

Мать быстро ходила от покрытого жестью стола к уэльскому буфету, прихлебывала чай, клала в чашку ломтик лимона и чуточку сахарных кристалликов и одновременно составляла список заданий, которые должна выполнить дочь. Комната полнилась легким разговором о том о сем, удовлетворенностью, доброжелательством и доверием.

Юджиния проснулась. Смех затих, стерлось мамино лицо, отлетело позвякивание блюдец, растаял запах, полный надежды. От кухни не осталось ничего, кроме чувства завершенности, уз любви без слов. Но, возвращаясь в мир спящих людей, Юджиния сохранила в памяти один короткий проблеск, отчетливый, как сегодняшний день, образ: мама жива. Затем она снова была в Кучинге, в сырой, пахнущей плесенью кровати, а мама была в каком-то другом месте.

Юджиния лежала тихо и слушала, как спят ее дети. Поль, как всегда, дышит громко и ровно. Джинкс чуть похрапывает и что-то невнятно бормочет, а Лиззи разговаривает с какой-то воображаемой душой, которая так понимает ее. А это миссис Дюплесси, храпящая, как ломовая лошадь. И тихо, как мышки, спят Прю и Олив. Весь дамский и детский павильон погружен в сон. Юджиния попыталась вспомнить свой сон, но он рассыпался, как горстка песка.

Внезапно раздался долгий, протяжный вопль. Он донесся из джунглей или с берега реки, а, может быть, из окрестностей города. Вопль продолжался, не умолкая, и Юджинии показалось, что он ступает по ее спине, дюйм за дюймом. Потом вопль захлебнулся, попытался глотнуть воздуху и замер. Наступила абсолютная тишина, как будто все насекомые, животные, рыбы, птицы и люди на земле вымерли. Юджиния выскользнула из-под простыни и на цыпочках подошла к окну. Темнота начала отступать, ночь затрепетала ресницами. Юджиния поняла, что рассвет уже прячется за горизонтом.

Тогда раздался еще один крик. Юджиния стояла у окна и слушала. Все было, как в первый раз: сначала нарастающий вопль, как бывает от страха и отчаяния, потом бульканье, громкий вздох, опять бульканье, как будто срыгивают жидкость, потом та же самая ужасающая тишина.

Юджиния оглянулась на спящую комнату, но все постели были погружены в страну сновидений. Обложившись легкими ратановыми валиками, которые дают воздуху продувать тела спящих и обеспечивают некоторую прохладу, миссис Дюплесси, Лиззи, Джинкс и Поль спали как убитые.

Раздался еще один вопль, Юджинии хотелось заткнуть себе уши. Кто-то подвергается невероятным пыткам, подумала она. Но одновременно сообразила, что это не кто-нибудь, а что-нибудь, что это не человек, а животное. Свиньи, сказала она себе, они режут свиней. Юджиния выглянула в окно – ничего не было видно. Но это же мусульманская страна, напомнила она себе, мусульмане не режут свиней. Потом она вспомнила доктора Дюплесси и его лекции о китайском населении: «становой хребет страны», «трудолюбивые люди, без которых Борнео потонет в трясине отчаяния». «Невзирая на голландцев и англичан, конечно», – добавил он.

Забой свиней продолжался, а Юджиния стояла и размышляла о том, почему люди делают тот выбор, который делают: отец был дипломатом, Джорджу хочется, чтобы старый Турок гордился им. Она думала о радже Айварде и его сыне Лэнире, султане и его маленьком сыне, наконец, о Джеймсе и о том, как он исчез в джунглях. «Где мы сейчас? – вдруг задала себе вопрос Юджиния. – Что мы здесь делаем? Мы пересекли полмира, а все, что я знаю, это то, что перед завтраком забивают свиней».

Она пристально всматривалась в джунгли, потом посмотрела в сторону порта. Свиньи наконец замолкли, и предрассветный воздух наполнился разными звуками: писком, хохотом, визгом, отчаянными воплями, дребезжащим кваканьем и пронзительным носовым завыванием ящерицы, набрасывающейся на очередное насекомое. Неожиданно в ветвях двух отдельно стоящих деревьев вспыхнул необыкновенный свет – в одном замерцало что-то вроде огня, а в другом – его отсвет. Один огонь загорелся, мигая, другой погас, но только, чтобы повторить миганье первого. Они передавали послания от дерева к дереву.

– Светляки, – громко произнесла Юджиния. – Армия светляков… «ночная стычка невежественных армий»… «Берег Дувра»… Как это стихотворение? «…Ах ты, любовь моя, – начала она, – давай без лжи меж нами».

Стих полился свободно, вдохновенно. Что-то заставило Юджинию на миг умолкнуть – это вспыхнуло чувство жалости и грусти: оно засело в груди, и понадобилось усилие воли, чтобы стряхнуть его. Да, это так. Нельзя лгать друг другу в этом мире, который только кажется таким разнообразным, таким прекрасным, таким новым, а на самом деле лишен и радости, и любви, и света. И дальше там: «Нет уверенности, нет покоя, нет состраданья к ранам».

Юджиния еще раз повторила:

– Нет уверенности, нет покоя, нет состраданья к ранам.

Потом добавила первую строку из стихотворения Браунинга:

– Мы осаждали Ратисбон…

ГЛАВА 26

Как все любители ночных прогулок, Юджиния вернулась в постель перед самым восходом солнца. Сейчас давно уже яркий солнечный день, но она все еще спит. За стенами павильона, как туман, на дворец надвигались звуки города, расположенного в глубине джунглей. Он приветствовал наступающий день шипеньем закипающих на огне кастрюль, детскими криками, блеяньем коз на привязи и кудахтаньем копающихся в пыли кур. Юджиния не двигалась. Если она и слышала шум, то он становился частью ее сна. Где бы она ни была, ее всегда сопровождали звуки. Кукареканье петуха на крыше длинного малайского дома нетрудно было перенести в другое время, другую страну; труднее с перезвоном колоколов. Юджиния лежала на постели с закрытыми глазами и старалась представить картину, которую сопровождают эти звуки. Она почти не двигалась.

Служанка-малайка, сидевшая у постели леди Экстельм, надеялась, что ее назойливое присутствие может подсказать спящей, что пора возвращаться из страны сновидений. Обычай запрещал девочке будить спящего – сделав это, рискуешь отделить душу от тела, любой внезапный шум может напугать отлетевшую душу и заставить ее покинуть свое пристанище, оставив тело сохнуть и медленно умирать. Отправившийся в ночное путешествие дух должен поутру найти свой дом непотревоженным. Служанка несколько раз повторила это себе.

Но две девочки – дети леди Экстельм – уже давно встали, и леди постарше тоже, а мальчик вообще рано ушел с отцом и его высочеством султаном. А теперь возникла новая проблема – странный посыльный с корабля, и ничего нельзя поделать, пока очи леди Экстельм не возвратятся назад на землю. Служанка смотрела и смотрела на леди и молила богов, чтобы они помогли ее душе поскорее вернуться назад.

Когда же Юджиния открыла глаза, то никак не могла сообразить, где она. Она видела огромную, как железнодорожный вокзал, комнату, хрустальную люстру с резными висюльками величиной с грейпфрут и девушку в зеленом с оранжевым саронге, которая стояла у нее в ногах. В руках девушки был поднос с синим чайником, поставленным точно в центре, из чайника шел пар. Чай, подумала Юджиния, утренний чай, какая прелесть. Она потянулась, пошевелила ступнями под простыней, потом вспомнила: «Мы во дворце, в Кучинге, сегодня что-то вроде праздника. Джордж идет туда с Полем, что же касается леди, то их любезно попросили дать своим ногам отдых во дворце. Мусульманская страна есть мусульманская страна. Развлечение только для джентльменов».

– Мои дочери?.. – начала Юджиния, но служанка выпучила глаза, потом показала подбородком на дверь и произнесла что-то совершенно неразборчивое. «Нужно было повнимательнее слушать уроки, которые преподавала мне Джинкс вчера вечером», – сказала себе Юджиния. Влажная духота в комнате, кажется, стала еще тяжелее, чем накануне вечером. Жить в Сараваке, решила Юджиния, это все равно, что вымачиваться всегда и постоянно в неизменно горячей и маслянистой ванне. Она присела, – льняная ночная рубашка прилипла к спине, как приклеенная, под коленками натекли лужицы.

В этот момент в комнату влетела Джинкс.

– Благодарение небесам, ты проснулась, мама! – завопила она гордым и радостным голосом. Здесь Генри. Говорит, что должен кое-что сказать тебе. Он сейчас разговаривает с Лиз.

Джинкс бросилась на постель к матери и принялась исследовать поднос с завтраком.

О нет, подумала Юджиния, еще одна сцена. Внезапно у нее пропало желание вставать. Ей захотелось опять заснуть и начать утро заново. «Невежественные армии», вдруг вспомнила она, но перенесение стихотворения на дневную почву лишила его смысла и заставило улыбнуться.

– Где две невежественные армии вступили в ночную стычку, – проговорила она, и Генри, подобно всем прочим проблемам растаял с первыми лучами солнца, которые она увидела.

– Мама, – напомнила ей Джинкс, – ведь ты обещала.

– Не имеет значения, – ответила Юджиния. – Ты слишком маленькая, чтобы понимать. И вообще ты не ценишь лучшее, что только есть в жизни.

Ни у той, ни у другой в голосе не было и намека на обиду или желание обидеть, просто такая игра была у матери с дочерью.

– Просто терпеть не могу все эти стихи – ответила Джинкс, растянувшись на материнском матрасе. Пока она устраивалась, поднос находился под угрозой опрокинуться.

– Апа нама? – спросила Джинкс служанку, пытаясь заглянуть в дымящийся чайник.

– Тех, – ответила девушка.

– Каван, – проговорила она, когда Джинкс показала на чашку.

– Апа нама? – повторила Джинкс, поднимая крышку с закрытого блюда.

– Гула мелака, – сказала служанка.

– Ой, мама, – захныкала Джинкс, положив крышку на место, – как тебе повезло! Тебе дали такое блюдо пудинга из тапиоки. А нам дали только по маленькому кусочку за завтраком, а он такой вкусный! В нем что-то, похожее на черную патоку. Поль сказал, что гула – мы его так назвали – похож на лягушачьи яйца, и миссис Дюплесси взбесилась и сказала, что он плохо кончит и сделается язычником.

Мы ели на веранде, потому что Прю сказала, чтобы мы не беспокоили тебя. Она сказала, что мы должны дать тебе поспать сколько тебе влезет. Что у тебя тоже праздник…

Юджиния пила чай и слушала щебетанье дочери. Чай имел запах и вкус жасмина, и Юджиния решила, что она самая счастливая на свете женщина.

– …и на краешке нашего стола сидели три коричневенькие птички, и они начали подбирать крошки с руки Лиз… потом одна перепрыгнула и встала на краешек моей тарелки… Она побольше воробья, я так думаю, хотя не очень хорошо помню размеры воробышка, и она оглядела меня сверху вниз, и у нее был такой чудной…

– Генри сказал, что ему нужно? – ласково остановила ее Юджиния, она попробовала гула мелака и положила ложку на тарелку.

– Нет, – Джинкс спрыгнула с кровати, повернулась на одной ножке, решая, как ей поступить дальше, и направилась к двери. – Но это важно. – Джинкс почти выскочила из комнаты. – У него такой серьезный вид. И Лиззи тоже так думает. Вот почему она с ним разговаривает. Потому что он такой грустный. Мама, знаешь, ты все же должна когда-нибудь встать.

Юджиния вздохнула, поставила точку на лености и безответственности, потом решила воздержаться от удовольствия скушать на завтрак тапиоковый пудинг. Она показала служанке знаком, что можно убрать поднос, накинула на себя пеньюар и вышла на веранду павильона. «Мать есть мать, – сказала она себе. – Прежде всего и превыше всего».

Перед ней тут же предстал Генри. Юджиния потуже затянула поясок пеньюара. «Готовлюсь к бою», – сказала она себе, но фраза не прозвучала смешно.

– Так в чем дело, Генри?

– Это… это… просвещение для джентльменов… – заикаясь сказал Генри. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким косноязычным. Он пришел в дамский павильон по делу, но пока ждал на веранде и смотрел на мисс Лизз, его решимость превратилась в застывшую баранью похлебку. Генри чувствовал себя жалким трясущимся кусочком студня, оставшимся на дне кастрюли.

– Развлечение, – поправила его Юджиния. – Ты так хотел сказать?

Ее плечи и руки начала покрывать горячая испарина, кожа зачесалась, как будто на ней начали ткать свою паутину пауки. Она не могла думать ни о чем другом, кроме ванной на корабле, – пенистой воде, лавандовом мыле, губке для колен и щетке для спины.

– Да, конечно, мэм, – ответил Генри. – Развлечение. Именно.

Он посмотрел на веранду в поисках ободрения или дороги к спасению и, не найдя ни того, ни другого, сгорбился и еще больше потерял уверенность.

Юджиния рассматривала мальчика. Долговязый, неуклюжий, лет семнадцати или около того, веснушчатый, глаза красные, руки еще краснее, большие, как ласты, ступни, нечесаный. Что такое Лиззи увидела в нем?

– Так в чем дело, Генри? – повторила вопрос Юджиния. – Ты хотел сказать мне о развлечении, которое его величество султан устраивает для джентльменов? Что в этом такое важное, чтобы стоило будить меня?

«Если я не похожа в точности на бабушку, то больше никто не похож, – сказала себе Юджиния, – и я вполне могла бы быть одетой в черную блузку с рюшками и камеей у горла».

– О, мэм, Хиггинс не велел мне никому рассказывать…

Парень не может даже толком выражаться по-английски, заметила Юджиния. Это открытие неожиданно вызвало в ней волну сочувствия. Ее захлестнуло чувство, похожее на жалость и страшную усталость. Потом другое чувство вытеснило все остальные. Юджиния выпрямилась, подтянулась, закипевшее нетерпение заставило ее вспомнить о долге. Ей захотелось приказать: «Продолжай, но только без всяких ваших закулисных склок».

– …Он сказал, что мне не сдобровать, если проболтаюсь, и я совсем не хотел подсматривать за ними, мэм, честно, совсем не хотел… Я совершенно не собирался шпионить и вообще. Как перед Богом! Вы должны мне поверить…

Я пошел посмотреть, куда там запропастился Нед… не ставит ли он удочки на корме… знаете, здесь полно рыб, они даже выпрыгивают из воды и сталкиваются в воздухе, а у некоторых даже есть крылья, и, когда в них попадают, они порхают, как белки у нас дома… ну, такие, с перепонками на лапках…

– Что ты увидел, Генри? – строго спросила Юджиния. Она заметила, что Лиззи и Джинкс подошли поближе: они стояли на другом конце веранды, но любопытство было сильнее их. Юджиния быстрым жестом велела им отойти подальше. Она разозлилась, как медведь, поднятый из берлоги. «Со вчерашнего дня я не ела ничего приличного, – вспомнила она. – Меня заставили спать в общежитии, в кровати, пахнущей, как в пещере. Мне снятся сны о каких-то забытых существах, потом приходится всю ночь слушать, как режут Бог знает сколько несчастных свиней. И ко всему этому вместо порядочного завтрака суют под нос взбитое яйцо с молоком и патокой. А теперь еще этот мальчишка пришел плакаться на какие-то склоки между слугами и просить меня вмешаться только потому, что он нравится моей дочери!»

– Что ты видел, Генри? – еще раз задала вопрос Юджиния, но могла бы и не делать этого. Страх погнал Генри прийти в павильон, он не замечал тона, с которым с ним разговаривала хозяйка, не замечал предупреждающих взглядов Лиззи и не видел, какие обвинения против него выдвигаются. Генри сошел на берег, пренебрегая здравым смыслом, не думая выбивать себе какие-то блага, не в поисках справедливости. Он оказался на веранде потому, что увидел нечто такое, от чего у него душа ушла в пятки.

– Ружья, мэм! – выкрикнул Генри. – Люди султана забирали с корабля ружья!

– Но там же Хиггинс, – возразила Юджиния. Вежливо – и только. – Ты же сам сказал. Хиггинс ни за что не допустит никакого непорядка.

В сердце кольнул страх, но она обратила это чувство против Генри. «Как он смеет беспокоить ее здесь? – вскипела она. – И вообще, как этот слуга-мальчишка посмел сойти на берег, да еще пугать нас всякими домыслами, россказнями и мальчишескими выдумками?»

– Он там был. То есть Хиггинс. Но мастера Джорджа, его там не было. И я не собирался подсматривать, мэм, честное слово…

Красные круги вокруг глаз делали Генри похожим на дрожащего щенка. Юджинии захотелось потрясти его, пока он не заскулит.

– Это не имеет значения, – оборвала его Юджиния. – Что ты имел в виду, когда сказал: «Мастера Джорджа не было»? Мой муж не занимается всем, что происходит на борту.

Юджиния отчеканила эти слова, но другой голос подсказывал ей, что Генри прав – Джордж должен был присутствовать при этом.

– В том-то и дело, мэм! Я просто не знаю… Все это показалось мне таким таинственным и таким странным… Старик Хиггинс отдает каким-то чертовым, простите, мэм, я не хочу ничего сказать про его высочество, но он же отдал целую кучу новеньких винтовок каким-то язычникам, все эти ящики из трюма…

Генри замолчал как раз во время, потому что Лиззи смотрела на него очень и очень выразительно. Она не слышала, что он говорил, но видела, какое у него встревоженное лицо.

– Что он говорит, мама? – губами, молча, спрашивала она. Лиззи попробовала придвинуться поближе, но Джинкс не давала ей двинуться.

Генри снова перевел взгляд на Юджинию.

– …Все эти огромные ящики, мэм… – повторил он. – …Те, которые охранял лейтенант Браун. Во всех ящиках были ружья. Во всех до единого. Ружья… патроны… вот что Хиггинс передавал язычникам… это никакие не машины… И лейтенант, он тоже взял несколько…

– Ну уж у страха глаза велики, Генри! – сердито фыркнула на него Юджиния, но исправилась и заговорила более взвешенно. – Я сама видела, как выгружали несколько ящиков с механизмами, еще до того, как мы пришли сюда… в ту ночь, когда мы прошли маяк в Танджонг-Дату. Это было сделано, чтобы не платить дополнительный акцизный налог. Это решение не имеет никакого отношения к…

– О нет, мэм, это совсем не преувеличение и совсем не у страха глаза велики. – У Генри побелело лицо, но он упрямо стоял на своем. – И никакие это не машины, мэм. Это были винтовки, это точно, как дважды два четыре. Я сам слышал, как Хиггинс говорил помощнику. Он сказал, что мистер Браун сейчас в джунглях с этими дикарями и что когда он встретится с людьми султана, пойдет большая потеха…

– Тихо, Генри! – хлестнули слова Юджинии. Она не могла думать, не могла заглядывать вперед и сообразить, что нужно сделать, не могла разобраться в этой абсурдной истории, и бессвязный лепет Генри только усугублял ее состояние. – Когда мистер Экстельм вернется, он во всем разберется. Уверена, всему есть свои резонные объяснения…

– У нас не остается времени, мэм! Хиггинс сказал помощнику, что султан задумал сегодня утром какие-то казни. Он хочет прикончить каких-то бедных пленных, которых давно уже гноит в яме…

Юджиния так резко отвернулась от Генри, что можно было подумать, будто его вовсе и нет там. Она решительным шагом вернулась в павильон и скомандовала Прю и девочкам идти за ней. «Развлечение для джентльменов», проговорила она сама себе, ружья для султана, ружья в джунглях с Джеймсом. Казни. Ничего не понятно, но в голове продолжало отстукивать: машины, мой отец, Айварды, султан. Юджиния не видела связи, но знала, что она существует.

«А может быть, и нет, – усомнилась она, стаскивая с себя пеньюар и натягивая белое платье, которое носила накануне вечером. Одежда еще не высохла после вчерашней бани, и пятна плесени уже поползли по рукавам и корсажу, но Юджиния этого не замечала. Продев руки в манжеты, она принялась застегивать юбку. – Может быть, и нет никакой связи, может быть, это простое совпадение».

Юджиния обдумывала этот вопрос, заканчивая одеваться. Она действовала сразу в двух направлениях. Просчитывала в уме имена, взвешивала возможности продуманного заговора, рылась в памяти в поисках ключа. И одновременно одевалась и двигалась – спокойно, уверенно, целенаправленно. Оба уровня ее действий шли бок о бок, но каждый сам по себе. Тело двигалось автоматически, машинально – сначала чулки, потом туфли, а ум интуитивно схватывал звуки, картинки, полурасслышанные фразы, чтобы потом кинуть их, как поступают с письмами, в ящик комода.

Потом в ней возобладало разумное начало. «Джордж никогда не станет подвергать опасности свою семью, – говорил ей мозг. – Он желает нам только добра, он нас любит, что бы там ни было». – А эмоциональная сфера подсказывала: «А где ты была? Когда же ты наконец возьмешься за ум?»

Разум парировал:

«Но Джеймс, любит меня, он бы не стал связываться с чем-то у меня за спиной.» – А эмоции оборвали его громким долгим смехом: «Да пошевели ты мозгами. Проснись!»

Юджиния решила не прислушиваться ни к тому, ни к другому голосу. Главное сейчас, найти Поля. С остальным можно разобраться потом. Ружья или машины – должно же быть логическое объяснение, оно имеется всегда.

– Прю, – громким голосом спросила Юджиния, – куда, сказал мой муж, он берет с собой Поля?

– На «Развлечение для джентльменов», миссис. Голос хозяйки удивил ее, как будто говорил кто-то другой.

Юджиния зашнуровала ботинки и, не глядя на Прю, сказала:

– Каким путем они пошли?

– Как, миссис, я, верно говорю, не помню… Прошло уже много времени, и я…

Прю в этот момент начала убирать пеньюар Юджинии и сушить простыни, но ее остановил неожиданно резкий оклик:

– Ну, думай же!

Пеньюар выпал из ее рук на пол.

– Я… – замешкалась Прю. – Я не… Но Юджиния уже встала, сердито бросив:

– Ладно. Когда это было?

– О, рано, мисс! – Прю обрадовалась вопросу, на который могла ответить. – Еще до того, как вы проснулись. Мистер Джордж сказал, чтобы вас не будили…

Прю не успела договорить до конца, как Юджиния бросилась к двери. Лиззи и Джинкс видели, что мать уходит, и почувствовали себя как выброшенные на берег моряки, потерпевшие кораблекрушение. Но не проронили ни слова.

У дверей веранды Юджиния обернулась и отдала последнее приказание:

– Я хочу, чтобы вы все немедленно отправились на корабль. Миссис Дюплесси, Прю, Олив! Все оставьте здесь. Мы пришлем за вещами потом. Я иду искать Поля и разбираться, что тут происходит. Лиззи и Джинкс, никаких вопросов. Делайте, что вам сказано, и все!

В это время Прю вспомнила, куда ушли мужчины.

– На холм, миссис! – крикнула она вслед Юджинии. – Это там будет развлечение. По-моему, они назвали его Джалан.

* * *

Подъем на холм Джалан весь зарос лианами. Джорджу приходилось постоянно останавливаться, чтобы высвободить то ногу, то руку. Он обернулся и посмотрел на остальных: на старого мистера Пейна, сэра Чарльза Айварда, молодого Уитни и Риджуэя – и как только им удается выглядеть такими свежими и невымотанными. Даже султан, отягощенный бременем королевских крисов,[46] огромным тюрбаном, множеством одеяний, не казался утомленным и суетливым. Подъем плохо сказывался только на одном единственном человеке – Лэнире Айварде. Он хватался за лианы, словно хотел откусить от них кусочек, отпихивал султанских слуг, когда они хотели поддержать его, и повисал на растущих вдоль тропинки деревьях.

Поравнявшись наконец с Джорджем, он тихо пробормотал:

– Не могу поверить, что вы ввязались в это. Нас там не должно быть. Султан намеревается сразу провести казнь! Сех будет…

Но Лэниру пришлось отстать, так и не закончив своей мысли. Тропинка была слишком узкой для двоих, и султан считал смертным грехом разговор, в котором он сам не участвовал. Сегодня благословлялись только общие для всех разговоры, только то, о чем могла говорить вся процессия. Лэнир вернулся на свое место в колонне и стал ждать случая, чтобы договорить до конца то, что хотел сказать.

Джордж видел, как Лэнир метнулся в кусты, его все больше начинало беспокоить, что Лэнир Кинлок Айвард, раджа-мада и наследник отцовского титула, был явно не в себе. Казни, скажет тоже! Султан никогда не допустит такого, особенно перед гостями. Джордж не мог понять, чего они так паникуют по поводу Сеха или почему Лэнир торопит с обсуждением того, что должен был сделать Огден Бекман, и всего, что связано с заговором свергнуть султана. Да еще так в открытую! Под самым носом у султана. Лэнир может сколько угодно думать, что у малайцев неполноценные мозги, сказал себе Джордж, но это у нашего раджи-мады не хватает шариков в голове.

Размышляя над услышанной неприятной новостью, Джордж старался не отставать от колонны, идти со всеми в ногу. Сообщение выбило его из колеи, если не сказать больше. Ну что прикажете делать?! Ему приходится полагаться на слова человека, у которого вместо мозгов пюре из зеленого горошка, а два других советчика – старые перечницы, от которых нет никакого толку. Продолжая лезть в гору, Джордж ломал себе голову, как ему быть. Тропический шлем на голове раскалился, стал съезжать на уши, налезать на лоб, кожаная лента внутри промокла, вбирала влагу, как губка. К тому же стоило ему поднять ногу, как ботинок обязательно подцеплял какой-нибудь вылезавший на тропинку вонючий куст! Джорджу хотелось вынуть платок и обмахнуться, глотнуть холодной воды и присесть под сосной на каком-нибудь холме в Мэне. «Но откуда это взять, – сказал он себе. – Нельзя раскисать или показывать слабость. На тебе тут вся ответственность, мой мальчик, – повторял и повторял про себя Джордж. – Это мой бал. Старого Джорджи-Порджи. Я тот, на чьих плечах лежат интересы Экстельмов. Балом правлю я, а никто иной. Через день-другой я выдам несколько ружей, пусть султан немного поиграет со своими игрушками, потом подожду, когда прибудет Браун, и режим развалится без лишних слов. Совершенно непотопляемый план, какой я только видел, и Огден Бекман, чего бы там ни пел Лэнир, был всего лишь мелкой сошкой».

Джордж наполнился заслуженной гордостью, как же, его будут благодарить, когда этот маленький гамбит будет разыгран. Будет куча благодарности, а некоторые завистники станут кусать локти. «Джоржи-Порджи, пудинг с пирогом. Целовал девчонок, а те от него бегом…»

Размышления Джорджа прервал голос Лэнира.

– Мы не можем идти туда, – шипел тот. – Пойти туда – это гибель. Уж я-то знаю Сеха! Я был с ним в джунглях. Говорю вам, я его знаю!..

– Мой дорогой Лэнир! – крикнул султан, шедший во главе процессии, – не желаете ли поделиться с нами чем-нибудь?

Он громко рассмеялся над собственной шуткой. Его большой живот заколыхался, и когда солнечный лучик выхватывал рубин, изумруд или ряд сапфиров, украшавших его тюрбан, то казалось, будто головной убор султана начинает дрожать.

Султан щелкнул пальцами, покрутил ладошками, что послужило для его придворных знаком, что нужно поучаствовать в шутке – сегодня он был настроен проявить к Лэниру снисходительность. Султану не хотелось, чтобы представление, которое он приготовил для мистера Джорджа Экстельма, было испорчено. Его почетный гость должен захотеть увидеть новые ружья в работе, с помощью которых от пленных останется одно только мокрое место, злополучный мятеж будет подавлен, а негодяй Махомет Сех схвачен и приведен к нему на веревке, как жалкая свинья. Сегодня будет очень приятный день, заверил себя султан, очень приятный день!

– Так значит тебе нечем поделиться, Лэнир? – снова захохотал султан, и остальные немедленно подхватили его смех – даже старый Пейн и старший Айвард. Джордж слышал, как они передавали султанскую пародию на шутку молодому Уитни и как тот, в свою очередь, повторил ее доктору Дюплесси. Скоро джунгли сотрясались от вымученного смеха. Смеяться никому не хотелось, все изображали веселье, выдавливая из себя хриплые, похожие на сухой кашель, звуки, так что, услышав султанскую процессию, можно было подумать, что это больница, набитая туберкулезниками.

– Нет, мне нечем поделиться, – пробормотал Лэнир, и компания еще раз разразилась громким гоготом. Смешным может быть что угодно, когда идешь вместе с султаном! Придворные передавали друг другу высочайшую остроту и могли продолжать это занятие до тех пор, пока его высочество не выдаст еще один перл. «Нечем поделиться» сделалось для них заклинанием. «Нечем» выкрикивал один, а другой ему в ответ: «Поделиться». «Нечем»… «Поделиться»… «Нечем»… «Поделиться»… Этот рефрен дважды обежал растянувшуюся колонну, а в это время Джордж бормотал про себя любимый детский стишок: «Мальчишки вышли поиграть / А Джорджи-Порджи – убегать…»

Пока туземные князьки, их придворные, сэр Чарльз, Риджуэй, доктор Дюплесси, Уитни и достопочтенный Николас поддерживали жизнь неуклюжей султанской шутки, Лэнир Айвард сделал для себя неожиданный и очень разумный вывод: на поляну он не пойдет ни под каким видом. Там их ждет Сех со своими кровожадными бугисами и страшными ибанами с ножами во рту и винтовками в мозолистых руках, Сех, которому только и нужно, что наброситься на них, как на кроликов в клетке. Султан не чуял западню, потому что верил только в то, во что хотел верить, потому что глуп и воспитан на лести и пустой болтовне, это болван, тупица, карикатура на царя. Султан объявил, что достойным зрелищем для его белых гостей будет расстрел горстки мятежников, а ведь подлинной мишенью будет он сам.

Лэнир сошел с тропы и, низко пригнувшись к земле, притворился, будто его выворачивает от рвоты. Он хорошо знал, как султан боится болезней и приходит в панику при мысли о заразе.

Процессия замерла на месте, когда султан окликнул его:

– Боюсь, наш добрый друг съел слишком много наси паданг. Обжорство никогда не приносит пользы, Лэнир. Сколько раз мы говорили тебе.

И снова султан загрохотал, и снова его смех подхватили придворные лизоблюды, но фокус удался, Лэниру было дозволено возвращаться во дворец.

Султан хлопнул в ладоши, и все шествие двинулось за ним вперед, с величайшей осторожностью обходя Лэнира, чтобы, не дай Бог, не заразиться. Ничто не испортит султану удовольствия, а молодым мистером Айвардом он займется по возвращению во дворец, пусть он даже и раджа-мада. Султан сдержал гнев и, вспомнив о ждавших своей судьбы на вершине холма пленных, расплылся в улыбке.

Юджиния шла, отбрасывая в стороны лианы. Каждый поворот тропинки давался все труднее и труднее. Она не знала, в какой стороне находится поляна на холме, но понимала, что нужно подниматься наверх. Колючие листья и сучья рвали платье, цеплялись за волосы, царапали руки, но она упорно шла вперед. «Если Генри не ошибся относительно ружей и казни и если Поль увидит, как убивают несчастных туземцев, я никогда этого не прощу Джорджу. Я собственными руками пристрелю его. Пристрелю! – Гнев вызвал у нее небывалый прилив сил, подхлестывая ее бежать быстрее, но чем быстрее она двигалась, тем труднее становилось преодолевать сопротивление джунглей. Каждое дерево, каждый куст, каждая лиана, каждый лист величиной с собаку, казалось, хватал ее пальцами, впивался шипами. Можно было подумать, что это человеческие существа и что они нарочно мешают ей идти. Юджиния бросила взгляд на свои рукава – они были разодраны в клочья и покрылись пятнами крови. – Вернусь на корабль, сорву с себя это платье и швырну за борт. Видеть его не могу!»

Внезапно выше по склону раздался страшный треск, как будто вниз покатилось огромное животное. Юджиния отпрянула в чащу и подождала. Шум не ослабевал, хрустели сухие ручья, ломались ветки. Юджиния замерла, подумав о тиграх. Ей рисовались морды в крови и рычащие пасти, она крепко закрыла глаза. «Римау, – подумала она. – Теперь понятно, почему султанские дамы вздрагивают при упоминании о нем».

Поль начал уставать. Казалось, они поднимаются в гору целую вечность. Ему было жарко, страшно хотелось пить. Конечно, ужасно интересно посмотреть, какой сюрприз приготовил султан. Его высочество еще никому не говорил, что это такое, но Поль думал, что это цирк. Он знал, что во дворце есть зверинец, так сказали доктор Дюплесси и дедушка Пейн. Поль представлял, как они будут сидеть на длинных скамейках, есть лимонное мороженое и смотреть всякие смешные трюки. Может быть, покажут дрессированного медведя, или обезьяну в тюрбане, или обезьяну с огромным красным носом.

Поль тащился вперед, хотя ноги его заплетались. Взяться за папину руку он не осмеливался, потому что знал, что уже вырос для такой ерунды, но все равно хотелось. Потом он вспомнил о маме и сестрах, и ему захотелось вернуться к ним. Он мог бы поиграть на корабле, послушать какие-нибудь истории или побросать хлеб дельфинам вместе с Джинкс. Штаны жгли так, будто в них забрался целый муравейник, больно натирал шею воротник, под шляпу все время залетали черные жуки, а язык, если потереть им за щекой, был сухим и жестким, как подошва башмаков.

Вдруг в памяти всплыли фруктовый пунш, и купание в пруду у дедушки Экстельма, и Линден-Лодж, и лабиринт между подстриженными кустами, и как тикают большие часы в зале, и как пахнут каменные стены после летнего дождика. Он подумал о Рождестве и рыцарях в полном вооружении, стоящих в зале при входе в дом дедушки Экстельма. Потом он вспомнил снег и как они катались на санях с двоюродными братьями, и как потом им давали какао, и как он купался в ванне – такой большой, что в ней можно было плавать. И теплую пижаму, и как уютно засыпать, когда падает снег, синеет небо, а холмы становятся белыми, как звезды. Поль поднимался рядом с отцом на холм, но видел свою спаленку в Линден-Лодже, зарастающие инеем оконные рамы и то, как он нашел тепленькое местечко под одеялом для пальчиков ног, как выглядывал из-под одеяла и смотрел на темную комнату, с нетерпением поджидая утра.

Вместо тигра Юджиния увидела Лэнира Айварда. Он дрожал от страха и не хотел задержаться ни на секунду.

– Ох, вы меня насмерть перепугали! – прохрипел он. – Я не видел вас, пока чуть не врезался. Почему вы не окликнули меня? Хоть бы как-нибудь предупредили! Я же чуть не умер от испуга!

Юджиния не успела ответить. Лэнир уже мчался вниз по тропинке, а она еще не осознала, что произошло.

– Бегите! Бегите! Бегите, пока не поздно! – только и услышала она от удиравшего, как заяц, Лэнира. Они прячутся на деревьях и подстерегают нас, как пантеры. У них острые, отточенные зубы. Вас не должны видеть там! Еще немного, и там начнется жуткая резня! Уносите ноги, пока еще можно!

– Что? Кто? – крикнула ему вслед Юджиния, но Лэнира и след простыл.

До нее донеслось только: «Сех», и больше ничего. Не шевельнулся ни один листок, не пискнула птичка, не чавкнула под чьей-нибудь ногой пропитанная водой земля.

«Махомет Сех» пришло ей в голову. Вот имя, которое Юджиния до сих пор не могла вспомнить.

Достопочтенный Николас чувствовал, как у него нарастает беспокойство. Говорить нечего, юный Поль не должен видеть казнь. Если только у султана и в самом деле есть такие намерения. Несомненно, такие вещи нельзя показывать детям. Даже юному наследнику трона. Если… Ах, вечно это «если» – если султан действительно это задумал.

Но ведь так трудно догадаться, что в голове у этих восточных людей, с ними почти невозможно найти общий язык. Показать подошвы ступней считается верхом неприличия, а вот отрубить голову на площади или задушить человека публично – наивысшее проявление цивилизованности. Цивилизованное поведение в нецивилизованном мире – Пейн нашел наконец формулу, которая помогла скрасить ему этот день. «Дипломатия, – подумал он, – это искусство соединять воедино два мира. Это требует такта и определенной гибкости, терпимости в сфере морали. Умения закрывать глаза. Доверяться высшей мудрости или, по крайней мере, божественному вмешательству, провидению».

В данный момент речь идет о Поле. О Поле и юном наследнике султана. Достопочтенный Николас решил при первой же возможности переговорить с зятем об этом. «Нужно посвятить Джорджа в маленькие особенности характера султана. Когда его высочество говорит «казнь», то он не имеет в виду ничего другого, кроме казни. И ей-богу, с этими людьми всегда нужно быть настороже».

Они поднялись почти на самую вершину горы. Поль увидел в конце тропинки море света, яркого, желтого света, какой бывает когда просыпаешься от послеобеденного сна, когда больше всего на свете хочется выбежать на улицу и поиграть с большими ребятами, полазать с ними по деревьям или строить форты из простыней, бельевой веревки и одеял, выкраденных из бельевого комода. Какая радость, почувствовал Поль: длинный подъем закончен! Теперь ему не терпелось увидеть, что же это будет. Так бывало, когда он стоял у окна в своей комнате у дедушки Экстельма и смотрел, как на лужайке кувыркаются его двоюродные братья, и ему хотелось покувыркаться вместе с ними.

«Цирк, наверное, это цирк, – сказал себе Поль. – Конечно, это цирк! Или зверинец! Зверинец тоже здорово, особенно с тиграми! Или леопардами в длинных клетках, они ходят туда-сюда и стучат хвостами по железным прутьям. А вдруг там будет слон, на котором можно покататься? Вот бы мне маленького слоненка! – Поль немного подобрался и зашагал чуть побыстрее. Если там будет цирк или зверинец, ему хотелось быть там первым. Он посмотрел на сына султана, шедшего чуть впереди. Мальчику велели остановиться, повернуться и ждать своего маленького гостя. Поль догадался, что это принц, на нем было столько необыкновенного оружия – лук со стрелами в красном с черным колчане, два кинжала, крест-накрест засунутых за пояс, на боку сабля с серебряной рукояткой. Но по всему было видно, что наряд его не радовал. Он выглядел таким нахмуренным, даже обозленным, наверное, потому, что считал ниже своего достоинства ждать пятилетнего ребенка. Поль решил, что принц слишком избалован, чтобы понимать, как ему повезло, и если бы у него, Поля, был бы такой арсенал, то он сиял бы с головы до пят. – Подумать только! Как здорово играть в настоящих солдат с настоящими доспехами и ножами из золота! И в шапке, осыпанной драгоценностями, как у Али Бабы и сорока разбойников!» Поль посмотрел на одежду принца, потом на самого мальчика и улыбнулся, но юный принц упрямо уставился в землю.

Лейтенант Браун и Махомет Сех были на месте, на вершине холма. Они наблюдали, как на поляну начали втягиваться люди из султанской процессии. Браун был поражен, увидев Джорджа и нескольких других людей в европейской одежде. «Черт бы их побрал! – подумал он. Говорил же ему оставаться на корабле. Ведь говорил ему, что здесь не место для забав. Да еще притащил за собой других… Вон Уитни и доктор Дюплесси…

Джордж – полный идиот. Если он привел и Юджинию, я убью его!»

Браун повернулся к вождю повстанцев.

– Я не ожидал увидеть здесь белых, – осторожно заметил он. – Они не должны пострадать. Скажите своим людям.

– Как желаете, – ответил Сех, но Брауну не понравился его тон. В нем не чувствовалось обязательства. Не чувствовалось искренности. Сеху нечего терять, напомнил себе Браун.

– Слушайте, Сех, – сказал он. – Если хоть на одном из этих людей будет царапина, вы мне за это ответите. Я знаю такие забавы, от которых у вас волосы встанут дыбом. И при этом не обязательно резать головы. Я могу закончить свою работу, но я еще здесь. Помните об этом.

Браун в последний раз оглядел сцену, означавшую полный провал задуманного плана: белые в белых костюмах, смуглолицые – в отрепьях, леопардовых шкурах, военной форме или голые. Он отвел глаза от поляны. «Кончай с этим, – подумал он. Кончай свою работу и уходи».

– Пора, – заметил Браун.

Он так и не видел Поля. Он и не предполагал, что может встретить малыша на вершине холма. Поль рядом с матерью: это все, что знал Браун. Он там, где ему следует быть. Он – в безопасности. Джордж мог быть величайшим в мире болваном, но, по крайней мере, любил своих детей.

Браун перевел взгляд на обученных им людей, которые припали к земле на вершине холма. Каждый держал винтовку наизготове. Инструктаж не прошел даром. Браун повернулся спиной к поляне.

Сех, Махомет Сех. Юджиния бежала, и это имя колоколом отзывалось в голове. Она знала, что уже слышала его прежде. Именно его она и пыталась вспомнить. Внезапно все встало на свои места. Сех – вождь повстанцев. Турок упоминал о нем еще в Филадельфии. Джордж, Турок, Бекман – все знали это имя. И если Лэнир Айвард прав, тогда Сех и его люди поджидают султана на поляне. Чтобы прыгнуть на него с деревьев. Как пантеры, заметил Лэнир.

Юджиния заставила себя не думать об этом. «С ними Поль, – сказала она себе. – Мой сын тоже наверху».

Она продиралась сквозь джунгли с ободранными в кровь руками, расцарапанным лицом. «Поль на поляне! – кричал ее мозг. – Поль на холме!»

– Послушай, старина, – достопочтенный Николас бочком протиснулся к зятю. Ему не хотелось, чтобы его высочество пронюхал об их отступничестве, но, ей-богу, не пристало малышу вроде Поля видеть, как расстреливают человека. Одного или нескольких. Пейн заметил, что под усиленной охраной дожидается своей участи большая группа мятежников. Жалкие людишки, ничего не скажешь. Настоящий сброд. Достопочтенный Николас оглядел стражу, в пух и прах разодетую для столь торжественного случая, с новенькими винтовками, и начальника стражи в леопардовой шкуре. Показной расточительности не было предела. Султан намерен совершить это, все ясно как день. Его солдаты прикончат пленников прямо на поляне. Перед гостями. Это так же очевидно, как нос на лице.

– Послушай, старина… – снова взялся за свое Пейн.

Джордж не совсем уловил, о чем шла речь. Он слышал Пейна, но суть сказанного до него не доходила. «Не тащит же их всех султан в такую даль, чтобы продемонстрировать, как приводится в исполнение расстрел, – сказал себе Джордж. Наверняка это какая-то малайская шутка или мне неправильно истолковали местный обычай: «приводить в исполнение» могло означать что угодно. Можно провести в жизнь план. Или законы. Создать музыкальное произведение или нарисовать картину на заказ. А кто, как не султан, является главой исполнительной власти? А исполнительная власть проводит в жизнь решения.

Скоро его высочество получит свои новые ружья, – решил Джордж. Что же еще ему нужно? Потом дело будет за белыми, тянущими время, пока Браун не закончит свою работу. Это займет от силы несколько дней, – успокаивал себя Джордж. – Затем мы распрощаемся и уплывем домой. Вернемся с триумфом. К удобствам любительского яхт-клуба и нескольким восторженным тостам в баре».

И тем не менее Джордж решил не углубляться на поляну. Если там собираются расстреливать людей, то Полю незачем видеть это зрелище. Джордж заслонил собою поляну от сына и хмыкал, пытаясь уловить смысл невнятных слов Пейна.

В специально отгороженном для него месте в верхней части поляны султан закончил разговор с начальником стражи. Все было в идеальной готовности. Все было переделано согласно его точным, требовательным указаниям и к его полному удовлетворению, но его самый почетный гость, мистер Джордж Экстельм, которому он всем обязан, замешкался у тропы, ведущей в джунгли, поглощенный беседой с тестем и кузеном жены, мистером Уитни Колдуэллом.

Султан удостоил Джорджа царственным и одновременно настойчивым взмахом руки. Этот жест означал: «Мы ждем вас. Идите сюда! Впереди более важная работа». Но Джордж отнесся к нему всего лишь как к дружескому приветствию, улыбнулся и закивал в ответ. Разгневавшись, султан решил действовать, невзирая на неуважительное поведение гостя. Возможно, внезапный громкий залп произведет больший эффект. Более настоятельный и более убедительный. «Вероятно, мистера Экстельма нужно захватить врасплох. Когда упадет первый пленный, он передумает. Они все передумают.

Они будут ошарашены и лишатся дара речи. В конце концов, я же султан Саравака».

Султан жестом приказал своим слугам усадить рядом с собой юного наследника, затем медленно поднял правую руку, подавая сигнал командующему. Солдаты тут же выполнили приказ: вскинули к плечам винтовки, опустили подбородки и прицелились.

Именно этого сигнала ждал Махомет Сех. Он взглянул на цепочку дрожащих пленных и подумал: «Мы сможем спасти некоторых наших товарищей. Некоторых, но не всех. Остальными придется пожертвовать. Но жертвоприношение необходимо нашему общему делу».

Сех удивился, увидев наследника султана. «Сущий ребенок, он наблюдает, как умирают люди, словно сидит в театре теней. Просто немыслимо! Это же совершенно непростительно. Бессердечие султана всем известно, но то, что я вижу, просто в голове не укладывается. Ну что же, – решил Сех, – если отец берет сына, на то воля Аллаха. В смерти сына повинен отец».

Сех подал сигнал своим людям. Они поползли вперед бесшумно, как кошки в темноте.

Не успела Юджиния подойти к поляне, как поднялась стрельба. Грохот так потряс ее, что она сначала посмотрела на деревья, недоумевая, откуда исходит весь этот шум. По склону холма отовсюду сыпались люди. Чаща за поляной кишела нагими бегущими телами. Они напоминали падающих с деревьев коричневых жуков, обезьян-ревунов, лягушат с человечьими ногами. Юджиния видела, как солдаты султана в полном смятении повернули назад, слышала их испуганные крики и на какой-то момент забыла про поиски сына.

Вокруг царило всеобщее смятение. Мимо, чуть не сбив ее с ног, пронеслись несколько солдат, отчаянно стремившихся выскочить на спасительную тропу. Но остальные люди султана были загнаны в центр открытого пространства. Они попали в ловушку и с безумными глазами крутились на месте. Бесполезные теперь ружья болтались за спинами, на земле валялись штыки и копья. Деваться было некуда.

Юджиния видела, как падают солдаты. Все вокруг обагрилось кровью: покрытые травой бугорки, камни, деревянные столбики, огораживающие место, где сидел султан. У нее на глазах застрелили султана: пули разворотили в красное месиво живот, за который он схватился, падая на землю. Затем туда впрыгнул высокий человек и пнул ногой его дышащее тело. Поляна заполнялась людьми: солдат султана добивали, когда они с воем расползались во все стороны, ища спасения; князьков забили насмерть прикладами ружей, младшему сыну султана пронзили сердце штыком, а потом швырнули его на тело отца. Юджиния видела, как покатился и под весом драгоценных камней запетлял по траве тюрбан ребенка.

– Поль! – закричала Юджиния. – Поль!

Наконец ее стали слушаться ноги, и она стала пробиваться к поляне.

Внезапно она увидела бежавшего в ее сторону Джорджа. Она отчетливо видела его сквозь желтовато-серый дым. Он пробежал мимо сэра Чарльза Айварда и ее отца, мимо доктора Дюплесси и Уитни. Он спотыкался, кричал, а на руках держал Поля.

Юджиния рванулась им навстречу. Поль обернулся к матери. Он выглядел напуганным, но был цел и невредим, и она протянула руки, чтобы забрать его и никогда больше не отпускать от себя, чтобы его никогда не коснулась боль, чтобы несчастье или страдание никогда не омрачили его юное лицо.

Но тут грянул последний выстрел. Никто не стрелял специально или преднамеренно: выстрелили от избытка чувств, возможно, объявляя о конце сражения, призывая сложить оружие. Но этот последний выстрел попал в Поля как раз в тот момент, когда мать брала его на руки. Он разорвал его маленькую головку, когда родители передавали его с рук на руки, и его тельце застыло, настигнутое пулей.

По лицу Юджинии плеснуло плотью: кровь забрызгала плечо и рукав. Казалось, все вокруг в клочках волос: они кружились в воздухе, цеплялись за ветки деревьев, липли к рукам и оседали на туфли. Юджиния попыталась двинуться: она хотела прикрыть собой сына. Ей удалось лишь повернуть его голову.

У Поля не было лица, оно распалось надвое, раскололось. Пропали один глаз и нос, а из дыры вываливалась мягкая масса – мозг или мышцы. Она скатывалась по щекам Юджинии, а та старательно баюкала свое дитя. По ее губам стекала кашица, липкая, горячая, клейкая. Жидкая и соленая на вкус.

Юджиния побежала к тропе. Она так крепко прижимала к себе голову и тельце Поля, словно они могли слиться в одно. Ей хотелось вернуться на корабль, сложить по кусочкам своего сына, найти глазное дно, расколотый череп и, как из кирпичиков, сложить их. Она хотела изгнать страх, увиденный ею в глазах сына, но это было не в ее власти. Поль был мертв; он умер мгновенно.

ГЛАВА 27

Юджиния сидела за столом, но в голову ничего не приходило. По привычке она открыла свой дневник, но чистая страница запылилась: с этим ничего не поделаешь. «Мы осаждали Ратисбон…»– подумала Юджиния. Эта фраза вызвала чувство у кого-то другого, для кого-то другого была откровением.

…Тот жаркий бой Наполеон

Зрил, стоя на холме.

«Я должна снять платье, – сказала себе Юджиния, но не сдвинулась с места. – Его надо почистить. В джунглях оно испачкалось. И порвалось. Тем не менее, Олив сможет его починить, вывести пятна, заменить кружево: она удивительная рукодельница».

Но белое отрезное платье спортивного покроя, надетое Юджинией в Кучинге, срослось с ее кожей – темно-каштановый лиф, твердый, как картон, облегающие, как кора дерева, рукава. «Именно это я сделаю, когда встану, – пообещала себе Юджиния. – Первым делом займусь этим, когда встану с этого стула. Когда снова смогу идти».

А за окнами ее каюты «Альседо» взял курс в открытое море, оставив позади берега Борнео, и устремился в воды океана. Казалось, корабль говорил: «Как хорошо оказаться в родной стихии. Как хорошо снова ощутить под собой соленые волны». Яхта трепетала, поскрипывая шпангоутами, подвывая от удовольствия. Юджиния не слышала ничего.

Она вытянула перед собой руки и посмотрела на манжеты. Они были в коричневатых пятнах. И руки тоже были в пятнах, а под ногтями чернели ободки крови. «Если я сниму это платье, – удивленно подумала она, – что же я надену? «Мы осаждали Ратисбон…» – повторила про себя Юджиния и посмотрела на изящную крышку стола. На нем все осталось по-прежнему, как на прошлой неделе или как месяц назад. Ее книги – на своих местах. Вот ее перо, бумага, фотографии трех детей: свеженачищенные серебряные рамки, чистые, ни пылинки на стекле.

«Я могу открыть шкаф и выбрать новое платье. Могу принять ванну, вымыть голову, позвать Олив. Я могу встать. Лечь в постель. Могу выйти на палубу и пройтись…»

Мы осаждали Ратисбон,

За милю или две…

В коридоре суетливо забегали и зашептали. «Опять принесли поднос с едой, – догадалась Юджиния, – словно я хочу есть. Мой сын мертв. Что толку есть?»

– Джини! – позвали ее сквозь закрытую дверь. – Джини! Это папа. – Слова звучали издалека, как будто кто-то читал, а не говорил или плохо повторял, как бездарный актер в театральном спектакле. Юджиния никак не могла решить, что хуже: лгать самой себе или окружающим. «Когда обманываешь себя, – размышляла она, – другие непроизвольно с этим тоже соглашаются?»

– Джини, дорогая. Ты должна выйти. Тебе надо поесть, понимаешь. Или прогуляться на свежем воздухе… Мы вышли в открытое море, теперь… Земли не видно, так что тебе не придется… тебе не придется… – Отрепетированный текст не давался; отец Юджинии не годился на роль, которую брал на себя.

– …Кроме того, Джини, ты не пьешь и не ешь больше суток… Понимаешь, нам нужна твоя помощь. Бедный Джордж… ну… он буквально вне себя, не может остановиться и вообще… Мы не можем заставить его… – если словесные излияния и продолжились, то они не дошли до слушателя.

«Ах, ты, бедный Джордж, – повторила Южиния про себя, – подумать только, бедный Джордж. Напился, как сапожник, в кругу растерявшейся угодливой свиты. Винит себя в смерти сына. У меня, дескать, сердце кровью обливается! Наверное, думал, что все это сойдет ему с рук. Хотел тихо удалиться с лилейными руками и улыбочкой на лице. А теперь ждет, что все его будут жалеть!

Двадцать четыре часа. Один день. Вчера утром мы были в Кучинге. Днем отплыли. По-моему, время после ленча… и следующий день. Или утро. Надо вставать. И переодеться».

Но Юджиния оставалась в кресле.

Прошло какое-то время. В коридоре зашушукались: миссис Дюплесси произносила сентиментальные слова, доктор Дюплесси ее урезонивал; ненадолго по ту сторону двери появлялся Уит. Затем вернулся отец и заговорил об «упокойной службе», что это «сущая формальность… несколько псалмов, одна-две молитвы, не слишком обременительно… Из-за жары и все такое, Джини… нельзя больше откладывать… бедный малыш не выдержит… Ведь ты понимаешь, тридцать часов, это…

Затем последовало:

– …У тебя еще будут дети. Джини… Ты удачливее многих… Вот увидишь… И Джордж может… ну, ты и Джордж можете…

Юджиния приложила руку к животу и почувствовала, как он поднялся. «Спазм, тошнота, новая жизнь, – какое это имеет значение? И так плохо, и сяк тоже плохо. Когда видишь что-то и отворачиваешься или когда вовсе этого не видишь, разве это снимает с тебя вину? Если поддаешься невежеству и страху, соблазну пойти по легкому пути, разве снимаешь с себя вину?»

Юджиния встала, толкнула стул, подняла руки со стола. Пора переодеться. Она начала расстегивать пуговицы на манжетах, но они прилипли к материи, и никак не поддавались. На пальцах шелушилась темная корка, и когда Юджиния стаскивала рукава, на ткани остались красновато-рыжие полосы.

«Я сниму это платье и уберу подальше. Не позволю Олив чинить и чистить его. Спрячу в верхний ящик шкафа, и никто, кроме меня, его никогда больше не увидит».

Оставшись в сорочке и рваных чулках, Юджиния нашла большую кашемировую шаль, расстелила на полу и посередине положила платье. Тщательно сложила рукава, юбку и лиф.

…Сквозь гром орудий, сквозь огонь

Взмывали стремена:

Мчал верхового верный конь

До самого холма.

Юджиния продолжала свою работу; движения были мягкими, но соразмерными ритму стиха.

…Кто знал бы, что на скакуне

Со вздыбленною гривой —

Не муж, иссеченный в войне,

А юноша ретивый…

Юджиния свернула платье, затем перевязала сверток небесно-голубым поясом и спрятала в самый дальний уголок шкафа. «Это все, что у меня осталось от Поля», – подумала она и одновременно вспомнила последнюю страшную строку стихотворения.

Когда мама вошла в ее каюту, Лиззи удивилась, увидев, на ней зеленое шелковое вечернее платье, и без всякой задней мысли высказала свое изумление:

– Но ведь это вечерний туалет, мама! – сказала она и несколько грустно добавила: – Однако тебе очень идет.

Юджиния уловила в тоне старшей дочери легкую зависть.

– И тебе пойдет, дорогая, – ответила она. – Всему свое время. Ты вырастешь, прежде чем осознаешь это.

Но Юджиния пришла сказать не об этом. Так же, как не собиралась надевать вечернее платье. Просто оно первым попалось ей под руку, когда она сняла с себя платье, которое носила в Кучинге.

Юджиния села на кровать Лиззи, оглядывая опрятную уютную комнату, прислушиваясь к мирному тиканью фарфоровых часов и спокойному, убаюкивающему шуму волн. Небо было таким же голубым, и от него, и от воды, повсюду падали переливающиеся блики: на белую комнату, на потолок, на чистые столики, на комоды, на кровати и стулья, – все было таким же, как несколько месяцев назад. Поль мог бы находиться в соседней каюте, или с Уитом а палубе, или бегал бы где-то по большому и гостеприимному кораблю. Если забыть про здравый смысл, можно поверить во что угодно.

Она решительно вздохнула, положила руки на колени и начала разговор:

– Лиззи… – сказала Юджиния и поняла, что не имеет ни малейшего понятия, куда заведет ее разговор. Впервые в жизни она говорила с детьми, не продумав заранее беседы. – Я понимаю, какими тяжелыми были два последних дня… – Юджиния снова запнулась. – …И, должно быть, вы с сестрой были напуганы и, уверена, чувствовали себя одинокими и покинутыми. – Юджиния замолчала, она с трудом выдавливала из себя слова. – Тяжелые – не то слово, не так ли? Чтобы выразить то, что все мы чувствуем…

Лиззи хотелось сказать что-то ласковое, но она ничего не смогла придумать. Изысканный наряд матери ее смутил. И этот странный, спокойный разговор тоже. Казалось, мама стала другим человеком. До смерти Поля она бы никогда не надела вечернее платье днем. Никогда не вошла бы в каюту дочери как гость и не присела бы на краешек кровати. Эта перемена напугала Лиззи, заставила ее нервничать; она боялась расплакаться и сидела, не шелохнувшись и не моргая, как статуя.

– …Чтобы выразить то, что мы чувствуем… – повторила Юджиния, затем собралась с мыслями и продолжила более громким голосом: —… И я виновата не меньше других. Возможно, больше, потому что я… – Она снова замкнулась. «Потому что я что? – спросила себя Юджиния. – Потому что я лучше других? Более любящая мать? – Эта мысль отрезвила ее. – «Никогда не поддавайся невежеству или страху», – напомнила она себе. Эта фраза до известной степени ее утешила.

– …Но мы должны держаться вместе, Лиз… – Юджинии стало проще говорить. Ведь слова адресовались ее дочери, а не ей самой. – Мы втроем: ты, твоя сестра и я. Мы должны держаться вместе, потому что мы любим друг друга. Потому что мы – семья…

«А как же папа? – хотелось возразить Лиззи. – Он что, не считается? Разве ему не тяжело? Разве он будет скучать по Полю меньше, чем мы? От замешательства Лиззи рассердилась. Она покраснела и прикусила губу. Юджиния смотрела на дочь. То, что происходило между ними, на самом деле являлось осознанием их отношений. «Я твоя мать, – взывало лицо и тело Юджинии, а Лиззи всем своим видом отвечала: – Я знаю и хочу тебе верить, но не уверена, смогу ли».

– Понимаю, ты беспокоишься об отце, Лиззи, – мягко сказала Юджиния. – Знаю, что ты не видела его, и уверена, что ходят всякие… «Слухи? – подумала Юджиния. – Сплетни? Какие слова помогут моему ребенку? Знает ли она, что с тех пор, как умер Поль, ее отец беспробудно пьет у себя в каюте? Что к нему не хотят заходить даже стюарды? Что, приходя в себя, он открывает беспорядочную стрельбу и швыряет вещи в стены?»—… всякие ужасные разговоры… Но что я хочу сказать, Лиз. Мы, каждый из нас отвечает за свои поступки, и твой папа тоже. Если мы совершаем ошибки, только мы сами можем привести дела в порядок. Думаю, ты уже это поняла. Вы ссорились с сестрой – ссорились по пустякам, как сейчас оказалось, – но только вы сами можете уладить ссору. Ни я, ни Прю, ни кто-либо другой не могут вмешиваться. Каждый – хозяин своей жизни. Ты понимаешь о чем я говорю?

– Да, – ответила Лиззи. Внезапно у нее засосало под ложечкой. Она четко знала, что последует дальше.

– Мы не вернемся в Филадельфию? – спросила она.

Прежде чем ответить, Юджиния на секунду задумалась, но не потому, что колебалась, формулируя ответ, а потому, что изумилась проницательности Лиззи. Мать и дочь внимательно посмотрели друг на друга, и ни та, ни другая не отвели глаза.

– Нет, – сказала Юджиния, – не вернемся. – А затем добавила, – ты храбрая девочка, и я люблю тебя всей душой.

Когда Юджиния открыла дверь в кабинет Джорджа, у него была кратковременная передышка. Он сидел развалясь в кресле, как измученный медведь, со склоненной на грудь головой, вытянув ноги и распластав руки. В комнате пахло мочой, рвотой и гнилью; ни одна вещь в комнате не обошлась без его внимания: стол, лампа, книжная полка, картины. На всем оставались следы погрома. Разбросанные по полу книги, перевернутые стулья, испещренные дырками стены, кучи грязного битого стекла. Юджиния стала пробираться сквозь этот разгром, приподняла юбки, отшвыривая ногой мешавшие ей предметы.

– Джордж, – требовательно позвала она. – Проснись.

Муж очнулся со стоном.

– Не видел их… – сказал он. – …Не знал… думал отец… – Или нечто похожее. Речь была невнятной. – Отец… – повторил Джордж. С таким же успехом он мог говорить что угодно: отец, пловец, юнец.

– Джордж, – повторила Юджиния. У нее не было к нему ни капли жалости. – Сядь как следует и послушай.

Джордж тут же подчинился. Во всяком случае, на большее он не был способен. Он никогда не противился приказам и где-то в дальних уголках памяти мелькнула мысль, что это отец требует его внимания. А может быть, и ангелы. Они пришли простить его. Ангел в зеленом одеянии с волнистыми, как у леди, волосами. Джордж вспомнил, что его сын мертв, и в этом его вина, и что его единственная надежда – в искуплении греха.

– Ангел, – повторил он. – Здесь. – И, сдвинув колени, откинулся на спинку кресла. Под ним была лужа. – Лечу! – добавил он, раскинув руки в стороны. Руки шлепнулись на колени.

– Это я, Юджиния, Джордж. – От ярости Юджиния стала спокойной, как камень. Было время, когда она могла бы спутать это чувство с безмятежностью или стремлением к покою; она бы подумала: «Как я благоразумна». Но данное ощущение не имело ничего общего со спокойствием.

– Я хочу, чтобы ты пришел в себя и послушал.

– Пришел в себя… пришел в себя… пришел в себя… – прощебетал Джордж, откинул голову назад и посмотрел на жену. – Чудесно выглядишь, моя дорогая… По особым поводам всегда… хотя, зеленое… зеленое платье… по-моему, больше уместно черное…

Юджиния его не слушала.

– Я приказала капитану Косби высадить меня и девочек на острове Биллитон, – сказала она.

– Сходите?.. – спросил Джордж, потом заморгал, пытаясь вспомнить, какую экскурсию на берегу он сегодня пропустил.

– Мы останемся там до прихода судна из Сингапура. Оно появляется раз в две недели.

– Синга, – поддакнул Джордж. Он напрягал память, но был уверен, что заходить в этот пункт не предполагали. Во всяком случае, когда он в последний раз справлялся о маршруте.

– Сингапур, Джордж! – Раздражение рвалось наружу. – Яхта туда не идет. Это я. Я собираюсь в Сингапур без тебя. И забираю девочек.

– Забираешь?.. – В голове Джорджа начал рассеиваться туман или он поднялся ровно настолько, чтобы можно было различить хотя бы контуры мысли.

– Девочек. Твоих дочерей. Лиззи и Джинкс. Я забираю их с корабля и не вернусь. Мы расстаемся, Джордж. Я ухожу от тебя. Девочки уходят со мной. – Скорее всего, мы поселимся в Шанхае, – добавила Юджиния через минуту. – В Китае. Я слышала, там большая европейская колония. Англичане, французы и другие. – Детали ее плана последовательно выстроились в ряд. Она находила утешение в их повторении. – Там есть школа для англоговорящих детей.

Потребовалось время, чтобы эта информация дошла до Джорджа. И не потому, что Юджиния была слишком немногословна или говорила невнятно; он никак не мог прийти в себя от неожиданности и, как жаба, ловил ртом воздух.

– Расстаемся… – выдохнул он, – расстаемся…

Юджинии больше нечего было добавить. Она не сдавала позиций и старалась не обращать внимания на царящий в комнате бедлам: сорванные занавески, испорченный ковер, болтающиеся на проволоке гравюры с охотничьими сценами. «Неужели когда-то я верила в это путешествие? – недоумевала она. – Неужели я могла подумать, что перемена места может спасти мой брак? Как тяжело об этом вспоминать. Можно подумать, что молодая женщина вступившая на борт «Альседо», была десятилетним ребенком».

– …Девочки?.. – спросил Джордж. До него начала доходить истина.

– Лиззи в курсе, – ответила Юджиния. Казалось, это был для него страшный удар. Он опустил плечи, уронив голову на грудь. Малышка Лиз, пронеслось в его затуманенном мозгу: малышка Лиз, прямо как картинка. Неожиданно вспомнился остров Мадейра и Лиззи в испанском наряде; она закуталась в шаль и заколола волосы черепаховым гребнем. Джордж заморгал. Слезы или что-то теплое, напоминающее молоко, поползло по щекам.

– Не вернетесь… в Филадельфию?.. – пробормотал он. Это было его последняя слабая попытка.

– Нет, – ответила Юджиния. – Моей ноги никогда больше не будет в Филадельфии.

Для погребения Поля капитан Косби развернул корабль против ветра и течения. Он знал, что это необходимо для того, чтобы яхта могла немедленно двинуться вперед, как только кончится служба, что тело с привязанным к нему грузом должно скользнуть из гроба, открытого с узкого торца, и затонуть, быстро пропав из виду. В то же время было очень важно, чтобы машины во время похоронной службы не работали, создавая для «Альседо» иллюзию покоя и общего сострадания. Капитану Косби хотелось избавить семью от дополнительных переживаний. Знал он и то, что вся организация церемонии лежит на его плечах. Казалось, что на всем корабле никто, кроме него и миссис Экстельм, не был способен что-либо делать. И, конечно же, как можно заставлять мать самой устраивать похороны ее ребенка. Это было бы, по меньшей мере, неуместно.

Капитан Косби приказал помощнику дать полный ход по его кивку с палубы, потом взял со стола в рубке молитвенник и пришел с ним на корму. Он сделал это до прихода туда членов семьи и других провожающих, чтобы убедиться, что все подготовлено: маленький, обитый материей гробик и матросы в белых робах, которые наклонят его над перилами.

Капитан Косби посмотрел, как установили конторку, которая будет временной кафедрой, затем велел принести из главного салона стол и поместить на нем маленький гробик Поля, а потом сказал Хиггинсу, чтобы тот нашел две ветки зелени и черную ленту для четырех больших бантов. Подумав еще, он добавил девять стульев из столовой. «Момент очень эмоциональный, – подумал капитан. – Нередко люди падают в обморок, особенно представительницы слабого пола». Когда все было готово, капитан послал за семьей.

Юджиния первой поднялась на палубу. Лиззи и Джинкс шли за ней, но она задержалась в дверях, не давая им посмотреть – ей хотелось момент побыть здесь одной. Кафедра, алтарь, покрытый белым покровом гроб, погребальные венки и расположенные полукругом девять столовых стульев. «Стулья? – удивилась Юджиния. Стулья из столовой?» Это было все, что мог схватить ее мозг. Она отметила то, что видела, и сделала шаг вперед, навстречу свету.

Девочки вышли следом, за ними доктор Дюплесси, поддерживающий хныкающую жену, потом Прю, затем Уит и наконец достопочтенный Николас, старавшийся не отходить от Джорджа. Юджиния подошла к временному святилищу. Сесть она отказалась. Она взяла Джинкс за руку, потом взяла за руку Лиззи и поставила девочек рядом с собой – Джинкс справа, Лиззи слева от себя. Проделав все это, Юджиния выпрямилась и застыла. Остальные могли стоять, опуститься или рухнуть на стул, ей до этого не было дела.

В первый момент решение Юджинии вызвало некоторое замешательство, но в конце концов все последовали ее примеру и встали, повернувшись спиной к своим стульям. Они стояли в том же порядке, в каком вышли на палубу, хотя Джордж протиснулся поближе к перилам. Он думал, что ему понадобится опереться на них.

После того как Джордж и достопочтенный Николас нашли себе подходящее место, капитан Косби открыл молитвенник и начал читать из «Обряда похорон умерших»:

«Я воскресенье и жизнь, – сказал Господь, – тот, кто верит в меня, хоть и мертв, тот будет жить, и тот, кто жив и верит в меня, тот никогда не умрет…»

Голос капитана Косби заполнил весь воздух. Казалось, он гремит, отдаваясь эхом в огромном пустом туннеле. Даже дым в пароходной трубе никогда не гудел так, удивилась Юджиния, даже штормовой ветер. Интересно, какая разница между голосом читающего человека и свистом ветра? Потом она решила, что в голосе человека нет жизни, а ветер рвется вперед, впереди у него далекий путь.

«…Потому что я чужой тебе, временный житель…»

«Временный житель, – медленно повторила про себя Юджиния. Потом сжала плечики дочерей и притянула к себе, сколько было можно. Стоя на просторной, мягко поднимающейся и опускающейся на волнах просторной палубе «Альседо», эти трое слились в одно целое. Юджиния чувствовала тела Джинкс и Лиззи, они прижимались к ее бедрам, и когда она передвинула ноги, чтобы стоять увереннее, они тоже подвинули свои.

«…ты Бог вечного и бесконечного мира. Ты обращаешь человека к гибели…»

Внезапно Юджиния обратила внимание, что в природе все молчит: нет шелеста волн, ветер не играет в подпорках, и ему не подвывают ванты. Над головой не слышится щебета птиц. «Куда подевались чайки? – удивилась она. – Разве они не провожали нас от берега? Разве на Борнео нет чаек?» Юджиния взглянула на небо. Оно было абсолютно чистым, ни облачка, беспощадно и непроницаемо синим. Как выкрашенная штукатурка на каменной стене.

«…Ибо поскольку человеком приносится смерть, человек же и воскрешает мертвых…»

Служба все шла и шла. Юджинии казалось, что она продолжается уже много часов или дней. Она слышала слова, пыталась вслушаться в них, но они падали глухо и безжизненно. Капитан Косби ненадолго уступил место доктору Дюплесси. Юджинии казалось, что он говорил о Поле, говорил о нем, называя его и ребенком, и другом. Во всяком случае он не читал по молитвеннику. Или не было заметно, что он читает. Потом доктор сошел с кафедры и туда вернулся капитан Косби.

Юджинии представилось, что она примерзла к месту. Девочки стояли так близко к ней, что она не могла двинуться, но ей и не хотелось. Все трое соединились так крепко, что одна из них не могла упасть, если держатся остальные двое.

«Что тут еще происходило на этом месте?» – попыталась вспомнить Юджиния. Потом вспомнила соревнование в стрельбе, застывший на воде в неподвижности корабль и ту ночь, когда она пробралась в трюм. На миг Юджиния прикрыла глаза, но от синего неба было некуда спрятаться, а саван был такой белизны, такой безукоризненной и непорочной чистоты, что от нее все равно жгло веки изнутри.

«…О, научи нас считать наши дни, чтобы мы могли с мудростью распоряжаться своими сердцами…»

На мгновение слово проникло в сознание, Юджиния прокрутила его в своем мозгу. Она рассматривала его, изучала и пыталась постичь его значение.

Затем без предупреждения все открыли сборник псалмов и запели:

Небесных воинств крепок строй,

И сила их неодолима.

В единоборстве с Сатаной

Победа жизни – нерушима.

Юджиния догадалась, что этот гимн выбирал отец. Он всегда был неравнодушен к приподнятым сантиментам Пасхи. Превратности судьбы и силы небесные. Торжество здравого смысла. Юджиния на отца не смотрела. И не смотрела на Джорджа.

Но протекли три скорбных дня,

И он восстал во славу горней…

Юджиния старалась петь как можно громче. Она пела, и голос наполнял ее существо, потопляя печаль, сомнение и страх, вырываясь из нее, чтобы сильно и уверенно проложить себе путь над океанскими волнами.

Да отвратит от нас Господь

Злой смерти яростное жало…

К голосу Юджинии присоединились другие голоса, с ним сливались голоса Лиззи и Джинкс, миссис Дюплесси рыдала в голос, доктор Дюплесси хмурился, словно запоминал медицинский текст, достопочтенный Николас неуверенно мялся рядом с совершенно раскисшим Джорджем.

…Дабы и радостная плоть

Во славу Божью гимн слагала.

Песня разлеталась на мили, и мили, и мили. Когда последний человеческий голос пропел последнюю ноту «Аллилуйи», рефрен был подхвачен воздухом, и «Аллилуйя!», казалось, разнеслась по всему кораблю… Ее не остановила огромная пароходная труба, она раскатывалась во все стороны, не оставляя незанятого места, ее звуки подхватили волны, и «Альседо» начал медленно дрожать. И потом, как после взрыва снаряда, наступила тишина. Тишина вернулась, и теперь чувствовалась намного острее, чем раньше. Как бы ни хотелось, стряхнуть ее с ушей было невозможно.

Капитан Косби вернулся на свое место за кафедрой, открыл другую страницу молитвенника и снова принялся читать:

«Человек, рожденный женщиной, живет короткую жизнь и дано ему много страданий. Он возвышается и он ниспровергается…»

Здесь Юджиния перестала слушать. С нее хватит. «Мой сын мертв, – думала она. – Что толку от слов, гимнов, утешительных фраз? У меня был ребенок, которого я звала Полем. Я читала ему, утешала, прижимала к груди, когда он болел. Я дотрагивалась до его лица, когда он спал. Я знала его лучше, чем себя, и любила его в сотни раз больше».

Капитан Косби еще некоторое время монотонно читал молитву, потом, шаркая ногами, вперед вышел ее отец и промямлил что-то о «Поле, моем единственном внуке…» Джордж попробовал добраться до кафедры, но не смог. Старательно держась прямо, он вернулся к перилам и уставился в воду. Юджиния почувствовала, как Лиззи и Джинкс дернулись под ее руками. Она посмотрела на мужа, словно видела его первый раз в жизни. Вернее сказать, она посмотрела сквозь него, как будто он исчез с лица земли.

Затем снова наступила очередь капитана Косби:

«Всемогущий и вечно живой Бог, – произнес он. – Мы возносим тебе хвалу и от всего сердца благодарим за несравненное милосердие и добродетель, которые ты вложил во всех своих святых…»

«Хвала» и «благодарность от сердца», – подумала Юджиния. – Здесь неуместны эти слова. «Несравненное милосердие и добродетель» – за что мне возносить хвалу Богу, если мой сын мертв?»

Юджиния уставилась на воду остановившимся взглядом.

«…A посему мы предаем это тело глубинам…»

Юджиния слушала его и не слушала. Она чувствовала, как напряглись дочери, и знала, что и она тоже напряглась.

Капитан Косби замолчал, пока матросы поднимали гроб Поля.

«…в поисках всеобщего воскрешения и будущей жизни…»

Капитан брызнул морской водой на белый покров гробика, на нем расползлись темные пятна, и он посерел. Юджиния не могла оторвать глаза от этих пятен, они становились все темнее и стали прилипать к дереву. «Первый вкус соли», – подумала она.

Матросы подняли гроб, поднесли к перилам у борта, на момент остановились с ним, потом наклонили открытым концом вниз, в сторону моря. К телу были привязаны тяжести. Юджиния знала, что это сделают – маленький, похожий на мумию сверток аккуратно обложили камнями. Но удивило ее то, как быстро тело Поля выскользнуло из ящика. Гроб наклонили, и ее дитя ногами вперед вылетело и погрузилось в волны.

Он пробыл здесь на палубе одно мгновенье, завернутый в мягкое одеяло, спал на горячем пьянящем солнце, и потом его не стало. Водоворот воды поспешил закрыть дыру, в которую ушло его маленькое тельце, и это место сделалось сначала зеленым, как густой соляной раствор, потом чистым, как горный хрусталь, затем серебристо-голубым, когда свежая пена заполнила пустоту. И наконец оно покрылось белизной, мягкой, как снег.

Юджиния попробовала отметить могилку сына, но все волны были одинаковы, они простирались бесконечно во все стороны, и одно море переходило в другое, и волны перекатывались вокруг всего земного шара снова и снова, сто раз, тысячу, миллиард. И пока вращается Земля, никогда не увидеть одного и того же места. Поль был там, и теперь его нет.

Вот что записала Юджиния в своем дневнике:

«Поля нет. Сейчас октябрь, думаю, ближе к концу месяца. Какой сегодня день, значения не имеет. У нас была похоронная служба на палубе, на баке…»

Здесь строчка обрывалась.

Подумав секунду, Юджиния принялась писать снова. Она была полна решимости описать все это до конца:

«Я старалась слушать слова, но никак не могла сосредоточиться. – По-моему, все были очень добрыми. Я как-то не заметила. Джордж чувствовал себя плохо. Меня это совершенно не трогало».

Она опять прервалась, прислушиваясь к тиканью часов, знакомому шуму корабля, волнам, гудению машин, биению своего сердца.

«Нет. Я вот что хотела сказать: похороны были идиотскими. Идиотскими и бессмысленными. По-моему, все похороны такие.

Никто не знает, что чувствует другой человек. И в конечном счете, никому до этого нет дела. Все мы одинокие души. Мы стараемся, как можем, – некоторые из нас. Остальные невежественны, ленивы, напуганны или эгоистичны. Я прошла через все это, так что могу об этом судить. В своей жизни я совершила все самое плохое, что только могу представить».

Юджиния перевернула страницу. Это напомнило ей запрятанную мысль. Она окунула ручку в чернила, подождала, держа перо над чернильницей, обдумывая, что писать дальше, думала долго, поэтому пришлось обмакнуть перо еще раз. Строчки, которые теперь заструились из-под ее пера, выглядели по-другому:

«Иногда я думаю о Джеймсе. Думаю о том, где он. Не могу допустить мысли, что его нет в живых, но такая возможность должна существовать. Это трудно писать. Не знаю, могу ли сказать больше. Было время, когда мы были так счастливы».

Она еще раз прервалась, пытаясь похоронить все воспоминания:

«Мы с девочками поплывем в Шанхай через Сингапур и Биллитон. Скорее всего, как только придет ближайший рейсовый пароход. Капитан Косби думает, что плавание займет недели две. В Шанхае у меня нет никаких знакомых. Там я рожу ребенка. Там есть европейские доктора и европейская многонациональная колония. Русские тоже. Мы можем поступать, как нам захочется, и жить так, как считаем нужным. Никому не нужно знать наше прошлое. Не знаю еще, что скажу девочкам, когда придет время. Наверное, как можно меньше.

Я верила когда-то, что Бог мне поможет, или что добро в конце концов одержит верх. Я думала, что справедливость окупается сторицей. Но я не понимаю, почему должен был умереть Поль, и я не знаю, как мне жить дальше…»

Страница опять осталась незаконченной. Стремясь скорее продолжить, Юджиния чуть было не разорвала ее пополам, потом начала последнюю запись:

«Никогда не позволяй себе поддаваться невежеству или страху.

Никогда не допускай, чтобы яркий блеск оказался для тебя единственной путеводной звездой, и не соблазняйся легким путем.

Ты способна сама решать свою судьбу и ты должна брать на себя ответственность, потому что она достается с таким трудом.

Вот чему я хочу научить своих дочерей».

Затем Юджиния выписала целиком стихотворение Роберта Браунинга «Случай во французском лагере». Дописав до последней строки, она на секунду задержалась.

Мы осаждали Ратисбон,

За милю или две.

Тот жаркий бой Наполеон

Зрил, стоя на холме.

Упершись в землю сапогом,

Вперив в пространство взгляд,

Тая за горделивым лбом

Дерзаний грозный клад.

Он думал, что весь дерзкий план

Вдруг канет в прах и тлен,

Коль дрогнет полководец Ланн

У этих древних стен.

Сквозь гром орудий, сквозь огонь

Взмывали стремена:

Мчал вестового верный конь

До самого холма.

Кто знал бы, что на скакуне

Со вздыбленною гривой —

Не муж, иссеченный в войне,

А юноша ретивый?..

Он резво прыгает с седла,

И видит император:

Всю грудь посланцу рассекла

Десница супостата.

«О сир! Вам доложить спешу:

Взят город Ратисбон.

Ваш стяг трепещет на ветру;

Готов взмахнуть крылом

Орел, во славу вашу мной

Водруженный на шпиль…»

Тот венценосный головой

Кивнул: был план – есть быль.

Но тотчас же сверкнувший взгляд

Сочувствием проникся

(Так в драке раненных орлят

Зрит грозная орлица):

«Ты ранен?» – «Нет, – сказал гонец,

Заботы не приемля.—

Сир, я убит». – И вмиг юнец

С улыбкой пал на землю.

Юджиния отложила ручку, промокнула страницу, закрыла дневник и осторожно положила обратно в тайник своего письменного стола. Потом вытерла чернильницу, положила ручку в ящик стола и встала. «Во всем наступает последний момент», – подумала она.

Когда «Альседо» вошел в гавань английской колонии на острове Биллитон, Юджиния была готова. На палубе были аккуратно сложены сундуки с ее и девочек одеждой. Собраться не составило большого труда. Ей помогали Прю и Олив. Так же легко прошли прощанья. Небольшая неловкость почувствовалась только с Дюплесси. С отцом не было никаких проблем. Они пожали руки, он отвел глаза, сказать друг другу было почти нечего. Юджиния решила, что это к лучшему. Если и существовали какие-то эмоции, то их лучше забыть. Потом Джордж отказался выйти из своей каюты, и опять Юджиния посчитала, что это ее устраивает. Так получилось проще.

После того как капитан Косби прислал помощника сообщить, что они на подходе к порту, Юджиния вышла с девочками на нос и наблюдала оттуда, как «Альседо» подходит ближе и ближе к причалу. Сваи и доски портовых сооружений настолько обветшали, что, казалось, им не выдержать стремительного подхода тяжелого судна, но Юджиния была уверена, что они выдержат. А, впрочем, может быть, и не выдержат. Но потом они с девочками и Прю сядут в катер и медленно погребут к берегу. Мелкие препятствия утратили значение. «Мы будем спать, где найдется постель, – думала она, – мы тронемся в путь, когда это нам понадобится. Ничто не будет стеснять нас, мы будем руководствоваться своими желаниями. Наши жизни принадлежат нам». Юджиния стала рассматривать городок.

Городок был невелик и опрятен, как деревня. В нем имелась только одна улица, и она огибала всю бухту. Юджиния видела сразу весь город. Дома утопали в зелени деревьев, там, где не было деревьев, росла трава, и Юджиния подумала, что тут хорошее место для прогулок.

День был безоблачный и пригожий, дул ветерок, в котором смешивался воздух с моря и гор. Он был свежим и чистым, как майский день, и Юджиния подставила ему лицо и улыбнулась. Джинкс и Лиззи придвинулись к матери, им передалось ее настроение, и они непроизвольно взяли ее за руки.

– Вы смелые девочки, – начала Юджиния. – Вы бесстрашные и сильные девочки. – Но она знала, что время испытаний еще впереди. Все эти уроки им еще только предстоит изучить. Юджиния крепко прижала к себе дочерей и смотрела, как корабль пристает к берегу.

ЭПИЛОГ

Паровая яхта «Альседо» возвратилась в Филадельфию 10 июля 1905 года после тяжелейшего перехода вокруг мыса Горн и вдоль побережья Южной Америки. На борту находились только капитан Косби и минимальная команда. Джордж Экстельм, достопочтенный Николас Пейн, доктор и миссис Дюплесси, Уитни Колдуэлл и вся лишняя палубная команда, стюарды, повара и горничные были высажены сразу по приходу в Сан-Франциско перед трудным рейсом из Тихого в Атлантический океан.

После капитального ремонта всех гостевых и служебных помещений «Альседо» поставили на якорь у причала «Фрит и компания». Обсуждался вопрос о продаже корабля, но так ничего и не решили. Благодаря белому корпусу и впечатляющим размерам корабль сделался постоянной достопримечательностью Филадельфийской гавани, а потом и местной диковиной.

Когда 6 апреля 1917 года Соединенные Штаты Америки вступили в первую мировую войну, военно-морское ведомство реквизировало яхту и переоборудовало для перевозки войск. Во время его третьего трансатлантического рейса германский линкор атаковал «Альседо» и затопил у Азорских островов.

Примечания

1

Я самая красивая девушка в прекрасной Филадельфии! (фр.)

2

Готорн Натаниел (1804–1864) – американский писатель. (Здесь и далее примеч. перев.)

3

Мелвилл Герман (1819–1891) – американский писатель.

4

Очень модно, не так ли? (фр.)

5

Танцы (фр.)

6

Переводы стихов – здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, – Н. Пальцева.

7

Судовые поставщики.

8

Трирема – военное судно с тремя ярусами весел у древних римлян.

9

Теодор Рузвельт (1858–1919) – государственный деятель США.

10

Джинкс – приносящий несчастье (англ.).

11

Порт на острове Суматра.

12

Основатель Сингапура

13

Ротанг – вид пальмы.

14

Букв. – как нужно, как прилично (фр.).

15

Договор между США и Панамой, передававшей США право сооружения и эксплуатации Панамского канала.

16

В Индии – торжественный прием у высокопоставленного лица.

17

Вежливое обращение к мужчине в Турции и странах Северной Африки.

18

Фелюга (фелуга) – небольшое парусное или моторизованное судно в Средиземном море.

19

Бурнус – у арабов – плащ из плотной шерстяной материи, большей частью белого цвета, с капюшоном.

20

Справочник пэров Англии.

21

Традиционные персонажи английского кукольного театра.

22

Стипль-чез – скачки или бег с преодолением различных видов препятствий.

23

Бимсы – поперечные балки на судне, служащие основанием для палубы.

24

Хадж – паломничество к исламским святыням, считающееся у мусульман подвигом благочестия.

25

Портшез – легкое переносное кресло.

26

Да будет на то воля Аллаха (араб.).

27

Плату (араб.).

28

Давший клятву, принявший присягу (исп.).

29

Дедал, между тем, давно ненавидел критян (лат.).

30

Ф. Лессепс был французским дипломатом и предпринимателем. В 1894 г. он получил концессию на строительство Суэцкого канала на льготных условиях. Авторами проекта были французские инженеры. Линан и Мужель и инженер из Италии Негрелли.

31

Табльдот – общий обеденный стол в пансионатах, курортных кафе и ресторанах на Западе.

32

В западноевропейских средневековых легендах таинственный сосуд, ради приближения к которому и приобщения к его благим действиям рыцари совершают свои подвиги. Обычно считалось, что это чаша с кровью Христа, которую собрал Иосиф Аримафейский, снявший с креста тело распятого Христа.

33

Эти американские дети. Какая жалость. Они не знакомы с хорошими манерами. Совеем как маленькие дикари (фр.).

34

Маленькие зверьки, ну прямо маленькие зверьки (фр.).

35

Какой ужас! Право же, сердце разрывается! (фр.)

36

Красота, здоровье, все, что делаешь, должно быть крепким и прочным (фр.).

37

Строки знаменитой баллады английского поэта-романтика Джона Китса «La belle dame sans merci» (перевод Сергея Сухарева).

38

Буш – дикие, необжитые охотничьи места в Африке.

39

Пригород Детройта – один из крупнейших центров автомобильной промышленности США. Здесь находятся правление, заводы и лаборатории компании «Форд».

40

Английская скороговорка

41

Крааль – здесь – загон для лошадей.

42

Iron – железо (англ.).

43

Кули – в странах Азии – носильщик, возчик, чернорабочий.

44

Господин (малайск.).

45

Linden – липа (англ.).

46

Крис – малайский кинжал.

Content

Корделия Биддл
Ветер перемен

ПРОЛОГ ДНЕВНИК ЮДЖИНИИ ПЕЙН ЭКСТЕЛЬМ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ЭПИЛОГ

Примечания