Ольга Хмельницкая

Сезам, закройся!

* * *

– Просто убей его, и я заплачу тебе вторую половину. Еще и сверху добавлю! – сказал мужчина, слегка наклонившись вперед. В гладкой поверхности журнального столика на секунду появилось его отражение и тут же пропало – молодой человек откинулся на спинку кресла.

Хрупкая девушка, похожая на подростка, отрицательно покачала головой.

– Так не пойдет, – сказала она. – Мне нужна вся сумма сразу. Или ты думаешь, что я просто возьму деньги и убегу? В таком случае мне и половины бы хватило.

Молодой человек продолжал буравить девушку глазами. Одно веко у него подергивалось.

– Вот мне интересно, Лиза, – сказал он, – сколько человек ты уже убила? Я имею в виду, за деньги.

– Всего пятнадцать, – призналась его собеседница, слегка смутившись, как будто число покойников, отправленных ею на тот свет, было недостаточно большим, – но поверь мне: этого было достаточно, чтобы приобрести некоторый опыт в таком нелегком деле.

– А заплатили тебе за какое количество трупов? Я хочу знать, какой у тебя процент осечек, – продолжал напирать мужчина, барабаня пальцами по столу.

– Некоторые до сих пор здравствуют, – призналась Лиза. – Я не убиваю людей, которые мне нравятся. И если твой профессор Утюгов окажется милым добродушным стариканом, я оставлю его в живых.

– А деньги?

– Верну.

– Он не окажется «милым стариканом». Он безжалостный монстр. Мозг без сердца.

Лицо мужчины исказилось от ярости.

– Я проверю, – безмятежно сказала Лиза. – А кто он тебе? Бывший научный руководитель, укравший твою диссертацию? Я слышала тысячи таких историй, они уже в зубах навязли. Предупреждаю: за это не убивают. Во всяком случае, если дело происходило без отягчающих обстоятельств.

Девушка явно наслаждалась ситуацией. Ее никак нельзя было назвать красивой. Лиза была слишком, до костлявости, худой, с большим ртом, маленькими умненькими глазками и неправильными чертами лица. Жиденькие светлые волосы сзади собраны в хвостик. Она была одета в джинсы и толстовку. Ничто в ней не привлекло бы внимание на улице. И это было ее самым большим, самым главным козырем. Ну кто заподозрит, что юная двадцатилетняя студентка является наемным убийцей с солидным стажем? Никто и не догадывался.

– Хочешь кофе? – спросил мужчина, меняя тему.

– Планируешь меня соблазнить? – тут же спросила Лиза, широко улыбнувшись.

Молодой человек громко расхохотался. В его голосе послышалась горечь.

– Нет, – сказал он. – Просто на улице холодно, осень, ветер, и ты, наверное, замерзла. А я хочу тебя кое о чем предупредить, раз уж ты будешь общаться с профессором долго и, возможно, наедине. Не расслабляйся! Он исключительно опасный человек и достойный противник.

– Давай рассказывай, – кивнула Лиза. – А в кофе насыпь побольше сахара.

Она села поудобнее, утонув в большом кожаном кресле, стоящем под пальмой в кадке, и приготовилась слушать.

Капитан ФСБ Григорий Сергеев ходил из угла в угол. За столом сидел его начальник, полковник Владимир Евгеньевич Рязанцев, и хмуро смотрел в окно. Сентябрь выдался теплым и дождливым. День за днем теплый западный ветер нес тучи. Иногда между мохнатых облаков проглядывало голубое небо и вновь пряталось. Деревья пока стояли зеленые, как летом, и только гнулись и шелестели листьями от порывов ветра.

– Она регулярно шлет донесения, – сказал Сергеев, погладив усики, – у нее все в порядке. А то, что информация столь расплывчата и неконкретна, объясняется, видимо, тем, что лейтенант Ершова еще не вошла в курс дела и не успела завоевать доверие сотрудников НИИ и лично профессора Утюгова.

Рязанцев перестал рассматривать природу за окном и перевел взгляд на капитана. Его глаза сузились.

– Я знаю Еву очень хорошо. Даже слишком хорошо, – сказал он. – Ты в курсе, Григорий, что мы решили сыграть свадьбу в декабре, как раз перед Новым годом?

– Поздравляю, – сухо сказал Сергеев.

Капитан страшно злился, когда начальник напоминал о том, что Ева принадлежит ему, Рязанцеву. До того как между полковником и лейтенантом Ершовой вспыхнул роман, приведший их к решению пожениться, смуглая и стройная Ева была предметом мечтаний всего департамента. Теперь она была невестой Рязанцева, и это бесконечно расстраивало Григория Сергеева. Он ухаживал за Евой, и ему казалось, что в ее голосе сквозила ответная симпатия, но тут на сцене появился старый вояка, закаленный в боях степной пес, первоклассный мачо, мужественность которого била по глазам, как прожектор, и Сергеев был мгновенно и бесповоротно забыт. На его долю остались только возможность любоваться Евой издали и время от времени перекидываться с ней парой слов на профессиональные темы. Рязанцев получил все остальное. По мнению Сергеева, в этом была явная несправедливость.

– Вы думаете, Владимир Евгеньевич, – вкрадчиво сказал Григорий, – что у нее случился роман с одним из сотрудников института и она совершенно забросила свои профессиональные обязанности? Так, знаете ли, бывает.

Взгляд Рязанцева стал тяжелым.

– Ерунда, – сухо сказал он после паузы, – это чушь собачья, Григорий. Я доверяю Еве, как самому себе. Думаю, дело в чем-то другом.

– Ну, я не знаю, – легко согласился капитан, – просто Ева – девушка молодая, красивая, эффектная, у нее вполне могли появиться ухажеры.

Полковник пристально поглядел на Сергеева. Вид у капитана был самый невинный.

– Она в опасном месте. Одна, – сказал полковник, вставая из-за стола. – Если честно: я за нее боюсь.

Решение отправить Ершову в НИИ Новых биотехнологий, расположенный в глухом лесу в двух часах езды от города, созрело после того, как проводившаяся там проверка не выявила никаких нарушений. В том числе не было выяснено, что привело к самоубийству двух молодых сотрудников – молодой женщины и мужчины, которые покончили с собой практически одновременно. Версия о семейных неурядицах погибших не подтвердилась – девушка, как и Ева, имела жениха и готовилась к свадьбе, мужчина был благополучно женат. Тем временем вокруг НИИ распространялись пугающие слухи. Например, говорили, что сотрудники института – сплошь люди с отклонениями, а лес вокруг НИИ кишит больными животными, многие из которых являются результатами экспериментов, проводимых в институте. Местные жители давно старались держаться от странного места подальше, и местность вокруг НИИ окончательно заросла лесом, как замок Спящей красавицы. В это подозрительное заведение и отправилась Ева на оперативное задание. Она каждый день аккуратно писала донесения, но они становились все более и более неискренними, туманными.

Рязанцев это прекрасно чувствовал.

– Может, ее там чем-то опоили? – неуверенно предположил Сергеев. – Или загипнотизировали?

Полковник отрицательно покачал головой.

– Она в здравом уме и твердой памяти. Я в этом ни секунды не сомневаюсь, – сказал он. – У меня такое чувство, что по каким-то причинам моя невеста боится написать правду о том, что ей удалось узнать.

– Оригинальная идея, – сказал капитан, хмыкнув. – Может, ее раскрыли и шантажируют? Хотя чем ее можно шантажировать, не представляю. Очень странно…

– Я согласен, странно, – медленно сказал полковник, – я и сам ничего не понимаю. Но чувствую, что что-то здесь не так. Ева вполне вменяема, в добром здравии, но отделывается отписками вместо полноценных донесений. Зачем она это делает? Что происходит?

Западный ветер нес тучи со страшной скоростью. Они наползали друг на друга, то серые, то фиолетовые, то грязно-белые. Ветер у поверхности земли почти прекратился, и в этом сочетании быстро перемещающихся облаков и неподвижных деревьев было что-то пугающее.

– То есть вы хотите сказать, что Ева скрывает какую-то часть информации? – уточнил Сергеев.

Полковник тяжело вздохнул, а потом протянул руку и включил настольную лампу. Теплый желтый свет сразу смягчил тревожную атмосферу и сделал кабинет более уютным.

– Да, – сказал наконец Владимир Евгеньевич. – Видимо, она что-то скрывает.

– И это совершенно не вяжется ни с ее характером, ни с ситуацией, – добавил капитан.

Рязанцев кивнул.

– Кроме того, вы ее жених, фактически муж, а не только начальник. Совершенно непонятно, что она могла выяснить о НИИ такое, о чем не хочет сообщать вам.

– Согласен. Это абсурд, – сказал полковник после паузы. – Только если кто-то не стоит у нее над виском с пистолетом и не заставляет писать правильные донесения под угрозой расстрела. Но на этот случай есть кодовые фразы. Ева их не использует.

– Может, преступник знает эти кодовые фразы?

Полковник закурил, выпустил к потолку струйку дыма и с силой затушил сигарету в пепельнице в виде лягушки, держащей в лапах стрелу. Эту пепельницу ему подарила Ева на Двадцать третье февраля. Получив подарок, Рязанцев рептилию лобызать не стал, поцеловав взамен Ершову, которая осталась этим очень довольна.

– Преступник знает кодовые фразы? – переспросил он. – Вряд ли. Тем не менее на этот случай у нас с Евой есть пара личных фраз такого типа, мы договорились с ней о них прямо перед ее отъездом. О них никто не знает, кроме нас двоих.

Владимир Евгеньевич подошел к окну и скрестил руки на груди. Сердцем он чувствовал, что у его невесты какие-то проблемы, но совершенно не представлял, что ему в этой ситуации делать.

Сидя в большом кожаном кресле, Лиза допила кофе и бесшумно поставила чашку на блюдце. Богдан взял лист бумаги, гладкий, хрустящий и белый почти до синевы, и авторучку.

– Я сейчас нарисую тебе план, – сказал он девушке, – ты приедешь в НИИ, пойдешь в отдел кадров и попросишь принять тебя на работу. Тебя возьмут: у них дефицит сотрудников, никто не хочет работать в таком месте и за такую зарплату. К тому же страшные слухи делают свое дело.

За окном летели тучи и накрапывал дождик. Лиза любила такую погоду – во время дождя хорошо дышится.

– Кстати, о страшных слухах, – остановила Лиза молодого человека, глядя на чистый белый лист, – можно поподробнее?

– Можно, – вздохнул Богдан, – но боюсь, что ты тогда не захочешь туда ехать.

Повисла пауза. Поняв, что ему не отвертеться, мужчина задумчиво почесал затылок.

– Рассказывай, – подбодрила его девушка, – не фильтруй. Говори все, как есть. Я же не развлекаться туда еду, а по большому и важному делу.

Овчинников вздохнул. В его голове роились воспоминания – сплошь невеселые.

– НИИ Новых биотехнологий создает лекарственные препараты на основе генной инженерии, – сказал Богдан. – И это действительно правда. Препараты там делают, и они эффективны. Директором института является профессор Утюгов, которого я хочу убить.

– Мерзкий старикашка стибрил твою идею и прославился? При всех назвал тебя идиотом? Пять лет заставлял мыть пробирки, а потом выгнал взашей? Соблазнил твою девушку?

– Нет, все было не так.

– А как?

– Можно, я не буду об этом говорить? – поморщился мужчина, с тоской поглядев на пальму, растущую в горшке, который стоял рядом с журнальным столиком.

– Нельзя, – сказала Лиза.

Богдан встал и начал расстегивать брюки. Затем он слегка спустил их вниз.

– О ужас, – всхлипнула девушка, широко распахнув глаза. – Это произошло от препаратов Утюгова?

– Да. Он испытывал новые снадобья на своих сотрудниках.

Скрипнув зубами, Богдан снова надел брюки, скрыв свое почти метровое мужское достоинство.

– У меня уже несколько лет нет никакой личной жизни, – пояснил он. – Я никому не решаюсь это показать, чтобы меня не сочли уродом. Ты – другое дело, я тебе заплатил, я просто твой клиент. У нас деловые отношения. Во всяком случае, теперь ты знаешь, что мне есть за что желать ему смерти.

– А ты не пытался его укоротить? Хирургически? – спросила Лиза. Ей было искренне жаль Богдана. Мужчина ей очень нравился.

– Пытался. Хирурги отказались браться за такую операцию, – пояснил он. – Я, видимо, теперь до самой смерти буду жить без секса.

– А что сказал профессор, увидев, что с тобой сталось? – спросила девушка. – Он не пытался тебе помочь?

– Помочь? Ха! Мерзкий старикашка прыгал по кабинету как ненормальный и кричал, что выгодно продаст технологию изготовления снадобья, – с горечью произнес Богдан. – Мои чувства его при этом совершенно не интересовали.

– А потом?

– Потом, – сказал мужчина, слегка наклонившись через стол, – началось самое интересное. Через пару дней профессор, его, кстати, зовут Валентин Эмильевич, вызвал меня и сказал, что он согласен помочь вернуть моему члену первоначальный вид, но только в том случае, если я обязуюсь пахать на него в поте лица и никому не говорить о том, над чем я работаю.

– То есть он получил раба.

– Да.

– А сроки?

– Он пообещал выдать мне противоядие через пять лет. Но, думаю, врал.

– Ты не стал ждать?

– Да. Я сбежал, открыл свой бизнес, разбогател и теперь хочу его убить. Надеюсь, ты мне в этом поможешь.

– А если просто припереть его к стенке и потребовать антидот?

– Как? Он не покидает стен института. К тому же НИИ так и кишит несчастными уродами, готовыми защищать Утюгова ценой собственной жизни, так как он – их единственная надежда на возвращение нормального облика.

– А что, профессор не только на тебе ставил эксперименты?

– Нет. Главный бухгалтер НИИ Зинаида Валериевна Дрыгайло – женщина без зубов, она носит вставную челюсть на присосках. Утюгов регулярно обещал ей выдать зелье, от которого у нее вырастут новые зубы, но на моей памяти она этого так и не дождалась. А ведь это чуть ли не самый легкий случай. Например, заместитель директора по административно-хозяйственной деятельности Виктор Коршунов имеет жабры и каждые два часа вынужден ложиться в ванну с водой, чтобы они не пересыхали.

– Жуть какая, – поморщилась Лиза. – Как-то даже и не верится, что такое возможно в наше время и всего в нескольких десятках километров от столицы.

– Там почти все такие, – пояснил Богдан. – Почти все на крючке. Поэтому никто и не уходит – каждого нового сотрудника профессор поит чаем, кофе или вином со снадобьем, вариантов коего у него масса, и после этого человек, заполучивший проблемы с внешностью, начинает яростно работать на Утюгова, надеясь вернуть себе с его помощью нормальный облик. Сбежать можно, но тогда несчастный на всю жизнь наверняка останется инвалидом.

– А профессор правда может дать противоядие? – засомневалась Лиза.

– Конечно. То есть я думаю, что может.

– И что, больше никто в НИИ не владеет технологией производства таких препаратов? Утюгов – монополист?

– Возможно, кто-то и владеет. Но дружбы в коллективе нет, все скованы страхом, все друг от друга шарахаются, каждый оказывается один на один со своей проблемой, в состоянии глубокого стресса, и никто не стремится никому помогать. Поэтому я не знаю, умеет ли еще кто-то производить такие снадобья. Думаю, что нет – все нити находятся в руках Утюгова. После смерти бывшего директора к нему перешла вся полнота власти и кураторство над всеми научными разработками института.

Лиза задумалась.

– И ты предлагаешь мне поехать в НИИ, убить профессора и тем самым лишить всех его несчастных жертв надежды? Боюсь, часть сотрудников института покончит после этого с собой.

– Такие ЧП, к слову, в НИИ не редкость, – вздохнул Богдан. – Но зато убийство бесноватого профессора решит все проблемы одним махом. Больше такого беспредела уже не будет, и новые люди не попадут в эти страшные сети. Главное, ты не попадись, – добавил он шепотом.

– А если попадусь? – спросила Лиза. – И у меня тоже вырастет что-то очень большое?

Богдан рассмеялся.

– Тогда приезжай ко мне. Будем дружить, – сказал он.

Мужчина подвинул к себе бумагу и авторучку и принялся рисовать план НИИ.

Рязанцев ходил туда-сюда по своему кабинету и курил. Его широкое обветренное лицо было мрачным, между бровей залегла глубокая складка.

– Итак, что мы имеем, – сказал полковник вслух. – Два самоубийства подряд, пугающие слухи и достоверные сведения об астрономических счетах трех сотрудников НИИ в Швейцарии. Туда время от времени поступают деньги. От кого? Непонятно. Вероятнее всего, от фармацевтических или косметических компаний. Кому именно принадлежат счета, мы не знаем. Вопрос о том, как передается информация, которая впоследствии оплачивается, на повестке дня не стоит – институт подключен к Интернету, по которому можно отправить все, что угодно, куда и кому угодно.

Настольная лампа бросала теплый свет на бумаги, в беспорядке разбросанные на столе Владимира Евгеньевича. Рядом, возле стакана с карандашами и авторучками, стояла фотография девушки в простой деревянной рамке. Полковник протянул руку и провел ладонью по изображению. Он очень хотел бы оказаться сейчас рядом с невестой, но это было невозможно.

«Она уже два месяца там, – подумал Владимир Евгеньевич, – я видел ее в последний раз восемь недель назад. После этого она переселилась в общежитие при НИИ. Она находится в самой гуще событий, и при этом от нее не поступает ровным счетом никакой конкретной информации».

Интуиция подсказывала полковнику, что у его невесты возникли проблемы, но он совершенно не представлял, какого они рода. Вот если бы он мог поговорить с ней лично, обнять, расспросить, посмотреть любимой девушке в глаза…

Владимир Евгеньевич решительно прервал свои пустые мечтания и закурил очередную сигарету.

– Надо выяснить, кому принадлежат эти счета. Кто эти люди, которые продают российские биологические секреты на Запад? – зло спросил Рязанцев вслух. – Директор, главный бухгалтер и заместитель главы НИИ по административно-хозяйственной деятельности? Почему-то очень сомневаюсь, что все так просто. Кто-то, кто хорошо знает иностранный язык, может иметь доступ к научным материалам учреждения, сканировать формулы и пересылать их заказчикам. Руководство института, может быть, об этом ни сном ни духом не знает!

Полковник закашлялся, потушил сигарету в пепельнице с царевной-лягушкой, открутил крышку на бутылке «Святого источника», стоявшей на подоконнике, и отхлебнул глоток воды. В груди на мгновение стало холодно. Свело зубы.

– Будь осторожна, девочка моя, – прошептал он, глядя на фотографию. – Будь осторожна! Там замешаны очень большие деньги. Те, кто сидит на такой финансовой трубе, ни за что не отдадут ее добровольно.

Полковник опустился в свое кресло и вытянул ноги. Беспокойство о Еве грызло его все сильнее.

Лиза вышла на улицу и села в старенький красный «Сеат Марбелья». Как успешный наемный убийца с солидным стажем, она могла позволить себе купить «Феррари», но не хотела привлекать к себе повышенного внимания. А та машина, на которой она ездила – скромная, маленькая, пыльная, устаревшего дизайна, но при этом очень женственная, как нельзя лучше отвечала запросам девушки. Накрапывал дождик, и Лиза натянула на голову капюшон куртки. Несмотря на зеленые листья деревьев, в воздухе пахло осенью. Несколько раз глубоко вздохнув и насладившись свежими дуновениями ветерка, девушка села в машину и развернула план здания, нарисованный Богданом.

– Ну там и осиное гнездо, – пробормотала девушка, разглядывая набросок.

На схеме был почти идеально изображен квадратный куб, верхняя половина которого находилась над землей, а нижняя – углублена под ее поверхность. Прямо в передней части здания была изображена проходная, за которой начинался большой холл. На верхние этажи вела лестница, рядом с которой рукой Богдана было размашисто написано: «Витражи». Направо от входа в холле был отмечен выход на площадку лифта, а чуть дальше был изображен небольшой коридор, ведущий в гараж. По углам четырехугольного здания располагались четыре лестницы, соединяющие этажи.

«Ага, – подумала Лиза, – значит, в здании есть одна парадная лестница с витражами в центре, четыре обычных по углам и лифт справа от холла. Ясно. Мне только непонятно, почему в подземные этажи, судя по схеме, невозможно попасть по лестницам. Их просто нет! Только лифт. А если пожар? А вдруг отключится электричество? И все? Люди заблокированы?»

Она откинулась на сиденье машины и задумалась. Ответ был только один, и он был очевиден.

– Там лаборатории, – хмыкнула Лиза. – Темно, тихо, страшно и много высокоинтеллектуальных червей-мутантов. Отключение лифта автоматически приводит к блокировке подземелья. Ни одно чудовище не вырвется.

Девушка засмеялась. Ей было совсем не страшно. Напротив, предстоящее приключение будоражило. Она никогда не терялась в трудных ситуациях. Наоборот, ей постоянно нужен был адреналин. Только тогда, когда на кону стояли жизнь и свобода, Лиза чувствовала себя хорошо.

– У меня, наверное, адреналиновая наркомания, – сказала она, складывая лист бумаги пополам и укладывая на фальшивый диплом о высшем биологическом образовании на имя Лизы Мининой, купленный для нее Богданом. – Я постоянно хочу экстрима. Можно сказать, что я занимаюсь любимым делом – выслеживаю злодеев различных мастей, за смерть которых готовы заплатить кругленькую сумму, и отправляю их к праотцам. А теперь вот мне предстоит экскурсия в увлекательнейшее место и встреча с умными, одаренными и блестяще образованными людьми, одного из которых я, увы, должна буду препроводить на тот свет.

Она завела машину. Лиза еще не подозревала, что дело, за которое ей заплатил Богдан, будет последним в ее карьере профессионального убийцы.

Ева Ершова, лейтенант ФСБ и невеста полковника Рязанцева, смешивала в пробирке жидкости двух разных цветов, задумчиво глядя прямо перед собой. За большим стеклянным окном института виднелись лес и темные тучи над ним, похожие на летящие по небу мягкие игрушки. Девушка была рада, что сегодня ей поручена работа на этажах и не надо спускаться в подвал – подземные лаборатории, в которых поддерживаются постоянная температура, влажность и световой режим и где она начинала тут же испытывать приступы клаустрофобии. На улицу Ева не выходила уже давно – при НИИ было общежитие, а ходить в лес было не принято. Особенно ночью.

– Ну что, готово? – спросила ее Лариса Ильина, очень высокая и сутулая блондинка с тонкой шеей и длинным носом. У нее была светлая кожа, светлые ресницы, светлые брови и множество веснушек.

– Еще минут пять, не больше, – ответила Ева, продолжая перемешивать ингредиенты.

В лаборатории было сумрачно. На столах лежали небольшие квадратные стеклышки с препаратами лепестков тюльпана. Лариса положила на стол рядом с Евой микропипетку, созданную в Институте биологического приборостроения РАН и позволяющую дозировать ввод препаратов в клетки с большой точностью, и потянулась.

– Когда будет готово, капай раствор рестриктазу в каждый препарат, – сказала она Еве, задумчиво мешавшей жидкость, которая постепенно становилась ярко-желтой.

– Скажи, Лариса, – сказала Ева подруге, – а почему я всегда думала, что генетику взрослого, уже сформировавшегося организма невозможно изменить? В клонировании, например, работают с эмбрионами. То есть меняют наследственную информацию. Изменение же ДНК взрослых организмов представлялось мне невозможным!

– Я тоже так думала, – сказала Лариса, – пока не пришла работать сюда. Вообще-то, перенос генов из клетки в клетку – довольно простое дело. Правда, для этого ранее требовалось специальное оборудование, так называемые «генные пушки». Резать, склеивать и создавать искусственные гены тоже научились давно, тут мы не первопроходцы, хотя и владеем этими методами досконально. На самом деле одно из открытий нашего института – это создание специальных веществ-переносчиков, которые, попадая в кровь живого организма, разносятся по всему телу и работают как маленькие локальные «генные пушки», изменяя цитоплазму близлежащих клеток. В результате работа с генами в нашем НИИ из сложного и дорого процесса превратилась в игру, в которой одни выступают хищниками, а другие – жертвами.

Раздался писк, и Ева отвлеклась от объяснений коллеги. Прямо перед ней на столе стояла клетка, в которой сидели белые лабораторные крысы. Они были сильными, мускулистыми, острозубыми и косили на девушек красными глазами. Одна из крыс пищала. Видимо, была голодна.

– Есть хотят, – сказала Ильина, – это суперкрысы. Валентин Эмильевич кормит их допингом, от которого они очень быстро набирают мышечную массу и становятся злобными и свирепыми.

– Я в общих чертах знаю, – кивнула Ева. – Мне просто интересно, что профессор собирается делать с этими грызунами дальше? Ну ладно, тюльпаны. Тут все понятно – коммерческий заказ. Но крысы ему зачем?

Лариса подошла к клетке и посмотрела на грызунов.

– Не знаю, – ответила девушка после паузы. – Я в стратегические вопросы руководства не вмешиваюсь.

Ильина еще помолчала. Ершова видела, что Лариса хочет о чем-то спросить, но не решается.

– Кстати, – как бы между прочим сказала Ильина, стараясь, чтобы ее голос звучал натурально, и наклоняясь над невысокой Евой, как журавль над лягушкой, – ты тут уже два месяца, а никаких изменений незаметно. Ну, ты понимаешь меня… Утюгов поит каждого нового сотрудника раствором, замаскированным под обычный напиток, и у того происходят какие-нибудь изменения. А у тебя никаких не видно что-то. Извини, что я спрашиваю.

Ева аккуратно поставила пробирку в держатель и расстегнула халат. Все ее тело было покрыто жесткими курчавыми волосами. Ильина взвизгнула и прикрыла рот рукой.

– Я каждое утро удаляю волосы на видимых участках депиляторным кремом, – сказала Ершова. – Но там, где тело прикрывает одежда, я ничего поделать не могу – никакого крема не хватит. К тому же волосы быстро вырастают снова.

– Бедная девочка, – пробормотала Ильина, шмыгая длинным, как у Буратино, носом. – Все мы тут, впрочем, бедные. Крупные научные открытия не всегда приводят к счастью. Очень часто от них бывают только неприятности.

– Это зависит только от порядочности людей, в руках которых находятся новые технологии, – пожала плечами Ева, застегивая халат, – открытие само по себе не бывает ни хорошим, ни плохим. Полезным или вредным его делают люди. Вот у меня должна была быть свадьба в декабре, – добавила Ершова после паузы, – но теперь, очевидно, не будет.

– Ты рассказала ему, что с тобой случилось? – спросила Лариса, потирая лоб длинным, как макаронина, пальцем.

– Нет, – покачала головой Ева, – не могу же я сказать ему, что стала чудовищем Франкенштейна.

– У меня вот был молодой человек, он здесь работал, – сказала Лариса, – уволился раньше, чем у меня начались проблемы, и я тоже так и не решилась ему показаться в новом обличье. Просто написала СМС, что нам лучше расстаться.

Ильина всхлипнула. Чтобы успокоиться, она достала из лабораторного холодильника бутылочку пепси, отпила половину, а потом сунула бутылку с остатками сладкого напитка в карман своего белого халата.

«Ничего, – подумала Ева, – пусть они поломали мне жизнь, но я выведу их, гадов, на чистую воду! Я уже знаю кое-что важное».

По коридору медленно прошел Алексей Гришин. Его огромные ноги, похожие на лыжи, вяло волочились по полу. Проводив Алексея глазами, Ева снова взяла пробирку и принялась перемешивать желтое содержимое. Крысы смотрели на нее блестящими красными глазами.

Лиза отправилась в НИИ в конце рабочего дня. Дорога, которая вела к институту через лес, была в запущенном состоянии – ямы, трещины, колдобины и рытвины встречались на каждом шагу. Высокие и мощные деревья росли вплотную к проезжей части, закрывая дорогу от света, и так не слишком яркого в этот пасмурный день.

«Я не удивлюсь, узнав, что профессор Утюгов поливает растения специальным препаратом, чтобы они росли выше и гуще», – подумала Лиза.

Приключение продолжало ее будоражить. Страха не было. Машину бросало из стороны в сторону по неровной дороге, иногда девушка с трудом удерживала руль. Где-то в глубине леса послышался вой. Звук был одновременно тоскливым и грозным.

– Днем не страшно, – сказала вслух Минина, придавливая посильнее педаль газа, – а вот ночью, думаю, такое слышать неприятно.

Внезапно дорогу перед машиной Лизы пересекла быстрая тень.

«Он, наверно, не только страшный, но и голодный – тот, что так громко воет», – подумала Лиза, притормаживая.

Девушка остановила машину прямо посредине дороги и вышла. Минина чувствовала, что из темных кустов за ней наблюдают чьи-то глаза. Спокойно, не делая резких движений, Лиза открыла багажник и вытащила оттуда связку сосисок.

– Хорошая собачка! На! – сказала девушка, очищая сосиски от шкурки и выкладывая их на дорогу поближе к кустам.

Несколько минут вокруг было тихо. Потом темная зелень бесшумно раздвинулась, и на дорогу вышел огромный пес. Минина ойкнула. Волосы на ее голове зашевелились. В какой-то момент девушка почувствовала, что выдержка готова ей изменить и она вот-вот опрометью бросится назад в машину. Только предельным напряжением воли она сдержала панику. Пес был невероятной величины – в холке он доставал Лизе до плеча. В огромной пасти тускло блестели острые белые клыки, с подбородка капала слюна. В густой шерсти были видны глаза – умные, человеческие, как будто когда-то принадлежавшие существу с ученой степенью.

«Сохранил ли он разум или стал безжалостным каннибалом?» – подумала про себя Минина, неподвижно стоя у своего «Сеата». Вздумай пес атаковать ее, спрятаться в машину девушка бы в любом случае не успела. К тому же ее старенький автомобиль не продержался бы против такого чудовища и минуты.

Пес опустил голову, не выпуская Лизу из поля зрения, и понюхал еду. Его челюсти раздвинулись в гримасе, напоминающей улыбку.

– Ешь, – сказала Минина, – если понравится, завтра я еще привезу. Съезжу в магазин и куплю.

Ей показалось, что взгляд зверя стал насмешливым.

«Не будет у тебя никакого магазина завтра», – сказали его темные глаза. В больших круглых зрачках пса отражались и Лиза, и ее красная машина.

Чудовище склонилось над сосисками. Через мгновение они исчезли в страшной зубастой пасти. Лиза вытащила из кармана бумажный платочек, подошла и аккуратно вытерла с подбородка пса слюну. То, что произошло потом, испугало Лизу до смерти. Зверь сделал стремительное движение и сомкнул острые, как бритва, зубы у девушки на запястье. Минина вскрикнула и отдернула руку. На белой коже остался четкий след зубов – зверь не прокусил кожу, а только слегка придавил, оставив на запястье браслет из бордовых, как бусины, отметин. Через секунду пес исчез в густых зарослях.

– Интуиция подсказывает мне, – медленно сказала Лиза, с трудом переводя дух, – что эти следы никому в институте показывать нельзя. И менее всего – злобному профессору Утюгову.

Она опустила рукав пониже, села в машину и поехала дальше.

Устав впустую метаться по кабинету, Рязанцев набрал номер Алевтины Вениаминовны Чабрецовой – биофизика, доктора наук, недавно вышедшей замуж за милиционера Дениса Чабрецова.

– Владимир, здравствуйте, – сказала дама, услышав его голос. – Если вам нужен мой муж, то он уехал в командировку в Екатеринбург, будет только в пятницу. Там молодая певица упала с крыши. То ли сама, то ли ее подтолкнул кто… В общем, мой супруг проверяет московские связи погибшей.

Рязанцев объяснил, что на этот раз ему нужна именно Алевтина.

– Утюгов? Да, знаю, – сказала женщина, ее голос сразу стал сухим. – Очень неоднозначная личность.

– О нем ходят разные и очень странные слухи, – сказал Владимир Евгеньевич, изо всех сил стремясь растопить внезапно возникший лед.

– Да, – подтвердила Алевтина, – слухи ходят разные, некоторые – вообще на грани бульварных россказней о визитах зеленых человечков. Особенно меня позабавил последний слух о том, что директор НИИ Новых биотехнологий изобрел средство для неограниченного продления жизни и таким образом будет руководить институтом вечно. Кроме того, говорят, что в НИИ изобрели вещество, которое служит аналогом «генной пушки»: при попадании в кровь оно разносится по всему организму и меняет цитоплазму клеток. Последний слух похож на правду, но сотрудники института, очевидно, изобретением делиться не намерены и напускают туману вокруг этого вопроса. Этот факт меня и моих коллег очень настораживает. Впрочем, может быть, что никаких пушек они там не изобрели и это такая же ерунда, как зеленые человечки.

Она засмеялась, но ее смех особым весельем не отличался.

– А когда вы видели Утюгова в последний раз? – спросил полковник.

– Около полугода назад, на научном симпозиуме. Он был в добром здравии и, к слову, громче всех потешался над разными пугающими слухами о своем НИИ.

Рязанцев сделал небольшую паузу.

– Алевтина, дорогая, – сказал он, – я не сомневаюсь, что в вашей научной среде больше знают об Утюгове и его институте, чем у нас, в коллективе скромных работников правоохранительных органов.

Супруга Чабрецова молчала. Было очевидно, что тема ей неприятна.

– Вы понимаете, – медленно сказала она наконец, – я не уверена, что распространение глупых слухов, порочащих честь и достоинство моих коллег, является хорошим и приличным поступком.

– Является и хорошим, и приличным, – тут же горячо подтвердил Владимир Евгеньевич. – Давайте я через полчаса приеду, и мы поговорим. Помогите мне, Алевтина. Дело в том, что в этом институте находится моя невеста.

Алевтина положила трубку и задумалась. Из мелких фактов, неизбежно просачивающихся за стены НИИ, руководимого Утюговым, собиралась, как из мозаики, совершенно неприглядная картина, вызывающая у Чабрецовой все более нездоровые ассоциации с научными изысканиями, проводимыми в свое время фашистами.

Богдан смотрел на экран компьютера, но ничего не видел. Мысли его бродили далеко.

– Наверное, я зря это сделал, – пробормотал он, – зачем я отправил юную девушку в эту биологическую мясорубку! Да, она убийца, я заплатил ей, но мне все равно не по себе. Утюгов – тертый калач и опытный боец. Появление Лизы может вызвать вопросы, кто-нибудь выяснит, что у нее фальшивый диплом – и пиши пропало. Превратят ее в страшилище, вырастут у нее третья нога, пятая рука и глаза на затылке… Жуть! Я знаю, каково это – быть уродом.

Совесть мучила Богдана все сильнее. Он выпил чаю, съел горсть печенья, прошелся по кабинету, размахивая руками вверх и вниз, а потом сел за рабочий стол и попытался сосредоточиться на договоре. Работая, Овчинников как настоящий трудоголик обычно отключался от всех проблем и окружающей реальности. Но сегодня все шло нештатно. Через несколько минут бесплодных попыток вникнуть в суть договора Богдан снова встал. Его грызло беспокойство.

«Позвонить ей, что ли, попросить вернуться? – подумал он. – Или не надо? Может, все не так страшно и я зря нагнетаю ситуацию? Ну не убьют же ее там в конце концов».

«Вполне могут», – тут же подсказал ему внутренний голос.

Овчинников принялся ходить из угла в угол. Член при этом ему активно мешал.

«Монетку, что ли, бросить? – думал молодой человек. – И если выпадет решка, позвонить Лизе и сказать, что я отменяю свой заказ?»

Он снова сел в кресло и почесал затылок. В мыслях у Богдана царили разброд и шатание.

В коридоре прошаркали шаги. Гришин, с трудом волочивший ноги в огромных ботинках, прошел в другом направлении. Лариса и Ева оглянулись и проводили Алексея взглядом.

– Не нравится он мне, – сказала Ильина, нахмурившись, – не сегодня завтра повесится.

– Ты что?! – испугалась Ершова, чуть не уронив пробирку с раствором рестриктазы.

Через большие окна лаборатории были видны кроны деревьев и проплывающие над ними рыхлые облака. Садившееся солнце иногда бросало на края облаков косой золотой луч, и тогда на несколько мгновений унылая картина преображалась, как по волшебству.

– У него апатия, он не хочет жить и, судя по всему, потерял надежду, – вздохнула Ильина, почесав длинным, как макаронина, пальцем кончик своего носа.

– Может, поговорить с ним? – спросила подругу Ева, внутренне содрогаясь. – Ноги, ставшие лыжами, – это еще не повод умирать! Мы-то с тобой не сдаемся.

– Да тебе-то что! – рассмеялась Ильина. – Ты, Ершова, просто пойдешь в салон и сделаешь себе фотоэпиляцию. И не будет у тебя лишних волос. Снова станешь человеком.

Луч солнца опять на секунду прорвался сквозь сплошную облачность и тут же пропал. Еве вдруг ужасно захотелось подставить лицо свету и зажмуриться, чтобы лучи проникали сквозь сомкнутые веки и становились ярко-розовыми. В здании НИИ девушке было неуютно. Стены в коридоре были выкрашены в бирюзовый цвет, но он совсем не напоминал о небе, являясь скорее издевательской пародией на него. Белые потолки, как в больнице. Мебель кое-где была современной, офисной, а в других помещениях оставалась старой, советского образца. Ева поймала себя на мысли, что ни на секунду не может расслабиться. Внутри как будто стоял ком, а может – стальной стержень. Иногда девушке приходило в голову, что так же некомфортно в НИИ чувствуют себя абсолютно все, в глубине души ожидая неприятностей и страдая от страха и беспокойства.

– Да-да, – повторила Лариса, – сделаешь фотоэпиляцию, и будет у тебя кожа гладкая, как у младенца.

Ева с сожалением отвернулась от окна, выныривая из глубины собственных мыслей.

– У меня не хватит денег, оплата за фотоэпиляцию рассчитывается на основе обработанных квадратных сантиметров тела, – пробормотала Ева. – К тому же такую процедуру можно делать девушкам с темными волосами и светлой кожей, чтобы контраст был. А я-то… Не негритянка, конечно, но вполне классическая смуглая восточная женщина.

Ева закончила перемешивать содержимое пробирки, когда на дороге, ведущей к НИИ, появилась маленькая красная машинка. Несколько секунд девушка рассматривала автомобиль, пытаясь вспомнить, видела ли она его раньше.

– Лариса, – позвала Ершова, махнув своей коллеге, которая в этот момент включала сканирующий туннельный микроскоп, стоивший кучу денег. За его создание разработчикам в свое время была вручена Нобелевская премия. – Чья это машина?

Бросив возиться с оборудованием, высокая, как журавль, Лариса подскочила к окну, чуть не ударившись о стекло длинным носом. Мускулистые крысы беспокойно зашевелились в своей клетке.

– Не знаю, – медленно сказала Ильина, – ни у кого из нас такой машины нету.

– Давай посмотрим, кто из нее выйдет, – предложила Ева, прижимаясь вплотную к стеклу, чтобы было лучше видно.

Дверца старенького «Сеата» распахнулась, и из машины вышла юная девушка в джинсах и куртке.

– Студентка, наверное, на практику отправили, – прошептала Ева.

Подруги переглянулись.

– Надо ее предупредить. Пусть скорее уезжает отсюда, – сказала Ершова. – А то будет здесь еще один урод и еще одна поломанная жизнь.

– Ты права, – спокойно кивнула Лариса. – Я ее предупрежу. Тебе нельзя рисковать.

Ева с недоумением посмотрела на Ильину.

– Думаешь, я не догадалась, что ты из спецслужб? – сказала Лариса, бросив быстрый взгляд на приоткрытую дверь. – Ты же ничего в биологии не понимаешь, совершенно, но все вынюхиваешь и выглядываешь. Если ты сейчас пойдешь предупреждать новенькую, то провалишь задание. Поэтому пойду я.

И она быстро вышла из лаборатории. Ева выбежала за ней.

– Пойдем вместе, – сказала она Ильиной. – Я, может, и рискую заданием, зато у меня всегда есть возможность вызвать подкрепление, ферштеен?

– Ты прямо-таки Джеймс Бонд, – сказала Лариса после минутного колебания.

– Тс-с-с-с, – ткнула ее Ева пальцем в бок. – Сейчас главное – предупредить новенькую.

Девушки быстро пошли по узкому коридору.

Алевтина налила полковнику темно-коричневый чай в прозрачную стеклянную чашку и подвинула блюдце с пирожным. Она явно не знала, с чего начать.

– Когда вы впервые познакомились с Утюговым? – спросил полковник, перемешивая жидкость и глядя, как в ее глубине, как в аквариуме, кружатся крупные черные чаинки.

– Около десяти лет назад. Может, двенадцать. А может, и все тринадцать, – сказала Алевтина. – Он тогда был заместителем директора НИИ Новых биотехнологий. Руководителем института он стал после смерти своего начальника.

– А что с ним случилось? – аккуратно спросил Владимир Евгеньевич.

– Разумеется, он пропал без вести, – насмешливо сказала Чабрецова. – Вышел погулять из НИИ в лес и не вернулся. После этого главой института стал Утюгов. Кстати, пропавший директор был умницей, красавцем и очень порядочным мужчиной.

– Молодым?

– На момент пропажи ему было около сорока, – сказала женщина.

– Вы думаете, его убили? – прямо спросил Рязанцев, отхлебывая чай.

Алевтина поморщилась. Ее пальцы нервным движением разгладили край скатерти с нарисованными на ней крупными маками.

– Не бойтесь, – сказал Владимир Евгеньевич, наклоняясь вперед, – вы жена моего друга, у нас сейчас с вами частная беседа, просто расскажите мне все, что знаете. Как я уже сказал, у меня в этом НИИ невеста, и я очень волнуюсь. Если честно, то просто места себе не нахожу.

Чабрецова молчала. Полковник не торопил ее. Он медленно пил чай и ел пирожное, купленное Алевтиной во французской булочной, находившейся на первом этаже их дома.

– Не только я думаю, что это было убийство, – сказала наконец Чабрецова. – У нас почти все так считают, только вслух не говорят. Все-таки мы научные работники, а не сплетники, и уважаем факты, а не домыслы. К тому же НИИ Новых биотехнологий обычно представляет на конференции великолепные доклады, у них отлично поставлена работа, так что формально к ним нет никаких претензий. А слухи – это не из области науки.

Она встала и подошла к окну.

– Но раз у вас там невеста и это ваше личное дело, я расскажу все, что знаю.

Рязанцев напрягся, боясь пропустить хоть слово.

– Я была хорошо знакома с предыдущим директором, Степаном Комиссаровым, молодым успешным доктором наук, хорошим администратором и приятным человеком, – сказала Алевтина. – Профессор Утюгов был его замом по науке. Кроме того, я была знакома с дочерью Утюгова.

– Была? – уточнил Рязанцев. – Что, она тоже умерла?

– Говорили, что она серьезно заболела и была помещена в закрытую клинику, – пояснила Алевтина, – но я не знаю, правда это или нет. Не исключено, что девушка участвовала в каких-либо недозволенных опытах и получила большие проблемы со здоровьем.

– Психические или физические проблемы? – уточнил полковник.

– Не знаю, – пожала плечами жена Чабрецова, – думаю, что и первые, и вторые. В общем, она тоже пропала, как Комиссаров, и выяснить, в какую именно клинику она помещена, не удалось. Примерно в это же время я заметила в поведении Утюгова разительную перемену.

Она замолчала и отпила глоток чая, который уже почти остыл.

– В чем заключалась эта перемена? – спросил Рязанцев. – И не связана ли эта перемена с горем по поводу проблем с дочерью? Может быть, между Комиссаровым и Маргаритой Утюговой вспыхнул страстный роман и они просто сбежали? Уехали вдвоем? А профессор был по каким-либо причинам против их брака, вот дело и обросло нелепыми домыслами? Есть и другой вариант – Утюгов был настолько взбешен их романом, что убил обоих любовников. Во всяком случае, двойное исчезновение – зрелого мужчины и юной девушки – наводит на мысли, что тут были замешаны чувства.

Алевтина молчала. Полковник тоже немного помолчал, давая женщине собраться с мыслями. Часы, висевшие на стене, громко тикали, отсчитывая мгновения.

– Мне трудно сказать что-то определенное, – ответила Чабрецова спустя некоторое время, – честно говоря, я не верю, что любовь имеет к этой загадке хоть какое-то отношение. Что же касается сути перемены, то ее мне тоже трудно сформулировать. Со стороны это выглядело так, словно Валентин Эмильевич нашел бриллиант величиной с колесо от «БелАЗа» и теперь боится, как бы кто-нибудь его не забрал.

– Он нервничал?

– Не то чтобы слишком. Не могу точно объяснить, в чем заключалась перемена. Но она точно была. С тех пор, кстати, и начались чудеса. Комиссаров исчез, Утюгов стал директором, институт взял курс на самоизоляцию, притом что их научная работа была вполне качественной и они регулярно отчитывались о создании новых видов теплостойких пингвинов, такс-многоножек, шелковичных червей толщиной с батон колбасы, самоуничтожающихся тараканов, плотоядных кроликов, поющих аквариумных рыбок, озимой картошки и засухоустойчивых фикусов, которые можно не поливать по полгода, а они все равно цветут, как ни в чем не бывало. Фактически в НИИ Новых биотехнологий делают чудеса, причем быстро и дешево.

– Как интересно, – прошептал Рязанцев. – Утюгов, значит, действительно гений?

– Будете смеяться, – пожала плечами Чабрецова, – но я никогда не замечала за ним особого интеллектуального блеска. Так, середнячок. Все считают, что НИИ добивается таких успехов благодаря замечательной технологической базе. Они покупают новейшее оборудование, иногда весьма недешевое. Но выдающимся интеллектом Утюгов не отличается. Впрочем, это мое личное мнение.

– Но он же профессор?

– Я имею в виду, что он – обычный средний профессор, – поправилась Алевтина Вениаминовна, слегка покраснев. – Умный, эрудированный, он знает все о своей области деятельности. Но блеска и гения в нем нет.

– Может, открыл что-то? Случайно? Какой-нибудь стимулятор мозговой деятельности?

– Вряд ли, – покачала головой женщина, – все известные науке стимуляторы влияют на эмоциональную сферу, уменьшая при этом остроту разума. Кроме сахара, конечно. Сахароза реально улучшает мозговую деятельность и производительность труда. Но ненамного.

– Может, в институте есть кто-то другой гениальный? Ученый, находящийся в тени?

– Сомневаюсь, – хмыкнула Чабрецова. – Самым умным из них был Комиссаров. Я скорее поверю, что он сделал какое-то эпохальное открытие, после чего его и убили. Он ведь был открыт и доверчив, как ребенок.

Полковник сделал большой глоток чая и доел пирожное.

– Значит, у нас вырисовываются два вопроса, – резюмировал он, – первый заключается в том, что дочь Утюгова куда-то пропала несколько лет назад. Сколько, кстати, ей было лет?

– Около двадцати двух. Сейчас ей было бы почти тридцать. Вернее, двадцать восемь, – прикинула Чабрецова.

– Второе. Куда пропал прежний директор НИИ Новых биотехнологий? Связано ли это с исчезновением дочери Утюгова, и если связано, то как?

Владимир Евгеньевич допил чай, встал и поставил чашку и блюдце в раковину. Место, в котором находилась Ева, нравилось ему все меньше.

Здание было огромным. Лиза не думала, что оно такое колоссальное. Серый куб лежал в зеленых зарослях, сквозь асфальт пробивалась трава – такая же агрессивная, как и вся местная растительность. Лиза припарковала машину и вышла, опустив рукав куртки пониже, чтобы он скрыл следы зубов зверя. Вокруг было тихо – ни шума автомобилей, ни привычных звуков большого города. Тихонько шумели деревья, тучи, казалось, стали тяжелее и ниже.

– Ни забора, ни охраны, – пробормотала Минина, оглядываясь. – Видимо, считается, что дикого леса с не менее дикими зверями вполне достаточно для того, чтобы у всех пропало желание сюда соваться.

Девушка принюхалась. Запах зелени был слишком резким и слегка пряным.

– Тут все мутантное, даже сорняки, – сказала самой себе Елизавета, увидев, что стебель безобидного на первый взгляд вьюнка покрыт мелкими острыми колючками.

Прямо перед девушкой, в полном соответствии с нарисованным Богданом планом, был главный вход в здание – двери из матово-молочного стекла. Одна створка была приоткрыта. Ни одного человека во дворе не было, но Лиза кожей чувствовала, что из зеркальных окон на нее смотрят многочисленные глаза.

– Ничего, смотрите, любуйтесь, – пробормотала Минина, натягивая на голову капюшон и надевая на палец кольцо с маленьким отравленным шипом. – Только бы меня представили самому директору! Впрочем, новеньких тут мало, так что это вполне возможно.

Первое же рукопожатие должно было закончиться смертью Утюгова. Яд, заключенный в крошечную капсулу, действовал хоть и медленно, но наверняка.

Богдан выпил кофе, съел булочку с маслом и снова попытался сосредоточиться на работе, прилагая для этого поистине титанические усилия. Минут пятнадцать ему удалось провести, занимаясь исключительно производственными проблемами, но потом образ Лизы вновь вторгся в его сознание.

– Зря я не рассказал ей всего. Зря! – сказал мужчина, встал и потянулся.

Для убийства Утюгова у него имелась еще одна причина. У Богдана была девушка, с которой они вместе учились в вузе, а потом также вместе устроились на работу в НИИ Новых биотехнологий. Сделавшись уродом, Овчинников сбежал, но она – она осталась. Не в последнюю очередь из-за того, что в свое время у Богдана не хватило смелости продемонстрировать подруге, во что превратился его член. В их последнюю встречу Овчинников ходил вокруг да около, намекал на некоторые сложности и уговаривал свою девушку покинуть НИИ вместе с ним.

Он очень боялся: увидев, что приключилось с его мужским достоинством, подруга тут же его бросит.

В результате Овчинников ушел один, а через несколько дней девушка написала ему СМС, что они больше не могут встречаться.

Богдан тяжело вздохнул и сел в кресло, в котором несколько часов назад сидела Лиза.

– Во всем этом деле полно загадок, – сказал мужчина вслух, – в частности, непонятно, что случилось с дочерью Утюгова Маргаритой. Неужели Утюгов настолько аморален, что не пощадил даже собственную дочь? Неужели и она стала жертвой экспериментов и у нее выросли, например, глаза на пятках или язык стал ярко-зеленым и светящимся, как у Сени Плохоцкого?

Он снял ботинки и положил ноги на журнальный столик.

– Кроме того, может статься, что Рита больше не может выносить солнечного света и вынуждена постоянно сидеть в темноте, как это случилось с Филиппом Цукерманом, который помаялся-помаялся и в конце концов ушел жить к кротам, – продолжил он свои размышления.

Эти мысли одолевали Овчинникова уже с полдесятка лет. При этом проверить свои догадки он не имел никакой возможности.

– Меня больше всего удивляет некоторое логическое несоответствие, – пробормотал мужчина. – Если у дочери Утюгова появились проблемы, то почему профессор не дал ей противоядие и не нейтрализовал действие зелья? Я никак не могу этого понять! Впрочем, может быть, изменения у Маргариты были столь радикальными, что решить проблему в обратном направлении оказалось невозможно. К тому же не исключено, что сама Рита, получив какое-то необычное качество, более не захотела с ним расставаться. Такое было с Мишей Панфиловым, который в результате эксперимента стал пьянеть от воды и трезветь от спирта.

Богдан снова сел за стол и в очередной раз попытался сосредоточиться на работе. У него в очередной раз ничего не получилось. Его одновременно грызло любопытство, он мучился от страха за Лизу и чувства вины. И сильнее всего из половодья эмоций Овчинникова мучило стойкое ощущение, что время пришло. Что пора решать загадки и рубить гордиевы узлы, завязанные столько лет назад.

– Вам кого, милочка? – прошамкала старенькая вахтерша, увидев входящую Лизу.

Минина в нерешительности остановилась, изобразив наивную улыбку. Холл был высоким и просторным. Справа, в полном соответствии с планом, виднелся выход на лифтовую площадку. Чуть дальше был расположен небольшой коридор, который, как знала девушка, вел в гараж. Прямо напротив центрального входа начиналась широкая парадная лестница, ступеньки которой были устланы ковровой дорожкой. Над лестницей, на стене, виднелись витражи, изображающие биологов за работой. Фигуры людей в белых халатах с микроскопами, пипетками, центрифугами, шприцами, шейкерами, дистилляторами и пробирками были с большим тщанием выложены из множества разноцветных стеклышек.

– Здравствуйте, – сказала Лиза, отрываясь от созерцания произведения искусства, неуловимо напоминающего о католическом храме. – Где тут у вас отдел кадров?

Вахтерша с трудом встала и, подойдя к Лизе, махнула дрожащей рукой вперед и влево.

– Туда, – пояснила она, – по лестнице на второй этаж и потом до конца коридора, табличку увидишь. Правда, насколько я знаю, Марина Яковлевна в это время ходит к руковод-ству с докладом. Придется подождать.

– Хорошо, – пропищала Лиза, старательно изображая недоумка.

У нее это обычно хорошо получалось.

– Ты, наверное, только что окончила вуз, деточка? – прошамкала вахтерша, поправляя на плечах платочек.

– Да, бабушка, – кротко кивнула Минина.

Она поднялась на второй этаж, продолжая разглядывать витражи и удивляясь обилию мелких деталей, которые можно было рассмотреть только с близкого расстояния. Ковровая дорожка, покрывающая ступеньки, была слегка потертой, но пыли на ней не оказалось. Девушка вышла на второй этаж и нос к носу столкнулась с высокой черноволосой фурией в узкой юбке-карандаше, грохотавшей по полу каблуками.

– Вы ко мне? Устраиваться на работу? – строго спросила она Лизу.

Глаза инспекторши возбужденно бегали. Несмотря на эффектную внешность в стиле женщины-вамп, в ее манерах было что-то нервное, ощущался какой-то внутренний надлом.

– Да, я на работу, – кивнула Минина. Ее натренированный взгляд не упускал ни одной детали.

– Пойдемте, – отрывисто сказала фурия и повернулась к девушке спиной, предлагая ей следовать за собой.

Лиза быстро осмотрела фурию сзади. Внешне у нее было совершенно нормальное тело – ни дополнительных ног, ни двух рядов зубов не наблюдалось.

Лиза пошла за начальницей отдела кадров, ступая в отличие от той мягко и бесшумно.

– Какой вуз окончили? – спросила фурия, оборачиваясь на ходу.

Лиза ответила. Вуз находился в Самаре.

– Факультет?

– Физико-химической биологии и генной инженерии.

– Знаю такой факультет, – кивнула кадровичка. – Вы у профессора Осепяна учились?

Лиза кивнула. Она понятия не имела, кто такой профессор Осепян, но ее это не слишком волновало. Минина не планировала оставаться тут надолго.

– Медицинская справка есть? – задала следующий вопрос инспекторша.

– А как же!

– Отлично.

В этот момент фурия столкнулась с двумя девушками, одна из которых была смуглой и коротко остриженной, а вторая – худой, длинноносой и такой высокой, что цеплялась головой за потолок.

«В ней метра три, не меньше», – отметила про себя Лиза и на всякий случай потрогала свое кольцо с отравленным шипом.

Вспомнив, что надо бы удивиться, Минина резко остановилась и ойкнула. Девушки тоже остановились. На лице инспекторши немедленно появилась ярость.

– Ильина! Что за шутки? – прорычала она блондинке. – Кто вам позволил появляться в этой части НИИ? Вы должны постоянно находиться в отделе номер триста пятнадцать!

«Ага, – подумала Лиза, – сотрудникам с явно видимыми отклонениями запрещено покидать специально отведенные для этого помещения, дабы не смущать случайных посетителей вроде меня».

Пока начальница распекала несчастную Ильину, вторая девица сделала Лизе какой-то знак.

«Она пытается меня предупредить», – поняла Минина, подмигнула смуглой брюнетке, сжала кулак и оттопырила палец вверх, выразительно посмотрев коротко стриженной брюнетке в глаза.

«Все нормально. Девушка в курсе событий. Вероятно, еще один агент», – подумала Ева.

В этот момент в массе черных волос кадровички, распекавшей Ильину, что-то зашевелилось, и из прически выглянул любопытный глаз на усике.

К счастью, Лиза успела «надеть» придурковатое выражение лица и сделать вид, что она не заметила ничего необычного.

– Меня зовут Владимир Евгеньевич Рязанцев, я полковник ФСБ.

– Богдан Овчинников.

Мужчины пожали друг другу руки и сели за столик у окна, на котором стояла небольшая керамическая ваза с бархатцами. День постепенно клонился к вечеру. Западный ветер все еще дул. Тучи потемнели, но дождя пока не было.

– Почему вы позвонили именно мне? – спросил Богдан. – Есть и другие бывшие сотрудники НИИ Новых биотехнологий, куда более осведомленные об обстановке в институте, чем я. К тому же вы могли бы побеседовать лично с профессором Утюговым, он точно знает все лучше всех.

– Вы, наверное, удивитесь, но никто не согласился со мной встретиться. Кроме вас, – честно сказал полковник. – А среди бывших сотрудников НИИ только один успешный человек со своим бизнесом – и это опять-таки вы. Еще один выступает в цирке, но его сейчас нет в городе, он находится на гастролях за Полярным кругом.

– Вы имеете в виду Васю Терентьева, который завязывает узлом руки, ноги и голову? – уточнил Овчинников.

– Да. Особенно зрителей привлекает последнее.

– Могу себе представить, – улыбнулся Богдан. – Зрелище самой высшей пробы.

Улыбка, помимо его желания, получилась грустной.

– А вы, значит, тоже видели это шоу?

– Вася был моим собутыльником, – признался Овчинников. – Он еще и не такое умеет, только стесняется показывать.

– Чудеса с задницей? – уточнил полковник.

– Да. Причем невероятные. Куда там голове! Но цензоры, наверное, не позволили ему демонстрировать подобное на арене.

Официантка принесла две чашки кофе, сахар и корзиночку с печеньем. Полковник взял свой кофе и осторожно отхлебнул. Напиток оказался жидковатым, но сейчас это беспокоило Рязанцева меньше всего.

– Понятно, – сказал Богдан, – вам нужно было получить сведения об институте из первых уст, и вы нашли только меня и Терентьева. А что остальные? Я почти десять лет ни с кем из бывших сотрудников не общался. Расскажите мне что-нибудь о них.

– Остальные либо совершили суицид, либо пропали в неизвестном направлении, либо спились. Некоторые выглядят вполне благополучно, но ведут себя странно. Например, я пытался пообщаться с Плохоцким, но он не сказал мне ни слова.

– Стесняется своего ярко-зеленого языка, – пояснил Овчинников. – Он у Сени к тому же еще и светится в темноте, как лампочка.

– Удобно, – сказал Владимир Евгеньевич.

– Возможно, – вздохнул Богдан, – но из-за этого Сеня стал жутко застенчивым. Поэтому и молчит все время.

Рязанцев хотел было спросить, какие проблемы имеются у самого Богдана, но решил проявить тактичность.

– Я слышал, что около шести лет назад пропал бывший директор НИИ Степан Комиссаров, – сказал полковник, меняя тему. – Вы ничего не знаете о его судьбе?

– Он пошел в лес и не вернулся. Это все, что я знаю, – ответил Овчинников. – Но если вы хотите знать мое личное мнение, то он либо был убит Утюговым и его приспешниками, либо его держат в обширных подземных помещениях института. Причем там чем глубже, тем меньше это похоже на научный институт и тем больше – на какие-то древние катакомбы времен язычества. Я думаю, в этих казематах можно найти много интересного. В частности, там есть карцер, и Утюгов со товарищи сажают туда людей даже за мелкие провинности. Страшное место.

Лицо Овчинникова исказила судорога.

– Но никто не жалуется на нарушение прав человека, потому что все хотят вернуть себе прежний облик, – сказал Рязанцев. – Я правильно понимаю?

– Не только, – покачал головой Богдан, – некоторые мечтают стать сверхлюдьми.

– А это возможно? – аккуратно уточнил полковник.

– Думаю, нет! – твердо сказал Овчинников. – Да, они умеют здорово ломать геном, встраивая как искусственно созданные гены, так и гены других живых организмов, но испоганить – не значит создать что-то хорошее. Все эти опыты деструктивны по своему содержанию. В них нет ни полета души, ни гуманизма. И хоть многие в институте мечтают о том, что им выдадут пилюлю вечной жизни, я в это не верю.

Оба собеседника выпили еще по чашке кофе.

– Кстати, – сказал Богдан, – будете встречаться с Утюговым, обязательно спросите, куда подевалась его дочь.

– Я спрошу, – пообещал полковник. – Мне и самому хотелось бы это знать. Кстати, вы не знаете, у пропавшего Комиссарова случайно не было романтических отношений с исчезнувшей дочерью Утюгова?

Богдан искренне удивился.

– Вроде бы нет, – ответил он, – наш бывший директор вообще был влюблен именно в науку. Биотехнологии были его страстью.

Рязанцев кивнул и допил третью чашку кофе. Ему чем дальше, тем сильнее хотелось поскорее забрать Еву из этого неприятного места.

– Садитесь, дорогая, – сказала начальница отдела кадров, сложив бантиком ярко накрашенные губки, – давайте ваши документы.

Лиза протянула паспорт, диплом и медицинскую справку. Фурия рассмотрела бумаги. Ее третий глаз на усике аккуратно выглядывал из глубины высокой прически, надеясь, что его не видно. Отдав бумаги, Минина огляделась. Кабинет был обставлен с большим вкусом. На черном офисном столе лежали белые бумаги, создавая красивый контраст. Светло-оранжевые шторы бросали на стены теплые отблески. Аппликации из соломки радовали глаз. Трудно было поверить, что сразу же за порогом этой комнаты нового сотрудника поджидал ад.

– Мы можем взять вас исключительно на должность младшего научного сотрудника, – сказала кадровичка официальным тоном, закончив рассматривать документы, – у нас сейчас нет других вакансий. Но со временем вы, при определенном старании, вполне сможете сделать хорошую карьеру.

Лиза кивнула.

– У нас, кстати, высокие зарплаты, – добавила начальница, – только к нам почему-то идет мало выпускников. Наверное, не хотят ездить в такую глушь. К тому же они, наверное, верят всяким глупым слухам о нашем институте.

Улыбка кадровички стала змеиной. Оранжевая штора слегка зашевелилась, словно была живой.

– Да, мне рассказывали о том, что вокруг института рыщут суслики-броненосцы, которых не берут пули. Говорят, у них невероятно вкусное мясо, – мечтательно проговорила Лиза и широко улыбнулась.

– Суслики-броненосцы? – смутилась фурия. – Это что-то новое. Вернее, я хотела сказать, что о таких слухах не знаю, – быстро поправилась она.

Минина продолжала тупо улыбаться.

– Вы будете каждый день ездить домой или останетесь у нас в общежитии? – сладко пропела инспекторша. – У нас хорошие условия. Проживание бесплатное. Столовая располагается на втором этаже, неподалеку от приемной нашего директора. Буфет у нас тоже есть.

Лиза заметила, что глаз на усике, прячущийся в высокой прическе, напрягся и засверкал.

– О, конечно, в общежитии, – кивнула Лиза, продолжая старательно разыгрывать недалекую и наивную особу, – у меня есть машина, но на поездки в город и обратно каждый день нужно очень много бензина. К тому же тут прекрасная природа, чистый воздух и тихо.

Фурия склонилась над бумагами, пряча победную улыбку. Гладкая, как зеркало, поверхность стола отразила все нюансы ее мимики.

– Очень хорошо, – веско сказала она, забирая у Елизаветы написанное заявление о при-еме на работу, – пойдемте, я познакомлю вас с Валентином Эмильевичем Утюговым, нашим директором.

Теперь победно улыбнулась Лиза, в свою очередь.

– Ева, я боюсь, – сказала Лариса прижимая к груди длинные и тонкие, как палочки, руки.

После встречи с Мариной Яковлевной они немедленно вернулись в лабораторию.

– Она нажалуется Утюгову, и нам несдобровать, – добавила Ильина, бросив на Еву несчастный взгляд. – Профессор вполне может напоить нас какой-то гадостью, от которой мы всю оставшуюся жизнь будем вонять, например, помойкой. И уж точно он никогда не даст нам противоядия и не сделает нормальными.

Ева сцепила зубы, взяла пробирку с рестриктазой, которую она, уходя, оставила на столе, и вновь принялась перемешивать раствор. Мускулистые крысы-мутанты косились на девушек своими красными злыми глазами.

– Я готова навсегда остаться волосатой и вонючей, но только прищучить этого гада, – сказала Ева.

– Хорошо бы, – вздохнула Лариса. – Хуже, если мы такими станем, а он как ни в чем не бывало продолжит процветать.

– Ты все еще надеешься вернуть себе прежний облик? Эта надежда тебя греет и поддерживает? – спросила Ершова.

– Конечно, – призналась Ильина, – я ведь была очень хорошенькой.

Ева вздохнула, продолжая бездумно смешивать раствор.

– Интересно, кто эта девушка? – сказала Ершова. – Очень непростая девица.

– Ты думаешь, она действительно знает о том, что здесь творится? – спросила Лариса, приглаживая светлые волосы своими похожими на прутики пальцами. Ее глаза с белесыми ресницами смотрели испуганно, но твердо. Веснушки, густо рассыпанные по всему лицу, были похожи на маленькие коричневые кляксы.

В такие моменты Ильина становилась вылитым Буратино.

– Думаю, да, – ответила Ева, – я засекла момент, когда новенькая заметила в прическе нашей инспекторши по кадрам глаз на усике. Но она и бровью не повела!

– Предупрежден – значит, вооружен, – философски сказала Ильина, – во всяком случае, мы сделали для нее все, что могли.

Девушки синхронно вздохнули. Они находились в постоянном напряжении и прислушивались к шагам в коридоре. И Ева, и Лариса знали, что расплата за нарушение приказа не покидать закрытую зону института их неизбежно настигнет. Вопрос заключался только в том, насколько высокой будет цена.

– Может, нам сбежать? – сказала Лариса. – Пусть я останусь такой, какая есть, но зато хуже не станет!

– Мы не сможем, – сказала Ева, – и не надейся. В лесу вокруг НИИ живут собаки-оборотни. Я много раз слышала, как они воют. Наверняка они вечно голодны. Я не верю, что мы сможем прорваться ночью пешком через лес. На улице к тому же начинается дождь.

– Пешком – нет, не сможем. Но мы можем взять машину новенькой! – сказала Лариса.

Девушки подошли к окну и посмотрели на красный «Сеат Марбелья», одиноко стоявший на сером, залитом солнцем дворе.

Лиза шла по длинному коридору, похожему на больничный. Рядом топала фурия-кадровичка. С одной стороны в коридор выходили многочисленные двери, с другой был ряд окон. Света становилось все меньше и меньше. Начинался дождь. Ветер стих, и тучи висели над лесом, готовые излить влагу. Одно окно было открыто, оттуда веял холодный ветер, несущий острый аромат диких растений.

– Такой странный запах, – невинным голоском заметила Минина.

– Это вы, милочка, слишком долго прожили в городе, – ответила инспекторша, ни капельки не смутившись, – и просто забыли, как пахнет обычная трава. Скоро привыкните.

Она подошла к окну с явным намерением закрыть его. В ту же секунду из-за деревьев, почти вплотную подступавших к зданию, послышался вой. Это был голос какого-то крупного животного – длинный, тоскливый и одновременно яростный звук.

Инспекторша побледнела и быстро захлопнула окно. Лиза на всякий случай пониже натянула рукав, скрывая следы зубов на запястье.

– Что это? – спросила она, не забывая сохранять на лице наивное выражение.

– Дикая собака, – сквозь зубы процедила кадровичка, – или пес.

– Пес?! – испуганно воскликнула Лиза, изображая сильный страх.

Инспекторша разозлилась.

– Пойдемте, – сухо сказала она, – нас ждет профессор. Здесь, в стенах НИИ, нам ничего не грозит.

Внутренне улыбаясь, Минина пошла вслед за фурией. Она привычно провела рукой по правому заднему карману джинсов, проверяя наличие мобильника.

Телефона на месте не было.

Не останавливаясь, Лиза проверила один за другим все карманы. Ничего. Не сбиваясь с шага, девушка открыла сумку и изучила ее содержимое. Сотового не было нигде.

– Плохо, очень плохо, – пробормотала Минина.

С потерей телефона Лиза утратила возможность связи с внешним миром. Кроме того, в телефоне девушки была записная книжка со всеми контактными номерами. Как бы ни был он бесполезен здесь, в лесу, за несколько десятков километров от города, наличие мобильника внушало некую уверенность, как ниточка, которая не в состоянии удержать от падения, но за которую можно подергать.

«Его у меня вытащила инспекторша? – подумала Минина. – Или вахтерша?»

Фурия продолжала идти вперед. Глаз на усике смотрел из прически на Лизу неотрывно, не моргая.

– Я не могу понять, где мой мобильный телефон, – громко сказала Минина вслух.

Фурия остановилась.

– Наверное, оставила в машине, – так же громко продолжила Лиза.

Скрывать потерю сотового не было никакого смысла.

– Это часто бывает, – сказала инспекторша. – Я сама постоянно забываю, куда положила свой мобильник. Давайте я отведу вас к Валентину Эмильевичу, пока он свободен, вы с ним побеседуете, а потом заберете телефон. А если вам, Елизавета, нужно срочно позвонить, я могу дать вам свой.

Глаз на усике, выглядывающий из густых черных кудрей, при этом насмешливо прищурился.

– Спасибо, мне не срочно. Я просто хотела позвонить маме и сообщить, что меня взяли на работу, – кротко сказала Минина и аккуратно потрогала шип на кольце.

Она стремилась встретиться с директором НИИ так же сильно, как и он – с ней.

Прикрытая дверь в лабораторию распахнулась с глухим стуком. В комнату медленно вошел Утюгов. Рядом с ним возвышались двое парней – накачанные тела, большие руки и глубоко посаженные глаза не оставляли никаких сомнений насчет того, для чего они – такие – понадобились тщедушному и пожилому Валентину Эмильевичу. У Ильиной сбилось дыхание, она резко побледнела. Ева продолжала помешивать желтую жидкость. Ее темные глаза стали от гнева почти черными. Она не боялась. Напротив – она ненавидела тех, кто без стыда и совести калечил чужие тела, жизни и судьбы.

– Лариса Николаевна, – сухо сказал директор, – вы нарушили инструкцию, запрещающую уродам покидать закрытую зону.

Услышав слово «урод», Ильина дернулась, как от удара.

– Трое суток карцера, – припечатал Утюгов.

Он был скор на расправу. Парни, похожие на орангутангов и в анфас, и в профиль, шагнули вперед. Лариса отчаянно завизжала, закрывая лицо своими тонкими длинными пальцами.

По ее несчастному лицу, покрытому веснушками, потекли слезы. Ощущая, как все внутри сжимается от гнева, Ева шагнула вперед и стала перед Ильиной, закрыв ту от профессора. Даже вытянувшись вверх, она едва доставала подруге до груди.

– У нас что, фашизм? – негромко спросила Ершова, дрожа от ярости. – Рабовладельческий строй? Инквизиция? Почитайте Конституцию и Уголовный кодекс нашей страны. Вы – преступник, и я этого так не оставлю!

Глаза Утюгова сжались в две узкие щелочки.

– Волосатое тело тоже суду продемонстрируете? – спокойно спросил он.

– Да, – спокойно ответила Ершова.

– Правда?

Валентин Эмильевич расхохотался, показав желтые редкие зубы.

– И ее тоже в карцер, – махнул он рукой. – А через пару часов я посмотрю, как эта наглая девица будет валяться у меня в ногах и умолять выпустить ее на поверхность.

Орангутанги сделали еще один шаг вперед.

– Я – Ева Хасановна Ершова, лейтенант ФСБ России, – сухо сказала Ева, демонстрируя удостоверение рукой, свободной от пробирки. – И ни меня, ни Ильину вы не тронете.

Утюгов остановился.

– А ведь я это подозревал, – негромко сказал он. – Чувствовал: что-то не так, но не догадался что. Думал, вы из налоговой.

В его движениях появились мягкость и вкрадчивость, как у сытого кота.

– Значит, так, – сказал профессор, разглаживая свои редкие брови, – Ларису Николаевну в карцер на пять дней, а Еву Ершову – бессрочно. Ты там неизбежно тронешься рассудком, но никто и никогда не узнает, почему это произошло. Сошла с ума, и все тут. Андерстэнд?

Парни равнодушно сделали еще один шаг вперед.

– Вы шутите? – спросила Ева.

Парни сделали еще один шаг. Ильина заорала от ужаса и рванулась к выходу в тщетной попытке убежать. Ей это не удалось – орангутанги сбили несчастную девушку с ног. Падая, Лариса взмахнула рукой, выбив тем самым пробирку с ярко-желтой жидкостью из рук Евы.

Дзззинь!

Стеклянный сосуд описал в воздухе дугу и приземлился точно на клетку с мускулистыми крысами, зло глядящими через прутья. Через секунду грызуны оказались мокрыми, перепачканными и цветом похожими на цыплят.

– Что вы наделали, идиотки?! – заверещал директор.

Спустя мгновение Ева и Лариса оказались на полу со скрученными за спинами руками. Ильина продолжала плакать. Ершова подняла холодные глаза и посмотрела на директора. В те несколько секунд, пока пробирка находилась в воздухе, потом падала на клетку, разбивалась и обливала крыс, она успела опустить руку в карман и отправить Рязанцеву сигнал SOS по телефону.

– Володя, спаси меня, – прошептала она одними губами.

Один из парней сильно ударил ее по ребрам. Потом крепкие руки подхватили их с Ларисой и потащили вниз, на подземные этажи.

На улице уже темнело, когда Богдан вышел из бара, в котором встречался с Рязанцевым, и сел в свой «Крузер». Начинался дождь. На душе у него было неспокойно. Не заводя двигатель, Овчинников взял телефон и набрал сотовый Лизы.

– Пусть возвращается, – громко сказал он вслух. – Девочке надо лечиться у психиатра и возвращаться к нормальной жизни, а я, получается, подталкиваю ее к очередному убийству. Кроме того, как бы она ни была умна и изворотлива, дело может оказаться ей не по зубам – слишком силен противник. К тому же Утюгов находится на своей территории, и у него полно сообщников и соглядатаев. Я даже боюсь предположить, что профессор сделает с Лизой, если поймает ее на горячем!

Приняв решение, Богдан сразу же почувствовал облегчение. Правда, секунду спустя его настроение снова испортилось.

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны обслуживания», – сказали в трубку.

– Ничего себе, – сказал Овчинников, глядя прямо перед собой. – Она выключила телефон? Немыслимо! Не далее как сегодня утром Лиза говорила мне, что никогда его не отключает.

Сердце Богдана сжал тугой обруч.

– Да, я готов был стать убийцей и отправить профессора к праотцам, но я не готов подставлять человека, который мне лично ничего не сделал, – пробормотал он. – А так… я послал девочку в самое пекло.

Неподалеку от «Крузера» Богдана стоял «УАЗ Патриот» полковника. Машина цвета «баклажан» была совсем новой – Рязанцев купил себе «УАЗ» после того, как его синяя «десятка» была раздавлена «Хаммером» в лесной стычке с бандитами[1]. В ту же секунду Овчинников увидел, что полковник бежит к своему «Патриоту».

– Похоже, проблемы не только у Лизы, – негромко сказал он.

«УАЗ» полковника с ревом вылетел со стоянки.

«Я не верю, что это случайное совпадение, – подумал Овчинников, – в НИИ определенно что-то происходит».

Повинуясь импульсу, он повернул в замке ключ зажигания. Через мгновение Богдан уже мчался по проспекту вслед за Рязанцевым.

Лиза шла по коридору, когда вдруг услышала где-то вдалеке женские крики и плач. Фурия бросила на девушку растерянный взгляд и сбилась с ноги. Глаз на усике испуганно нырнул в глубину прически инспекторши.

– Ой, что это? – спросила Лиза, не забывая сохранять на лице наивное выражение.

– Видимо, кошки, – неуверенно сказала инспекторша. – Вернее, коты.

– А почему они кричат «помогите»? – округлила глаза Минина.

Ее трезвый ум при этом работал как часы. Она узнала этот высокий дребезжащий голосок – он принадлежал несчастной трехметровой дылде с красивыми светлыми глазами и россыпью веснушек.

«Это из-за меня. Они хотели меня предупредить, нарушили местные фашистские правила, и теперь у них проблемы», – поняла Лиза.

Минина не была сентиментальной. Она вообще была девушкой с абсолютно аналитическим разумом – эмоции никогда не мешали ей думать и действовать. Но при этом Лиза ценила то, что делают для нее другие. Ценила не сердцем, а головой – и была готова рисковать своей жизнью за тех, кто рискнул ради нее. Жизнь была для Лизы шахматной партией, и те, кто был за нее – сознательно, по собственному выбору, а не волею случая, – автоматически приобретали в глазах Елизаветы большой вес. Они как бы становились для нее – «тоже я». Вся ее хитрость, ум, опыт и таланты тут же переходили в распоряжение этих других людей, ставших для Лизы союзниками.

Жертвы, которых убивала Минина, изначально не были для нее людьми вообще. Но если ей удавалось разглядеть в потенциальном трупе человека, она тут же отказывалась от задания. Елизавета приехала в институт за жизнью Утюгова, но теперь у нее появилась еще одна цель.

– Спасите! Помогите! Не хочу в карцер! – вопил тоненький, как фальцет, голосок.

Лиза не ощущала сочувствия к кричавшей. Она думала. Даже если она уколет профессора шипом кольца – тонким, как кончик инсулиновой иглы, – он скончается не ранее чем через неделю: яд, от которого не существовало противоядия, был рассчитан как раз на этот срок. Смогут ли девушки продержаться в карцере минимум семь дней? Ответ на этот вопрос известен Лизе не был.

– Я лейтенант ФСБ! Вы нарушаете Конституцию и Уголовный кодекс нашей страны, а также трудовое законодательство и Всемирную декларацию прав человека! – отчаянно закричал другой женский голос.

«Я так и поняла, что брюнетка – из органов госбезопасности», – с удовлетворением подумала Минина.

Услышав крики, фурия остановилась, ее лицо покрылось красными пятнами.

– Какие странные коты, – удивленно сказала вслух Лиза, пошире распахнув свои маленькие глаза. – А что такое карцер? Или как там? «Карцерт»?

– Может, концерт? – сказала инспекторша, хватаясь за предложенную Лизой соломинку. – Наши сотрудники иногда занимаются художественной самодеятельностью…

– А-а-а, так это они репетируют, – протянула Минина.

– Точно, – с облегчением сказала фурия, с трудом переводя дух.

Глаз снова выглянул из прически. Он, как и хозяйка, пережил большой стресс. На его белке появилась красная прожилка.

Два молчаливых амбала сосредоточенно тащили Еву и Ларису по коридору в сторону лифта. Когда Ева попыталась уцепиться за косяк, тюремщик ударил ее – сильно, безжалостно, как тряпичную куклу, а не как человека, и Ершова тут же оставила попытки вырваться.

«Володя, скорее, – прошептала она, мысленно призывая Рязанцева на помощь, – пожалуйста!»

– Только не туда, где мозгоеды, только не туда! – плакала Лариса. На ее лицо падали лучи заходящего солнца.

Конвоиры дотащили девушек до лифта и нажали на кнопку. У Евы мелькнула мысль, что эти здоровые, но совершенно тупые и апатичные парни, лишенные воображения и похожие на двух роботов, с поедателями мозга уже встречались.

На Ершову навалился запоздалый ужас. Она до последнего верила, что Валентин Эмильевич не посмеет отправить ее в карцер.

– Конечно, отправит. Ему же это ничем не грозит, – пробормотала самой себе Ева. – Через несколько дней мозгоеды уничтожат все самое вкусное в наших головах, сделав нас спокойными, тупыми роботами, понимающими человеческую речь, четко выполняющими команды и вполне здоровыми с точки зрения врачей. Волосы с моего тела удалят, и никто даже не заметит, что со мной что-то не так. Ну, депрессия. Ну, характер испортился. Ну, воображения нет, и доброта куда-то пропала… И что?

Ева почувствовала, что у нее подкашиваются ноги.

«Только не это, – подумала она, глядя в пол. – Я никогда больше не смогу любить! Я перестану понимать, что такое красота. Я уже никогда не вспомню о том, что бывают на свете верность, лояльность, благородство и честность. Все это жадно съедят мозгоеды, проникнув в мою голову».

Девушку передернуло. Лифт приехал. Его створки открылись с тихим звоном. Равнодушные тюремщики затолкали Ершову и Ильину в стальное чрево лифта и нажали на кнопку «минус четыре». Девушек везли в карцер, и они ничего не могли с этим поделать.

Получив от невесты сигнал SOS, Рязанцев не стал терять ни минуты. Тягостное ожидание последних дней трансформировалось у него во взрыв бешеной активности. Полковник вскочил, бросил на стойку бара деньги и побежал на парковку к машине.

– Я поеду туда, в институт, – сказал он сам себе на бегу, – а группу поддержки вызову позже, в дороге.

Начинал накрапывать дождик. Ветер усиливался. «УАЗ» полковника цвета «баклажан» стоял на парковке и терпеливо ждал хозяина. Эту машину Владимир Евгеньевич купил месяц назад – после того, как его «десятка», завязшая в песке, была атакована двумя бандитами на «Хаммере» и отправилась на металлолом. Спустя некоторое время после того случая Рязанцев с Евой отправились в автосалон, увидели «УАЗ Патриот» и тут же дружно влюбились в этот внедорожник.

– Что там у нее случилось, у моей девочки? – пробормотал полковник, заведя двигатель. – Недаром меня мучили тяжелые предчувствия.

Он попытался связаться с невестой, но ее мобильный не отвечал, находясь вне зоны обслуживания. Полковник не мог знать, что в данном случае телефон не был выключен, а на самом деле пребывал там, куда не проникали радиолучи – под землей, в подвале. Спецсвязь также не работала. Нажав на газ, Владимир Евгеньевич вырулил с парковки. В заднее стекло он увидел, что за ним выезжает и черная «Тойота Лендкрузер».

– Овчинников? – с сомнением спросил сам себя Рязанцев. – А почему он за мной едет?

Но через секунду он выбросил Богдана из головы, сосредоточившись на дороге.

Дверь в приемную Утюгова была обита пупырчатой кожей какого-то непонятного животного.

– Это шкурка цыпленка, – пояснила инспекторша, все еще находясь в благодушном расположении духа, – только цыпленок был громадным. Примерно в два этажа ростом.

Тут она спохватилась, закрыла рот рукой, и глаза у нее стали большими и испуганными.

– Хорошая шутка, – улыбнулась Лиза. – А на самом деле кожа, конечно, самая обыкновенная, а то и вовсе дерматин.

– Конечно, ха-ха, – сказала фурия, внутренне ужасаясь припадку болтливости, который настиг ее в самый неподходящий момент.

Инспекторша нажала на ручки двери и открыла ее. Стены приемной были покрыты бежевыми обоями. Развешенные по стенам картины изображали природу зимой, весной, летом и осенью. Художественные достоинства полотен были весьма сомнительными. В распахнувшемся проеме Лиза увидела большой кожаный диван, столик с кофейным аппаратом, сейф и стол из светлого, похожего на ольху, дерева. За столом, на котором стояла ваза с увядшими розами, сидела голубоглазая секретарша – такая красивая, что Минина тут же заподозрила подвох. Васильковые, как у куклы, глаза были окружены ореолом пушистых черных ресниц. Пухлые губки бантиком нежно улыбались, приоткрывая белоснежные зубы. Из-под стола виднелись длинные и идеально красивые ноги.

«Русалочка не могла и шагу ступить, не почувствовав дикой боли, как будто ее ноги резали ножом», – вспомнила Лиза сказку Андерсена. Ее собственные несовершенства – худоба, широкие скулы и маленькие глазки – парадоксально показались ей хорошими, правильными и милыми личными особенностями.

– Здравствуйте, – вежливо обратилась красавица к Елизавете, – вы к Валентину Эмильевичу? Новенькая?

Минина вежливо кивнула.

«Интересно, – думала она, – почему эта принцесса не сбежала от Утюгова, получив красоту? Остальных держит в стенах НИИ уродство, а ее-то что? Или профессор дает ей по капле препарата каждый день для поддержания на уровне внешности?»

– Вам понравится у нас работать, – сказала голубоглазая секретарша, не смотря Лизе в глаза.

Девушке показалось, что при этом она подавила тяжелый вздох.

– Опять же вокруг природа и свежий воздух, – поддакнула фурия.

В этот момент дверь кабинета, обитая такой же пупырчатой кожей, как и в приемной, распахнулась и в проеме появилась невысокая лысая фигура.

– Новенькая? – проскрипел старческий голос, задыхаясь, как после бега или быстрой ходьбы. – Это очень хорошо! Сонечка, приготовьте нам, пожалуйста, чай и бутерброды. Очаровательная леди, наверное, устала с дороги.

– Спасибо, – кивнула Лиза, ощупывая кольцо.

«Ага, – подумала девушка, глядя на профессора, – уладил вопросы с карцером и прибежал знакомиться с новенькой жертвой? Во всяком случае, теперь я точно знаю, что из кабинета директора как минимум два выхода».

– Проходите, – кивнул Валентин Эмильевич, распахивая дверь пошире. При этом он отодвинулся от Лизы подальше и проигнорировал протянутую для рукопожатия руку. Секретарша хлопотала по хозяйству, демонстрируя идеальные ноги в мини-юбке. Минина почувствовала, что кольцо вокруг ее шеи сжимается – она была в логове врагов одна, а их было много.

Внутренне приказав себе расслабиться и нащупав в кармане ампулу с ядом, приготовленную на случай, если профессор избежит рукопожатия, Елизавета шагнула на порог кабинета Утюгова, пол в котором был покрыт ковром. И сразу же наткнулась взглядом на портрет, висевший над рабочим столом профессора. Изображенный на нем молодой мужчина был весьма привлекателен: у него было широкое обветренное лицо, твердая линия губ и острый, прямо-таки рентгеновский взгляд.

Лиза остановилась, словно от удара током. Она узнала эти глаза! Несколькими часами ранее этот человек, ставший лесным чудовищем, оставил на ее запястье следы зубов.

– Это наш бывший директор, Степан Комиссаров, – радушно улыбнулся директор, оскалив крупные желтые зубы. – Замечательный ученый и прекрасный человек. К сожалению, он скончался прямо на рабочем месте.

Лиза кивнула, натянула рукав пониже и села в предложенное ей кресло. Профессор, изобразив на лице радушную мину, сел напротив и подвинул Лизе чай и бутерброды. Дверь за спиной Мининой бесшумно захлопнулась. Валентин Эмильевич продолжал улыбаться. Девушка ни секунды не сомневалась в том, что как только она что-то съест или выпьет, все добродушие Валентина Эмильевича как рукой снимет.

«Интересно, какую участь он мне уготовил?» – подумала Минина, с любопытством глядя на ароматный напиток.

– А вы разве не будете? – удивленно спросила Лиза, как можно шире распахивая наивные глаза. – На Востоке, знаете ли, это не принято.

У нее еще был шанс подсыпать яд ему в чашку. Елизавета была большим специалистом в этом виде убийства.

– Я не хочу чаю, – сказал профессор, изучающее глядя на Минину через стол. – У нас в НИИ, знаете ли, обед уже закончился.

Он никуда не спешил. Рано или поздно жертва, запертая в кабинете, выпила бы чай – у профессора был в запасе сто и один метод добиться этого. Резким движением Елизавета встала. Чашка, блюдце, бутерброды, ложечка и сахарница полетели на пол, покрытый толстым красным ковром. Профессор еще машинально следил за их падением, когда Елизавета выхватила из-за пояса пистолет с глушителем, ранее скрытый свободной курткой. Послышались два тихих хлопка. Оба выстрела попали Валентину Эмильевичу в грудную клетку, как раз в то место, где обычно расположено сердце. Спустя мгновение Елизавета дважды повернула ключ в двери, ведущей в приемную. Затем Минина распахнула вторую дверь, слева от стола, за который со стуком завалилось тело Утюгова, и выбежала в коридор.

«У меня есть еще минимум полчаса, – прикинула девушка, – раньше они его не хватятся. Надеюсь, те две девушки в карцере смогут продержаться некоторое время. Я думаю, что смерть директора изменит расстановку сил и их выпустят из заточения».

Коридор был совершенно пуст – запрет уродам покидать свою зону был Елизавете очень на руку. Оглядевшись и сориентировавшись в пространстве, Минина изо всех сил побежала вперед. Ей нужно было срочно добраться до своего автомобиля.

Лифт, негромко звеня, отсчитывал этажи вниз. Ильина, касавшаяся головой потолка лифта, уже не плакала, а тихонько всхлипывала, прижимая к груди худую длинную руку. Ева мрачно смотрела на тюремщиков, прикидывая, сколько времени потребуется Рязанцеву, чтобы добраться до НИИ. Получалось, что не менее двух с половиной часов. И то это была идеальная цифра – в реальности полковника могло задержать все, что угодно.

– Володя! Быстрее! – беззвучно прошептала Ершова, посмотрев наверх и посылая жаркие просьбы высшим силам. Она верила, что хорошая молитва вполне может изменить обстановку к лучшему.

Амбалы стояли неподвижно. Впрочем, никакой расслабленности в их фигурах не замечалось, а Ершова не была вооружена.

– Ева, что нам делать? – прошептала Лариса на ухо подруге, сгибаясь чуть ли не пополам.

– Ждать, – прошептала Ева.

– И хорошенько закупоривать уши, – добавила Ильина с отчаянием в голосе. – Мозго-еды заползают в голову именно так.

Ершова ужаснулась. Она таких подробностей не знала.

– Заткнуть уши не получится, мозгоеды больно кусаются и обладают крепкими челюстями, – продолжила Лариса, – к тому же в любом случае затыкание будет работать ровно до того момента, когда мы заснем. Я, дорогая моя, знаю о мозгоедах почти все. Я была в составе рабочей группы, которая расшифровывала ДНК муравьев и рассчитывала потенциально допустимые изменения их генома.

– Так это муравьи? – воскликнула Ершова.

– Очень крупные муравьи, – прошептала Лариса.

Ева вздрогнула.

– Значит, будем спать по очереди, – сказала она, – ты спишь, я их отгоняю, и наоборот.

Девушки покосились на тюремщиков.

– Я не думаю, что нас посадят в одну камеру, – покачала головой Ильина и снова заплакала.

– Все равно, сдаваться нельзя, – сказала Ева. – Сдаваться нельзя до последнего. Помнишь песенку: «Аnd we will keep fighting to the end»? Это значит – «мы будем сражаться до конца».

– Группа «Квин»?

– Ага.

– Их солист, Фредди Меркьюри, умер в конце концов, – вздохнула Ильина. – Может, он и сражался, но ему это не помогло. На всякий случай запомни, что мозгоедов лучше вообще не трогать руками. Обоняние у них почти нулевое, но стоит к этой дряни прикоснуться, как он чует близость пищи и атакует с утроенной силой. Лучше всего найти какой-нибудь камень или оторвать ножку от стула и бить их, гадов! Но я думаю, что именно по этой причине в карцере ничего нет – ни камней, ни мебели, ни посуды. Ничего, что могло бы служить оружием.

– Туфли?

– Муравья туфлей не убить – у него есть твердый панцирь. Лучше всего лопатой. Но лопату нам никто не даст… К тому же в камере темно. Это сделано специально, чтобы жертва не могла увидеть муравья на расстоянии и принять меры.

Лифт остановился и звякнул. Круглая кнопка, окруженная голубым ореолом, погасла.

– Выходите, – сухо сказал один из тюремщиков. – Приехали.

Девушки, взявшись за руки, медленно вышли в длинный полутемный коридор.

Овчинников догнал Рязанцева перед железнодорожным переездом. Вовсю лил дождь. Грохотал поезд. Богдан заглушил двигатель «Крузера», включил аварийку, выскочил под ливень и побежал к «УАЗу» полковника, размахивая руками. Рязанцев распахнул дверцу.

– Вы в институт? – закричал Овчинников, обходясь без вступления.

Владимир Евгеньевич коротко кивнул. Его широкая мужская ладонь крепко сжимала руль внедорожника. На запястьях вздулись толстые, как веревки, вены.

– Я поеду с вами! – закричал Богдан.

Холодные струи дождя хлестали его по плечам.

– А вам что там нужно? – холодно спросил полковник.

– Я не сказал вам всего. У меня там подруга, – быстро заговорил Богдан, стараясь, чтобы его ложь была максимально похожа на правду, – это совсем юная девушка, она только-только окончила вуз и попала по распределению в НИИ Новых биотехнологий.

– Странно, что вы не отговорили ее, – медленно произнес полковник. – Более того, мы с вами сегодня беседовали, и вы ни слова не сказали о своей подруге.

– Я заплатил ей деньги, – сказал Овчинников.

– За что?

Поезд все грохотал. Богдан замялся.

– Я понял, – вдруг сказал полковник. – Вы заплатили ей за то, что она устроится работать в институт и попытается добыть для вас противоядие? Видимо, и у вас есть проблемы, о которых вы мне при встрече ничего не сказали.

– Да, – ответил Овчинников. – Да, я отправил ее за противоядием. Да, у меня есть проблема – член почти метровой длины.

Услышав о слишком длинном мужском достоинстве Богдана, полковник серьезно кивнул.

– Она тоже просила вас о помощи? Как и наша сотрудница? – уточнил он.

– Нет. Просто ее мобильный перестал отвечать. Мне это очень не нравится.

Поезд оглушительно грохотал. Мимо Овчинникова и Рязанцева пролетали вагоны.

– То есть вы отправили юную девушку, только-только окончившую вуз, в самое пекло. И вас мучает совесть, – подсказал полковник.

– Да. Она могла засыпаться при попытке украсть препарат, – вдохновенно врал Богдан. – Более того! Многих могли насторожить расспросы новенькой о том или ином снадобье. Или ей уже дали выпить какую-нибудь дрянь, и совсем юная девушка стала чудовищем. Ее психика может не выдержать такого потрясения, хотя я ее и предупреждал.

«Блин, – подумал Овчинников, стоя под проливным дождем, – ну что я так беспокоюсь о ней! Она же убийца, смерть – это ее профессия. Все равно она когда-нибудь засыпалась бы. У нас сделка – деньги в обмен на жизнь Утюгова. Я честно предупредил ее о риске».

Он и сам не понимал, почему ему было так важно, чтобы Лиза вернулась с этого задания живой и здоровой. Какое-то предчувствие, высшее знание, гнало его вперед, навстречу резкому повороту в судьбе.

«Все ясно, – Рязанцев с силой стукнул кулаком о руль. – В НИИ появилась новенькая – молодая наивная девушка, и Ева бросилась ее защищать. Иначе что могло внезапно случиться после двух месяцев спокойной работы?! Теперь же все совпадает – юная подруга Овчинникова наломала дров в попытке добыть средство для уменьшения его члена и тем самым сорвала Еве расследование, подставив ее под удар».

Товарняк наконец проехал мимо. Сразу стало тихо.

– Поехали, – махнул Рязанцев рукой Богдану. – Надо их спасать. Не будем терять времени. Как бы там ни сложились обстоятельства, в том, что происходит, виноваты не мы и не наши девушки, а та околонаучная банда, которая набивает карманы, проводя бесчеловечные эксперименты.

Еще через несколько секунд «УАЗ Патриот» цвета «баклажан» и черная «Тойота Лендкрузер» проехали под начавшим приподниматься шлагбаумом и помчались на юго-запад.

Алексей Гришин, уныло волочивший по полу свои огромные ноги, похожие на лыжи, остановился и заглянул в пустую лабораторию, в которой обычно работали Ева Ершова и Лариса Ильина. Девушек в комнате не было. Гришин пожал плечами и хотел было пройти мимо, когда заметил на полу помещения яркие желтые пятна. Алексей зашел в лабораторию, внимательно глядя по сторонам. На столе, возле клетки с крысами, лежали осколки пробирки. Молодой человек хотел было выйти назад в коридор, когда заметил, что крысы тоже испачканы желтой жидкостью. Животные вели себя вяло, их глаза лихорадочно блестели.

– Что тут случилось? Где Ершова и Ильина? Почему пробирка разбита?

Он наклонился и внимательно посмотрел на грызунов.

– Судя по всему, это был раствор рестриктазы, – пробормотал он. – Если я прав, результат может быть непредсказуемым. Их всех надо уничтожить, – озабоченно пробормотал Гришин и вышел из лаборатории, передвигаясь со скоростью улитки.

Увидев, что человек ушел, самая крупная крыса встала на задние лапы и просунула в щель дверцы переднюю, пытаясь откинуть замок когтями. Зверек шатался от слабости, его дважды рвало, но ненависть к двуногим в белых халатах и желание жить оказались сильнее. Что-то щелкнуло, и замочек откинулся вверх. Самая крупная крыса выползла на стол, с трудом переставляя лапы. За ней потянулись другие грызуны.

Валентин Эмильевич очнулся и с трудом открыл глаза. В груди саднило. Он попытался встать и снять бронежилет, но сломанное ребро отозвалось болью.

– Меня часто пытаются убить, – прохрипел он. – Чуть не каждые два месяца. В основном – мои собственные сотрудники. И не было еще никого, кто бы об этом не пожалел.

Утюгов подумал о том, что было бы, если бы новенькая стала стрелять ему в голову, а не в грудь, и лоб профессора немедленно покрылся испариной.

– А ведь у меня было предчувствие, что с ней что-то не так, – просипел он.

Утюгов попытался подняться, но ему стало так больно, что он снова сел на пол.

– Интересно, сколько я пробыл без сознания? – спросил он самого себя.

Он боялся, что Лиза уйдет от него в лес. Такой вариант профессору категорически не нравился. Он хотел поймать девицу и разделаться с ней. Опираясь на руки, Валентин Эмильевич пополз вперед. Директор распахнул дверь и вывалился в приемную, где ослепительная красавица-секретарша беззаботно болтала с инспекторшей отдела кадров. Глаз фурии, не таясь, подпрыгивал на усике. Увидев профессора, обе женщины остолбенели.

– У нее был пистолет с глушителем, – пояснил Утюгов. – Звоните в службу безопасности. Не дайте ей уйти.

Лицо фурии исказилось. Глаз на усике безвольно повис. Дрожащей рукой она нажала на кнопку экстренного вызова.

– Худая блондинка с маленькими серыми глазами, – быстро сказала инспекторша, – на вид около двадцати лет. Серая куртка, синие джинсы, белые кроссовки, черная кожаная сумка. Покушалась на шефа. Валентин Эмильевич приказал ее задержать!

Она отключила вызов и кинулась к директору, возле которого уже хлопотала голубоглазая секретарша.

Минина бежала по коридору. Ей нужно было покинуть НИИ как можно скорее. В смерти директора она не сомневалась – пистолет, который она использовала, отличался большой убойной силой. В коридоре горел свет, за окном царил полумрак – шел сильный дождь.

– Это мне на руку, – прошептала Лиза, добежав до лестницы и быстро спускаясь вниз, – только бы добраться до машины!

Внезапно в коридоре погас свет. Завыли сирены. Минина побежала еще быстрее.

– Они его обнаружили! И пяти минут не прошло, – пробормотала девушка.

Она увидела, что навстречу ей поднимаются две женщины средних лет с ведрами и швабрами, выглядевшие вполне нормально. Увидев бегущую на них девушку, они остановились и, вместо того чтобы расступиться, быстро вскинули швабры.

– А ну, стой! – закричали дамы.

Минина легко запрыгнула на перила. Одна из женщин с неожиданной прытью швырнула в нее ведром. Тяжелый метательный снаряд врезался в стену рядом с головой Лизы, облив ее грязной водой, в которой плавали какие-то странные красные сгустки. Минина с омерзением стряхнула липкую дрянь и понеслась дальше.

«Надо открыть окно, – подумала она, задыхаясь от быстрого бега, – в такой ливень мне будет безопаснее на улице».

Сзади слышался женский визг. Лиза прибавила ходу. Она понимала, что охрана прибежит на крики уборщиц через секунду-две.

Лестница вела все ниже и ниже.

«Нет, в подвал мне не надо, – решила Минина, – там наверняка такой ужас царит, что мне и не снилось подобное, хотя я многое повидала на своем веку».

Прикинув, что она находится уже на уровне земли, Лиза покинула лестницу, выбежала в коридор, вдоль которого тянулись открытые помещения, и выглянула в окно. Это оказался не первый этаж, а второй, и Лиза уже хотела было вернуться на лестницу, когда увидела вереницу из двух десятков крыс. Животные бежали вдоль стены. Выглядели они неважно – их спины были заляпаны чем-то желтым, в движениях ощущалась вялость. Создавалось впечатление, что грызуны не совсем здоровы и в их организмах происходит какая-то серьезная перестройка. Увидев Лизу, крысы ринулись бежать, прижимаясь к стенке. Дорогу им преграждал большой стальной ящик, стоявший у стены. Первый, самый большой грызун, подбежал к ящику и попытался забраться на него, но лишь царапнул коготками по железной поверхности, свалился на пол и запутался в обрывках целлофановой упаковки. Остальные члены стаи сгрудились возле него. Две крысы поменьше принялись рвать зубами целлофан, пытаясь освободить вожака. Лиза подошла, отодвинула тяжелую коробку в сторону и протянула руки к большой белой крысе. Та тут же попыталась ее укусить.

– Не бойся, – спокойно сказала Минина, – я слабеньких и больных не обижаю.

Удивительно, но грызун, похоже, понял ее. Девушка аккуратно распутала вожака и выпустила его. Грызун благодарно ткнулся носом в ее ладонь. Его нос был сухим и горячим.

– Бедные зверьки, – сказала Лиза, погладив вожака по голове, – и болеют, и убегают одновременно. Желаю вам побыстрее добраться до безопасного места. Я люблю животных гораздо больше, чем людей.

Крысиный вожак, которого никто никогда раньше не гладил по голове, блаженно прикрыл глаза. В этот момент за спиной Лизы послышался топот. Девушка обернулась. Прямо на нее бежали два огромных амбала. В руках они держали черные резиновые дубинки. Крыса, пискнув, бросилась прочь. Минина резко развернулась к мужчинам лицом. Увидев Лизу, стоявшую посреди коридора, тюремщики остановились. На их тупых лицах появилось выражение тупого удовлетворения.

– Вот и все, – сказал один из охранников и быстро шевельнул рукой, бросив что-то вперед.

Серый комок ударил Лизу в грудь и выпустил шесть длинных тонких ног.

«Паук, – поняла девушка, холодея, – это паук!»

Насекомое сделало стремительный выпад и вонзило острое жало прямо в грудь Мининой.

– Вот и все, – еще раз сказал тюремщик, глядя на Лизу пустыми карими глазами, обрамленными длинными, будто девичьими, ресницами.

В груди Лизы словно растекалось холодное пламя. Мысли ее начали путаться. Амбалы, переглянувшись, деловито направились к Мининой.

– Ты хорошо знаешь эти места? – спросил Рязанцев Овчинникова.

Их машины стояли рядом на обочине шоссе. На некотором расстоянии друг от друга от главной дороги отходили проезды, ведущие в лес. Один из них и являлся путем к НИИ. Но Владимир Евгеньевич не знал, где именно надо повернуть.

– Поворот сразу после знака «Сужение дороги», – пояснил Богдан. – Кстати, на дороге к НИИ очень старое и плохое покрытие. Когда сухо, то все нормально. Но сейчас идет дождь, и путь размыло. Надо быть очень осторожными.

– Понял, – коротко сказал полковник.

Где-то в груди больно кольнуло.

«Держись, Ева! Держись, девочка моя. Во что бы они там тебя ни превратили, я все равно буду всегда любить тебя. Только бы ты осталась жива», – подумал он.

Они двинулись дальше. Машины ехали по мокрому шоссе осторожно, с включенными фарами. Быстро темнело. «Крузер» Богдана обогнал автомобиль полковника и поехал вперед, показывая дорогу. Нужный поворот был почти незаметен – просто провал в темной массе леса. К нему вела узкая дорога, покрытая скользкой грязью.

– Я много раз слышал, – сказал Овчинников по мобильному телефону, набрав номер Владимира Евгеньевича, – как профессор лицемерно жаловался, что на ремонт дороги не выделяется финансирование. На самом же деле Утюгову выгодно, чтобы НИИ был как можно менее досягаем. В дождь и зимой попасть в институт без внедорожника практически невозможно.

Обе машины въехали под своды леса. Рязанцев включил дальние фары. Два мощных столба света ударили вперед, осветив дорогу, которая из-за ливня больше напоминала реку. Подумав, полковник включил и ряд фонарей на крыше.

– Меня волнуют лужи, – ответил Владимир Евгеньевич в трубку, – неизвестно, что скрывается под ними. Если яма, то какой она глубины? Когда сухо, впадины можно увидеть и объехать. Сейчас же – чистая лотерея.

– Это ясно, – кивнул Овчинников, держась за «УАЗом». – К слову, у вас есть лебедка? Или хотя бы трос?

– Есть трос.

– Ну, хоть что-то. А бензина сколько?

– Полный бак.

– У меня тоже. Но в таком месиве полный бак – явление весьма относительное. Расход-то бешеный.

– Одно радует, – вздохнул полковник, – что у нас две очень проходимые машины. Одна застрянет – бросим ее и поедем на второй. Я вызвал помощь, но в такую погоду вертолет до НИИ не долетит, а по грязи с гарантией доедет только танк.

– Или мы, – добавил Богдан.

– Или мы, – согласился Рязанцев. – Если повезет, мы будем на месте уже через час-полтора.

В этот момент дорогу внедорожникам преградил ствол упавшего дерева.

Тяжелая металлическая дверь карцера захлопнулась. На Еву обрушились полная темнота и тишина. Почти одновременно пришел и ужас – без освещения у девушки не было шансов увидеть муравьев-мозгоедов заранее.

– Интересно, как бы их отпугнуть или спрятаться? – пробормотала Ершова, застыв на пороге и прижавшись спиной к холодной двери. – По стенам муравьи ползают, так что даже если мне удалось бы прилипнуть к потолку, это не помогло бы. Воды тут нет. Репеллентов – тоже.

Девушка несколько раз моргнула, надеясь, что глаза привыкнут к темноте и ей удастся что-либо увидеть. Но темень была кромешной. На мгновение Еву охватила паника. Ей захотелось ударить кулаками в дверь, просить, чтобы ее выпустили отсюда, кричать и плакать… Но через несколько секунд она взяла себя в руки.

– Очень не хочется, чтобы они съели половину моего мозга, – сказала Ершова, – лучше уж умереть заранее и самостоятельно.

Впрочем, девушка понимала, что покончить с собой в пустом каменном мешке практически нереально. Разве что разбить голову о стену, но умирать таким болезненным образом Еве почему-то совершенно не хотелось.

– And we will keep fighting to the end, – вспомнила она еще раз слова песни группы «Квин», призывавшие бороться до последнего вздоха.

Борясь с подступающим ужасом и чутко прислушиваясь к тишине, Ева принялась исследовать камеру, которая оказалась удивительно маленькой, буквально два на два метра. Где-то на потолке шелестел вентилятор, но невысокая Ершова не могла до него дотянуться, а никаких предметов наподобие стула в карцере не было. Обойдя помещение дважды, Ева изучила содержимое своих карманов. Ничего, кроме мобильного телефона, который показывал отсутствие сигнала, там не нашлось.

«Его можно использовать как фонарик», – подумала девушка, глядя на голубоватое свечение от экрана сотового.

Ева внимательно изучила стальную дверь, но там не имелось ничего интересного, даже засова – дверь закрывалась снаружи. Стены камеры были сложены из кирпича и казались совершенно монолитными. До потолка слабый свет экрана не доставал.

Вздохнув, Ева села на пол. Шансов у нее не было никаких.

– Володя, я люблю тебя, – тихонько сказала девушка. – Мне очень жаль, что так получилось.

Из ее глаз полились слезы. А еще через мгновение Ершова вскочила на ноги, буквально подброшенная спасительной идеей.

– Как мозгоеды попадают в камеру? – громко спросила она. – Для них должны быть предусмотрены туннели!

Схватив телефон, она с утроенной энергией принялась изучать стены камеры, молясь, чтобы искомые отверстия не оказались в потолке. Когда ее пальцы нащупали отверстие диаметром сантиметров в десять у самого пола, она закричала от радости. Задыхаясь от гнева и возбуждения, Ева сняла с ноги кроссовку и плотно забила его в туннель. Через две минуты она обнаружила еще один проход и закупорила его второй кроссовкой. Третий и четвертый располагались в левой стене примерно на высоте ее лица. В один из них Ева затолкала туго скрученный ремень. Больше ничего более-менее твердого у девушки не было, и она начала снимать джинсы. Ева тянула одну штанину и оперлась плечом о стену, когда в последнем оставшемся открытым туннеле что-то зашевелилось. Наружу высунулся длинный ус. Он нетерпеливо дрожал, чувствуя близость добычи. Ничего не подозревавшая Ева сняла вторую штанину. Большой муравей бесшумно перевалил через край туннеля и побежал по стене. Его место тут же заняло следующее насекомое. В этот момент девушка, уже успевшая скатать джинсы в тугой шарик, поднесла их к туннелю, подсвечивая отверстие экраном мобильного.

В туннеле было уже сплошное месиво из мозгоедов. Они рвались вперед, лезли по головам друг друга и щелкали острыми челюстями. Дико закричав, Ершова изо всех сил ткнула смятыми в комок джинсами в туннель, отбрасывая насекомых назад и затыкая выход. Один ус остался торчать наружу. Он злобно шевелился, заставляя девушку, боявшуюся прикоснуться к этому омерзительному созданию, дрожать, как в ознобе. Единственный прорвавшийся в камеру мозгоед тихо пробежал по стене и забрался на потолок. Он чувствовал волны страха и ярости, распространявшиеся от его жертвы, и был полон предвкушения. Весь это вкусный, сладкий мозг должен был принадлежать ему! Ева со стоном села на пол. Муравей, о присутствии которого девушка не подозревала, внимательно за ней наблюдал.

Лиза с ужасом глядела на паука, который только что укусил ее в грудь. Внутри разливался мертвенный холод.

«Яд парализует меня», – поняла Минина.

В этот момент что-то царапнуло по ее ноге. Оторвав взгляд от паука, Лиза взглянула вниз. Там сидела большая крыса. Несмотря на всю бедственность своего положения, Елизавета дважды моргнула. Ей казалось, что еще минуту назад зверек, которого она гладила, был заметно меньшего размера. Перехватив взгляд девушки, животное метнулось в лабораторию, где ранее стояла клетка. В ту же секунду две другие крысы из стаи бросились вперед и вцепились в ноги амбалов, раздирая их до крови через брюки.

– Ах вы, гады! – заорали амбалы, пытаясь стряхнуть зверьков.

Не теряя ни секунды, Елизавета усилием воли преодолела оцепенение, отшвырнула паука прочь и, превозмогая боль и ощущение льда в груди, которое распространялось все шире и глубже, захватывая органы ее тела, бросилась за крысой в лабораторию. Зверек, который, казалось, увеличивался в размерах прямо на глазах, запрыгнул на подоконник и ткнулся мордочкой в стекло. В глазах у Мининой темнело – сказывалось действие яда.

«Я наверняка умру, – подумала девушка, почти теряя сознание от боли и отравы, которая разносилась вместе с кровью по всему ее организму, – зачем же я убегаю?»

Из последних сил Лиза дернула ручку окна, которое оказалось незапертым. Стеклопакет распахнулся вовнутрь. Минина едва устояла на ногах, а потом шагнула вперед и вывалилась со второго этажа. Перевернувшись в воздухе, Лиза упала на бетонные плиты двора, покрытые лужами. Ногу пронзило дикой болью. Сверху лило, как из ведра.

– На этот раз моя песенка, похоже, спета, – пробормотала Минина, пытаясь перевернуться. – Даже если я доберусь до автомобиля, то как буду управлять машиной со сломанной ногой?

Сверху, из окна, раздались крики. Засвистели пули. Ударяясь о бетон, они поднимали фонтанчики брызг. Видимо, прибыло вооруженное подкрепление. Вокруг быстро темнело, и этот факт внушал Лизе крошечную, исчезающе малую надежду, которая, как известно, умирает последней. Пуля ударила совсем рядом с головой Елизаветы. Борясь с подступающим обмороком, Минина повернулась на живот и закричала от боли.

До машины было около двадцати метров. Лиза протянула руку и нащупала в кармане джинсов ключи от автомобиля: они были на месте. Минина повернула голову и посмотрела в сторону леса. Расстояние до него было вдвое меньше, чем до ее старенького верного «Сеата». Но со сломанной ногой и непредсказуемыми последствиями укуса генетически модифицированного паука у нее не было шансов уйти далеко по осеннему лесу.

Думая, куда ей лучше ползти, Елизавета потеряла несколько драгоценных мгновений. Машина была домиком на колесах. Стоило девушке добраться до нее, вставить ключ в замок зажигания и рвануть с места – и она была бы спасена.

Конечно, оставался еще опасный укус, но Минина отчаянно надеялась, что он вызывает только временный паралич. Левая рука у нее быстро немела, а грудь вообще потеряла всякую чувствительность.

В этот момент обстановка на поле битвы изменилась, и обстоятельства все решили за Лизу, лишив ее возможности выбора. Из дверей главной проходной под проливной дождь вышли четыре человека во главе с профессором Утюговым, который слегка прихрамывал и морщился. Один из мужчин держал над директором зонт.

– Так он жив, – пробормотала Лиза.

Оцепенение поднималось к ее горлу, мешая дышать. Ногу отчаянно дергала боль. Четверка неспешно шла к Елизавете, лежащей на бетонных плитах. Через несколько секунд они поравнялись с ее машиной, одиноко стоявшей под потоками дождя. Минина повернула голову и посмотрела в сторону леса. Десять метров. Она уже не сомневалась, что не сумеет выжить в лесу, но ей не хотелось попадать в руки Утюгову даже мертвой. Медленно-медленно Лиза подтянула вперед руки и посмотрела на свое запястье со следами зубов зверя. Валентин Эмильевич, окруженный приспешниками, приближался. Его туловище была плотно перебинтовано.

– Я отрежу ей голову, – донес до нее ветер голос Утюгова сквозь шум дождя, – и заставлю эту голову жить отдельно, на тарелке. Она будет с утра до вечера умолять меня отключить питание и убить ее. Здорово, правда?

Его свита засмеялась. Услышав, какую судьбу уготовил ей профессор, Минина вздрогнула. У нее открылось второе дыхание. Жалкие остатки сил словно собрались в кулак. Боль прошла – сознание просто отключило ее. Елизавета вскочила и, сильно хромая, бросилась к лесу.

Спасительные заросли были уже недалеко. Одна из рук Елизаветы почти полностью онемела. Пострадавшая нога не слушалась. Сознание заволокло туманом.

– Только бы дойти, только бы дойти! – закричала девушка вслух, рыдая от боли.

Сзади послышались гневные выкрики. Двое мужчин из свиты Утюгова сорвались с места и бросились вслед за беглянкой. Дверь проходной еще раз хлопнула, и на бетонный двор выбежали еще десять амбалов, державших в руках дубинки. Засвистели выстрелы. В спину Лизы что-то с силой ударило – пуля попала ей в лопатку. Минина упала на плиты в глубокую лужу, которая сразу же окрасилась кровью, но снова поднялась – укус паука снизил чувствительность ее тела, она почти перестала чувствовать боль. Рука, еще не до конца онемевшая, повисла плетью. До кустов оставалось около двух метров. Кровь хлестала по спине Елизаветы, окрашивая ее ноги в ярко-алый цвет. Преследователи настигали. Еще одна пуля попала Мининой в руку. От толчка девушка снова упала.

– Степан! Степан! – закричала Лиза из последних сил, зовя на помощь Комиссарова.

Ее рука со следами зубов безвольно лежала на мокрой темно-серой поверхности.

Один из преследователей засмеялся и наклонился над упавшей Елизаветой, направив пистолет ей в лоб.

– Не стреляй, – сказал второй, улыбаясь нехорошей змеиной улыбкой. – Ты же слышал, что хочет сделать профессор с ее головой.

За спинами мужчин послышалось негромкое угрожающее рычание.

– Что такое? – удивленно спросил один из них, поворачиваясь и поднимая пистолет.

Огромные и острые, как тесаки, зубы полоснули по кисти приспешника Утюгова. Брызнула кровь. Пистолет упал. Второй мужчина попятился, в ужасе глядя на пса, который был так огромен, что их глаза были почти на одном уровне, и опрометью бросился к институту. Пес взглянул на лежавшую неподвижно Лизу, а потом перевел взгляд на застывшего неподалеку Утюгова. Амбалы сгрудились вокруг профессора, защищая его. Охотник и добыча поменялись местами – теперь Валентин Эмильевич судорожно пятился ко входу в НИИ, стремясь как можно быстрее укрыться в его стенах. В темных глазах зверя бушевало яростное пламя. Он наклонился над Елизаветой, лежавшей в луже крови, осторожно взялся зубами за ее одежду, вскинул голову и понес девушку в стремительно чернеющий вечерний лес.

Крысы бежали по коридору, пользуясь тем, что в НИИ царила суматоха, вызванная нападением на директора. Инстинкт вел их вниз, в подвальные помещения, но вожак понимал, что с точки зрения безопасности и наличия пищи это не самое лучшее место. Грызунам, которые увеличивались в размерах прямо на глазах и ощущали жесточайший голод, требовалась еда. И желательно много еды… Крысы выбежали на лестничную площадку и остановились. Сверху спускались парень и девушка. Парень, с трудом переставлявший ноги с огромными ступнями, выглядел вялым и подавленным. Девушка, на лице которой были большие темные очки, скрывающие глаза, цокала высокими каблуками.

– Ой, крысы! – взвизгнула девица, отпрыгивая назад. – Что вообще творится у нас в НИИ! То двух сотрудниц отправили в карцер за нарушение дисциплины, то на Утюгова совершили покушение, то страшный пес опять выходил из леса. А тут еще лабораторные крысы вырвались на свободу!

Алексей Гришин пристально всмотрелся в морды грызунов, которые медленно отступали к лестнице, ведущей вниз.

– Я их видел, – сказал Гришин, и в его глазах мелькнул огонек интереса. – Их, похоже, залили раствором рестриктазы. Я по цвету определил. И надо же – они уже здесь! А совсем недавно были в клетке.

– И что теперь делать? – спросила девушка. – Обрати внимание, какие они крупные!

Гришин продолжал глядеть на грызунов, вяло переминаясь с одной ноги на другую.

– Да, необычные, – сказал он наконец. – Я не понимаю, как они оказались на свободе, и этот факт меня очень беспокоит. Их надо всех срочно изловить и уничтожить. Я вижу, что они опасны. У них умные глаза. И их много, как минимум два десятка.

В глазах вожака, внимательно слушавшего речь Алексея, мелькнула ненависть. Через секунду вся стая сорвалась с места и устремилась вниз по лестнице. Этажом ниже грызуны повернули и побежали по коридору. Там, в северном углу здания, располагался пищеблок.

Богдан остановил машину и спрыгнул в жидкую грязь, которая доставала ему до колена. Брюки его делового костюма тут же оказались испорченными. В ботинки налилась вода. Ливень все еще продолжался. Ствол, перегородивший дорогу, был старым, толстым и покрытым темной влажной корой, кое-где тронутой зеленым мхом.

– Как в тропическом лесу, – сказал подошедший к Овчинникову полковник. – Не хватает только лиан и обезьян.

Они осмотрели дерево. Объехать его не было никакой возможности. Пока Богдан ломал голову, придумывая, как бы преодолеть препятствие, Владимир Евгеньевич открыл заднюю дверь своего «Патриота» и достал оттуда бензопилу.

– Были бы все препятствия такие легкие, как это, – пробормотал он, заводя мотор.

Пила взревела. Полковник подошел к дереву и дотронулся до коры бешено вращающейся острой кромкой пилы. Коричневые куски дерева полетели в разные стороны. Ствол был невероятно толстым. Рязанцев пилил и пилил, пилил и пилил, стоя под потоками осеннего дождя.

– Ева, девочка дорогая, я скоро приеду, – бормотал он, понимая, что Богдан не услышит его слов за шумом бензопилы, – продержись еще немного!

У Овчинникова зазвонил телефон.

– Алло! – прокричал Богдан в трубку. – Да, Леонид Ильич, приветствую!

– Здравствуй, Богдан, – ответил молодому человеку известный российский олигарх Леонид Ильич Бабанский, – так что у нас со сделкой? Может, мы встретимся сегодня вечером и пообщаемся?

– Сегодня не могу, – ответил Овчинников, – я в лесу, мы с коллегой пилим дерево, раньше завтрашнего утра не вернемся.

Леонид Ильич, конечно, удивился, но виду не подал.

«Пилит? В лесу? Дерево? – подумал он, положив трубку. – Не иначе как Овчинников приобрел лесопилку!»

Он потер холеные ручки и сказал своей секретарше, чтобы она собрала ему информацию о современном состоянии российского рынка лесоматериалов. А Богдан закатал свои брюки, вытащил из багажника «Крузера» топорик и принялся рубить упавшее на дорогу дерево с другой стороны.

Лариса не была сотрудником спецслужб, и повышенная эмоциональность и неумение собраться в решающий момент чуть было не погубили ее. Оказавшись в абсолютно темной камере, Ильина упала на холодный кирпичный пол и заплакала, покорившись судьбе. Ее жизнь казалась ей ужасной несправедливостью.

– Я ведь никому не сделала ничего плохого! – рыдала Лариса, обхватив голову длинными пальцами. – За что они со мной так поступили?! Сначала сделали физическим уродом, а теперь сделают и ментальным?

Лежать на полу было неудобно: горько плакавшая Ильина упиралась головой в дверь, а ногами – в противоположную стену камеры.

– Как же так получилось, что Валентин Эмильевич стал злодеем? – спросила саму себя Лариса, глядя в темноту. – Я же знаю его много лет, еще со студенческих времен, и он был нормальным человеком. Что заставило его стать тем, кем он стал? Ощущение власти? Деньги? Или еще что-то?

Ильина перевернулась, пытаясь улечься на полу поудобнее.

– Проблемы начались около шести, может, пяти лет назад, – вспоминала она, – когда пропала Рита.

С дочерью Утюгова Маргаритой Лариса Ильина, тогда еще хорошенькая молодая студентка, а не гротескный длинноносый Буратино, училась в одной группе вуза. Рита была амбициозной и прагматичной девицей. Сразу после получения диплома о высшем образовании Ильина и Утюгова отправились работать в НИИ Новых биотехнологий, где уже полным ходом шли эксперименты по генной инженерии под руковод-ством Степана Комиссарова. Степан был проницательным, логичным, блестящим ученым и при этом доверчивым как ребенок. Ларисе он напоминал Альберта Эйнштейна.

– В тот вечер Рита говорила о том, что не хочет умирать, – вспоминала Ильина, лежа на полу.

«Лара, смерть – это такая глупость!» – повторила Лариса слова студенческой подруги, сказанные ею накануне исчезновения.

Значило ли это, что Маргарите Утюговой было суждено умереть – и она об этом знала? Или дело в другом?

Ильина была грамотным и отлично образованным ученым. Она напрягла все свои извилины. Темнота и тишина карцера теперь не мешали ей, а скорее помогали. Крупицу за крупицей перебирала Лариса мельчайшие крохи информации, которые ей перепадали за все то время, что она была знакома с Утюговым. Она вспоминала мимолетные взгляды, фразы, сопоставляла факты, учитывала слухи, анализировала содержание статей, опубликованных профессором и его коллегами. Истина была где-то рядом. Как связаны исчезновение Комиссарова и Маргариты с чудовищными изменениями в личности профессора Утюгова? Что случилось в тот далекий день шесть лет назад?

Вдруг словно луч света пронзил сознание Ларисы.

– Ага! – воскликнула она. – Теперь все понятно!

Девушка перевернулась на живот и засмеялась.

– Всех одурачили, – громко сказала Лариса, – они всех одурачили!

Ильина вскочила, ударившись головой о потолок камеры. Ей было все ясно. Вернее, почти все.

– И все-таки, – пробормотала она, задумавшись, – в этом спектакле явно принимал участие еще один человек. Какая-то «миссис Х». Или, может быть, «мистер Х». Этот человек находится в тени и не светится. Но он не является тем, за кого себя выдает. Кто это? Не знаю. У меня недостаточно информации. Про остальных же я все уже поняла.

Лариса теперь знала, где искать дочь Утюгова. Она видела ее каждый день!

– И все-таки, как она могла согласиться на такие условия? – пожала Лара плечами. – Даже я, уродливый трехметровый кузнечик, которого каждую секунду могут атаковать мозгоеды, и то нахожусь в менее чудовищном положении, чем Рита.

Лара потянулась, стараясь не удариться головой о потолок, и глубоко вздохнула. Умирать ей категорически расхотелось.

– Хорошо, что карцер не рассчитан на людей моего роста, – сказала Ильина самой себе, – это дает мне некоторые преимущества.

Сосредоточившись, Лариса принялась изучать потолок камеры.

Холодильник был закрыт, но вожака крысиной стаи это ничуть не смутило. Он зацепил лапой дверцу, и она легко распахнулась. Взгляду его красных глаз предстал ряд брикетов сливочного масла, завернутых в полиэтиленовую пленку. Острыми зубами вожак полоснул по целлофану. Масло было холодным, твердым и восхитительно вкусным. Крысы ели и ели, наливаясь силами и чувствуя, как каждая клеточка их тел получает свою пайку калорий. Посмотрев на свою стаю, которая с упоением грызла масло, вожак подбежал к другому холодильнику. Потом – к третьему. Через некоторое время все крысы насытились и, еще больше увеличившись в размерах, улеглись спать под батареями. Открытые холодильники при этом начали размораживаться. Из них капала вода, лужи на полу быстро увеличивались.

Ева бегала от одного туннеля к другому, проверяя, не пробились ли мозгоеды сквозь преграды. Кроссовка в одном из отверстий подозрительно шевелилась, и Ершова с силой засунула ее назад. Вторая кроссовка вроде пока не двигалась – она сидела в узком туннеле очень крепко. Больше всего девушку волновал лаз, выход из которого был закупорен ремнем. Муравьи-мутанты, столпившиеся в туннеле, упорно лезли вперед и потихоньку выталкивали преграду. Девушка принялась придерживать ремень левой рукой, правой заталкивая поглубже джинсы.

– Ну и что мне теперь делать? – громко спросила саму себя Ева. – Когда я устану, они прорвутся. Я выигрываю время, но смогу ли я сдерживать напор мерзких насекомых вплоть до того момента, когда Володя приедет и спасет меня? Каким образом он обнаружит меня в карцере? Как откроет дверь? Ведь в НИИ ему никто ничего не скажет, а моя единственная подруга тоже сидит в камере.

При мысли об Ильиной сердце Ершовой словно сжала стальная рука.

«Догадалась ли Лариса заблокировать одеждой туннели? – подумала Ева. – Или она уже превратилась в тупого зомби?»

Из глаз Евы закапали слезы.

– Я им этого не прощу, – крикнула она, – я им не прощу того, что они сделали с Ларисой!

Горячие слезы текли по ее лицу. Девушке становилось все холоднее и холоднее. Ступни Ершовой в тоненьких носках плясали по кирпичному полу, пытаясь согреться. Ноги и руки покрылись мурашками. Лабораторный халат, под которым была короткая белая маечка, почти не грел. Первое время Ева, находившаяся в горячке, не ощущала жуткого холода, но сейчас она чувствовала себя все хуже и хуже.

«Володя! – Ершова мысленно обратилась к Рязанцеву, который находился в нескольких десятках километрах от нее, – пожалуйста, быстрее!»

Притаившийся мозгоед тихо сидел на потолке. Его время еще не пришло. Он ждал, когда Ева устанет, сядет и желательно заснет. Он был один и не хотел рисковать.

Лиза открыла глаза и застонала. Лоб девушки горел от высокой температуры, острая боль пронзала спину и простреленную руку. Пострадавшая нога безвольно лежала на подстилке из листьев. Дышать было тяжело – во-первых, из-за ран и поднявшейся температуры, а во-вторых, из-за укуса паука. Минина только-только начала отходить от частичного паралича.

Но ни момента падения из окна, ни эпизода, в котором ее укусил паук, ни выстрелов на дворе НИИ девушка не помнила.

– Кто я? Как меня зовут? – с трудом прошептала Елизавета, глядя в темноту норы. – Как я сюда попала?

Кто-то большой и мохнатый, лежавший рядом, с беспокойством заворочался и поправил на ранах Лизы компрессы из лекарственных трав. Лба девушки коснулся прохладный нос. До ее ушей долетело мирное успокаивающее ворчание. Лиза вновь потеряла сознание. Очнулась она от резкой боли в ноге – кто-то, аккуратно обхватив ее ногу, сильно дернул за стопу. Раздался хруст, и сустав встал на место.

«У меня была вывихнута нога», – поняла Елизавета, снова проваливаясь в беспамятство.

Огромный пес снова коснулся носом лба девушки, проверяя температуру.

«Скорее всего, она не выживет, – подумал Степан Комиссаров, – будь у меня антибиотики или хотя бы бинты и йод, прогноз был бы более оптимистичен. Но у меня нет ничего. Даже рук!»

Он привалился мохнатым боком к Лизе, согревая ее и чутко прислушиваясь к ее прерывистому дыханию. Степан мог взять девушку на спину и отнести к шоссе, но не был уверен, что ночью остановится хотя бы одна машина. Более того, из ран Елизаветы только-только перестала течь кровь, и он очень боялся вызвать при транспортировке дополнительное кровотечение. Это был бы конец.

«Мне надо где-то добыть антибиотики, – подумал Комиссаров, – иначе она обречена».

Пес встал, прикрыл метавшуюся в бреду Лизу подстилкой из теплых листьев и помчался через лес, сквозь дождь, темноту и холодный ветер. Возвращаться в институт в такой момент было самоубийством, но иначе Степан поступить не мог.

Лариса тщательно изучила содержимое своих бездонных карманов. Там обнаружились початая бутылка пепси, записная книжка, зажигалка, пачка ментоловых сигарет и пластиковая шариковая авторучка. Потом Лариса встала и ощупала руками потолок камеры. Там не было ничего, кроме квадратной решетки вытяжки.

– Разломать ее, что ли? – вслух продолжала рассуждать Ильина. – Может, обнаружу проход? Хотя он вряд ли будет достаточно широким для меня.

Она задумалась.

– Вытяжка работает, – сообразила девушка спустя минуту, прижимая руку к решетке, – она забирает углекислый газ из камеры и загоняет сюда кислород. Если я сломаю ее, то довольно быстро задохнусь. Впрочем, это будет запасной вариант – на случай неизбежности самоубийства.

Обследовав потолок, изобретательная Ильина принялась прослушивать стены. За тремя из них царила тишина, а вот четвертая Ларису заинтересовала. Там еле слышно шумела вода.

«Либо водопровод, либо канализация, либо подземная река», – догадалась девушка.

Увлеченная своими маленькими открытиями, Ильина совершенно перестала бояться мозгоедов. Она елозила ухом по стене, пытаясь понять, в какой ее точке шум воды слышен наиболее четко, когда тонкие усики коснулись ее головы. Через мгновение острые челюсти муравья впились Ларисе в мочку. Закричав, девушка оторвала мозгоеда от своего уха и бросила его на пол. Через секунду еще один пробежал по ее кисти и нырнул в рукав.

– А-а-а-а! – завопила Лара.

Она сильно ударилась предплечьем о стену, пытаясь придавить мозгоеда прямо под одеждой. Очевидно, ей это удалось, так как продвижение насекомого остановилось. В этот момент новый муравей прыгнул ей на волосы и быстро-быстро побежал к укушенному уху. Лариса отбросила его в сторону. Еще двое поднимались по ногам. Сбросив их, Ильина стремительно села на пол, подняла воротник халата, нырнула в горловину и зажала отверстие изнутри. Теперь она сидела в тканевом мешке, а мозгоеды бегали снаружи. Впрочем, девушка ни секунды не сомневалась, что ее успех – явление сугубо временное. И точно – раздался негромкий треск, и один из мозгоедов прокусил в халате дырочку. В отверстие просунулся алчущий ус и защекотал щеку Ильиной. Прицельным щелчком Лариса отправила его наружу, но тут же раздался новый треск, где-то в районе ее поясницы. Мозгоед прогрыз дырочку в халате, прорвался внутрь кокона и побежал по спине Лары вверх, к ее голове.

– Ах ты, гад, – пробормотала Ильина, пытаясь достать муравья рукой, но тот был проворнее. В конце концов Ларисе удалось придавить его у самого уха, но победа была пирровой – мозгоеды прорвали хлипкую преграду и побежали по спине Ильиной густой толпой.

– Мама! – закричала девушка, судорожно стряхивая насекомых.

Терять разум ей отчаянно не хотелось – он был ее последним достоянием. К тому же девушку будоражила загадка о миссис или мистере Х, чья роль в этой истории была сколь зловеща, столь и загадочна.

«А еще я очень хочу сходить в гости к Маргарите Утюговой, посмотреть ей в глаза и спросить, рада ли она, что получила свое бессмертие, и считает ли проведенный обмен равноценным», – подумала Лариса.

Пока девушка отбивалась от мозгоедов, которые бежали по ее спине и рукам, несколько насекомых упали с потолка ей на голову. Почувствовав близость жертвы, они быстро поползли по волосам Ильиной к ее ушам.

– Спасите! – взвизгнула девушка, хотя спасать ее было абсолютно некому.

Один из муравьев уже начал заползать в ухо Ильиной, его усы трепетали от предвкушения, но тут Ларисе пришла в голову свежая идея. Вытащив отчаянно упиравшегося мозгоеда из уха за задние лапы, Ильина отшвырнула его в сторону, а затем вынула из кармана изгрызанного халата наполовину полную бутылку пепси. Она открыла ее и поставила на пол, а затем принялась крошить ментоловые сигареты одну за другой и высыпать табак в напиток. Один из муравьев заполз в ее трусы, запутался и принялся кусаться, но Лара мужественно терпела его явно недостойное поведение.

«Главное, что ему оттуда до мозга далеко», – думала она, перемешивая получившуюся смесь и попутно стряхивая с себя мозгоедов, которых становилось все больше. Содрогаясь от прикосновения бесчисленных колючих лап к ее телу, Лариса выудила из бездонного, как у Мэри Поппинс, кармана использованный бумажный носовой платок и поблагодарила всевышнего за то, что не выбросила его, как намеревалась. Затем она быстро разорвала мятую бумажку на две половины, скатала шарики, смочила их смесью с запахом пепси, табака и ментола и сунула затычки в уши. Этого Ларе показалось мало и, немного подумав, она вылила остатки вонючей жидкости из бутылки себе на волосы.

Те мозгоеды, которые уже добрались до головы Ильиной, засуетились. Несколько мгновений они бестолково тыкались во все стороны, одурев от неприятного запаха, а потом побежали назад. Остальные приостановились.

– Вот так вот! – торжествующе сказала Лариса и наконец-то вытащила муравья из трусов.

Потом она щелкнула зажигалкой, осмотрелась и вздрогнула от омерзения – пол камеры медленно шевелился, плотно покрытый ковром из насекомых.

Когда Богдан с полковником наконец отпилили большой кусок упавшего на дорогу дерева и откатили его в сторону, с них градом лил пот.

– Давай я поеду первым, – сказал Рязанцев Овчинникову.

Богдан кивнул.

– О’кей, поезжай вперед, я за тобой, – сказал он. – Кстати, у меня есть хай-джек в багажнике, имей это в виду, – добавил Овчинников, залезая в свою машину.

– Хорошо! – крикнул Владимир Евгеньевич, направляясь к «УАЗу».

В этот момент Богдан краем глаза заметил в лесу какое-то движение. Молодой человек дважды моргнул.

«Показалось», – подумал Овчинников.

Несколько секунд он стоял, всматриваясь во тьму, но так ничего больше и не увидел.

«Нам надо как можно быстрее попасть в институт и забрать оттуда невесту полковника и Лизу», – подумал он.

В салоне «Крузера» было тихо. Отсюда, из домика на колесах, ночной лес казался гораздо менее страшным. Богдан увидел, как «УАЗ» полковника нырнул в проем, выпиленный бензопилой, и поехал дальше по дороге. Ему опять показалось, что он увидел в зарослях какое-то движение, но он вновь не придал этому значения. Когда-то, в далеком детстве, маленький Богдан спал один в темной комнате, и, когда мама выключала свет и уходила, у него начинался еженощный кошмар. Ему казалось, что в щели между шкафом и стеной дома прячется человек, и чем больше Богдан присматривался, тем четче видел его. Утром он проверял это место и ничего не находил, но на следующую ночь все повторялось. Наконец Овчинников подрос, и бояться ему надоело.

С тех пор он не верил своему воображению, поэтому и не обратил внимания на смутные очертания пса, стоявшего возле дороги и смотревшего на проезжающие мимо машины.

Крысиный вожак, выросший до размеров небольшой свиньи, изо всех сил грыз картофель. Вокруг сгрудились другие крысы. Куча корнеплодов, которая еще совсем недавно была большой, стала маленькой и грозила вообще вскоре исчезнуть в раздувшихся желудках грызунов. Крысы ели и наливались ненавистью к вивисекторам. Какое множество их братьев и сестер умертвили во имя науки! При мысли об этом вожак принялся поедать картофель с утроенной энергией. Лужа, которая натекла из открытых и разморозившихся холодильников, стала совсем большой и достигла стены. Влага постепенно проникала на нижний этаж. На белом потолке располагавшейся внизу лаборатории уже висели большие прозрачные капли, которые до поры до времени никто не замечал – персонал НИИ был поголовно занят обсуждением подробностей последнего покушения на директора. Вожак посмотрел на озерцо и вернулся к трапезе. Его красные глаза возбужденно блестели.

– Ой, что это? Ой, кто это?! – раздался испуганный голос.

Вожак повернулся. Стоящая в дверях полная дама средних лет была главным бухгалтером НИИ – Зинаидой Валериевной Дрыгайло. Рассмотрев животных, женщина попятилась. В ее глазах появился ужас.

– Дожили! В пищеблоке крысы! И какие! А гадят как кошмарно! – бормотала она, отступая.

Вожак перестал есть. Он следил за ее перемещением своими красными глазами, но пока не нападал. Дрыгайло побежала по коридору к приемной директора, с трудом перемещая в пространстве свои обширные телеса.

– Сонечка, представляете, в пищеблоке полным-полно огромных крыс! – закричала бухгалтер с порога, обращаясь к неправдоподобно красивой секретарше Утюгова.

Та удивленно захлопала огромными васильковыми глазами.

– Да, там крысы, – продолжила Зинаида Валериевна, – и каждая размером со свинью. Не представляю, что они делают в здании НИИ! Их нужно немедленно уничтожить!

В безмятежных глазах Сонечки появилась тревога. Она взяла в руки мобильный и набрала номер директора, а бухгалтер залпом выпила стакан воды и рухнула в кресло.

Ева мерзла. И обе кроссовки, и свернутый ремень, и джинсы сидели в туннелях довольно плотно и не давали мозгоедам прорваться в камеру, но холодный карцер без еды, воды и мебели подтачивал силы Ершовой.

– Только бы Рязанцев нашел меня побыстрее, – вздыхала невеста полковника, приплясывая на холодном каменном полу.

Ей пришла в голову мысль постучать по стенам: вдруг Лариса или кто-нибудь другой услышат, но у Евы не было ничего достаточно твердого, кроме мобильного телефона, которым она не хотела жертвовать.

Ершова присела на корточки и обхватила плечи руками, стараясь сохранить тепло. Мозгоед по-прежнему висел на потолке. Он не двигался, лишь слегка шевелил усиками и терпеливо ждал своего часа. Сидя в кромешной тьме, девушка думала о Рязанцеве. Они познакомились зимой, когда юная выпускница вуза Ева Хасановна Ершова только поступила на работу в ФСБ. Она шла по белому хрустящему снегу к зданию, в котором располагался ее будущий отдел. В это время Рязанцев стоял перед входом под широким козырьком, слегка загибавшимся вверх, и курил. Он был в рубашке и джинсах и совсем не боялся холода. Смуглая Ева, кутаясь в толстую шубу, остановилась прямо перед мужчиной. У него была плотная фигура, необъятно широкие плечи, короткая стрижка и внимательный взгляд. Этот взгляд пронзил тоненькую Еву, словно рентген. Глаза мужчины слегка прищурились. Они стояли и смотрели друг на друга, а большие белые хлопья все падали, падали бесшумно…

– В наш отдел? – спросил полковник и выбросил окурок в урну.

– Хотелось бы, – улыбнулась Ершова. Мужчина ей понравился с первого взгляда.

– Ну тогда пойдем, – кивнул Рязанцев, открыл перед Евой тяжелую стеклянную дверь и повел ее вверх по лестнице.

Даже сейчас она, сидя в холодном карцере безо всякой надежды на быстрое спасение, улыбнулась, вспоминая о белом снеге, сером небе, свежем морозном воздухе и о надежном, как скала, мужчине на крыльце.

Лиза очнулась, но у нее даже не хватило сил открыть глаза. В голове была пустота и туман. Лоб горел в жестокой лихорадке, простреленную руку дергало, из лопатки, в которую попала пуля, сочилась липкая жижа и пропитывала пучки травы, приложенные к ране. Минина не помнила ни кто она, ни как сюда попала, но понимала, что умирает. В норе, где она лежала, никого не было, и это окончательно лишало девушку какой-либо надежды.

– Помогите! – прошептала Елизавета сухими губами.

Ей отчаянно хотелось пить.

– Кто-нибудь, – добавила Минина.

Ее сознание периодически отключалось. Время от времени в нору врывался порыв холодного влажного ветра и приводил девушку в чувство. Несмотря на боль и начинающуюся агонию, Лизе отчаянно хотелось вспомнить, кто она.

– У меня должны быть документы, – простонала девушка. – И у меня должны быть друзья. Что я сделала, чтобы заслужить такую кару? Неужели я настолько грешна?

Елизавете становилось все труднее дышать. Она отчаянно хватала воздух ртом, но никак не могла надышаться.

Комиссаров, бегущий по лесу, услышал их издалека. Две машины медленно ехали по непролазной грязи, в которую превращалась дорога, ведущая в институт, во время дождя.

«Едут в НИИ. Больше по этой дороге никто не ездит. Но что им нужно там ночью?»

Зверь подбежал поближе к проезжей части и посмотрел на внедорожники сквозь густую листву.

«Друзья? Или враги?» – спросил себя Степан.

Машины остановились. Дорогу перегородило дерево. Из одной машины вышел мужчина с бензопилой. Из второго внедорожника выпрыгнул парень с топором. Его внешность показалась бывшему директору НИИ Новых биотехнологий странно знакомой.

«Я его определенно где-то видел, – подумал Комиссаров. – Но уже не помню, при каких это было обстоятельствах».

Стоя под проливным дождем по колено в грязи, люди боролись с препятствием. Пользуясь тем, что они сосредоточены на бревне, Степан выбежал на дорогу и осторожно подошел к машинам сзади. Номер на первом внедорожнике был густо покрыт грязью, и Комиссаров стер ее подушечками своей лапы.

«Спецслужбы, – понял он, глядя на номер. – И их визит наверняка связан с пострадавшей девушкой. Но как им сообщить, что она у меня? Как провести их в нору? Эти люди наверняка вооружены, и я могу себе представить, как они поступят, увидев ночью в лесу огромного пса».

Он еще раз обошел машины, а потом встал на задние лапы и заглянул в салон. На заднем сиденье «УАЗа» лежала большая дорожная аптечка. Это было то, что нужно. Но как до нее добраться? Мужчина выключил бензопилу и пошел к машине. Степан метнулся в темноту зарослей.

– Крысы? – спросил Утюгов в трубку, морщась от боли в ушибленном ребре. – Большие? В пищеблоке?

Голубоглазая секретарша нервно вышагивала по кабинету, стуча высокими каблуками. Пальцы, которыми она сжимала сотовый, побелели.

– Так сказала Дрыгайло, – уточнила Сонечка, посмотрев на сидевшую в кресле бухгалтершу.

Зинаида Валериевна слыла человеком без особой фантазии, и представить себе, что она выдумала историю про гигантских сбежавших крыс, было невозможно.

– Ладно, сейчас я отправлю пару человек в пищеблок, пусть посмотрят, – ответил директор и отключил связь.

Секретарша положила телефон на стол и повернулась к Дрыгайло.

– Все в порядке, – преувеличенно бодро сказала она. – Я думаю, что вы можете совершенно спокойно вернуться на свое рабочее место. Валентин Эмильевич незамедлительно примет меры по поимке грызунов.

Бухгалтерша не двинулась с места.

– Пусть сначала их выловят, а потом я пойду, – покачала женщина головой, – они опасны, а пищеблок совсем близко. Не факт, что крысы все еще находятся именно там. В общем, выходить одна в коридор я сейчас не хочу.

Лицо бухгалтерши стало печальным.

– Я всегда чувствовала, что этим закончится! – воскликнула она. – Мы и так во время дождей фактически отрезаны от всего остального мира, мы и так боимся выходить из здания в одиночку, потому что в лесу якобы бродят страшные чудовища, а тут еще и в самом здании грызуны-мутанты вырвались на свободу! Ты бы, Сонечка, видела их глаза! Страшные! Красные! Я давно понимала, что отсюда надо уезжать, но Валентин Эмильевич обещал мне новые зубы взамен выпавших, да и зарплата тут высокая… Зря я не уехала! Так бы и жила со вставной челюстью на присосках, ничего страшного. Это ж не такие жуткие проблемы, как у милейшей Василисы Егоровны, нашей вахтерши. Та ведь только и живет потому, что ей Валентин Эмильевич дает специальный препарат. Это она мне так сама сказала.

– Зинаида Валериевна, не надо истерик, – оборвала бухгалтершу Сонечка. – При чем тут Василиса Егоровна? К тому же вы говорите ерунду насчет того, что вам страшно выходить в коридор. Я вас уверяю, что добровольно грызуны никогда не покинут место, где есть еда, и там их спокойненько одного за другим перестреляют.

– А если они хотят мстить? – негромко спросила Дрыгайло.

– За что? Кому? – не поняла Сонечка. На лбу ее невероятно красивого лица появилась вертикальная складка.

– Нам всем. С точки зрения грызунов мы, люди, совершали геноцид.

– Во имя науки, – вставила секретарша, помимо воли прислушиваясь.

– Да, это так, но у грызунов может быть своя точка зрения. Давайте посмотрим правде в глаза: у нас в НИИ с ними не миндальничали. У нас и с людьми-то не миндальничают, что уж говорить о крысах!

В коридоре было тихо. Соня подошла к двери, обитой удивительной пупырчатой кожей, так поразившей в свое время Лизу, и прикрыла ее поплотнее.

– Подождем, – сказала секретарша, – в конце концов зачем зря рисковать? Вы правы: лучше посидеть здесь, пока всех грызунов не выловят.

После разговора с Дрыгайло Сонечке стало страшно оставаться в приемной одной.

Осмотрев пол, Лариса подняла зажигалку и осветила потолок. Там тоже было полно мозгоедов.

– Ужас, сколько их, этих гадов, – пробормотала Ильина. – Невозможно себе представить, что будет, если эти муравьи с измененным генетическим кодом вырвутся из подвалов «обители зла», которой является наш НИИ, и рассеются по земле. Сколько горя и страха они принесут!

Девушка вздрогнула, представив себе такую ужасную перспективу. Ковер из насекомых шевелился, покрывая ее ноги. Муравьи царапали кожу Лары лапками, бегали по ее телу, но выше плеч не поднимались.

– И ведь я сама принимала участие в их создании, – горько усмехнулась Ильина, – все надеялась прилежным поведением выторговать себе более привлекательную конфигурацию тела!

Ноги Ларисы начинали уставать. В карцере было очень холодно, мокрые волосы прилипли к голове. Влажная одежда, пропитанная смесью пепси с табаком, не защищала от низкой температуры воздуха в помещении.

«Мне не спастись, – подумала Лариса. – Даже если мозгоеды не доберутся до моего мозга, Утюгов убьет меня как-нибудь иначе. И переживу я карцер или нет, значения не имеет».

Жуткий холод сковывал тело Ильиной. Ее трясло крупной дрожью. Муравьи ползали по ногам девушки, и это было отвратительно. Повинуясь внезапному импульсу, Лариса принялась яростно давить насекомых ногами.

– Пусть вас хоть будет поменьше! – бормотала она, с силой опуская большие ступни, обутые в туфли на низких каблуках, на мерзких насекомых. Она давила и давила их, чувствуя, как пессимизм отступает и ей становится теплее. Муравьи побежали прочь, пытаясь избежать своей участи. Бороться с мозгоедами было трудно, их тела были покрыты твердым панцирем, поэтому Лариса старалась действовать каблуком, который создавал большее давление.

Дождь почти прекратился и теперь лишь мелко моросил. «УАЗ» и «Крузер» пробирались по глубокой жидкой грязи, которая когда-то была дорогой. Изредка с деревьев, вплотную подходивших к проезжей части, падали крупные капли. Внезапно «УАЗ» полковника остановился. «Крузер» подъехал к нему вплотную и тоже притормозил. Рязанцев и Овчинников вышли из автомобилей. Дорога впереди представляла собой гладкое озеро метров пятидесяти длиной.

– Не зная броду, не суйся в воду, – мрачно сказал Владимир Евгеньевич, глядя на свои ноги, обутые в кроссовки. – Давай так: я пойду вперед пешком, а ты поедешь за мной на машине. Все равно узнать глубину воды, не промерив ее, невозможно.

– Это разумно, – согласился Богдан.

Заглушив «УАЗ», полковник ступил в воду, чавкая совершенно мокрыми кроссовками, на которые налипли, казалось, тонны грязи. Овчинников залез в «Крузер» и потихоньку двинулся следом. «УАЗ» полковника остался стоять на берегу.

– Тут всего лишь по колено, – пробормотал полковник, с трудом переставляя ноги, глубоко утопавшие в илистом дне, – но лучше перестраховаться.

Лес, черный и мокрый от дождя, стоял справа и слева сплошной стеной. Запах растительности был тяжелым, чуждым и каким-то южным.

– Прямо-таки экваториальные леса, – сказал Владимир Евгеньевич и оглянулся.

«Крузер» тихонько ехал за ним, урча двигателем и освещая водную поверхность ярким светом ксеноновых фар.

Дорога казалась нормальной – полковник погрузился по колено. Пару раз его ноги упирались в какие-то твердые камни, но на продвижение внедорожника это не оказывало существенного влияния. Через несколько минут «море» закончилось, и автомобиль Богдана выехал на относительно жесткую поверхность из влажной глины.

– Никаких проблем! – крикнул Овчинников в открытое окно внедорожника. – Можно было ехать напрямую. Хотя я согласен, что надо было проверить.

Рязанцев кивнул и быстро пошел назад через огромную лужу. Он был на половине пути, когда ему показалось, что около «УАЗа» кто-то стоит. Полковник присмотрелся, потом замедлил шаг. Справа от его автомобиля во тьме светились два больших глаза. Остановившись, Владимир Евгеньевич вытащил из заднего кармана джинсов пистолет и щелчком взвел курок.

Понимая, что она замерзает, Ева принялась ходить туда и сюда по камере. Карцер был крошечным, и девушке удавалось сделать всего около полудюжины шагов, да и те были маленькими. Вскоре у Ершовой закружилась голова. Тогда девушка принялась делать приседания и отжиматься от пола.

«Володя наверняка уже близко, – думала она, – и он уж точно будет искать меня, пока не найдет».

Ева проверила, насколько плотно держатся в туннелях ее вещи, и немного поправила ремень, который время от времени слегка сдвигали атаки голодных мозгоедов. Через некоторое время девушка устала отжиматься и села на корточки в углу камеры. Ожидание становилось нестерпимым. Через некоторое время в ушах у Ершовой что-то тоненько зазвенело.

– Это из-за полнейшей темноты и тишины, – сказала Ева вслух, чтобы хоть что-то услышать, – скоро у меня начнутся сенсорная депривация и галлюцинации.

Она вытащила мобильный телефон и некоторое время поиграла в игры, потом перечитала все сохранившиеся в памяти сотового сообщения, затем изучила телефонную книгу. На индикаторе зарядки оставалось всего две палочки, поэтому Ева выключила аппарат.

После этого ей стало совсем одиноко, словно телефон был некоей ниточкой, которая поддерживала связь с окружающим миром.

«Спокойно, – подумала Ершова, сжимая в ладони выключенный телефон и ожидая, пока перед глазами перестанут плясать цветные пятна, – связи в подвале все равно нет, это все чисто эмоциональные штучки».

Она еще немного походила и, проверив ремень, засунула в туннель еще и носок. Преграда стала крепче. Давление насекомых уже никак не ощущалось – видимо, муравьи сочли преграду непреодолимой и оставили свои атаки.

– А может, мне поспать? Проснусь, а Володя уже здесь, – сказала девушка самой себе.

Пол был холодным, но Ева умудрилась кое-как свернуться на кирпичах калачиком, уставшая, голодная и замерзшая. Она закрыла глаза. Через некоторое время дыхание девушки стало мерным и спокойным. Мозгоед, терпеливо ожидавший на потолке своего часа, неспешно двинулся вперед.

Превозмогая панику, Лиза заставляла себя дышать. Ее молодое, тренированное и здоровое тело не хотело умирать. Горло перехватывало. Было холодно, девушку бил сильнейший озноб, сказывалась огромная потеря крови.

«Я хочу жить!» – думала Минина, стараясь не шевелиться. Какое-то внутреннее чутье подсказывало ей, что от этого будет только хуже.

В норе было темно. Лиза открыла глаза, но ничего не увидела, никакого просвета. Она лежала на мягкой подстилке из листьев и перьев, но та почти вся пропиталась кровью. В голове был сплошной туман из-за лихорадки.

«Хоть бы знать, что произошло и как я сюда попала, – думала девушка, мучаясь от боли и невозможности вспомнить хоть какие-либо подробности случившегося. – Где я? Почему я в лесу? Кто меня сюда принес и поможет ли он мне? Кто этот человек – друг или враг?»

Дыхание со свистом вырывалось из горла Мининой. Время от времени Лиза теряла сознание, потом приходила в себя и начинала бредить. Сердце в ее груди билось все слабее, пульс был неровным, с перебоями. Начиналось чудовищное воспаление. Организм девушки, как мог, боролся со смертью, но уже начинал сдаваться.

– Проверьте пищеблок. С оружием! По крысам стрелять на поражение, – сухо приказал Утюгов двоим своим охранникам. – Когда выполните, придете и отчитаетесь.

Амбалы, разум которых был необратимо искалечен мозгоедами, быстро вышли. В комнате остались Валентин Эмильевич и сидевшая напротив него инспектор отдела кадров. Еще два охранника директора ждали за дверью.

– Ну что же вы, Марина Яковлевна, продемонстрировали такой глубокий непрофессионализм, – глухо сказал профессор.

Третий глаз инспекторши безжизненно лежал в волосах и не шевелился. В глазах женщины застыл ужас.

– Как же вы могли пропустить ко мне убийцу? – продолжал Утюгов.

По спине фурии поползла одинокая капля пота.

– Мало того, что она едва не убила меня, – добавил профессор, и его голос стал низким и вкрадчивым, – так еще и стала причиной, по которой мне пришлось отправить в карцер сотрудницу ФСБ России! И, смею вас уверить, из спецслужб за ней скоро явятся. Может, и не сразу, но, прекратив получать ее донесения, они неизбежно всполошатся. Конечно, мозго-еды к тому моменту уже сделают свое дело, и она ничего не расскажет. Но изменения в личности сотрудницы могут их насторожить.

Инспекторша опустила глаза на стол. Неподалеку от нее стояли большие тяжелые часы.

«Надо просто ударить его по голове, – думала фурия, – а потом выйти из кабинета, как ни в чем не бывало».

Она знала, что не осмелится. Марина Яковлевна слишком боялась Утюгова.

– К тому же из-за вас я потерял одну из лучших своих сотрудниц, Ларису Ильину. Она была очень, очень талантливой ученой. К сожалению, после встречи с мозгоедами максимум на что она будет способна, так это на работу вахтерши. Впрочем, как вы знаете, это место уже надежно занято.

Директор откинулся на спинку стула и скривился, потирая руками перевязанную грудь.

– В общем, – подытожил он, – нам придется вас наказать.

Фурия закрыла глаза.

– Нам как раз нужен доброволец для испытания нового препарата, который предположительно может способствовать отращиванию потерянных конечностей. Но перед тем как давать его вам, Мариночка, мы вынуждены будем лишить вас их. Вы понимаете, да?

Инспекторша подняла голову. Ужас в ее глазах сменился ненавистью. Теперь женщина была готова на все, что угодно.

Крысиный вожак услышал шаги в коридоре и насторожился. Шаги были уверенные, мерные, тяжелые.

«Это по наши души», – понял он, окидывая взглядом свою стаю.

Люди приближались. Грызун подал знак, и крысы бесшумно бросились врассыпную и спрятались, пользуясь при этом как интеллектом, так и генетической памятью. На полу пищеблока остались потеки воды, картофельная кожура и обрывки упаковки.

– Где эти твари? – громко спросил один из охранников Утюгова, входя в помещение и передергивая затвор. Тот звонко щелкнул. Приспешник директора был одет в черный джинсовый костюм, делавший его похожим на эсэсовца.

Он окинул взглядом разгромленную комнату. Вслед за ним вошел его напарник в тяжелых армейских ботинках и тоже вытащил пистолет.

– Никого, – сказал охранник в черном, над личностью которого в свое время усиленно поработали мозгоеды.

– Они где-то здесь, – не согласился второй. – Прячутся.

Первый охранник ступил на мокрый пол. Под его ногами захрустел мусор.

– Их тут нет, Витек, – пожал плечами мужчина в джинсовом костюме и взялся за телефон, намереваясь позвонить Утюгову.

– Есть, есть, – прошипел второй, – это умные и хитрые твари, они затаились и ждут.

Он прислушался. В помещении стояла полная тишина. Охранники внимательно осмотрели комнату. Никого. Они уже собирались уходить, когда охранник, одетый в тяжелые ботинки, увидел кое-что странное.

– Смотри, – сказал он, – что там такое красное?

На одной из кастрюль, стоявших на полке вдоль стены, виднелись два алых пятна.

– Не знаю, – растерянно сказал охранник в тяжелых ботинках, – может, кровь?

Они подошли к кастрюле. Два пятна на гладкой стальной поверхности дрогнули и сместились в сторону. В этот момент оба поняли, что это такое. И еще они поняли, что опоздали. Огромная крыса стояла прямо за их спиной, и ее красные, налитые кровью глаза отражались на сияющей, как зеркало, поверхности кастрюли.

– Ахтунг! – изо всех сил заорал Витек, поворачиваясь и вскидывая пистолет.

Острые, как шило, зубы полоснули его по шее, вспарывая артерии. Брызнула кровь. Охранник рухнул. Пистолет отлетел далеко в сторону и упал в лужу, натекшую из холодильника. Второй мужчина попятился, держа пистолет в вытянутой руке. Его кисть дрожала. Он обернулся. До выхода в коридор было еще далеко. В этот момент сильный удар в спину сбил охранника с ног. Через несколько секунд все было кончено.

– Рассредоточиваемся! – дал сигнал вожак. – Убивайте всех, кого увидите. Смерть вивисекторам!

Он бесшумно выбежал в коридор. Гладкий горячий хвост крысы извивался, как тело змеи. Вслед за ним помчались его сородичи. На лестнице они остановились и разделились. В больших крысиных сердцах билась ненависть. Наконец-то они могли отыграться за бесчисленные толпы невинно убиенных собратьев, которые нашли свой безвременный конец в лабораториях института!

Лариса давила и давила мозгоедов, а их становилось все больше и больше. Трупы муравьев резко пахли чем-то мускусным. Тела умерших насекомых накрывали толпы их живых собратьев, вылезавших из туннелей.

«Сколько же их тут?» – спросила саму себя Ильина.

Ей уже было ясно, что таким способом с мозгоедами не справиться. Девушка все больше уставала, ей хотелось сесть или хотя бы прислониться к стене, но все вокруг кишело тысячами муравьев-мутантов. Чувствуя всей кожей ползающих по ней существ, Ильина вдруг испытала отчаянный прилив ненависти. Она не ощущала страха. Девушка забыла о холоде. Мокрые прилипшие волосы больше не беспокоили Ларису.

– Убью. Всех. Уродов, – четко сказала Лара, глядя невидящими глазами в кромешную тьму.

Она подошла к стене, за которой слышала шум воды, и еще раз напрягла слух. Там продолжался шум. Замерзшими пальцами Ильина расстегнула ремень, сняла с него стальную пряжку и слегка поковыряла известку между кирпичами. Как она и надеялась, раствор отсырел.

– Потому что вытяжку включают только тогда, когда в карцере кто-то сидит, – громко произнесла Лариса.

Найдя место, где шум воды был слышен лучше всего, Ильина принялась ковырять известку. К сожалению, кирпичи лежали плотно один к другому, и работать было трудно.

«Проблема только в первом кирпиче, – поняла Лариса. – Второй будет вынимать уже легче. Третий – еще легче».

Работая, она согревалась. Ей показалось, что шум воды стал громче.

«Может, это ливневая канализация и на улице идет дождь?» – предположила Ильина, аккуратно отковыривая раствор пряжкой. Ее длинные пальцы словно специально были приспособлены для этой работы. Муравьи продолжали бегать по ее ногам и рукам, забиваясь в рукава и кусая за ноги.

– Ничего, подождите немного. Я участвовала в вашем создании, я вас и утоплю, – мрачно сказала Лариса.

О том, как будет спасаться она сама, Ильина не думала.

Огромный пес неподвижно стоял около «УАЗа». Он был черным и массивным, как гора. Полковник, прошедший множество горячих точек и не единожды рисковавший жизнью, с трудом перевел дух – такого зверя он не видел никогда. Сжав в кулак всю волю, Рязанцев поднял пистолет и прицелился. Взгляды зверя и человека встретились.

– Твою мать, – пробормотал потрясенный полковник.

У зверя были совершенно человеческие глаза.

«Вокруг НИИ по лесу рыщут мутанты», – вспомнились ему слухи.

Никогда, ни при каких обстоятельствах он бы не поверил в то, что такое возможно, если бы не видел сейчас подобное чудовище собственными глазами.

– Уходи! – громко сказал Владимир Евгеньевич, не опуская пистолета.

Зверь не двинулся. Рязанцев был не из робкого десятка, но его бил озноб. С противоположной стороны лужи засигналил «Крузер» – Овчинников забеспокоился из-за долгого отсутствия полковника. Почти сразу же у Рязанцева зазвонил мобильный – Богдан набрал его номер. Владимир Евгеньевич трубку не взял, телефон все звонил и звонил.

– Я буду стрелять. Уходи, – спокойно повторил Рязанцев, прицеливаясь псу между глаз.

Но вместо того чтобы уйти, огромный пес сел на задние лапы и ткнулся носом в бок «УАЗа».

– Ты хочешь поехать со мной, хорошая собачка? – спросил Владимир Евгеньевич, с трудом переводя дух.

Зверь отрицательно покачал головой. Полковник с головы до ног покрылся холодным потом. Если до этого простого движения он еще не до конца верил в то, что пес полностью разумен, то сейчас у него от изумления буквально подкосились ноги.

В этот момент послышался звук мотора. Бог-дан, решивший, что у полковника какие-то проблемы, ехал через лужу обратно. Яркий свет ксеноновых ламп ударил псу в глаза. Спустя мгновение Овчинников вывалился из внедорожника и открыл огонь. Оглушительно загрохотали выстрелы. Зверь черной тенью метнулся в заросли и исчез. Богдан, лежавший в грязи, продолжал стрелять.

– Что это было? – спросил он, с трудом переводя дух. – Он собирался напасть?

– Не знаю, – задумчиво покачал головой полковник. – Этот пес понимает речь. Ему что-то от нас было нужно.

– Ужин? – предположил Овчинников, засовывая свой «узи» за пояс.

– Нет. Что-то… в машине, – сказал Рязанцев.

Он подошел к своему «УАЗу», распахнул дверцу и заглянул внутрь. Почти сразу же ему на глаза попалась большая коробка на заднем сиденье.

– Разве что аптечка? – предположил Владимир Евгеньевич, пожав плечами. – Я думаю, что этот пес – один из ваших бывших коллег, сотрудник НИИ. Очередная жертва экспериментов…

Он осекся и с ужасом посмотрел на Богдана. В голову полковника пришла сумасшедшая мысль.

– А вдруг это Ева?! – воскликнул он. – Вдруг это была она?! А что, если Утюгов сделал из нее чудовище и выпустил в лес? Тогда понятно, почему она хотела ехать со мной! Ах я идиот!

Он повернулся к лесу.

– Ева! – закричал полковник. – Ева!!!

Его голос эхом прокатился по лесу.

Несмотря на холод и неудобную позу, Ева заснула почти мгновенно. Ей снилось лето. В небе сияло ласковое солнышко, дул легкий ветерок, деревья были покрыты свежей сочной зеленью, а в темной воде неглубокой прозрачной речки крутились небольшие водовороты. Девушка сняла шлепанцы, села и опустила ноги в воду. Кто-то подошел к ней сзади и сел рядом. Еве было спокойно и уютно. Вокруг царили красота и тишина прекрасного летнего дня.

– Обернись, – сказал мужской голос в сознании девушки.

Ева повернула голову. Прямо за ее спиной стоял большой муравейник.

– Ну и что, – сказала Ершова человеку, лица которого не видела, но голос которого был ей бесконечно знаком и любим, – я их не боюсь.

Девушка отвернулась от муравейника и посмотрела в воду. На песчаном дне, покрытом рябью, росли темно-зеленые водоросли и плавали маленькие серебристые рыбки.

– Уходи отсюда, – сказал мужчина голосом полковника Рязанцева.

Ева повернулась и снова посмотрела на муравейник. Он не выглядел опасным – так, кучка земли с мелкими листьями, сосновыми иглами, песком и глиной. Девушка пожала плечами и вновь стала смотреть в воду. Один из муравьев выполз из муравейника, подполз к пальцам девушки и побежал по ее руке. Ева ощутила приятное мелкое покалывание на коже.

– Уходи! Быстрее!! – закричал мужчина.

– Я не боюсь, – повторила Ева. – Когда-то мама читала мне сказку «Стрекоза и муравей», и там стрекоза была ленивой, а муравей работящим.

Насекомое добежало до ее плеча и на мгновение остановилось. Девушка продолжала спокойно спать. Еве привиделось, что муравей хочет ей что-то сказать. Он шевелил длинными усиками и умильно смотрел на девушку.

– Букашечка, – ласково сказала Ершова муравью.

И в этот момент она проснулась. Насекомое, почти добравшееся до ее головы, почувствовало, что опаздывает, и пулей кинулось вперед.

– Где я? Что со мной? – спросонья бормотала девушка, теряя драгоценные мгновения.

Ее щеку что-то кольнуло, усики защекотали мочку. Мгновение – и насекомое ворвалось Еве в ухо.

– Не-е-е-ет! – заорала Ершова изо всех сил, окончательно проснувшись.

Ее палец метнулся к уху вслед за мозгоедом. Если бы Ева ткнула в ухо мизинцем, все сложилось бы более благополучно и она сумела бы придавить насекомому брюшко, но девушка сунула в ухо указательный палец и поэтому успела оторвать мозгоеду только одну из задних лап.

– А-а-а-а! – кричала Ева, пытаясь продвинуть палец в ухо как можно глубже.

Она ковырнула ногтем и вытащила наружу одну из задних ног насекомого. Затем догадалась сунуть в ухо мизинец. К сожалению, мозгоед успел еще немного продвинуться вперед по направлению к мозгу девушки, поэтому мизинцем Ева смогла оторвать ему только вторую лапу. Раненое насекомое, чуя близость мозга, продолжало из последних сил ползти вперед.

– Как мне его вытащить, как мне его вытащить? – орала Ершова, безуспешно ковыряя в ухе пальцем и чувствуя, как мозгоед тяжело ворочается в глубине ее головы, пытаясь ползти вперед.

Теперь вытащить смертельно опасное насекомое из уха Евы смогли бы только длинные тонкие пальцы Ларисы Ильиной.

Тяжелая капля упала на рабочий стол заместителя директора НИИ по административно– хозяйственной деятельности Виктора Коршунова. Мужчина, имеющий жабры и по этой причине вынужденный каждые два часа ложиться в ванну с водой, поднял голову. Потолок был мокрым.

– Я не понял. Что там происходит? – недоуменно спросил Коршунов.

На рабочие бумаги упала еще одна капля. Виктор присмотрелся. Капля была розовой.

– Воду, что ли, прорвало в пищеблоке, – недоумевающе пожал он плечами. – А откуда розовое?

Следующая капля была почти красной. Заместитель директора нахмурился.

– Похоже на кровь, – сказал он, понюхав каплю. – Это мне совсем не нравится! Скорее всего, отключилось электричество и разморозились холодильники с мясом, – решил он наконец.

Сложив бумаги в непромокаемую папку, Виктор вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Он направлялся в пищеблок. Как человек, отвечающий за хозяйственную деятельность института, он обязан был знать, что происходит с имуществом НИИ.

«Позвонить, что ли, Утюгову», – размышлял Коршунов, одетый в строгий костюм с галстуком. Виктор был уверен, что именно так должен выглядеть заместитель директора. Мужчина вышел на лестницу, поднялся по ней, ощущая неприятное покалывание в жабрах, и посмотрел в коридор.

Пусто.

Пожав плечами, Виктор спокойно пошел дальше, ощущая тем не менее какое-то странное волнение. Чем дальше по коридору шел заместитель директора, привыкший доверять своей интуиции, тем больше он нервничал. Ему начало казаться, что за ним следят чьи-то глаза.

– Что происходит? – громко спросил Коршунов, оборачиваясь.

Никого. Коридор был пуст.

Он дошел до двери в пищеблок, которая была открыта, и застыл на пороге.

– Мама! – прошептал Виктор, медленно пятясь и не отрывая глаз от двух растерзанных тел.

В этот момент позади него слегка скрипнул пол. Коршунов стремительно обернулся. Его сердце екнуло и ухнуло в пятки.

Прямо перед ним стояла огромная белая крыса. Существо было размером с небольшого медведя. Красные, налитые кровью глаза пристально смотрели на заместителя директора. Длинный, как удав, гладкий хвост змеился по полу.

Виктор не испугался. Удивительно, но в экстремальных ситуациях он не пугался вообще, а весь собирался, словно пружина. Заместитель директора сделал шаг назад и прижался спиной к стене, защищая тылы. А затем прыгнул вперед и резко ударил крысу ногой по носу. Грызун, не ожидавший такого отпора, отпрянул к стене, а заместитель директора изо всех сил помчался по коридору в сторону приемной Утюгова. Когда опомнившийся грызун бросился в погоню, Виктор уже влетел в дверь, обитую пупырчатой кожей, и с грохотом ее захлопнул.

Коршунову повезло – он встретился не с крупным и хитрым вожаком, а с одним из его младших братьев. Крыса-великан потер лапой нос и огляделся. Жертва ушла, но больше он такую ошибку не повторит.

Лизе становилось все хуже. Комиссаров сидел рядом с ней и тяжело дышал. Аптечка была так близко, ему почти удалось наладить контакт с ее владельцем, но тут появился второй парень, лицо которого показалось Степану смутно знакомым, и открыл огонь. Смерть в планы Комиссарова не входила – тогда у раненой девушки не осталось бы ни единого шанса. Пес наклонился и приложил прохладный нос к ее пылающему лбу. Лиза была без сознания. Она хрипло, с трудом дышала.

«Два пулевых ранения и вывихнутая нога, – перечислил про себя Степан, об укусе паука он не знал. – И если проблемы с ногой и ранение в руку не угрожают напрямую ее жизни, то пуля в спине – это очень большая проблема. Во-первых, она потеряла много крови. Во-вторых, началось воспаление. В-третьих, пуля застряла в кости. Сто против одного, что она не выживет».

Пес встал.

– Как бы там ни было, но мне нужна аптечка, – решил он, – тогда у девушки появится не один шанс из ста, а хотя бы два.

Заботливо укрыв Лизу подстилкой из мягких листьев и травы, Степан выбежал из норы. Пока девушка еще жива, сдаваться нельзя. Пес мчался по лесу огромными легкими прыжками, и перед его глазами мелькало прошлое. Вот он в своей лаборатории создает новые препараты, и его окружают веселые, жизнерадостные сотрудники. Вот профессор Утюгов, добрый и талантливый старичок, и его миловидная дочка. Вот полненькая бухгалтерша Зинаида Валериевна. Она улыбается, быстро трещит ее печатная машинка. Вот Алексей Гришин, спокойный застенчивый парень, строит глазки юной чернявой переводчице…

Псу встретился широкий ручей. Он перемахнул через него одним прыжком и рванул вперед, продолжая вспоминать.

Когда все изменилось? Степан знал ответ на этот вопрос совершенно точно. Все полетело в тартарары, когда на планерке он объявил, что создал препарат, способный продлевать жизнь до неограниченных пределов. Это открытие базировалось на теории российского ученого Алексея Оловникова, установившего, что каждая клетка может делиться ограниченное число раз, причем при каждом делении у нее укорачивается особый участок, называемый теломерой. Для создания препарата Комиссаров использовал гены гидры – существа, которое в принципе не стареет. Эффект был потрясающим. Мухи-дрозофилы, обработанные препаратом, перестали стареть и умирать!

В тот день светило солнце, было чудесное весеннее утро, и лес за стенами НИИ шумел и радовался отличной погоде.

– Вот он, этот препарат, – сказал Комиссаров, показывая сотрудникам субстанцию. – А вот мухи. И живут они долго.

– Долго не значит вечно, – тихо сказал Утюгов.

Комиссарову стало жаль профессора. Тот каждый день делал зарядку и ел только здоровую пищу. Утюгов был уже стар, но отчаянно не хотел умирать.

– За мушками следит Лариса Ильина, – сказал Степан, показывая в угол лаборатории, – они живут уже четвертый месяц.

– Подождем еще, – неуверенно сказал Владимир Эмильевич.

– Правильно, надо продолжать наблюдение, – хором сказали ученые, большинство из которых были молоды, а молодость не боится старости и смерти.

Но мушки не умерли ни назавтра, ни послезавтра, ни через полгода. А однажды утром Степан пришел в лабораторию и обнаружил, что помещение разгромлено, а препарат пропал.

Этого не мог сделать Утюгов – он находился в командировке во Владивостоке. Прошло много лет, а Степан так и не узнал, кто был вором…

«Я считал их всех своей семьей. Я верил своим сотрудникам, как себе, – подумал пес, легко перепрыгивая через заросли крапивы. – Но кто-то оказался Иудой».

Впереди послышался шум моторов. За те полчаса, пока Степан отсутствовал, машины продвинулись по грязи всего на километр.

– Да-да, – безжалостно повторил Утюгов, – мы лишим вас конечностей, а потом дадим препарат. И посмотрим, как они вырастут.

– Если вырастут, – сказала фурия сквозь зубы.

– Не волнуйтесь, милочка, – сказал Валентин Эмильевич, – у крыс же вырастали.

Марина Яковлевна откинулась на спинку стула. Волосы на ее голове шевелились – это бился в истерике третий глаз на усике.

«Бежать, бежать отсюда! – подумала инспекторша, изо всех сил сцепив зубы, чтобы не закричать. – Назад, в город, в реальный мир, подальше отсюда!»

Как и большинство сотрудников НИИ, у Марины Яковлевны были свои иллюзии. Она верила, что руководство института не пойдет на крайние меры. Что где-то в глубине души у Утюгова еще есть совесть. Что она в любой момент может покинуть стены НИИ, и только небольшое рукотворное уродство, созданное «ради науки и легко исправимое», держит ее здесь.

Все было не так. Марина Яковлевна заблуждалась. Утюгов как и любой диктатор упивался своей безнаказанностью и был готов на любые мерзости. Человеческого в нем не осталось ничего.

– Где ваша дочь? – вдруг произнесла инспекторша.

Марина не понимала, что заставило ее спросить об этом. Но, задавая вопрос, инспекторша отдела кадров не сомневалась, что с Маргаритой Утюговой в свое время случилось что-то по-настоящему ужасное.

Маленькие глаза профессора сузились в щелочки. В них сверкнула злоба.

– Как? – рассмеялся он сухим колючим смехом. – Вы еще не догадались?

Марину пробрала дрожь.

– Удивительно, до чего у меня тупые подчиненные! – сказал Валентин Эмильевич. – Ну, вы-то ладно, но меня удивляет, что даже Ильина, которая была самой умной женщиной из всех, кого я встречал, не поняла, что происходит.

– Она жива? – тихо спросила Марина. – В свое время Маргарита бесследно пропала.

– Жива, – тут же ответил профессор. – Ну разумеется.

– Она больше не человек?

Утюгов хихикнул, но ничего не ответил.

– Ваша дочь стала большим вековым дубом в лесу? Растением в цветном горшке? Мухой? Лабораторной крысой?

Профессор рассмеялся.

– Кстати, о крысах, – сказал он и потянулся к телефону. – Что-то Витек и Жора не звонят.

Он набрал номер. Охранники не ответили.

– Что такое? – не понял профессор. – Они уже должны были вернуться. В пищеблоке обнаружили крыс-мутантов, вы слышали?

– Нет, – покачала головой Марина Яковлевна, радуясь, что внимание директора сместилось с нее на другие объекты.

Профессор нахмурился и встал. Стоявшая за дверью пара охранников, оставшихся после ухода двух амбалов, вытянулась, как на параде.

В этот момент на столе зазвонил телефон. Это была секретарша.

– Валентин Эмильевич, – раздался в трубке визг Сонечки, – они мертвы! Их тела видел Виктор Коршунов! Он у вас в приемной!

Директор медленно опустил трубку.

– Мои охранники мертвы, – сказал он инспекторше. Его злобное старческое лицо покрылось голубоватой бледностью.

Третий глаз Марины Яковлевны, всегда откровенно выражавший эмоции своей хозяйки, злорадно подмигнул.

Лариса копала, старательно засовывая пряжку между кирпичами. Тяжелый прямоугольный камень потихоньку начинал двигаться. Мозго-едов все прибывало. Они бегали по рукам Лары, щекотали ее кожу своими лапками, а иногда сжимали твердые челюсти, прокусывая руки девушки до крови.

– Противные твари, – вздыхала Ильина, продолжая упорно выковыривать известку. Кирпич шатался все сильнее. Лариса приложила к стене ухо. Вода продолжала шуметь.

«Если мне удастся пустить воду в камеру, то есть шансы, что она затопит все подземные этажи, – мстительно подумала девушка, – да, мы с Евой погибнем, но это из серии „последней гранаты“. Тем более если мозгоеды повредили голову Ершовой, то лучше бы ей утонуть, чем потом так жить, ментальным уродом. Все равно уже ничего не исправишь, мозг не вырастет вновь».

Она принялась рыть с утроенной энергией. Муравьи продолжали кусать ее руки. Один особо наглый мозгоед пробежал по спине Ларисы, добежал до шеи, но выше не полез.

«Волосы высыхают, – подумала девушка, – и запах выветривается».

Было очень важно завершить работу до того, как запах пепси, ментола и табака станет насколько слабым, что уже не сможет сдерживать насекомых.

Руки с тонкими пальцами, поцарапанными о камни, искусанные мозгоедами, болели все сильнее.

– Ничего, я потерплю, – прошептала Лариса.

Она вспомнила о Маргарите Утюговой, добровольно позволившей лишить себя всего самого главного в жизни, и улыбнулась.

– Прямо-таки история о проданном смехе, – пробормотала она. – Неужели Рита не раскаивается? Или уже ничего не возможно исправить? Или она не хочет ничего исправлять?

Стальная пряжка от ремня звякнула по камню. Кирпич поддался.

– Ура! – пробормотала Лара, вытаскивая его.

В стене появилась приличная дыра. Ильина взвесила тяжелый глиняный прямоугольник в руке.

– Так вам, так, так! – крикнула она, несколько раз сильно ударив кирпичом по кишевшим на полу насекомым. Те кинулись было врассыпную, но тут же сбежались в кучу. Отдышавшись, Лара продолжила работу. Второй кирпич зашатался. Шум воды стал громче.

– Это не Ева, – сказал Овчинников, закуривая.

Полковник тоже достал сигареты. В тиши леса двигатель «Крузера» негромко урчал. Яркий свет освещал деревья.

– Почему ты думаешь, что это не она? – спросил Рязанцев после паузы.

– Это был самец. Я рассмотрел, – уверенно ответил Богдан.

Владимир Евгеньевич перевел дух и выбросил сигарету в грязь, разлившуюся под ногами сплошным черным ковром. Окурок с шипением потух. Рязанцев вытащил из пачки еще одну сигарету.

– Спасибо, – сказал полковник, щелкнув зажигалкой. – Ты меня успокоил.

– Это не Ева, но определенно кто-то из нашего НИИ, – добавил Богдан. – Если он придет в следующий раз, я не буду стрелять, а попытаюсь наладить контакт.

– Нам нужен такой союзник, – добавил полковник.

Они молча стояли и курили, глядя на черные мокрые заросли.

– Мы не доедем, – наконец сказал Владимир Евгеньевич. – У нас не хватит бензина.

– Я знаю, – спокойно ответил Овчинников.

– И тогда нам придется идти пешком.

– Натурально, – вздохнул Богдан.

– А с псом это будет куда веселее. Если он, конечно, не приведет нас в свое логово и не скормит волчатам.

Овчинников рассмеялся.

– Мы невкусные, – сказал он. – Воняем табаком.

– Наоборот. «Цыплят табака» любишь?

Над грязной разбитой дорогой раздался дружный хохот. В этот момент кусты раздвинулись, и на поляну вышел огромный зверь. Смех стих.

– Привет, – сказал полковник, обращаясь к псу. – Мы как раз твою персону обсуждаем.

– Здравствуйте, – вежливо добавил Овчинников.

Чудовище коротко гавкнуло, а потом подошло к полковнику и с наслаждением потянуло носом, вдыхая сигаретный дым. Комиссаров не курил уже сто лет.

– Дайте валерьянки! – прохрипел Коршунов, падая на диван в приемной Утюгова.

Рука, поцарапанная о зубы крысы, болела. В жабрах кололо от быстрого бега.

– Они и правда мертвы? – прошептала секретарша Сонечка, хлопая огромными глазами, обрамленными такими длинными ресницами, что они казались искусственными.

– Совершенно точно, – кивнул заместитель директора, глядя на ее прекрасное лицо. – В пищеблоке два трупа. Я еле-еле спасся.

Бухгалтерша тоненько завыла, прикрыв рот рукой. Ее полное рыхлое лицо задрожало.

– Меня больше всего смущает, что погибшие были вооружены, – сказал Коршунов. – Рядом с телами лежали пистолеты. Но им это не помогло. Грызуны все равно оказались сильнее.

– Откуда они вообще взялись, эти крысы? – недоуменно спросила Сонечка.

– А почему ты такая красивая? Не от природы же? – грубовато пошутил Коршунов. – Или почему у меня выросли жабры, а у Зинаиды Валериевны выпали все зубы? Оттуда же и крысы.

Бухгалтерша перестала выть и с неодобрением посмотрела на заместителя директора.

– Никогда бы не подумала, что о моих зубах всем известно, – пробормотала Дрыгайло.

– Да тут у нас все обо всех известно, – грустно сказал Виктор.

Он встал, налил себе стакан воды, выпил, а затем снял пиджак, рубашку и майку и намочил себе жабры. Немного подумав, он вылил два стакана жидкости на майку и натянул мокрую одежду на голое тело. Зинаида Валериевна смотрела на «стриптиз» Коршунова с явным неодобрением.

– Тут все про всех известно, – продолжил Виктор, – и это печально. Но еще печальнее то, что препараты, которые могли бы осчастливить половину человечества, привели к тому, что в нашем НИИ наступило жуткое моральное разложение. Мы сидим на золоте, но вместо счастья у нас в сердцах страх, зависть и ненависть. Честно говоря, это никуда не годится!

– Поднимаешь бунт на корабле? – пробормотала Сонечка.

– Нет, – покачал головой Коршунов. – Кстати, я помню тебя, Софья, и в твоем… э-э-э… естественном виде. Торчавшие кривые зубы были просто очаровательны…

Лицо секретарши покрылось красными пятнами. Виктор налил еще один стакан прозрачной жидкости и протянул его бухгалтерше.

– Зинаида Валериевна, – сказал он, – попейте водички.

– Я не хочу, – отстранилась Дрыгайло.

– Пейте, – повторил Виктор. – Мы отсюда долго не выйдем. Во всяком случае, пока не убьют всех крыс.

Коршунов повернулся и посмотрел на Софью. Она была божественно красива.

– То есть никогда, – спокойно сказала Сонечка.

– Ты не просто прекрасна, но еще и умна, – засмеялся Коршунов. – Да, скорее всего, мы отсюда больше никогда не выйдем.

Услышав эти слова, Зинаида Валериевна отчаянно завыла.

Мозгоед ворочался в ухе Евы, изо всех сил прорываясь вперед. Голова девушки была словно в огне, где-то внутри черепа стреляло болью. Озверевшее от ярости насекомое кусалось острыми челюстями. Из уха девушки закапала кровь.

– Мерзкая букашка! – орала Ершова, прыгая на одной ножке и изо всех сил мотая головой в попытках вытрясти муравья – так выливают из уха воду.

Тот вцепился в ее плоть всеми оставшимися конечностями, но не поддавался. Прокусив кожу уха, мозгоед напился крови. Ему стало легче. Правда, до мозга было еще далеко, и он не знал, хватит ли ему сил прогрызть оболочки.

Если бы он был здоров, никакой проблемы не было бы. Мутант уже купался бы в сером упругом веществе, наслаждаясь его вкусом и испытывая приятные ощущения. Но жертва оторвала ему задние лапки, создав большие проблемы. Муравей не мог понять, почему она сопротивляется. Ведь после того как мозг подвергнется обработке, человеку становится легко и приятно. Его больше не мучают моральные проблемы и загадки мироздания.

– Пошел вон! – кричала Ершова, не оставляя попыток вытащить мозгоеда.

Кровь лилась все обильнее.

– Пойдемте, – строго сказал Утюгов Марине Яковлевне, – я уже отдал приказ уничтожить грызунов, а тем временем мы продолжим беседу в моем кабинете.

Инспекторша, приняв твердое решение бежать из НИИ, как только представится возможность, встала с преувеличенной готовностью.

– Конечно, – кротко сказала она.

Профессор вышел из кабинета, бросив быстрый взгляд на Марину. Амбалы у входа приосанились. Один из них распахнул перед профессором дверь, но тут же с глухим криком захлопнул ее.

– Они там! – воскликнул охранник.

Молодой человек ничего не боялся. Мозгоед, в свое время выжравший весь талант блестящего порядочного ученого, съел у него заодно и чувство страха.

– Крысы? – спросил Утюгов.

– Да, – кивнул охранник, доставая пистолет.

Марина задрожала не столько от ужаса, сколько от возбуждения.

«Я буду пятой колонной, – подумала она про себя, – и если у меня появится возможность помочь крысам одолеть Утюгова, я сделаю это».

Пистолет охранника щелкнул предохранителем.

– Стреляй в голову, они очень живучие, – приказал профессор.

Амбалы подняли пистолеты и синхронно ударили ногами в двери, те с глухим стуком распахнулись. Один из мужчин присел на колено, второй стремительно водил оружием из стороны в сторону.

– Пусто, – удивленно сказал один из охранников.

– Они ушли, – подтвердил второй, озирая пустой коридор.

Утюгов потянул носом воздух. Его злые старческие глазки сверкнули.

– Эти существа умнее нас, – тихо сказала инспекторша. Глаз на усике выглянул из ее прически. Он был явно встревожен.

Директор взглянул на нее с презрением.

– Пойдемте, – сказал он наконец, – это всего лишь крысы. И их всего лишь нужно убить.

Валентин Эмильевич, Марина и двое амбалов вышли в коридор, в котором было обманчиво тихо и спокойно.

Второй кирпич упал на пол с тихим стуком. Лариса прижалась ухом к стене. Шумело сильно и близко.

– На самом деле копать еще далеко, – сказала девушка самой себе. – Просто в тишине лучше слышно.

Ильина снова взяла в руки пряжку и продолжила работу, стараясь не обращать внимания на кишевших вокруг мозгоедов. Время от времени насекомые падали с потолка ей на голову, но не задерживались и скатывались вниз, испуганные неприятным для них запахом.

– Их так много, что, когда мои волосы высохнут, конец будет быстрым, – пробормотала Лариса, придавив туфлями еще парочку муравьев.

«Даже если бы мне удалось вырваться отсюда, то куда бы я пошла? – думала девушка, продолжая выковыривать раствор. – Разве что в цирк или в кунсткамеру? Личной жизни у меня все равно никогда никакой не будет. Ну кому захотелось бы иметь в подругах тощую трехметровую каланчу?..»

Она вздохнула.

– И детей у меня никогда не будет, и мужа, и счастья, – бормотала Ильина, с остервенением ковыряя стену. – И дома своего тоже не будет. Максимум, на что я могу рассчитывать, это на пенсию по инвалидности. Вряд ли кто-нибудь решится взять меня на работу!

По щеке Ларисы покатилась большая слеза. Она вспомнила свою первую любовь, первый поцелуй, первое интимное свидание… Все это было одновременно и последним. Ильиной стало так жаль свою загубленную жизнь и попранную женскую сущность, что она даже стала медленнее копать.

– Давай, дорогая, не останавливайся, – заметив это, прикрикнула на себя Лариса, – хоть затопишь все это напоследок, чтобы впредь им неповадно было! Изображу княжну Тараканову, зато хоть в чем-то отыграюсь.

Она вытащила еще один кирпич, потом следующий. Кучка камней в углу постепенно росла.

Дождь постепенно стихал. Сплошной покров туч стал рваным, и через просвет выглянул месяц в окружении нескольких звезд.

– Мы все делаем неправильно, – сказал Овчинников, с трудом переставляя ноги, которые уходили в грязь по колено. – Надо слить весь бензин в одну машину. Так мы проедем вдвое дальше, чем на двух машинах.

Полковник кивнул. Пес отрицательно покачал головой и потянул Рязанцева на рукав.

– Ты не согласен? – спросил Владимир Евгеньевич зверя.

Тот снова отрицательно покачал головой.

– Азбукой Морзе гавкни, что ли, – предложил Богдан, глядя на его огромные и острые, как тесаки, зубы.

Зверь подошел к «УАЗу», поднялся на задние лапы и ткнулся носом в стекло.

«Аптечка», – понял Рязанцев, чувствуя, как в его груди екнуло сердце.

Он быстро распахнул дверцу, вытащил белый ящичек с красным крестом на боку и, повинуясь взгляду животного, бывшего ранее человеком, раскрыл его. Пес быстро осмотрел содержимое, потом коротко гавкнул, закрыл аптечку ударом лапы и схватил ее в зубы.

– Кто-то болен? – спросил Овчинников.

Комиссаров кивнул.

– Нам пойти с тобой?

Бывший директор НИИ Новых биотехнологий снова кивнул и помчался в заросли. Оба мужчины побрели за ним, утопая в жирной глубокой грязи. Они добрались до черных глухих зарослей и стали яростно через них продираться, широко используя ненормативную лексику. Только тут Степан понял: чтобы добраться до норы, у полковника с Богданом уйдет минимум час. Сам он мог преодолеть это расстояние за несколько минут.

Алексей Гришин и его подруга, переводчица Юля, вышли из вычислительного центра института, намереваясь пойти в столовую, расположенную рядом с пищеблоком, и перекусить.

– Я хочу чаю, – капризно сказала девушка, чьи глаза были скрыты за темными очками, – и еще я мечтаю о пирожном.

Алексей, волочащий огромные ноги, похожие на лыжи, не стал говорить, о чем он мечтает, но как бы невзначай провел ладонью по заднице Юлии. Та зарделась.

– Это мы сделаем вечером, – сказала она, шутливо стукнув Гришина по пальцам. – А сейчас убери руки, вдруг кто-нибудь увидит!

Вечно унылое лицо Алексея приобрело еще более подавленное выражение.

– Ладно, я подожду, – сказал он.

Юля засмеялась, но ее смех внезапно оборвался.

– Что это? – испуганно спросила она.

Алексей повернулся. Лестница была пуста.

– Наверное, показалось, – пожала плечами переводчица, переводя дух.

– Конечно, – кивнул Гришин, с трудом переставляя ноги, словно они были чугунными. – У тебя сегодня было очень много работы.

И он снова провел ладонью по заднице Юлии. На всякий случай она еще раз обернулась и посмотрела на лестницу.

Никого.

«Действительно, показалось, – подумала переводчица, на всякий случай два раза хлопнув глазами под темными стеклами, – привидится же такое!»

Крысы, повинуясь приказу вожака, начали медленно сжимать кольцо.

– Ну и что нам делать? – спросил Коршунов, выливая на свою майку еще один стакан воды.

– Надо отсюда бежать, – сказала Зинаида Валериевна, нервно облизывая сухие губы. – Не в смысле бежать из приемной, а вообще – из института!

– И где я буду работать? – спросил Виктор. – Мне же каждые два часа нужна ванна, как Ихтиандру.

– Будешь сидеть дома и писать роман, – отрезала бухгалтерша. – Фантастический. Напишешь правду, и получится фантастический роман. Заработаешь кучу денег.

– А может, ты станешь водолазом или инструктором по дайвингу, – подсказала секретарша Сонечка. – На твои услуги будет большой спрос.

– А я куплю себе искусственную челюсть, и все дела, – пожала плечами Зинаида Валериевна. – Если тут у нас складывается такая сложная ситуация, то ну их, эти зубы!

Дрыгайло и Коршунов синхронно повернулись и посмотрели на секретаршу.

– Ну а ты, Сонечка? С нами? – спросил Виктор.

Секретарша побледнела. Она нервно сглотнула и посмотрелась в зеркало.

– Я бы пошла с вами, – медленно сказала она, – но… но…

Секретарша повернулась и ткнула хорошеньким пальчиком в двери, обитые уродливой пупырчатой кожей.

– Я просто боюсь, – объяснила она. – Помните, что случилось с доцентом Зергутовым? А ведь он тоже пытался убежать!

Дрыгайло и Коршунов повернулись и с содроганием посмотрели на двери.

– Он ужасно орал, – сказала Соня, – наверное, было слышно и в десяти километрах отсюда. А в институте, заметьте, еще полно дверей, которые можно декорировать.

– Ты думаешь, Утюгов посмеет? – глухо спросил заместитель директора.

– Один раз посмел же, – пожала плечами секретарша. – Я думаю, что он специально обил двери кожей Зергутова после того, как тот вырос размером с трехэтажный дом и лопнул. Чтобы другим было неповадно. И вообще, меня смешит такая постановка вопроса: «Утюгов посмеет, Утюгов не посмеет»… Он наш местный диктатор, у него абсолютная власть. Что хочет, то и делает. И я тебя уверяю, если он захочет обить твоей кожей стульчак у себя в туалете, ты ничего не сможешь этому противопоставить.

Услышав про стульчак, Коршунов насупился.

Ева упорно прыгала на одной ножке и трясла головой.

– А ну, вылезай, – приговаривала она, – ты, отвратительное создание природы и человека!

Раненый мозгоед, которому постоянные прыжки жертвы мешали продвигаться вперед, озверел и принялся кусать девушку изо всех сил, сжимая крепкие челюсти. Кровь хлынула ручьем. Красная, горячая, она текла по шее и плечу Ершовой. Боль в голове была чудовищной.

– Давай, кусайся, – хрипела Ева, – авось тебя вымоет из уха потоком крови!

Ее одежда промокла. Рот девушки быстро наполнялся горячей солоноватой жидкостью.

«Так недолго и от потери крови скончаться», – подумала Ершова, на секунду переставая прыгать и дергать головой вверх и вниз.

В тот же момент мозгоед двинулся вперед и приблизился к мозгу еще на полмиллиметра.

– Ах ты, сволочь! – воскликнула Ева.

Кровь хлестала струей. Насекомое напрягло уцелевшие лапки и передвинуло толстое брюшко еще на треть миллиметра. Его уродливая голова уткнулась в барабанную перепонку девушки. Твердые челюсти сомкнулись. Перепонка лопнула. Ева мгновенно оглохла на одно ухо.

– Не-е-е-ет! – испуганно завопила Ершова и сильно дернулась, ударившись головой о кирпичную стену.

Она ужасно жалела, что у нее нет ни шпильки, ни заколки-невидимки, ни пилочки для ногтей, ничего такого, что могло бы помочь выковырять насекомое из ее уха или хотя бы нанести ему некоторый ущерб.

Вдруг здоровое ухо девушки напряглось. Откуда-то слева послышался громкий удар, словно камень стукнул о сталь.

Ба-у-м!

– Что это? – спросила саму себя Ева.

В этот момент удар повторился.

Ба-у-м!!

Ершова быстро повернулась и прижалась к стене здоровым ухом. Ей показалось, что где-то недалеко шумит вода.

– Никого нет, – сказала Юля, заходя в столовую. – Непонятно, а где же Ульяна Ильинична?

– Наверное, вышла, – тихо сказал Гришин, придерживая подругу за локоток.

Он развернул Юлю и впился губами в ее губы. Темные очки девушки поползли в сторону. В этот момент вожак прыгнул вперед.

Алексея спасли темные очки подруги. За мгновение до прыжка он увидел в гладкой черной поверхности отражение зверя, приготовившегося к прыжку.

– А-а-а! – заорал Гришин, сбивая Юлю на пол.

Очки упали и разбились. Во все стороны брызнули осколки темного стекла. Вожак пролетел в миллиметре от лица Гришина и тяжело обрушился на стол. Через мгновение зверь повернулся. Его красные глаза блестели. Алексей схватил в руки табурет. Изо рта крысы капала слюна. Рыльце ее было перекошено от ненависти.

– Я ни в чем не виновата! – закричала Юля, глядя на зверя. – Помогите, кто-нибудь!

Но в помещении никого не было. Буфетчица Ульяна Ильинична, обычно делавшая для сотрудников НИИ бутерброды и наливавшая им чай, была мертва уже около двух часов. Ее тело, располосованное острыми зубами, лежало в подсобке, где она надеялась спастись от смерти.

– Я ничего не сделала! – продолжала кричать Юля.

Гришин молчал, сжимая в руках табурет. Вожак повернулся к орущей девушке.

– Примерно так же я чувствовал себя в армии, куда меня забрали со второго курса института, – сказал Овчинников, с чавканьем вытаскивая ноги из грязи. – Только автомата Калашникова не хватает и танковой рации.

Тьма была кромешной. По лицу полковника и Богдана хлестали колючие ветви, корни цеплялись за ноги, сверху капало.

– Скажи спасибо, что у нас есть проводник, – мрачно сказал Владимир Евгеньевич.

– А куда он, кстати, нас ведет? Не забывай, что псы любят мясо, – мрачно пошутил Овчинников.

– А аптечка тогда зачем? Для отвода глаз?

Богдан поскользнулся и упал.

– Фу-у-у, – сказал он откуда-то снизу, – какая тут гадость внизу! Червяки какие-то.

– Дождевые? – уточнил Рязанцев.

– Может, и дождевые. А может, и личинки какие-то, уж больно они скользкие, – пробормотал Богдан, поднимаясь и отряхиваясь. – Я, кстати, когда падал, ботинок потерял.

Они принялись рыться в грязной жиже, пронизанной корнями и кишевшей уродливой живностью, но ботинок как сквозь землю провалился.

– Я думаю, что его уже сожрали местные жители, – неудачно пошутил полковник.

– Странно, неужели твердый, жесткий и пропитанный вонючей краской ботинок лучше, чем вкусная, сочная и мясистая нога? – подхватил Овчинников и вдруг завопил благим матом.

– Ты что? – растерянно спросил Рязанцев.

– Кусается, гад, – сказал Богдан и поднял за ногу большого муравья. – Термит? – спросил он, рассматривая мозгоеда при свете зажигалки.

– Не знаю, – растерянно ответил полковник, рассматривая насекомое. – Тут вообще сплошные уроды в лесу. Они в этом НИИ так и плодятся, так и плодятся! А потом эта дрянь разбегается по окрестностям. Они, может, и не хотели бы, чтобы эти сволочи покидали стены института, но разве их удержишь…

– Это все Утюгов, – мрачно кивнул Овчинников. – Безнаказанность его окончательно развратила.

Мозгоед вывернулся и быстро побежал по рукаву Богдана, перепрыгнул на шею и ринулся к уху, но тот сшиб его прицельным щелчком.

– Вот букашка вонючая, – покачал головой Овчинников, – еще и в уши лезет! Не нравится мне этот муравей. Не забывайте, что я отработал у Утюгова несколько лет и все его штучки-дрючки знаю. Он вообще ничего хорошего сделать не может, только гадости одни.

Мужчины еще некоторое время сосредоточенно рылись в грязи, пытаясь отыскать утонувший ботинок, но так ничего и не нашли.

Лариса вытаскивала кирпич за кирпичом. Работа спорилась, дырка в стене становилась все шире и глубже. При этом светлые волосы Ильиной постепенно высыхали, и насекомые приближались все ближе и ближе к голове.

– Лара, быстрее! – подбадривала саму себя девушка.

Еще один кирпич со стуком упал на пол. Ильина покрепче сжала в длинных тонких пальцах поцарапанную и погнутую о камни пряжку и принялась с остервенением отковыривать следующий твердый глиняный параллелепипед. Девушка поцарапала палец, но даже не заметила этого. Отчаяние гнало ее вперед, не позволяя остановиться и вытереть кровь. При этом ее мысли бродили очень далеко от сырого и холодного карцера.

– Когда-то Гришин, будучи в крепком подпитии, рассказал мне легенду о кровавом обмылке, – сказала девушка вслух, – но я не поверила ему. Во-первых, он был пьян. А во-вторых, он был пьян очень сильно. Но вдруг обмылок и правда существует?

Лариса вздохнула и усилием воли отогнала от себя эти мысли. Кровавый обмылок, представляющий собой красную мягкую субстанцию, по слухам, представлял собой препарат широкого спектра действия, нивелирующий предварительно сделанные вмешательства в ДНК живого существа. Другими словами, это был антидот, причем универсальный.

– Но, как ученый, я могу сказать, что подобная штука не может существовать, – пожала плечами Лара. – Это просто слухи, которые люди распускают в нашем НИИ от отчаяния.

Она упорно ковыряла стену.

– С другой стороны, я ни разу не видела никого, кто бы действительно получил от Утюгова противоядие, снимающее негативные последствия генной инженерии. Значит ли это, что на самом деле наши уродства необратимы? И еще одна загадка – кто является тем самым мистером или миссис Х, который…

Еще один кирпич упал прямо Ларисе на ногу. Девушка вскрикнула и несколько секунд, согнувшись, прыгала по камере на одной ноге, стараясь не стукнуться головой о потолок. После того как боль утихла, Ильина приложила ухо к стене. Шумело уже совсем рядом. Она протянула руку вперед и коснулась чего-то холодного, мокрого и гладкого.

Это была толстая железная труба. Лариса взяла из кучи один кирпич и ударила по ней.

– Ба-ум! – раздался громкий низкий звон.

Ильина ударила еще раз, опять и опять, намереваясь пробить железное покрытие, но труба не поддавалась. Она оказалась крепче, чем думала Лара.

Лиза, в прошлом удачливый наемный убийца, а ныне беспомощная раненая девушка, дрожащая от лихорадки, лежала на подстилке из листьев, пропитанных ее спекшейся кровью, и молилась. Она очень давно не обращалась к богу, с того самого дня, когда, убив свою первую жертву, обнаружила на груди под крестом, который она носила скорее по привычке, чем из религиозных соображений, большое воспаленное пятно.

– Раздражение. Видимо, из-за металла, – пожала тогда плечами Минина, сняла крестик, положила его на полочку в ванной и больше никогда не надевала.

Сейчас же, корчась от боли, Лиза пыталась вспомнить хоть одну молитву, но ничего не приходило ей в голову. И это начинало беспокоить девушку больше, чем тот факт, что она не помнит ни своего имени, ни фамилии, ни родных, ни подробностей своей жизни.

– Бог очень добр, – сказала она вслух, – он мне поможет.

Больше ей не на кого было надеяться. Елизавета подняла дрожащую руку, пытаясь нащупать на груди крест, но там ничего не было.

Что-то большое и лохматое вбежало в нору. Лиза попыталась присмотреться, но перед ее глазами все плыло. Раздался негромкий стук о землю, как будто на пол норы поставили чемоданчик, а потом тихий скрип и шуршание. Еще секунду спустя губ Мининой коснулось что-то круглое и очень горькое.

«Таблетка», – поняла Лиза, пытаясь проглотить предмет, но ее рот пересох, язык стал шершавым, как наждак, и лекарство никак не проталкивалось в распухшее горло. Девушка закашлялась, кровь, остановившаяся было, снова полилась из ее ран.

Зверь тихо завыл. В его голосе слышалось отчаяние. Потом он резко повернулся и пулей выскочил из норы.

Один их охранников Утюгова шел впереди с пистолетом в руке. За ним шествовали профессор и Марина Яковлевна. Процессию замыкал второй охранник.

– Никого, – громко сказал один из амбалов, оглядывая пустой коридор, – тут нет никаких крыс.

У Валентина Эмильевича зазвонил в кармане телефон. Звуки вальса Штрауса наполнили помещение, отражаясь от стен, окрашенных в небесно-голубой цвет.

– Да, – коротко сказал директор в трубку. – Вы убили всех грызунов? Нет? Только двоих? И потеряли четырех человек? Идиоты!

Профессор в раздражении отключил связь.

– Интересно, – сказал он, хрипя от ярости, – сколько было крыс в той клетке, которую облили раствором рестриктазы Ильина и Ершова?

– Я думаю, – сказала Марина Яковлевна, – что Лариса и Ева могут ответить на этот вопрос.

Утюгов снова взялся за трубку, чтобы отдать соответствующее распоряжение, но передумал.

– Это бесполезно, – махнул он рукой, – над их сознанием уже наверняка поработали мозгоеды.

И в большом раздражении директор зашагал дальше по коридору. Марина Яковлевна шла рядом с ним. Охранники пристально глядели по сторонам. Пупырчатая дверь, обитая кожей доцента Зергутова, уже была в зоне прямой видимости процессии, когда послышался дикий крик, и в противоположном конце коридора появилась фигура мужчины. Он с трудом переставлял длинные, как лыжи, ноги и кричал.

– Это Гришин! – испуганно воскликнула инспекторша.

– Да, это Алексей, – кивнул профессор. – Помогите ему! Быстрее!

Один из амбалов ринулся вперед и помог Гришину дойти до Утюгова.

– Крысы, – прошептал молодой человек. – Юлия Валентиновна погибла! Только что, в столовой!

Марина закричала от ужаса и закрыла лицо руками. Директор побледнел. Амбалы крепче сжали свои пистолеты.

– Дело не только в этом, – покачала головой секретарша. – Тут в институте есть одна загадка, которую я хотела бы решить.

Коршунов скосил на Сонечку любопытные глаза. Зинаида Валериевна навострила уши. В приемной стало тихо.

– Вы слышали про кровавый обмылок? – шепотом спросила Пчелкина.

Бухгалтерша и заместитель директора дружно захохотали.

– Бред, – сказала Дрыгайло, – досужие россказни.

– Идиотизм, – пожал плечами Виктор, – примерно как сказка про Кощея Бессмертного и иглу, на кончике которой скрывается его смерть.

– Он существует, – твердо сказала Соня. – И я его видела!

– Кровавый обмылок? Видела? – засмеялась Зинаида Валериевна, и ее полные рыхлые щеки запрыгали вверх и вниз.

– Да! – кивнула Соня. – Он такой мягкий, овальный, красного цвета!

– И теперь ты готова бежать из НИИ. Но только вместе с обмылком, – улыбнулся Виктор.

– Угу, – кивнула секретарша.

– А на кой он тебе сдался, этот обмылок? – спросила Дрыгайло. – У тебя же от него будут одни неприятности. Красоты своей лишишься…

– Да-да, – подхватил Коршунов, – расскажи нам, зачем он тебе и где ты его видела?

– Я не уверена, что это был он, – сказала Сонечка, – но однажды вечером…

Тут в коридоре раздался шум, послышались громкие крики, среди которых легко различался голос Валентина Эмильевича.

Все трое, находившиеся в приемной, как по команде вскочили и уставились на двери.

– Теперь мы точно никуда не убежим. Поздно! – вздохнула Зинаида Валериевна.

В распахнутые двери ворвались профессор Утюгов, инспекторша НИИ по кадрам Марина Яковлевна Цветкова, старший научный сотрудник Алексей Гришин и два охранника с оружием наперевес.

Лариса била по трубе, еще и еще, но твердый металл не поддавался. Мозгоеды постепенно наглели. Они забегали все выше и выше по плечам Ильиной, стремясь добраться до ее ушей. Одно шустрое насекомое попыталось залезть Ларе в рот, но девушка вовремя сомкнула челюсти.

– Фу, – пробормотала Лариса, выплевывая две половинки мозгоеда.

Ее рот немедленно наполнился какой-то мерзкой слизью.

– Какие все-таки гадкие создания, – пробормотала Ильина, с содроганием отплевываясь. – Они еще и на вкус противные!

Отдышавшись, Лариса подняла кирпич и ударила по трубе. Звук получился громким, но эффекта по-прежнему не было никакого.

– Еще услышат и придут проверять, – пробормотала Ильина, косясь на дверь, – и тогда мне не удастся затопить подземные этажи.

Девушка задумалась. Потоп в подвальных помещениях, куда входила и система карцеров, наверняка привел бы к обесточиванию всего НИИ.

– И хорошо, – потерла руки Лариса. – Кого смогу – утоплю, а кого не смогу утопить – оставлю без света и воды! Если бы еще Ева спаслась и объяснила кому надо, что здесь происходило, это было бы прекрасно.

Она еще раз ударила камнем по трубе и задумалась.

– Бить надо в стык, – сообразила Лара, блестящий ученый, равный по интеллекту Комиссарову и Утюгову, – тогда у меня есть шанс отогнуть край трубы и выпустить воду!

Девушка протянула руку и попыталась нащупать место состыковки двух сегментов трубы, но поверхность, доступная ей, была гладкой.

– Надо ломать стену дальше, – решила Ильина, снова вооружилась пряжкой и продолжила работу.

Несколько минут спустя на пол камеры со стуком упал еще один глиняный прямоугольник, раздавив при этом парочку неосторожных мозгоедов.

– Ты представляешь, где мы находимся? – спросил Богдан у полковника, стоя на одной ноге.

– Не имею ни малейшего понятия, – отрицательно покачал головой Рязанцев.

Они закурили, причем Овчинников продолжал балансировать на одной ноге.

– Эти гады уже влезли ко мне в штанину, – сказал он обреченно, – надо что-то решать. Предлагаю вернуться к машине. Ой! – воскликнул он, прыгая на одной ноге. – Он меня укусил!

– За ногу? – мрачно спросил Владимир Евгеньевич.

– Нет, не за ногу, за член, – вздохнул Бог-дан. – И сильно.

– Вот сволочь, – кивнул полковник и подпрыгнул от внезапной боли. – Меня тоже кусают, – пожаловался он, – надо срочно возвращаться к машинам, пока мы еще не заблудились окончательно.

– Вот-вот, – сказал Овчинников, потирая укушенное место, – а то вдруг этот пес вовсе не борец с режимом Утюгова, а его лесной сообщник?

В этот момент кусты затрещали, послышалось тяжелое дыхание, и на полянке появился зверь. Одним прыжком он подскочил к Овчинникову, схватил его зубами за рукав и потянул, но не рассчитал усилий и не учел того факта, что Богдан стоял на одной ноге. Потерявший равновесие мужчина с громким плеском рухнул в грязную жижу, но тут же вынырнул, отплевываясь.

– Твою мать! – негромко выругался он.

Пес потянул его за рукав вторично и завыл, негромко и тоскливо. Весь его вид свидетельствовал о нетерпении.

– Уже идем, – пробормотал Богдан, вставая. – Кстати, я нашел свой ботинок. Не зря падал!

Пес запрыгал еще отчаяннее. В этот момент Овчинников снова поскользнулся и упал, подняв фонтан грязных брызг. Зверь ринулся к нему и быстро потащил опешившего Богдана через кусты.

– Стой! – заорал тот. – Я опять ботинок выронил!

Комиссаров не отреагировал. Он продолжал волочить Овчинникова вперед. Рязанцев подобрал ботинок товарища и побежал следом.

– Да что такое случилось? Кто-то умирает? – спросил Богдан, бросая попытки встать.

Пес остановился и кивнул. Богдан с полковником похолодели.

– Кто?! – синхронно воскликнули они.

Но Комиссаров не мог ответить на этот вопрос. Во-первых, строение волчьей глотки лишило его возможности говорить, а во-вторых, он не знал имени девушки, лежавшей в его норе.

– Софья, – обратился Утюгов к секретарше, чье прекрасное лицо заметно побледнело, – позвоните, пожалуйста, на проходную, узнайте обстановку.

Сонечка набрала номер. Ее ресницы, закрывавшие пол-лица, дрожали.

– Никто не отвечает, – сказала Пчелкина несколько секунд спустя. – Возможно, там тоже все погибли. И охрана, и вахтерша…

– Не говори глупостей! – нервно закричал профессор. – Звони еще!

Соня позвонила, но результата не было. Бухгалтерша Дрыгайло, узнавшая о смерти переводчицы, безостановочно рыдала. Третий глаз Марины Яковлевна, рассматривающий дверь, обитую кожей Зергутова, нервно подпрыгивал на усике. Виктор Коршунов поливал жабры водой, ее становилось все меньше. Алексей Гришин с трудом дотащил свои огромные ноги до дивана и плюхнулся на него. Он был бледен как полотно.

– Мы все умрем! – стонала Зинаида Валериевна. – Мы тут закупорены на веки вечные! Крысы нас не выпустят! Это все нам за грехи, – плакала она.

Сонечка тоже зарыдала. По ее прекрасной персиковой коже поползли черные потеки туши. Она тупо переложила бумаги на столе с одного места на другое.

– Позвони еще! – громко сказал Утюгов секретарше, и его голос задрожал. – Звони на проходную института, пока не дозвонишься!

Все, бывшие в комнате, воззрились на профессора с удивлением. Бухгалтерша перестала рыдать, сотрясаясь всем своим рыхлым телом. Марина Яковлевна повернулась, и ее третий глаз уставился на директора. Коршунов встал, чтобы лучше видеть, и потрогал свою мокрую майку. Алексей Гришин вытянул ноги в гигантских ботинках и закрыл глаза.

Сонечка еще раз набрала номер. Ответа не было.

– Понимаете, Валентин Эмильевич, – сказала она тихо, – наша вахтерша – женщина очень пожилая, а на входе дежурили всего два охранника. Количество же крыс никак не может быть меньше двадцати.

– Да, около того, – сказал Гришин, – я видел, что крысы залиты желтым препаратом, и хотел их всех убить, но руки не дошли, отвлекся. А зря!

Гришин не стал уточнять вслух, что именно отвлекло его от крыс.

– Я тоже хотел приказать убить их – и забыл, – сказал Утюгов, – Ершова облила их раствором рестриктазы при мне. Сопротивлялась, не хотела в карцер.

Сонечка и Марина Яковлевна втянули головы в плечи. Секретарша еще раз позвонила на проходную, но ей опять никто не ответил.

Лара судорожно отковыривала кирпич за кирпичом. Время истекало. Мозгоеды толпами бегали по ее плечам. Один даже укусил девушку за мочку уха.

«Это ужасные создания, – говорила Ильина самой себе. – Что будет, если они вырвутся отсюда, попадут в большой мир и размножатся? Поначалу никто не будет понимать, что происходит. Человек пошел в лес, лег отдохнуть, заснул, а проснулся уже другой личностью, со шрамом на барабанной перепонке. Жуть! Потом начнется паника, все будут покупать репелленты, противомоскитные сетки, муравьев станут травить дустом, а дуст их не возьмет, я точно знаю!»

Лариса продолжала в отчаянии вынимать камень за камнем, стремясь добраться до стыка трубы.

– Дело плохо, – сказала девушка вслух, чуть не плача, – во-первых, я не верю, что подвал может полностью исключить просачивание насекомых за стены НИИ. Скорее всего, они уже кишмя кишат в лесу. А во-вторых, я не уверена, что мне таки удастся добраться до стыка труб и выпустить воду. Возможно, пролет длинный, а времени у меня мало.

Лариса продолжила работу, борясь с подступающим отчаянием.

– Все равно нельзя сдаваться, – бормотала Ильина, – все равно нельзя!

Еще один мозгоед добежал до ее уха и укусил девушку. Единственное, что их теперь останавливало, – это комочки бумажного платочка, которыми были заткнуты уши Ларисы. Они все еще сохраняли слабый запах пепси, табака и ментола. Мозгоеды наглели с каждой минутой. Они покрывали Ильину сплошным шевелящимся ковром, лезли ей в нос и путались в волосах.

«Долго мне не продержаться, – подумала Лара, – еще несколько минут, и они сделают свое черное дело».

И она принялась долбить стену как сумасшедшая.

Рязанцев, Овчинников и Комиссаров бежали по лесу. Они постоянно падали, путались в зарослях, тонули в мягкой грязи, засасывавшей их по колено, но поднимались снова и шли вперед.

– Как ты думаешь, – задыхаясь, спросил Богдан, – к кому он нас ведет? Зачем ему аптечка?

– Не знаю, – покачал головой Владимир Евгеньевич, – даже не представляю. И очень сомневаюсь, что это Ева или твоя подруга. Ну как кто-то из них мог оказаться ночью в лесу? Еще и раненой? Бред какой-то! Я готов поверить в то, что у моей невесты возникли какие-то сложности в НИИ и она вызвала помощь. Я не удивлюсь, если ее куда-то заперли. Но с псом? В лесу? Сомневаюсь. Думаю, мы теряем время.

– Знаешь, Володя, – сказал Богдан, – твои логические построения безупречны. Но, кроме логики, есть еще и такое понятие, как интуиция. И моя интуиция говорит, что мы идем именно туда, куда надо, и что нам очень повезло, что мы встретили эту псину. И это при том, что чисто рассудочно я с тобой согласен. Если пользоваться только разумом и логикой, то мы должны немедленно пристрелить не в меру интеллектуального пса-переростка, а потом повернуть назад, сесть в машины и ехать дальше к НИИ. Но мы же так не делаем.

– Почему?

– Не знаю. Но так надо, надо идти за псом!

Пес снова выбежал из кустов и нетерпеливо завыл. Размерами и повадками он напоминал собаку Баскервилей. Было заметно, что Комиссаров нервничает. Мужчины прорвались через колючие кусты, исполосовав одежду и кожу на кистях рук, и оказались на небольшой полянке с холмом посредине. Чудовище вильнуло хвостом, нырнуло в заросли, росшие на краю этой выпуклой формы рельефа, и пропало.

– Нора, – сказал Владимир Евгеньевич, – это нора.

Он встал на четвереньки и пополз. Богдан двинулся вслед за полковником, на всякий случай сжимая в руках пистолет. Под руками чавкало, грязь была скользкой, трава резала руки. С трудом сохраняя равновесие, полковник протиснулся в дыру и провалился в кромешную тьму.

И тут же уловил острый запах крови.

– Хорошо, я уже понял, что всех крыс, залитых раствором рестриктазы, не перебили вовремя, – сказал Коршунов. – Но мне пока непонятно, что нам делать?

Утюгов, чье лицо выглядело постаревшим и осунувшимся, повернулся к своему заместителю, посмотрел на него долгим пронзительным взглядом, но ничего не сказал.

– Я так понимаю, что отсюда надо бежать, – сказала Марина Яковлевна. – Например, через окно.

– На простынях спустимся? – попыталась пошутить Сонечка.

– Если мы выйдем в коридор, нас сожрут крысы. Они только этого и ждут, – сказала бухгалтерша.

– Если мы не убежим отсюда, то все равно долго не продержимся. Крысы придут сюда и разорвут нас на части, а у нас осталось всего два охранника, – сказала Марина.

Алексей Гришин по-прежнему молчал, неподвижно сидя на диване. Его глаза были закрыты. Даже непонятно было, дышит он или уже скончался.

– У нас всего два охранника и пара-тройка пистолетов, – повторила Марина Яковлевна, – поэтому надо действовать с умом. Например, один человек отвлекает крыс, а остальные убегают.

Все повернулись и посмотрели на девушку.

– И кто будет этим человеком? – спросил Виктор. – Кто добровольно пойдет на верную смерть, чтобы остальные спаслись?

– Бросим жребий, – сказала Марина, и ее голос дрогнул.

– Лучше пусть умрет кто-то один, чем все мы, – пожала плечами инспекторша. – А жребий – это, по крайней мере, честно.

– Мне не нравится эта идея, – отрицательно покачала головой Дрыгайло, – у нас все-таки есть два охранника… Неужели мы не сможем прорваться к гаражу, там стоят несколько микроавтобусов?

– Два охранника – это, конечно, хорошо, – не согласился с бухгалтершей Коршунов, – но я не уверен, что этих крыс так просто возьмут пули. Судя по количеству генетических модификаций, это страшные существа! Насколько я понял, и до того как их облили рестриктазой, в их генетический код неоднократно вмешивались.

– Да, – сказал Утюгов. – Да, и неоднократно.

Он выглядел больным и усталым. Левый глаз профессора подергивался.

Марина Яковлевна встала с дивана, подошла к столу и взяла небольшую пачку бумаги для записей.

– Ну что, будем тянуть жребий? – сказала она. – Я не вижу другой возможности сбежать отсюда, как только кем-то пожертвовать. Пока человек, отвлекающий внимание крыс, будет бежать к пищеблоку, мы проникнем в гараж. Кстати, у кого есть от него ключ?

– Есть и у меня, и у Владимира Эмильевича, и у Алексея, – сказал Виктор.

Марина пометила одну бумажку и сложила все листочки в пустую коробку из-под торта, стоявшую за шторой на окне.

– Может, просто приказать это сделать охранникам? – предложила Соня. – Все равно у них только по половине мозга.

– Ни в коем случае, – сказал Утюгов, нервно потирая руки, – они будут защищать меня. Мною рисковать нельзя! Вы же хотите снова стать обычными людьми, правда? Так что жертвуйте кем-нибудь из вас, иначе вы навсегда останетесь уродами.

Дрыгайло засмеялась.

– Мы все согласны остаться такими, какие мы есть, – сказала она. – Мы просто хотим остаться в живых и покинуть институт.

На губах Гришина, безучастно сидевшего на диване, появилась змеиная улыбка. В этот момент дверь приемной скрипнула.

Стряхивая насекомых, которые упорно лезли вверх, стремясь добраться до ее ушей, Лариса продолжала долбить стену. С ее рук текла кровь, силы были на исходе, и только неукротимый дух заставлял ее вынимать один кирпич за другим в попытке добраться до стыка трубы. Сама труба была холодная, черная, покрыта мелкими капельками.

– Конденсат, – сказала Лара, проведя по трубе израненным о камни пальцем.

Потом она ухватила пряжку поудобнее и продолжила работу. Проблема осложнялась тем, что для того чтобы хоть немного расширить зону видимости трубы, Ильиной приходилось вынимать очень много кирпичей.

– Не могу! Скоро я упаду и уже не встану, – прошептала Лариса. – И тогда мозгоеды сожрут все лакомые кусочки из моего мозга, выбирая те участки, где прячутся чувства – любовь, дружба, сострадание, чувство долга, забота и благородство.

Лара остервенело долбила стену, оставляя на кирпичах следы крови.

– А еще они съедят участки коры, ответственные за абстрактное мышление, творческий полет и воображение. Мозгоеды не дураки, они знают, где у человека самый нежный, самый вкусный мозг!

Она горько засмеялась, вспоминая, как начинала работу по созданию муравьев-мутантов. Однажды утром в ее лабораторию вошел Утюгов. Он был радушен, улыбчив и вежлив.

– Лариса Николаевна, – сказал профессор, беря девушку за руку, – у меня есть для вас интересная творческая работа. Если вы справитесь, я рассмотрю вопрос о корректировке вашего… м-м-м-м… роста.

Это прозвучало как обещание.

– Вы знаете, у людей часто бывают психические заболевания, – продолжал Утюгов, тепло улыбаясь. – Обычно их лечат препаратами, являющимися результатом работы фармацевтической промышленности, но у меня есть другая идея.

– С трудом могу представить, как заболевания подобного рода можно лечить методами генной инженерии, – сказала Лариса, – обычно, как вам известно, в этих случаях используются психотерапия, медикаментозная терапия или на худой конец оперативное вмешательство.

Профессор подошел поближе к Ильиной, запрокинул голову и пристально посмотрел ей в глаза. Директор был возбужден, глаза у него блестели. В увеличившихся зрачках отражались две маленькие Ларисы.

– А мы и будем лечить хирургически, – веско сказал он, – только вместо скальпеля у нас будет насекомое. Но не обычное! Предварительно мы хорошенько над этим насекомым поработаем.

Ильина изумилась. Мысль была слишком смелой даже для нее.

– Да-да, – продолжил директор, – мы создадим генетически модифицированных муравьев, которые будут поедать участки мозга, проникая в голову через ухо пациента! Тем самым решится проблема трепанации, которая отныне будет не нужна. Муравей, которого мы будем направлять с помощью вживленного в его нервную систему электрода, выест все лишнее, а потом благополучно вернется обратно. Так можно лечить последствия травм, инсультов, опухоли, а также наркоманию и алкоголизм – недавно выяснили, что существуют и хирургические методы борьбы с подобными проблемами.

– Это будет прорыв в медицине, – сказала Лариса, оценивая перспективы.

– Да, – кивнул директор, – а за то, что вы проведете генетическую модификацию насекомых, я верну вам ваш рост.

Ильина кивнула, ощущая, как в ее груди словно разливается тепло от надежды…

Острый укус в шею вернул Лару к действительности. Девушка огляделась. Мозгоеды копошились на ее теле плотным ковром. На левом ухе сидело сразу трое.

– Да уж. Благими намерениями выстлана дорога в ад, – сказала Лара.

Созданные Ильиной насекомые пока что никого не спасли.

– Я ничего не вижу, – сказал Рязанцев, протирая глаза, – нужен фонарик.

Рядом вспыхнул яркий огонек. Овчинников заполз в нору и посветил направо и налево, изучая обстановку. Луч света выхватил из тьмы какие-то тряпки, траву, пропитанную кровью, ногу в замшевом полусапожке, девичью руку со скрюченными пальцами, измазанными грязью, светлые волосы, прилипшие ко лбу…

– Боже правый! – заорал Богдан не своим голосом, увидев лицо женщины. – Это же Лиза!

Пес горестно завыл. Перед ним стояла открытая аптечка, но, даже имея ее, он ничего не мог сделать. Задыхаясь от ужаса и чувства вины, Богдан на четвереньках прополз вперед, схватил Лизу за тонкое вялое запястье, горячее от высокой температуры, и нащупал пульс.

Сердце Мининой билось лихорадочно и с перебоями.

– Что с ней случилось? Она ранена? – спросил он зверя.

Вместо ответа пес подошел к Лизе и мягко ткнулся носом в ее спину. Богдан посветил фонариком в указанное место, и от увиденного кошмара у него потемнело в глазах. Вместо лопатки у девушки было сплошное кровавое месиво, из которого торчали обломки костей.

– Срочно в больницу, к хирургам, – сказал Рязанцев.

Пес отрицательно покачал головой.

– Почему? – не понял полковник. – Это ее единственный шанс.

Зверь снова не согласился.

– Мы будем везти ее несколько часов, – пояснил Богдан, облизывая пересохшие губы, – и, скорее всего, не довезем. У нее большая кровопотеря, посмотри, сколько вокруг крови. Если мы ее тронем и рана опять откроется, ей уже никто не поможет.

Зверь кивнул. Его умные глаза были печальными.

– Ты врач? – спросил Владимир Евгеньевич Комиссарова.

Тот отрицательно покачал головой.

– Биолог?

Пес кивнул.

– Ты знаешь, как ее лечить? Я имею в виду, тем, что есть? – махнул рукой полковник в сторону аптечки.

Вместо ответа зверь повернулся к открытому ящичку с красным крестом на крышке и царапнул лапой по ряду ампул, уложенных рядком у задней стенки.

– Понял, – сказал полковник.

Через несколько минут острая игла вонзилась в плечо Мининой. Овчинников и Рязанцев принялись промывать и перебинтовывать раны девушки. Немного подождав, полковник сделал четыре укола подряд, через пятнадцать минут – еще один. У Лизы был озноб, ее била лихорадка. Богдан снял пиджак, все еще влажный, и укрыл им девушку.

– Теперь сделаем перерыв, а через полчаса повторим серию уколов, – сказал полковник, – лучше бы, конечно, капельницу, но, надеюсь, то, что мы делаем, поможет ей продержаться до утра, когда мы определимся на местности и вызовем санитарный вертолет.

Богдан протянул руку и коснулся пальцами лба девушки.

– Температура держится, – сказал он шепотом.

– Я вот думаю: как получилось, что твоя подруга оказалась здесь, что происходит в НИИ и где моя Ева? – сказал полковник. – Так что ты оставайся здесь, а я пойду дальше в институт. Один.

Пес встал. Головой он почти касался земляного потолка.

– Нет, ты оставайся, – сказал Владимир Евгеньевич зверю, – Богдан будет делать уколы и перевязки, а ты инструктируй его.

Вместо ответа Комиссаров встал и вышел из норы.

– Я понимаю, что он хочет сказать, – пояснил Овчинников, – он проведет тебя до института и вернется. Ты никогда один не найдешь ночью в лесу здание НИИ. К тому же это опасно – тебя могут съесть другие чудовища. Мало ли кто тут еще рыщет?

Снаружи донесся короткий призывный лай.

Сцепив зубы, Лариса продолжала вытаскивать кирпич за кирпичом. Ее желудок сводило от голода – обедала девушка уже очень давно. Силы таяли на глазах.

– Ну давай же! – приговаривала Лариса, расчищая трубу. – Устроим тут небольшой потоп!

Она провела длинными пальцами по стальной влажной поверхности от края до края. Ей показалось, что на левом ответвлении трубы есть какое-то утолщение. Не веря своей удаче, Ильина тщательно исследовала металл в том месте, где труба уходила в стену.

– Неужели я добралась до стыка? – спросила она саму себя, боясь радоваться раньше времени.

Один из мозгоедов вцепился челюстями в жатую бумажку, залитую пепси с запахом табака и ментола, и потянул ее наружу, пытаясь освободить ушной проход. Лариса стряхнула наглеца на пол. В отместку он успел укусить ее за палец.

– Куда лезешь, паразит, – строго сказала она насекомому, – ты был создан, чтобы делать людей здоровыми и счастливыми, а ты что творишь?

Муравей недовольно зашевелил длинными усиками. Для него на всем свете не существовало ничего более вкусного и желанного, чем мозг Ларисы Ильиной, творца его народа, создавшей агрессивное и плотоядное племя путем модификации генома обычного рыжего муравья.

Лариса тем временем вынула еще два кирпича из стены и провела подушечкой пальца по тому месту, где труба уходила в стену.

Там совершенно четко чувствовалось утолщение.

– Стык! Это стык, – воскликнула Лариса и ударила в место соединения труб кирпичом.

Сперва ей показалось, что ничего не произошло. Ильина протянула руку, потрогала выпуклую стальную поверхность и ощутила влагу.

– Ура, получилось! – пробормотала Лариса, колотя по трубе снова и снова. Вмятина все увеличивалась. Раздалось негромкое журчание. Струя воды потекла по кирпичам на пол. Ильина отступила на шаг и скрестила руки на груди, как капитан Немо. Ее смерть была близка.

Ева ничего не могла поделать. Совершенно ничего! Она чувствовала, как насекомое шевелится в глубине ее головы, но не могла ни извлечь, ни остановить его. В сознании девушки роились мысли о родных и близких, которых она давно не видела.

«Я не уделяла им достаточно внимания, – горестно подумала Ева. – Я давно не была у мамы в Архангельске. Еще дольше не звонила родственникам папы в Ливан. Не навещала свою двоюродную племянницу и даже на день рождения только позвонила ей. А ведь я могу стать моральным уродом и никогда больше не почувствовать любви к этой маленькой девочке, забыть о родителях и потерять то, что делает меня человеком, а не биологическим роботом».

Ева встала, шатаясь от слабости, вызванной потерей крови.

– Господи, помоги мне, – заплакала она, – я не боюсь смерти, но не хочу потерять душу!

Где-то недалеко снова послышались громкие удары, эхом отдающиеся в раскалывающейся от боли голове девушки.

Ба-ум! Ба-ум!

«Как будто кто-то звонит в рельс, – подумала Ершова, – только непонятно, какие такие рельсы могут быть в карцере?»

Стараясь не упасть, Ева приложила здоровое ухо к стене. Удары стали слышнее. Вскоре к ним прибавился какой-то посторонний шум.

– Вода? – пробормотала Ершова.

Звуки ударов прекратились, зато шум потока все нарастал.

Дверь, обитая пупырчатой кожей, распахнулась. Вахтерша, чье лицо было глубоко исцарапано когтями грызунов, вошла и пошатнулась.

– В институте полно трупов, – с усилием сказала пожилая женщина и упала на пол.

Ее тут же подняли и положили на диван.

– Мертвые тела везде, в каждой лаборатории, – сказала вахтерша и посмотрела на Утюгова.

Тот вздрогнул и прижал руку к сердцу. Дрыгайло завыла, сцепив зубы. Секретарша почувствовала острый укол ненависти – это Утюгов был во всем виноват! Его жестокие эксперименты, чуждые гуманизма и попирающие все возможные права на свете, кроме права грубой силы, не могли закончиться иначе.

– Их тела лежат на лестнице, – сказала вахтерша горько, – тех ребят из ударной группы, которая ранее патрулировала подземные этажи. Из них никого не осталось в живых.

Лицо директора пожелтело. Губы его затряслись. Он попытался что-то сказать, но не смог.

– И это неудивительно, – продолжила вахтерша, обращаясь к людям в приемной, которые слушали ее с немым ужасом. – Грызуны-то как медведи-гризли стали! Мне чудом удалось уйти. Если бы ты их увидел, перестал бы задавать вопросы.

Валентин Эмильевич с трудом перевел дух.

«Ты? – с изумлением услышала Марина Яковлевна, и ее третий глаз судорожно заметался. – Старая вахтерша назвала профессора на „ты“? Они что, давние любовники?»

Утюгов стоял и смотрел на старушку. Из глубоких ран на ее лице сочилась кровь, во взгляде читалась тревога. Пчелкина открыла аптечку и, достав вату, бинт и перекись водорода, принялась промывать раны Василисы Егоровны.

– Отсюда надо бежать. Нам с ними не совладать, – прохрипела старушка.

– Мы тоже решили, что это будет лучшим выходом, – сказала бухгалтерша, – у меня в столице живет взрослая дочь с маленькой внучкой, неужели я их больше никогда не увижу! Я не хочу умирать!

– Но прежде чем уйти, – медленно сказала Марина Яковлевна, – надо, чтобы профессор избавил нас от уродства.

И она решительно повернулась к директору.

– Где кровавый обмылок? – спросила инспекторша.

В ее голосе послышались истерические нотки.

Профессор посмотрел на нее тяжелым взглядом. В глубине его глаз таилась боль.

– У меня его нет, – отрезал он.

– Но он хоть существует? – спросил Коршунов, потирая жабры – они отчаянно болели. Он огляделся. Воды в графине больше не было.

– Нет, не существует, – отрезал Утюгов.

– Но я его видела! – закричала Пчелкина. – Видела!

Вахтерша насмешливо посмотрела на секретаршу.

– Сонечка, – сказала она, – вам-то обмылок зачем? Вы же всю свою красоту потеряете.

– Неважно, – отрезала Софья, повернулась и взглянула на Виктора. – Я люблю этого человека и не хочу, чтобы он умер без воды. А это скоро произойдет, если мы отсюда не выберемся. Витя, извини, что не сказала тебе этого раньше.

Алексей Гришин, безучастно сидевший на диване, открыл глаза.

– Пчелкина, – сказал он. Казалось, Алексей делает над собой усилие, чтобы разговаривать, – а тебя не волновал вопрос, заинтересовался бы тобой Коршунов, увидев твое реальное лицо? Красавицам-то хорошо, они всем нравятся. А толстую, кривую и горбатую – он бы тебя такую любил? Я не уверен.

Соня растерялась.

– Любил бы, – громко сказал Виктор, морщась и тяжело дыша. – Я вообще люблю все натуральное. Кстати, я очень сочувствую тебе, Алексей, ты потерял сегодня свою девушку…

Гришин снова закрыл глаза. Его лицо было бледным.

– Ну ладно, давайте тянуть жребий, – сказала Дрыгайло, – с нашими уродствами разберемся после, тем более что шеф не признается в существовании обмылка. А если мы тут еще задержимся, крысы окончательно обнаглеют, и вырваться будет еще сложнее.

И Зинаида Валериевна взяла в руки коробку из-под торта, в которой лежали сложенные бумажки.

Полковник и Комиссаров ушли. Богдан склонился над Лизой, чувствуя себя так, словно это он, а не она, был убийцей.

– Бедная девочка, совсем ребенок, – пробормотал он. – Как же так получилось? У меня с самого начала были плохие предчувствия.

Минина застонала. Она тяжело дышала, из груди ее вырывались хрипы. В душе Овчинникова все перевернулось от ужаса. Он наполнил шприцы, уложил фонарик на листья и сделал ей в плечо четыре укола согласно схеме, озвученной Разянцевым перед уходом. При этом Бог-дан изо всех сил старался, чтобы его руки не дрожали.

– Ты только держись, не умирай, – сказал он девушке, – а то я никогда этого себе не прощу!

Лиза закашлялась. Богдан протянул руку и коснулся ее лба. Ему показалось, что температура немного снизилась. Девушка еще раз кашлянула. Мужчина перевел луч фонарика на лицо Лизы. Ее светлые глаза были открыты.

– Лиза, ты слышишь меня? – спросил Овчинников.

– Да, – одними губами прошептала Минина. – Где я?

– В лесу, в норе, – ответил Богдан. – Ты, главное, не шевелись. У тебя серьезная рана в спине.

– Да, спина очень болит, – сказала Лиза. – А еще… рука.

Ее голос был еле слышен. Богдан протянул руку и еще раз коснулся лба девушки. Теперь он был уверен, что температура у нее немного упала.

– Как меня зовут? – задала вопрос Минина. – Мы знакомы с тобой?

Богдан замер, как будто натолкнулся на невидимую преграду. Его брови удивленно поползли вверх.

– Елизавета, – сказал он. – Ты – Лиза Минина.

Девушка тихонько засмеялась. Ее голос звучал, как колокольчик. Потом она снова закашлялась.

– Хорошее имя, – сказала Лиза. – Милое такое…

Богдан прислонился к стене норы. Такого поворота событий он не ожидал.

– А что ты вообще помнишь о себе? – спросил он.

– Ничего. Вообще ничего, – ответила девушка. – Я не знаю, сколько мне лет, где я живу и есть ли у меня дети.

– Детей, по-моему, нет. Возраст – около двадцати. А вот где ты живешь, я не знаю, извини. Но мы все выясним в любом адресном бюро, это просто, – ответил Богдан.

– Значит, ты не мой парень? – спросила Лиза.

Он почувствовал, как она улыбнулась в темноте.

– Нет, – серьезно ответил Овчинников, – нет, мы просто знакомы. Для тебя, дорогая моя, я слишком стар.

В ране на спине стрельнуло, и девушка застонала от боли. Богдан тут же сделал ей еще один укол, на этот раз обезболивающий. Некоторое время они молчали. Овчинников ждал, пока лекарство подействует, а Лиза отдыхала, чувствуя, как утихает мучительная боль. Снаружи завыл ветер и застучал дождь. Богдан наклонился и потеплее укутал девушку в свой пиджак.

– А по профессии я кто? – спросила Лиза после паузы.

– Биолог, – сказал Овчинников. – Ты биолог, милая моя.

Он уже знал, что никогда и ни при каких обстоятельствах никому не скажет, кем является Минина на самом деле. И прежде всего – ей самой.

Ева напряженно прислушивалась. Шум воды становился все отчетливее. Громкий стук прекратился.

– Что это такое? – недоумевала Ершова, продолжая по инерции ковырять в ухе, где застрял мозгоед. – Потоп? Откуда здесь вода?

Пальцев ее ног коснулась ледяная струя. Босая Ева, чьи кроссовки служили барьерами для насекомых, взвизгнула и наклонилась. Пол был залит тонким слоем холодной жидкости.

– Это случайно? Или меня специально пытаются утопить? Зачем? Ничего не понимаю, – пробормотала девушка.

Вода текла из туннелей, расположенных у самого пола.

– Я все равно не смогу герметически их закрыть, эти туннели, – сказала самой себе Ева, чувствуя, как из ее уха опять потекла кровь. – Остается только ждать, когда меня затопит и я умру.

Сердце в ее груди сжалось. Шансов спастись становилось все меньше. Даже призрачные надежды на то, что Рязанцев придет и выручит ее, таяли.

– Ну как он бы нашел меня здесь? Никак! – горько пробормотала Ершова. – Обыскать в поисках человека огромный НИИ – это большое и долгое дело, не говоря уже о том, что сначала нужно уладить все формальности и получить необходимые разрешения. А про эти подземные камеры вообще никто, кроме Утюгова и его прихлебателей, не знает. Скорее всего, ни на каких планах этих помещений просто нет.

Ева не знала, что существует еще один человек, знающий о НИИ Новых биотехнологий все: его бывший директор Степан Комиссаров.

Мозгоеды лезли друг другу на спины, давя соплеменников, и забегали на стены. Ледяная вода залила ноги Ларисы и продолжала подниматься. Девушка подумала о том, что надо бы еще расширить дыру, чтобы затопление шло быстрее, но не могла заставить себя взять кирпич в израненные руки. Ею овладели предельная усталость и апатия.

– К сожалению, я не смогу никому рассказать о том, что старенькая вахтерша Василиса Егоровна и пропавшая без следа Маргарита Утюгова – одно и то же лицо, – сказала самой себе Лариса. – И о том, что дряхлость является непременным спутником препарата, неограниченно продлевающего жизнь, я тоже не смогу никому сообщить… Видимо, последний факт объясняется тем, что половые гормоны блокируют действие вещества. Я почти убеждена, что это так. А значит, бесконечно продлевать существование можно лишь старикам. Или тем, кто согласился добровольно состариться в обмен на вечную жизнь.

Лариса слегка наклонила голову и стряхнула в воду мозгоедов, сидевших у нее в волосах.

– Кстати, – покачала она головой, – я не думаю, что вечная жизнь способна принести Утюговым счастье. Что в ней толку, если у нее нет ни цели, ни смысла? Лучше бы Маргарита вышла замуж и родила себе детей, а своему отцу – внуков. И была бы у нее вечная жизнь. Раз уж они оба не верят в бессмертие души…

Вода поднялась еще на несколько сантиметров.

Пес бежал по лесу огромными скачками. Рязанцев старался не отставать. Он продирался сквозь кусты, переходил вброд ручьи и перепрыгивал через поваленные стволы деревьев.

«Девушка, спрятанная в норе, серьезно ранена, в нее стреляли, и не один раз, – думал он. – Кто стрелял? Зачем? И как ей удалось сбежать?»

Что касается ответа на последний вопрос, то у него были догадки. Наверняка не обошлось без пса. В любом случае девушка с пулей в спине не ушла бы далеко, значит, зверь донес ее до норы. Но почему только ее? Или Ева не была вовлечена в конфликт? Тогда почему она послала сигнал SOS? «Или, – подумал полковник, холодея, – девушка в норе – единственная, кто выжил?»

Он зацепился ногой за корягу, упал, но тут же вскочил на ноги.

– Скажи, пожалуйста, – крикнул он чудовищу, бегущему рядом, – для того чтобы спасти девушку, ты заходил в здание НИИ?

Не останавливаясь, Владимир Евгеньевич повернулся к псу и успел увидеть, как тот отрицательно покачал головой.

– Ты нашел ее в лесу?

Пес опять мотнул головой вправо и влево.

– Значит, – сделал вывод полковник, – ты спас ее в момент бегства из института.

Зверь подтвердил его мысль, кивнув. Рязанцев поскользнулся, упал в грязь, с трудом встал на ноги.

– А еще одну девушку ты не видел? Такую смуглую, худощавую, с короткими черными волосами? Это лейтенант, наш сотрудник и одновременно – моя невеста, – уточнил он.

Пес на секунду задумался, а потом отрицательно помотал головой. Нет, такой девушки он точно не видел.

Дрыгайло, чьи полные телеса колыхались в такт каждому ее движению, взяла в руки коробку от торта, в которой лежали свернутые белые бумажки. На одной из них был роковой знак – звездочка. Человек, вытащивший «черную метку», будет вынужден отдать свою жизнь за жизни остальных, увлекая крыс прочь от убегающих коллег.

– Тянем жребий, – сказала бухгалтерша, старательно умеряя дрожь в руках.

– А Утюгов и Василиса Егоровна участвуют в лотерее? – спросила Марина Яковлевна, чья неприязнь к директору становилась с каждой секундой все более глубокой и всеобъемлющей.

– Если профессор будет вынужден отвлекать крыс, он никогда не отдаст нам кровавый обмылок, и мы на всю жизнь останемся уродами, – сказал Виктор Коршунов.

– Он сказал, что никакого обмылка у него нет, – напомнила Зинаида Валериевна. – И скорее всего, никакого кровавого обмылка не существует в природе.

– Это неправда, – аккуратно вставила Сонечка, – я его как-то видела. В таком странном месте…

– Неважно, – перебил ее Коршунов, – главное, что этот загадочный обмылок не лежит у Валентина Эмильевича в сумке или в кармане. А к сейфу мы все равно сейчас не пробьемся. Предлагаю не цепляться за легенду об обмылке и не тешить себя вредными иллюзиями, а разработать план операции. У нас есть шанс спастись. Да, мы останемся такими, какие есть сейчас, но зато мы будем живы.

Все смотрели на заместителя директора и молчали.

– Так вот, – продолжил Коршунов, чьи жабры болели без воды так сильно, что он почти терял сознание, – один из нас побежит в сторону пищеблока и при этом будет сильно шуметь. Мы дадим ему пистолет. Задачей того человека будет продержаться как можно дольше и наделать побольше шума. К сожалению, очевидно, что наш спаситель обречен, но иначе мы умрем все. Остальные тем временем побегут вниз по парадной лестнице, на стене возле нее расположен витраж. На первом этаже все повернут налево и проникнут в гараж. Там есть микроавтобус. Мы на нем уедем.

– В микроавтобусе? – засмеялась Марина Яковлевна. – В дождь? По размытой дороге?

– Да, в дождь. Да, по размытой дороге, – внезапно подал голос Гришин, до этого безучастно лежавший на диване. – Микроавтобус, о котором идет речь, – это «Мерседес Виано». Он проедет. Я лично сяду за руль.

Утюгов повернулся к Алексею и попытался у него что-то спросить, но махнул рукой и так и не спросил.

– Ну, приступим, – Дрыгайло подняла повыше коробку от торта. – Каждый по очереди вытаскивает бумажку и разворачивает ее. У кого будет звездочка, тот и пойдет в пищеблок. Возможно, это буду я. Возможно, кто-то другой, – отрывисто сказала она.

Все сгрудились вокруг коробки. Белые бумажки выглядели совершенно безобидно, но одна из них означала чью-то смерть.

«Еще полчаса, и все закончится, – думала Лариса. – И я умру. Никто никогда не откачает воду из этих казематов, никто и никогда не найдет и не похоронит меня. Моей матери скажут, что я погибла в результате несчастного случая, и она поверит. К слову: мать уже много лет не видела меня, а теперь не увидит уже никогда».

Черная холодная вода поднялась еще на пару сантиметров.

– Мне очень жаль, что я так и не сказала о своих чувствах тому единственному человеку, которого любила все эти годы, – всхлипнула Лариса. – А может, это и к лучшему. Наверняка он уже обо мне забыл. И конечно, он правильно сделал, что в свое время принял решение уйти из института. Буквально сбежать. А я была глупой, наивной, у меня тогда еще было все в порядке с внешностью, научные перспективы соблазняли, вот я и осталась. Потом, став длинноруким уродом, я побоялась сказать ему правду, а просто перестала отвечать на звонки и СМС. Он так и не знает, что со мной случилось. А ведь пойди я тогда с ним, все в моей жизни сложилось бы иначе. И не стояла бы я сейчас в карцере по колено в воде, ожидая смерти!

Лариса закрыла лицо руками. Несмотря на годы разлуки, лицо Богдана стояло перед ее глазами, как будто они расстались только вчера.

– Лариса, поехали отсюда, – сказал тогда Овчинников. Его лицо было мрачным.

Ильина, бывшая в то время юной и красивой, пожала плечами и спрятала глаза.

– Научные перспективы… и потрясающие горизонты для человечества, – проблеяла она.

Богдан подошел к ней и взял ее лицо в свои ладони.

– Скажи, Лариса, с тобой все в порядке? Ну, в физическом смысле? – спросил он, слегка замявшись.

– Да, конечно, – удивленно сказала Ильина, а потом рассмеялась. – Ты уже знаешь историю Сени Плохоцкого? – спросила она, улыбаясь. – Да, у него язык стал зеленым и светится, но это случайно получилось, он, видимо, чай в колбе с остатками раствора кипятил или вдохнул пары какие-то, – сказала она. – Это случайность, Богдан. Тем более что Утюгов обещал исправить эту проблему.

Овчинников молчал. Он не улыбался.

– Лариса, – сказал наконец Богдан, – я не хочу говорить тебе, что случилось со мной. Просто поверь мне, что из НИИ нужно как можно быстрее бежать. Пока это еще можно сделать.

– А что с тобой случилось? – спросила девушка, удивленно глядя Богдану в глаза.

– Ты пойдешь со мной? – сказал он, отвечая вопросом на вопрос.

– Нет, – покачала головой Ильина, – лучше уж ты оставайся со мной.

– Не могу, – сказал Богдан, мучительно борясь с желанием сказать ей правду.

– И я не могу, – отрезала Лариса. – У меня здесь работа и перспективы.

Он ушел. И каждый день, строя свой бизнес, думал о Ларисе и казнил себя за то, что смалодушничал тогда. Если бы он рассказал ей все без утайки, отбросив ложную скромность и преодолев панический ужас перед происшедшим, все могло бы быть иначе…

Погрузившись в воспоминания, Ильина не чувствовала холода. Вода тем временем поднималась все выше. Вдруг что-то щелкнуло. Лариса прислушалась. Сначала она не могла понять, что произошло, а потом сообразила – перестала работать вытяжка.

– Ну все! Не утону, так задохнусь, – заплакала Ильина.

Она рыдала и не стеснялась своих слез. Все равно никто не видит…

Горстка оставшихся в живых сотрудников НИИ стояла вокруг пустой коробки из-под торта, в которой лежали бумажки, и тянула время. Никто не хотел быть первым.

– Предлагаю пропустить дам вперед, – нервно сказал Утюгов и пригладил свои седые волосы.

Вздохнув, Дрыгайло решительно запустила руку в коробку, перемешала бумажки и вытащила одну. Коллеги пристально следили за ее действиями.

– Пусто, – с облегчением сказала она, развернув белый прямоугольник.

Опять повисла пауза. Бумажек стало на одну меньше, а шансы вытащить «черную метку» увеличились.

– Ну ладно, надо быстрее решать проблему и идти в гараж к микроавтобусу, – сказал Виктор Коршунов, протянул руку и спокойно взял верхнюю бумажку.

– К сожалению или к счастью, но это не я, – сказал он, аккуратно разрывая белый клочок на части и высыпая мусор в корзину для бумаг.

Обстановка заметно накалилась. Теперь в коробке лежало всего пять листков.

– Двадцать процентов, – сказал Гришин. Он поднялся с дивана и теперь стоял и смотрел на коробку.

– Да, – сказала Марина Яковлевна, судорожным движением хватая одну из бумажек.

Она стояла, сжав ее в руке, и боялась развернуть листок. Ладонь Марины намокла от пота.

– Ну давайте же посмотрим, – подбодрил девушку Утюгов.

Марина разжала кулак. Бумага была абсолютно белой.

– Ну вот, а ты нервничала, – сказал Виктор, глядя на оставшихся четырех человек. Перед коробкой с тортом стояли Утюгов, вахтерша Василиса Егоровна, секретарша Соня Пчелкина и Алексей Гришин.

Пожав плечами, Алексей вытащил бумажку.

– Увы, мне не удастся сегодня совершить подвиг, – насмешливо сказал он. – Вы уверены, что звездочку нарисовать не забыли?

Марина Яковлевна отрицательно покачала головой.

– Она там, среди трех оставшихся, – тихо сказала инспекторша отдела кадров.

В этот момент Пчелкина всхлипнула, протянула руку и взяла одну из трех бумажек. Она развернула ее и почувствовала, как останавливается ее сердце. На листке была нарисована звезда.

– Кхм, – кашлянул Утюгов, – вот мы и выявили добровольца.

Соня молчала. Ее коллеги смотрели на девушку с интересом, как натуралисты на редкого зверька.

– Хорошо, – наконец кивнула секретарша, по щекам которой помимо воли потекли слезы, – я иду. Мне выдадут пистолет?

– Непременно, – тут же отозвался профессор. – В наших интересах, чтобы вы, Сонечка, продержались против крыс как можно дольше и увели их подальше от приемной.

Он подошел к сейфу, открыл его и достал пистолет Макарова.

– Как стрелять, знаете? – осведомился директор.

Виктор сделал два шага вперед и взял пистолет.

– Ей не надо этого знать, – объяснил он, – я пойду вместо нее.

– Дело ваше, – невозмутимо сказал профессор, – нам все равно.

– Но мне не все равно! – твердо сказала Соня. – Мы тянули жребий. И метка досталась мне. Все честно. Почему ты должен из-за меня умирать?

– Я думаю, – сказала Марина Яковлевна, чей третий глаз выплясывал над ее головой какой-то немыслимый танец, – что все дело в неземной красоте Пчелкиной. Которая, кстати, совершенно рукотворное чудо. Хочу напомнить, что сама по себе Соня – самая обычная дурнушка с торчащими вперед кривыми зубами и большими ушами. Так что ваша, Виктор, галантность тут несколько не к месту.

– Чушь собачья, – сказал Коршунов, – Соня хороший человек, а я все равно обречен. Еще полчаса без воды, и мне конец.

– Тогда пойдем вместе, – сказала Соня.

– Скатертью дорожка, – пробормотала Марина Яковлевна, надеясь, что ее никто не слышит.

Зинаида Валериевна встала со стула.

– Ладно уж, – сказала она громко, – живите, юные голубки, милуйтесь. А я, пожилая женщина, уже хорошенько пожившая на свете, пойду отвлекать крыс.

– Надо же, какие доблесть и благородство, – улыбнулась Василиса Егоровна. – Жизнь – это самое ценное, что у нас есть, – добавила она.

– А как же ум, честь и совесть? – не согласился Коршунов.

В этот момент дверь, обитую пупырчатой кожей доцента Зергутова, потряс сильный удар. Крысам надоело ждать, когда откроются двери приемной, и они решили ускорить этот процесс.

Еве было совсем худо. Мозгоед продолжал вяло ворочаться в ухе. К счастью, его силы таяли, но Ева, из уха которой продолжала течь кровь, также чувствовала себя все хуже и хуже.

– Я скоро утону, – сказала она, глядя на поднимающуюся воду. – Интересно: зачем Утюгову понадобилось меня еще и топить? По-моему, это перебор.

Она стояла с трудом. Ногам, погруженным в ледяную воду, было ужасно, до боли, холодно.

– Как бы мне оставить послание? – задумалась Ершова. – Я кое-кого подозреваю и хочу об этом сообщить. Впрочем, даже выбей я послание на стене, вряд ли кто-то когда-то откачает отсюда воду и прочитает текст.

«Надо было вовремя написать это в донесении», – горько подумала Ершова.

Впрочем, она боялась, что ее отзовут из института и вскроются ее проблемы с внешностью. Вздохнув, Ева потрогала жесткую черную шерсть на своем плече.

– Снявши голову, по волосам не плачут, – сострила девушка, чувствуя, как холодная вода поднимается все выше. – Я не хочу умирать, – сказала она тихо, – но меня почему-то никто не спрашивает.

Ершова уже совершенно не надеялась на спасение.

В здании НИИ ярко светились огни. В темном лесу, в котором было не видать ни зги, куб института выглядел совершенно чуждым элементом – эдаким приземистым многоглазым чудовищем. Полковник и Комиссаров подошли к забору и посмотрели на широкий бетонный двор, где стояли лужи. Ветер растянул тучи на небе, и в просвет между облаками светил месяц. Все выглядело мирным и спокойным. Внезапно тишину прорезал отчаянный крик. Рязанцев и стоявшее рядом с ним черное чудовище подскочили от неожиданности и посмотрели туда, откуда доносился шум.

По бетонным плитам к лесу бежал человек. Его белый лабораторный халат развевался. Из-под ног взлетали тучи брызг. А за мужчиной, настигая его, мчалась огромная белая крыса.

– Боже правый, – тихо сказал полковник и протер глаза.

Впрочем, он уже ничему не удивлялся.

Комиссаров метнулся вперед, как пружина. В три прыжка он добежал до крысы и перекусил ей позвоночник. Раздался хруст, и останки монстра упали в лужу, окрасив ее кровью. Потом полковник и бывший директор НИИ наклонились над пострадавшим. Но ему, к сожалению, помощь уже была не нужна. Человек был мертв. Он лежал на бетонных плитах, как большая поломанная кукла, глядя вверх на небо широко раскрытыми глазами, в которых отражался смертный ужас.

– Ему около пятидесяти, – сказал полковник. – Ты его знаешь?

Пес присмотрелся и отрицательно покачал головой. Рязанцев перекрестился и прочитал молитву. Сердце в его груди колотилось как бешеное. Потом полковник подошел к мертвой крысе и осмотрел ее.

– Жуткий монстр, – сказал он. – Да, в институте очень большие проблемы.

Откуда-то из глубины здания раздались выстрелы, потом крики.

Комиссаров тоже подошел к огромной мертвой крысе и внимательно рассмотрел ее, а потом поднял на Владимира Евгеньевича свои умные глаза.

«Похоже, ситуация в НИИ вышла из-под контроля, – подумал он, – впрочем, это было неизбежно. При том количестве уродов, которых бездумно клепала команда Утюгова, преследуя сиюминутные преступные цели, любая случайность должна была привести к трагедии. Так, видимо, и случилось».

Неслышной тенью Степан помчался по двору к пожарному выходу. Полковник бесшумно бежал за ним. Они подошли к двери, Рязанцев вскрыл замок, и они оказались в ярко освещенном коридоре первого этажа института. Там царила обманчивая тишина. Комиссаров почувствовал, как в родных стенах на него накатывает ностальгия, но расслабляться было нельзя, и зверь вновь собрался, сфокусировав внимание на звуках и запахах.

– Нам надо найти Еву, – сказал полковник зверю, прислушиваясь. – Но я не представляю, где она может быть. Обыскать весь НИИ мы не сможем. Она отправила мне SOS, и затем связь с ней прервалась.

Пес сел на задние лапы. Он думал.

– Если у Евы возник конфликт и ее раскрыли, – продолжал говорить полковник, – то ее, наверное, куда-то заперли. Тут есть подвал?

Зверь кивнул и встал. Подземные этажи действительно были самым подходящим местом для поисков.

– Пойдем, проверим, – сказал полковник. – А еще хорошо бы встретить по пути какого-нибудь живого сотрудника и выяснить, что здесь происходит.

В этот момент пес негромко зарычал. Рязанцев обернулся. По коридору шла огромная крыса с красными, налитыми кровью глазами. Владимир Евгеньевич вскинул руку с пистолетом. Комиссаров присел, сжавшись, как пружина. Крыса прыгнула. Она давно уже не встречала сопротивления и расслабилась. В тот же момент полковник выстрелил. Пуля попала крысе прямо в глаз. Почти одновременно Степан прыгнул вперед и сомкнул огромные челюсти на позвоночнике зверя. Раздался хруст, и мертвая крыса тяжело упала на пол.

«Минус два, – подумал Комиссаров, удивляясь, до чего же мерзкий вкус у генетически модифицированного зверя. – Интересно, сколько их тут всего?»

Он зубами ухватил полковника за рукав и потащил его к лифтам. Лестниц на подземных этажах не было. Отключив лифт, можно было мгновенно отрезать подвальные помещения от любого доступа.

– Солнце, воздух и зеленая трава – это такая роскошь, – сказала Лариса вслух. – Мы этого не замечаем: воздухом дышим, траву топчем, от солнца прячемся, но, когда посидишь вот так в тесной, темной, мокрой камере, начинаешь больше ценить простые человеческие радости.

Вода доходила ей уже до бедер. Девушка щелкнула зажигалкой. Мозгоеды панически барахтались и лезли друг на друга.

– К сожалению, даже если один из вас останется в живых, то будет существовать риск передачи измененных генов нормальным муравьям, – сказала Ильина, – и тогда людей ждут большие неприятности. Лучше я бы в свое время руки себе отрезала, чем создавать этих мелких мерзавцев, – вздохнула она.

Впрочем, было поздно. Все, что могла, Лариса уже сделала.

«Еще полчаса, и меня зальет с головой, – подумала девушка, – и я останусь тут навечно. Это мой склеп».

– Зато у Маргариты Утюговой – вечная жизнь! – засмеялась она. – В обличье немощной старушки. Неужели она думает, что это равноценный обмен? У Брэдбери был рассказ о старушке, которая обменяла весь остаток своей жизни на один день молодости. А Рита поступила наоборот. И ладно бы она была богатой престарелой дамой. Так нет – она всего лишь вахтерша! Неужели она именно об этом и мечтала?

Стоять в холодной воде было все труднее. Лариса совсем не чувствовала своих ног.

«Утопиться, что ли, самостоятельно? – подумала она. – Не ждать, когда это произойдет?»

Но нырять в ледяную воду с головой ей не хотелось. Как ни старалась Ильина убедить себя в том, что никакой надежды нет, все равно в ее душе теплилась искра оптимизма.

Дверь потряс второй удар, потом послышались беспорядочные выстрелы, и наступила тишина. Несколько секунд люди, сидевшие в приемной, находились в ступоре. Затем Гришин вскочил, выхватил из рук Сони пистолет и выглянул в коридор. Он едва успел нырнуть назад в дверной проем перед тем, как грызун прыгнул в третий раз. Гришин быстро закрыл толстые тяжелые двери на задвижку.

– Оба охранника мертвы, – сказал Алексей. – Их атаковали сразу с нескольких сторон. В коридоре не меньше десятка крыс.

Марина Яковлевна вдруг упала на пол и забилась в истерике.

– Мы все умрем, все! – закричала она, срываясь на визг. – И зачем я пошла сюда работать! Это все ты виноват, Гитлер мелкий! Ты, ты на самом деле тут главный урод, а не мы!

Она схватила вазу и с силой швырнула ее в профессора. Осколки стекла брызнули во все стороны. Утюгов тяжело сел в кресло. Его лицо было больным и усталым.

– Ты заблуждаешься, – сказал он, – я тут не главный урод. Я такая же жертва, как вы все.

Несмотря на тяжелую ситуацию, многие фыркнули.

– А как вы в карцер, Валентин Эмильевич, людей сажали, помните? – не унималась инспекторша отдела кадров.

– А как вы, Марина Яковлевна, приводили мне ничего не подозревающих новичков, зная, что у них будут неприятности? – ответил директор вопросом на вопрос. – Так что не надо себя оправдывать, Мариночка.

– Он прав, – сказал Коршунов. – Мы все виноваты. Наш профессор заболел звездной болезнью и возомнил себя вершителем судеб человечества, а мы его не остановили.

– Валентин Эмильевич, – сказала Пчелкина, – я тут единственная, кто получил от генной инженерии что-то полезное. Я обрела красоту. Но сейчас я прошу вас – отдайте оставшимся в живых кровавый обмылок! Пусть они станут нормальными людьми. И тогда я со спокойной совестью пойду отвлекать крыс, пока вы будете уходить через вторую дверь в кабинете.

В приемной повисла гнетущая тишина.

– У меня нет обмылка, – тихо ответил Утюгов. – Вы даже не представляете, как он нужен мне самому!

Соня засмеялась.

– Валентин Эмильевич, – сказала секретарша, – я ведь его видела, этот обмылок. Только никак не могу вспомнить где. Это было после какого-то праздника, и я была не совсем трезвой. Обмылок помню четко, а где видела его – нет. Но я обязательно вспомню.

– А я и не говорил, что его не существует, – сказал профессор. – Я только утверждал, что у меня его нет.

– Так у кого же он?

Повисла длинная пауза. Директор молчал.

– Ладно, – вдруг сказала престарелая вахтерша, – раз мой отец молчит, тогда я скажу. Обмылок у Гришина. Но он никому его не отдаст. Ни за что! Потому что обмылок дает ему власть над всеми нами и большие деньги. Вы не представляете, как я хочу снова стать молодой и красивой! Когда я согласилась на эксперимент, то думала, что иметь впереди вечность – это очень здорово. Оказалось, что это не так. Кровавый обмылок вернул бы нас в нормальное состояние. Отец почти мгновенно умер бы от старости, а я опять бы стала молодой. Но для этого нужен кровавый обмылок, который Гришин нам ни за что не отдаст.

Слова Маргариты Утюговой произвели в приемной эффект разорвавшейся бомбы. Все стояли, открыв рты, и слушали Риту в немом изумлении. И только на нервном лице Марины Яковлевны появилось выражение крайнего скептицизма.

– А что же он сам живет с ногами-лыжами? – спросила она, указав на нижние конечности мужчины. – Если у него есть обмылок, то и с телом должно быть все в порядке.

Алексей улыбнулся, а потом наклонился и снял один ботинок. Все ахнули. Недоверие на лицах людей сменилось пониманием. Нога Гришина была совершенно нормальной. Большой была только его обувь.

Овчинников сделал еще серию уколов и потрогал лоб девушки.

– Температура снижается, – сказал он. – Как ты себя чувствуешь, Лиза?

– Лиза… – повторила Минина, пробуя слово на язык, – у меня такое имя хорошее…

– Тебе нравится?

– Да.

Девушка лежала, плотно перевязанная бинтами, и старалась не шевелиться. В норе по-прежнему было темно. Богдан взглянул на часы. На циферблате была грязь. Радуясь, что в свое время он купил часы в герметичном корпусе, не боящиеся воды, Овчинников посветил себе фонариком и присмотрелся к положению стрелок. Полчетвертого.

– Скоро уже утро, – сказал Богдан Лизе, – когда рассветет, полковник вызовет вертолет, и тебя отвезут в больницу.

– А где пес? – спросила девушка.

– Ага, значит, к тебе возвращается память, – сказал Овчинников, не зная, расстраиваться ему по этому поводу или радоваться.

– Нет, – покачала головой Лиза, – я по-прежнему ничего не помню о себе и о своей жизни. Но я видела мохнатого зверя в норе, он пытался дать мне таблетку. Или это мне привиделось в бреду?

– Нет, зверь разумен.

– Это он принес меня сюда?

– Да.

– Хорошая собачка, – улыбнулась Лиза, – спасибо ему. Он поступил прямо-таки как дельфин, которые, по слухам, иногда спасают тонущих. Кстати, я точно по профессии биолог? Что-то, похоже, я ничего по биологии не знаю.

Богдан на секунду замешкался и, чтобы скрыть нахлынувшие эмоции, принялся поправлять свой пиджак, которым была накрыта девушка.

– Ты окончила институт. Твой диплом лежит в отделе кадров НИИ Новых биотехнологий. Я думаю, что ты сможешь его оттуда забрать.

– А вот школьный курс биологии я помню хорошо. Основные потери связаны с личной информацией.

– Насчет школьного курса – это естественно, – сказал Богдан, – более ранняя память устойчивее. Иногда старики отлично помнят свое детство, но постоянно забывают о последних событиях.

– Да, бывает, – кивнула Лиза.

Овчинников распечатал очередной шприц и сделал Мининой несколько уколов.

– А теперь спи, – сказал он.

Девушка закрыла глаза и через несколько секунд уже крепко спала. Она дышала ровно и спокойно. Овчинников прилег с ней рядом. Для него она была заблудшим ребенком, которого он чуть не загубил, но теперь Лиза чудом получила шанс начать новую жизнь приличного члена общества.

Комиссаров трусил по коридору, принюхиваясь и осторожно поглядывая направо и налево. Коридор казался пустым. Дверь недалеко от лестницы была приоткрыта. Оттуда лился яркий свет. И пес, и человек заглянули в помещение. Там лежали трупы. Зверь обнюхал тела и отрицательно покачал головой. Выживших не было. Когда они снова вышли в коридор, Рязанцев заметил в глазах зверя слезы.

«Это был его институт. И его коллеги. Он тут работал», – подумал он, испытывая сочувствие как к погибшим ученым, так и к псу.

– Мне очень жаль, – сказал Владимир Евгеньевич.

Зверь сдержанно кивнул. Его морда была перекошена страданием.

На лестнице лежало еще одно тело. И вновь помощь не понадобилась. Крысы выживших не оставляли. Зверь и человек спустились на нижнюю площадку. Там было два лифта. Полковник нажал на кнопку. Засветился красный огонек. Секунду спустя раздался тихий звон, и створки дверей разъехались в стороны.

– Куда нам? На минус первый? – спросил Рязанцев.

Комиссаров покачал большой лохматой головой и ткнул носом в самую последнюю кнопку. Минус четыре. Полковник послушно нажал. Они не знали, что нижний этаж подземных казематов уже почти заполнился водой, бьющей из пробитой трубы ливневой канализации.

Очередной тяжелый удар в двери отвлек горстку оставшихся в живых сотрудников от созерцания бутафорского ботинка Гришина. Створки, обитые кожей несчастного доцента, дернулись и слегка разошлись в стороны. В щели мелькнули страшные красные глаза.

– Надо срочно припереть двери! – воскликнул Коршунов. – Тащите диван.

Последовал еще один удар. С потолка посыпалась штукатурка.

– Алексей, не дури, – сказал Виктор, прижимая ладони к жабрам, которые немилосердно сушил воздух, – отдай людям обмылок, а я пойду отвлекать крыс. Все вы спасетесь и станете нормальными.

– Да кому вы верите? – взвился Гришин. От его привычной апатии и внешней мягкотелости не осталось и следа. – Полусумасшедшей старухе, возомнившей себя дочерью Утюгова? Ну и что с того, что это подтверждает сам профессор? У них коллективный психоз. Повторяю! У меня никакого обмылка нет! Все это глупые россказни!

Коршунов повернулся к Соне.

– Где ты видела обмылок? Пожалуйста, вспомни, – попросил он. – От этого сейчас многое зависит.

Красавица закрыла лицо руками.

– Я была пьяна тогда, – сказала она.

– Но кто-то тебе его показывал? Этот обмылок? – продолжал выспрашивать Виктор. – Сонечка, вспомни, пожалуйста.

Профессор и вахтерша смотрели на секретаршу с плохо скрытой надеждой. Любопытный третий глаз Марины Яковлевны вытянулся на усике вверх и смотрел в упор, подмечая мелкие детали. Дрыгайло внимательно следила за дверью. Грызуны временно прекратили атаки, и женщину это очень беспокоило.

– Я не помню, – беспомощно развела руками Софья. – Где-то крутится на задворках сознания, а в руки не дается.

– Мы не можем уйти отсюда, не забрав обмылка, – медленно сказал Утюгов. – Алексей, зачем ты это делаешь? Я же знаю, что обмылок у тебя.

– У меня ничего нет, – сказал Гришин. – Я вообще не верю в то, что этот препарат существует.

Воцарилась напряженная пауза. Маргарита Утюгова встала. Ее лицо покрывала сеть глубоких морщин.

– Я пойду с тобой, Соня, – сказала она. – Я хочу умереть. Если обмылка не существует, у меня нет никаких шансов. Жить так я не хочу, а эвтаназия у нас запрещена законом.

Утюгов испустил печальный вздох и чуть не разрыдался.

– Скажи, Рита, – вкрадчиво обратилась к старушке Марина Яковлевна, – ты ведь сама согласилась стать старой взамен на неограниченно долгую жизнь?

– Да, – кивнула женщина, – но я не представляла, каково это. Теперь, раз Алексей утверждает, что обмылка не существует, я хочу пойти вместе с Соней – отвлекать крыс и умереть.

В этот момент профессор, чье лицо выглядело старым и поникшим, покраснел и резко вскочил на ноги.

– Убью! – страшно закричал он и бросился на Гришина. – Ты говорил, что обмылок существует! Ты мне врал! Мы ждали, когда ты дашь нам препарат!

И он протянул старческие скрюченные пальцы к шее Алексея. Тот брезгливо отстранился и слегка задел стоящую рядом Соню. Девушка уронила из рук бумажку со звездочкой, которую до сих пор продолжала держать, и наклонилась, чтобы ее поднять.

– Вы добровольно согласились на эксперимент. И он пока проходит удачно, – процедил Гришин сквозь зубы, глядя на профессора.

– Я передумал.

– И я тоже, – добавила Маргарита, – дайте нам обмылок.

– У меня его нет. Его вообще не существует, – спокойно сказал Алексей и развел руками.

Дверь потряс новый удар. Марина Яковлевна втянула голову в плечи. Коршунов озабоченно осмотрел баррикаду, а потом посмотрел на створки. Кожа Зергутова кое-где лопнула. От ударов двери трескались.

– Ладно, – сказал Виктор, – с обмылком или без обмылка, но отсюда надо выбираться.

Он повернулся и посмотрел на Соню.

– Я пойду, приму удар на себя, – добавил он, – а вы выходите через дверь профессорского кабинета.

– Я с тобой, – тут же сказала Софья. – Я же вытащила метку.

– И я, – встала вахтерша.

Марина Яковлевна скептически хмыкнула.

– Ну зачем вы мне нужны? – сказал Виктор. – Мне же тогда некого будет спасать, если все выступят против крыс. Лучше бегите в гараж.

– Маргарита, не смей совершать самоубийство! – прорычал Утюгов. – Я постараюсь создать обмылок еще раз! Времени у меня сколько угодно. Раз уж Комиссаров это смог сделать, то и я смогу. Правда, у меня нет под руками Ильиной, но я и сам справлюсь. Я верю, что обмылок существовал.

Директор выглядел бледным и несчастным.

– Как бы то ни было, я иду отвлекать крыс вместе с Виктором, – сказала Софья, подходя к Коршунову и беря его под руку.

Он посмотрел на девушку. И в этот момент понял, почему она так рвется с ним пойти. Сонечка очень хотела поговорить с Коршуновым наедине. Видимо, ей было что сказать ему.

В этот момент во всем НИИ погас свет.

Вода поднималась все выше. Вентиляция отключилась. Ева, полуоглохшая из-за атаки мозгоеда и задыхавшаяся от нехватки воздуха, еле стояла на ногах. Ее ноги ниже талии были погружены в ледяную жидкость.

– Осталось совсем чуть-чуть, – простонала Ершова. – Никто не придет. Никто не спасет меня! Все тщетно! Рязанцев не приехал!

Надежда, и так призрачная, приготовилась окончательно умереть.

«Может, он вообще не получил сигнала», – подумала девушка, изо всех сил пытаясь сохранить вертикальное положение. Ее сознание затуманивалось. Ева протянула руку, зачерпнула воду ладонью и выпила ее. Ей на мгновение стало легче. Мозгоед в ее голове уже почти не шевелился. Он лишь иногда делал попытки продвинуться вперед, вызывая у Ершовой острый приступ головной боли.

«Не утону, так задохнусь, – думала Ева, – а не задохнусь, там меня доконает мозгоед. А не доконает мозгоед, так сердце остановится в холодной воде. В любом случае спастись не удастся. Интересно, как там Лариса? Тоже тонет? Кстати, мне кажется, что вода стала прибывать медленнее или это действительно так?»

Ева присмотрелась. Уровень воды действительно почти не изменился за последние пятнадцать минут. А в это время Ильина, которой вдруг очень захотелось жить, отчаянно пыталась заделать пробоину в трубе.

Лифт, плавно скользивший вниз, резко остановился. Послышался громкий треск, блеснули голубые молнии. Свет в лифте погас.

– Короткое замыкание, – пробормотал полковник.

Комиссаров прислушался. Внизу, под полом лифта, что-то булькало.

«Вода», – подумал пес, но вслух ничего не сказал – не мог.

Рязанцев тоже услышал этот звук. Он лег, приложил ухо к полу и прислушался.

– Вода, – сказал Владимир Евгеньевич, повторяя мысли Комиссарова. – Из-за этого и замкнуло. Нижние этажи заливает. Интересно, что там произошло?

Сердце Владимира Евгеньевича наполнилось тяжелым предчувствием. Интуиция подсказывала ему, что это происшествие может быть связано с его пропавшей невестой.

Пес внимательно обнюхивал пол. Своим звериным чутьем он смутно чувствовал, что недавно в лифте побывали две женщины. Внезапно зверь фыркнул. На полу появилась вода. Она просачивалась сквозь щели и медленно поднималась вверх.

– Надо уходить отсюда, – сказал полковник. – Утонем еще…

Комиссаров кивнул. Рязанцев вытащил длинный крепкий нож, ввел лезвие в щель между створками двери и с силой нажал. Двери поддались. В лифт хлынул мощный поток ледяной воды. Зверь и человек выплыли из лифта, который, очевидно, пришел в полную негодность и больше никому не мог помочь перемещаться между этажами.

– Трубы прорвало тут, что ли? – громко спросил вслух полковник, вытащил фонарик и осветил помещение. Небольшая площадка у лифтов переходила в длинный узкий коридор, справа и слева в котором виднелись тяжелые металлические двери.

– Сейфы? – предположил Владимир Евгеньевич и поморщился. Вода в подземелье была очень холодной.

Комиссаров пожал плечами. В его бытность директором такого этажа в НИИ не было. Видимо, его выкопали и оборудовали позже. Потом он принюхался. Обоняние у него было великолепным, как и у всех псов.

Женщины.

Он почуял запах двух женщин – тех, что раньше ехали в лифте. Они были где-то рядом.

Когда погас свет, в приемной поднялась паника. Соня схватилась за Коршунова. Тот покрепче сжал пистолет. Зинаида Валериевна бросилась к окнам и отодвинула шторы, но это не помогло осветить помещение. Гришин опять надел свой бутафорский ботинок, чтобы не потерять его в темноте. Утюгов и Утюгова громко посылали проклятия на головы крыс и Гришина.

– Надо быстрее бежать отсюда! – истерически выкрикнула Марина Яковлевна. – Ситуация окончательно выходит из-под контроля!

– Может, подождем, пока рассветет? – предложила здравомыслящая Дрыгайло. – А то крысам-то в темноте хорошо видно. В отличие от нас.

Соня наконец отпустила руку Виктора и зажгла декоративную свечку, в свое время подаренную ей Коршуновым на День ученого. Слабый колеблющийся свет осветил помещение.

В этот момент у двери что-то зашуршало, затрещало, раздался громкий хруст, и в створке образовалась большая дырка.

– Они прогрызли двери! – воскликнула Соня.

В отверстии тут же появилась морда грызуна. Даже в неверном свете свечи были видны его налитые кровью глаза.

– Спасите! – отчаянно завизжала Марина Яковлевна, чувствуя, что теряет остатки самообладания.

Коршунов выстрелил прямо в зубастую пасть. Крыса дернулась и исчезла. Секунду спустя Дрыгайло и Соня заблокировали отверстие креслом Утюгова.

– Долго эта преграда не продержится, – сказала Зинаида Валериевна.

– Увы, – кивнул Виктор. – Значит, пора! Валентин Эмильевич, ведите людей в гараж.

Он прошел в кабинет Утюгова, приоткрыл дверь и выглянул наружу. В коридоре было пусто. Видимо, все грызуны сосредоточились у двери приемной, и там, в чем Виктор ни секунды не сомневался, они скоро предпримут еще одну атаку.

– Идите. Только свечку не забудьте и ключи от гаража проверьте, – сказал он. – А мы их задержим.

Дрыгайло бросилась ему на шею и расцеловала. Потом она обняла Соню.

– Дети мои, – сказала она, – вам бы жить и жить еще, а вы остаетесь на смерть… Мы, старики, уходим, а вы остаетесь.

– Ничего. Мы будем сопротивляться, – сказала Пчелкина.

– Пойдемте уже, – капризно сказала Марина Яковлевна приглушенным голосом, – а то нас услышат и сожрут, как переводчицу Юлю и всех остальных в этом гиблом месте.

Гришин пожал плечами. Он опять принял свой обычный расслабленный вид, словно его абсолютно никто и ничего не интересовало.

– Снимите обувь. Так вас не будет слышно! – посоветовал Виктор.

Минуту спустя цепочка людей, состоявшая из обоих Утюговых, Марины, Дрыгайло и Гришина, вышла из комнаты и быстро и бесшумно пошла по коридору. Впереди крался директор со свечкой в руках. На бирюзовых стенах коридора дрожали тени. Процессия добралась до площадки, все начали спускаться по парадной лестнице, украшенной витражами. Виктор и Соня закрыли двери и вернулись в приемную.

– Витя, я хочу тебе сказать, что… – быстро заговорила Пчелкина, но тут двери, обитые кожей незадачливого доцента, затрещали. Кресло отодвинулось в сторону, и в проем ринулась огромная крыса. С ее острых зубов капала кровь – очевидно, она недавно отправила к праотцам очередного ученого.

В воде отчаянно барахтались какие-то существа размером с большой палец полковника. Рязанцев подцепил одного, поднял вверх и посветил фонариком.

– Таракан? Термит? Большой муравей? – пожал плечами Владимир Евгеньевич.

Зверь смотрел на насекомое с большим интересом. Внезапно муравей бросился бежать по рукаву полковника по направлению к голове Рязанцева. Полковник не придал этому ни малейшего значения – всякие мелкие букашки были не по его части. В то же мгновение Комиссаров щелкнул челюстями, перекусив гада пополам. Выплюнув насекомое, зверь некоторое время изучал его останки, и на морде его появилось озабоченное выражение. Он уже встречал таких муравьев в лесу и видел, что случается с животными, позволившими такому насекомому влезть себе в ухо.

«Эти мелкие твари – настоящая проблема», – подумал он, брезгливо отбросив погибшего мозгоеда в сторону.

Рязанцев тем временем подгреб к одной из дверей и осветил ее фонариком.

– Интересно, что там внутри? – спросил он вслух. – Уж очень похоже на тюрьму. Есть там кто-нибудь? – громко закричал он, набрав в грудь как можно больше влажного воздуха.

Секунду ничего не было слышно. Вода шумела и журчала, заглушая звуки. Комиссаров обнюхивал дверь. Судя по запаху, камера была пустой. Он подошел к следующей двери и вдруг глухо заворчал. Ворчание перешло в звонкий лай.

– Есть там кто-нибудь? – изо всех сил закричал полковник через дверь.

Ева ответила ему не сразу, но когда-таки она отозвалась, полковник чуть не лишился чувств.

Виктор стрелял еще и еще, пока оскаленная морда крысы не исчезла.

– Они вернутся. А патронов осталось мало, – сказал Коршунов.

– Главное, чтобы они не перехватили Утюгова со всей компанией, – сказала Соня.

Виктор рассмеялся.

– Удивительно, что мы рискуем из-за них своими жизнями, – сказал он. – Там же, в этой компании, собрались все главные преступники, ответственные за моральные и физические страдания и гибель почти полутора сотен людей в институте. Во всяком случае, до того как крысы вырвались на свободу, число сотрудников и вспомогательного персонала составляло сто шестьдесят два человека. Я думаю, что большинство из них уже мертвы. И виноват в этом Утюгов, бесившийся от сознания собственной безнаказанности и пытавшийся сделать всем еще хуже, чем было его дочери. Видимо, его это успокаивало. Также в рядах тех, кто пробирается сейчас в гараж, Гришин, держащий профессора на крючке с помощью несуществующего обмылка, и Марина Яковлевна, с удовольствием привлекавшая в НИИ новых жертв, зачастую – совсем молодых. А теперь, заметь, мы еще и умрем, обеспечивая им безопасный отход! Здорово, правда? Впрочем, среди них есть один неплохой человек – Дрыгайло.

Соня поджала губы.

– А почему ты остался? Ты же мог уйти с ними?

– Из-за тебя, – ответил Виктор.

– Не из-за меня, – покачала головой Пчелкина. – Если тебе нравится мой облик, то еще раз подчеркиваю: это не мое тело и не мое лицо. Признаюсь: я страдала от собственной невыразительной внешности, и Утюгов сделал меня красивой, чтобы я работала не за страх, а на совесть. Но это все – не мое.

– Ты меня смешишь, – улыбнулся Виктор, не спуская глаз с двери, – ты бы мне нравилась в любом виде. Я вообще не знаю, что такое некрасивая женщина. Ты мне нравишься потому, что ты – это ты. Вот и все. Тут дело не во внешности.

– Проверим, – улыбнулась Софья.

– Как? – засмеялся Коршунов.

– С помощью обмылка. Кровавого, – ответила Сонечка. – Вот он!

И она протянула Виктору ладонь, на которой лежал небольшой пакет.

– Володя, я здесь! – попыталась закричать Ершова, но голос ее был слабым и каким-то писклявым.

Полковник стремительно изучил дверь, погруженную до половины в воду. Замок находился ниже уровня воды. Владимир Евгеньевич нащупал замочную скважину.

– Ключи, – простонал Рязанцев. – Мы не откроем эти двери без ключей.

– Там еще Лариса где-то! – прокричала Ева.

Пес насторожился.

«Лариса?» – подумал он.

– Ильина! Она тоже в карцере! – добавила девушка из-за двери. – Надеюсь, мозгоеды до нее не добрались!

По тону ее голоса полковник понял, что его невесте плохо и держится она из последних сил.

– Как же открыть дверь? Я бы выстрелил в замок, но он под водой, пуля тут не поможет, – пробормотал он. Вода в коридоре медленно поднималась. Пес побежал по коридору, громко и призывно воя.

– Лариса, вы живы? – громко закричал Рязанцев.

За одной из дверей послышался плеск.

– Жива, спасибо! – крикнула Лариса. – А вы кто?

– ФСБ, – коротко ответил полковник, – пришли вас спасать, но у нас нет ключей. Если вы скажете, где искать, мы их найдем и вас освободим.

– Взорвите! – крикнула Лариса. – Снесите двери на фиг!

– Чем? – устало спросил ее полковник. – Во-первых, тут мокро, во-вторых, обрушится потолок, а в-третьих, у нас нет ни взрывчатки, ни детонатора.

– Начинали бы уж с последнего, – сказала из-за двери Лариса, страшно счастливая оттого, что ее пришли спасать. – Вы нашли Еву? Как она? Жива? Здорова?

– Нашли. Жива. Но что толку? – вздохнул Рязанцев.

В помещении был сыро. С потолка падали тяжелые капли конденсата.

– Она в здравом уме и твердой памяти? – спросила Ильина, внутренне сжавшись.

– Да. Все нормально, – кивнул полковник. – А почему вы спрашиваете?

– Тут полно мозгоедов, – ответила из-за двери девушка. – Я еле держусь. Они постоянно атакуют!

– Кто атакует? – не понял полковник.

Комиссаров внимательно слушал, стоя рядом и склонив голову набок.

– Такие большие муравьи, они залезают в ухо и выедают мозг. У нас в камерах их полно.

Полковник был мужчиной не робкого десятка, но у него от ужаса зашевелились волосы на голове.

– Их уже везде полно, не только у вас в камерах, – ответил он. – Они плавают вокруг нас. Мы их даже в лесу видели с Овчинниковым.

– С кем?! – ахнула Лариса. – С Овчинниковым? Его случайно не Богданом зовут?

У нее перехватило дыхание. Сердце забилось часто-часто. Она сразу забыла, что стоит по грудь в воде, мозгоеды ползают по ее лицу, а дверь заперта и нет никакой надежды, что ее удастся быстро открыть.

– Да, его зовут Богдан, – подтвердил Рязанцев. – Пожалуйста, скажите, где искать ключи? Остальное мы обсудим потом.

– У Утюгова или его охраны. Только у них! – сказала Лариса.

Рязанцев посмотрел на уровень воды. Она все прибывала.

– Держитесь. Мы постараемся сделать все быстро, – сказал он.

– Давай, Володя. Побыстрее, если можно! – пролепетала из-за двери Ева. От холода и потери крови она еле держалась на ногах. Утрата сознания неизбежно привела бы к тому, что Ершова упала бы в воду и утонула.

Не теряя больше ни минуты, Комиссаров с Рязанцевым побежали к лифту.

– И как мы попадем наверх? – спросил сам себя полковник.

Стальная коробка кабины плотно блокировала шахту лифта. Лестницы в помещении не было. Пес и человек посмотрели друг на друга в растерянности. Они были заперты на нижнем этаже подземелья, и у них не имелось никаких идей, как попасть назад в НИИ.

Виктор изумленно посмотрел на подругу. Та держала в руках простой полиэтиленовый пакет, в нем лежала какая-то темная масса, цвет которой в темноте было невозможно разобрать. Коршунов щелкнул зажигалкой. Масса была овальной и темно-розовой.

– Совсем не похоже на кровь, – заметил он. – Где ты это взяла? Неужели-таки вспомнила, где видела его?

– Конечно, – кивнула Соня, – как только увидела ботинки Гришина, так сразу память и вернулась.

Коршунов повернулся и посмотрел на девушку. Пламя зажигалки плясало в ее васильковых глазах. Он все еще не понимал.

– Ботинки. Обмылок лежал у Гришина в ботинке!

– В правом или левом? – уточник Виктор.

Он был ошеломлен.

– В обоих. По половинке. Посмотри, какая форма.

Коршунов еще раз поднес огонек зажигалки к розовой массе. По форме она представляла собой половину овала.

– Чудеса! – выдохнул Виктор.

Он не мог оторвать глаз от предмета, который держала в руках Пчелкина.

– Какую дозу надо принять? Как вводить препарат? Съесть крупинку? Развести со спиртом и выпить? Растворить в физрастворе и вколоть в вену?

– Я не знаю, – покачала головой Соня.

– И я думаю, что никто не знает. Может, Ильина рассчитает? Она на самом деле тут самая умная. Кроме покойного Комиссарова, конечно. Конечно, есть еще и экспериментальный путь…

– Не советую, – отрезала Соня. – Лучше проверить на мушках-дрозофилах.

– Или на лабораторных крысах, – улыбнулся Виктор. – Тут есть вода?

– Предлагаешь пойти простым путем, сделать водный раствор и напоить милых белых мышек?

В этот момент двери потряс страшный удар. Створку двери расколола сверху донизу глубокая трещина. В образовавшемся проеме показались сразу три оскаленные морды.

Виктор успел выстрелить трижды, прежде чем у него закончились патроны.

Рязанцев покачал головой. В его глазах были отчаяние и безнадежность.

«А может, проще сделать отмычки?» – подумал он, но тут же отрицательно покачал головой. Замочные скважины находились глубоко под водой.

– Вот если бы у меня были жабры, – сказал Владимир Евгеньевич. – Как у Ихтиандра. Но это все бред. Надо просто-напросто отсюда выбраться, найти ключи и освободить девушек.

Полковник зашел в лифт, подпрыгнул и ударил кулаком в потолок кабины. В металле осталась заметная вмятина. Он ударил еще раз, а потом еще. Угол потолка с треском оторвался от стенок. Владимир Евгеньевич посветил туда фонариком. Трещина. Секунду спустя он расширил зазор ножом, работая им как рычагом. Еще через минуту полковник подпрыгнул, схватился за обвисший трос и подтянулся.

– Тебе придется остаться здесь, – сказал он Степану. – Ты не сможешь подняться.

Комиссаров коротко кивнул.

– Мне очень жаль, что я не могу взять пса с собой, – сказал сам себе Рязанцев, карабкаясь вверх. – Потому любая встреча с крысой без зверя будет представлять проблему. А мне надо действовать быстро.

Комиссаров стоял по шею в воде. Вокруг плавали мозгоеды. В камерах сидели девушки, силы их были уже на исходе, а он ничем не мог им помочь. Степан коротко гавкнул.

– Хорошая собачка, – печально пробормотала за дверью Ильина.

Вторая девушка молчала. И это был очень плохой признак.

Процессия быстро шла по коридору к лестнице, украшенной витражами, изображающими биологов за работой. Все старались держаться посреди коридора. Гришин сжимал в руке пистолет. Третий глаз Марины торчал вверх, как перископ.

– Сейчас будет поворот, – тихо сказал Утюгов, – а потом – вниз.

Люди, стараясь не шуметь, повернули. Если коридор хоть немного освещался светом, падающим из окон, то на лестнице стояла кромешная тьма.

Маргарита Утюгова притормозила. Ее старческие глаза совершенно ничего не видели.

– Валентин Эмильевич, Маргарита Валентиновна, держитесь за стенку! – шепотом сказала бухгалтерша.

Ноги зашаркали по ступенькам. В здании НИИ было очень тихо.

«Как в склепе, – подумала Марина Яковлевна. – Неужели все погибли?»

В этот момент Гришин споткнулся.

– Что там? – спросила Зинаида Валериевна.

Алексей щелкнул зажигалкой. На лестнице лежали трупы. Это были сотрудники бухгалтерии, почти в полном составе. Видимо, они тоже хотели спуститься по лестнице в гараж, но не сумели. Увидев своих коллег, Зинаида Валериевна упала на колени и отчаянно зарыдала.

– Тихо, пожалуйста, тихо! – зашипела Марина Яковлевна. – Крысы где-то рядом!

Алексей поднял заливавшуюся слезами Дрыгайло, и процессия пошла дальше.

– Надо быть очень осторожными, – тихо сказал Гришин, – снимайте обувь!

Он снял свои бутафорские ботинки. Его примеру последовали все остальные. Люди боялись даже дышать. Тьма все сгущалась по мере того, как Утюговы, Гришин, Цветкова и Дрыгайло спускались вниз.

Сверху послышались три выстрела. Процессия остановилась.

– Это Коршунов и Соня, – тихо сказала Маргарита Утюгова. – Скорее всего, это были их последние патроны.

Дрыгайло вновь всхлипнула.

– Тихо! – снова зашипела Цветкова. – Мы уже почти спустились! Вы своими всхлипываниями нам все испортите.

Через несколько секунд люди оказались в полутемном холле НИИ. У дверей лежали еще два трупа.

– Боже мой, – прошептала Зинаида Валериевна, хватаясь за сердце.

На лестнице, оставшейся за спинами беглецов, что-то зашуршало. Во тьме возникли два красных круглых пятна. Утюгов отпрянул, упал, потом снова вскочил. Маргарита зажала рот рукой. Ее ноги стали ватными, колени подломились. Зинаида Валериевна тихо подняла с пола стул, собираясь сражаться. Цветкова медленно отступала, пытаясь оказаться за спинами коллег, как можно дальше от грызуна и как можно ближе к гаражу, вход в который был уже недалеко.

Крыса присела и приготовилась к прыжку. Алексей поднял пистолет. Чудовище прыгнуло. Раздалось несколько выстрелов. Грызун отпрянул, но удержался на лапах. Во тьме блеснули его острые зубы и метнулся длинный гладкий хвост.

– Бежим! – отчаянно закричал Утюгов.

Все сорвались с места и побежали, стараясь прорваться вперед. Было ясно, что крыса сначала съест тех, кто остался позади, тем самым увеличивая шансы авангарда.

Соня схватила со стола тяжелую вазу. Виктор взял в руки стальную вешалку для одежды.

– Бей их по головам, – сказал Коршунов, – и отступай в кабинет профессора. Там мы закроемся и продержимся еще некоторое время.

Внезапно все три крысы, медленно наступавшие на Соню и Виктора, повернули головы налево и прислушались, а потом сорвались с места и одна за другой покинули приемную через дырку в двери. Наступила тишина, и в течение этого перерыва Соня и Виктор наслаждались длинным сладким поцелуем. В дверь постучали.

– Есть кто-нибудь живой? – спросил из коридора незнакомый мужской голос.

– Да! Мы! – закричали Коршунов и Пчелкина, снимая задвижки на покалеченных крысами дверях и распахивая створки. – Вам тоже удалось остаться в живых?

Мужчина был невысоким, крепким и широкоплечим.

– Пока да, – кивнул он, – но я не сотрудник НИИ. Я из ФСБ.

– Ой, как хорошо, – тут же обрадовалась Сонечка, – теперь нас точно всех спасут! А вы за нами сюда пришли, да?

– К сожалению, нет, – покачал головой Владимир Евгеньевич, – я пришел за Евой Ершовой, нашей сотрудницей, она выполняла у вас в институте разведывательную работу, и ее удалось обнаружить в подземном карцере.

Лица Виктора и Сони мгновенно помрачнели.

– Она все еще там? – спросил Коршунов. – Заперта?

– Да, – кивнул полковник. – И мне нужен ключ. Там, кстати, еще одна девушка обнаружилась.

Лицо Пчелкиной сморщилось, как от боли.

– Там же мозгоеды, – тихо сказала она. – Вы знаете, что люди обычно резко меняются после карцера?

– С этим мы потом разберемся, – твердо сказал полковник. – Сейчас мне нужны ключи, в подземелье потоп, девушки могут утонуть.

– У меня их нет, – сказал Виктор, – ключи от этого помещения были только у директора, как у Синей Бороды. Впрочем, вот его кабинет, давайте поищем. Соня, может, ты поможешь? Ты же была его секретаршей и должна знать, где у него что лежит.

Полковник посмотрел на девушку и поразился. Даже в полутьме было видно, что ее лицо совершенно. Глаза были огромными, ресницы закрывали пол-лица, небольшие аккуратные губы были пышными и сочными, кожа – гладкой и атласной, а носик – маленьким и аккуратным. Зубы девушки светились, как маленькие жемчужины. Она была божественно хороша.

«Наверное, это пластические операции, – подумал Рязанцев, – люди такими не бывают. Она похожа на Барби или на фотографию Мисс Вселенной, дополнительно отретушированную с помощью компьютерной программы».

Ему показалось, что Ева – высокая, смуглая и с короткой стрижкой – выглядит намного естественнее и красивее.

– Тут ключа нет, – растерянно сказала Соня, пошарив в кабинете профессора.

– Можно сделать отмычку, – предложил Коршунов.

– Там вода стоит почти до потолка, – сказал полковник, – с отмычкой будут проблемы.

– Да? – обрадовался Виктор, почувствовав, как радостно зашевелились его пересохшие жабры. – Вода до потолка? Это же отлично! У вас есть проволока и вообще все, что нужно для изготовления отмычек?

– Есть, – кивнул Рязанцев, – но я не уйду отсюда без ключей. Мне нужен Утюгов. Я не могу рисковать.

– Пойдемте в казематы, мы сейчас их откроем, ваших девушек. Обещаю, – веско сказал Виктор и поднял вверх свою белую майку, все еще влажную. По бокам у него виднелись ряды жаберных щелей.

– В воде я чувствую себя как рыба, – сказал Коршунов. – И я умею делать отмычки. Я – замдиректора по административно-хозяйственной деятельности. Когда сотрудники НИИ теряли ключи, а это происходило часто, мне приходилось открывать замки с помощью подручных средств. Неплохо, кстати, получалось.

– Хорошо, – кивнул наконец Рязанцев.

Риск был огромным, но другие варианты выглядели еще менее реальными.

Лиза проснулась. В нору тянуло предрассветной сыростью. Овчинников сидел возле нее, положив голову на руки. Он дремал.

– Спишь? – спросила девушка.

– Нет, – тут же ответил Богдан. – Думаю о своей бывшей невесте. Ее звали Ларисой.

– Тоскуешь?

– Не то чтобы тоскую. Просто она осталась тут, в НИИ, и я уже много лет не был так близко к ней, как сейчас. Хотелось бы увидеть ее еще раз. Как она там? А ты как себя чувствуешь?

– Лучше, – сказала Минина, – уже не умираю. Дышать могу. А то было совсем никуда – горло перехватывает, судороги, в глазах темнеет, и понимаешь, что конец уже близок. Так что вы вовремя приехали.

– Когда мы перевезем тебя в больницу, тебе придется еще пулю из лопатки вытаскивать, – вздохнул Богдан, – у тебя серьезное ранение.

– Увы.

– Ты так и не помнишь, что произошло?

– Нет. И о себе ничего не помню. Как чистый белый лист. Когда я впервые поняла, что не знаю, кто я, было очень неприятно. А сейчас легче стало.

– Ничего, – сказал Овчинников, – наверняка в твоей прошлой жизни было не только хорошее, но и плохое. И ты забыла не только свои радости, но и печали. Может, ты делала раньше большие ошибки?

– Ты знаешь обо мне больше, чем говоришь, – прищурилась Лиза. – Я чувствую.

– Да, интеллект у тебя не пострадал, – улыбнулся Богдан, – ты умная девушка.

– Расскажи все, что знаешь, – попросила Минина.

– Никогда, – покачал головой Овчинников. – Извини. Тебе лучше не знать. Потому что для тебя это шанс начать новую жизнь. Употреби свои таланты на что-то позитивное и гуманное. Раз уж создатель оставил тебя в живых, сделай так, чтобы твоя новая жизнь была лучше прежней. И ни о чем меня больше не спрашивай.

– Хорошо, – согласилась Лиза после паузы, – я не буду больше спрашивать.

Овчинников наполнил шприц лекарством и ввел его девушке в предплечье.

– Спи, – сказал он, – отдыхай и набирайся сил.

Но Елизавета еще долго смотрела на клочок ночного неба, видневшийся из норы, и думала.

Силы Евы таяли. Вода уже дошла до шеи. В глазах у девушки темнело. В поле зрения по-явились какие-то белые хлопья, они двоились и расплывались.

– Только бы не потерять сознание, только бы не потерять, – думала Ершова, изо всех сил сжимая зубы.

Вода была ужасно холодной. Девушка не чувствовала ни рук, ни ног. Сердце то на секунду останавливалось, то начинало стучать быстрее. К горлу подкатывала тошнота.

«Это невозможно, – подумала Ева, – я продержусь еще от силы пару минут, и все. К тому же вода скоро дойдет до рта, и мне наступит конец».

За дверью поскуливал зверь, плавая туда и обратно по коридору. До пола лапы пса больше не доставали.

– Ну кто меня просил пробивать трубу? – громко говорила вслух Лариса. – Не было бы воды, мы бы спокойно дождались, пока нас освободят друзья Евы, а так – что? Утонем прямо перед самым спасением? И ладно бы только я, так еще и Ершова утонет, а она вообще ни в чем не виновата.

Услышав эти слова, пес отчаянно завыл.

– Умная собачка, хорошая, – сказала Ильина, – ты словно понимаешь, о чем я говорю. Впрочем, почему бы и нет? У нас в НИИ все возможно, любые генетические извращения. Такие эксперименты надо вообще законодательно запретить… Или хотя бы тщательно контролировать, кто что модифицирует и для чего!

Пес гавкнул. В его голосе слышалось одобрение.

– Ты меня понимаешь? – спросила Лариса.

– Гав, – кивнул Комиссаров.

Ильина была его лучшей ученицей.

– И я тебя тоже понимаю, – сказала девушка.

Пес, без устали плавающий по коридору, улыбнулся, оскалив передние зубы. Лариса всегда прекрасно понимала его – и раньше, когда он был человеком, и сейчас, когда он стал псом.

Ильина протянула длинные пальцы, все изрезанные и израненные, и измерила расстояние, оставшееся до потолка. Двадцать сантиметров. Это примерно пятнадцать минут. И вдруг Ильину обожгла мысль.

– Ева-то невысокая! Наверное, она уже утонула! – отчаянно закричала Лариса, заламывая руки. – Что делать?

Зверь подплыл к двери камеры Ершовой и принялся громко гавкать, но ответа не получил.

«Видимо, если кого-то и удастся спасти, то только одну из девушек», – мрачно подумал он.

Вода продолжала прибывать.

Первой крыса добралась до Марины Яковлевны. Острые зубы вонзились инспекторше отдела кадров в филейную часть. Брызнула кровь. Цветкова закричала и упала, но крыса не остановилась, чтобы ее прикончить. Стремительным движением она догнала Утюгова и сбила его с ног. Маргарите грызун прокусил руку. Зинаида Валериевна получила ранение в плечо. Все они упали, зажимая раны руками и отчаянно крича от страха и ожидая смерти. Грызун медленно прошелся туда и обратно по холлу.

– Она не хочет убивать нас сразу, – шепотом сказала Марина, стараясь не стонать. – Грызуны будут делать это долго и со вкусом.

На лестнице послышался шорох, и в холл вошли еще три гигантские крысы.

– Мы для них – главные преступники, – вдруг тихо сказал Утюгов. – Сейчас будет трибунал. Я лично использовал в своих опытах почти три тысячи крыс и крысят.

– Пусть вас и судят, – тут же сказала Марина Яковлевна. – Я лично ничего плохого им не сделала.

Один из грызунов метнулся к ней. Щелкнули длинные зубы.

– Девочка моя, – сказала Дрыгайло, – лучше покайся и извинись перед ними. Пока не поздно.

– За что? – возмутилась Цветкова, стараясь отодвинуться от страшных зубов. – Я не замучила ни одной крысы. Я занималась работой с кадрами. Почему я должна отвечать за чужие ошибки? Это вы, вы виноваты! Научные работники!

– А тебе не приходило в голову пожалеть их? – спросила Дрыгайло. – Все они были живыми существами. Хотя тут у нас всех в НИИ надо жалеть. Сплошное несчастье!

– Ну, возможно… – начала было Цветкова, но тут стоявшая рядом крыса одним резким движением располосовала ей горло. Марина Яковлевна умерла почти мгновенно, утонув в луже крови. Третий глаз судорожно дернулся и навеки остался раскрытым, равнодушно глядя в потолок.

– А-а-а-а! – страшно закричала Маргарита Утюгова. – Не-е-ет!

Вожак, на боках которого виднелись следы пулевых ранений, подошел к старушке и внимательно посмотрел на нее.

– Простите меня, – заплакала она, – я виновата! Я искалечила жизнь и себе, и своему отцу. Если бы я не согласилась на эксперимент, мы бы не попали в эту жуткую ситуацию, когда нам все обещали и обещали обмылок, а мы все ждали и ждали его.

Вожак стоял, как статуя.

– Его не интересуют твои страдания, – объяснила Дрыгайло, глядя на животное. – Ты могла выбирать, как тебе поступать. Ты могла не согласиться. У тебя был собственный выбор. У них – не было. Они могли только рассчитывать на гуманизм, но не дождались его.

Маргарита посмотрела в красные глазки вожака. В них горели ненависть и презрение.

– Мы делали это ради науки, – сказал профессор, – для человечества.

Гришин рассмеялся.

– Для людей было, конечно, сделано много, – добавил он, – весь институт осчастливили и полтора десятка косметических и фармацевтических компаний по всему миру.

– Ты получил все деньги, – сухо сказал Утюгов. – А нас кормил обещаниями, манипулировал нашими чувствами, дразнил кровавым обмылком, как морковкой. Еще и контролировал переписку с компаниями. Ты ведь был любовником покойной Юли!

– Она слишком много знала, – махнул рукой Гришин. – Так что все сложилось к лучшему.

– Так это ты ее убил?! – ахнула Дрыгайло.

– Вовсе нет, – пожал плечами Алексей, – ее убила крыса. Что поделаешь? Правда, пока грызун убивал мою подругу, я успел убежать. Так что Юля оказалась мне весьма полезной.

Продолжая говорить, он достал из кармана небольшую фляжку. Потом запустил руку в носок своего длинного ботинка и нахмурился. Быстро пошарил в другом, вытащил пакет, отковырял от него немного массы и бросил во флягу. Раздался тихий плеск, а потом что-то зашипело. На горлышке фляжки запузырилась розовая пена.

– Что это? – спросила Дрыгайло.

– Кровавый обмылок, – сказал Алексей, нехорошо улыбаясь. – Вернее, его раствор.

Утюговы смотрели на него, не в силах вымолвить ни слова.

– Пройдем через дверь директорского кабинета, – предложил Коршунов.

Он взял Сонину ладонь, во вторую руку взял свечу, и они пошли в кабинет. Виктор открыл дверь и осторожно выглянул в коридор. Как ни спешил полковник, он все же остановился на секунду и посмотрел на портрет, висевший в кабинете Утюгова над рабочим столом профессора.

– Кто это? – спросил он.

– Степан Комиссаров, наш бывший директор, – ответила Соня. – Замечательный человек был!

«Он и сейчас замечательный, но уже не человек», – хотел было сказать Владимир Евгеньевич, но передумал.

Теперь он знал, куда подевался бывший директор и как зовут пса, который остался в подвале.

– Все чисто, – сказал Виктор, – пойдем!

Они быстро побежали по коридору в сторону шахты лифта. На стенах, покрытых бирюзовой краской, плясали темные тени.

– Теперь вниз, – сказал Коршунов. – И тихо, чтобы не привлечь внимание крыс. Мы-то практически безоружны.

Они выбежали на площадку и остановились перед черным проемом. Двери лифта были открыты. Толстый трос, висевший в шахте, был еле виден в темноте. Из глубины тянуло сыростью. Откуда-то снизу слышался плеск.

– Быстрее, – сказал Рязанцев, прыгая вперед.

Он зацепился руками за трос, оцарапав ладони, и принялся спускаться. Соня остановилась на краю.

– Я недопрыгну, – сказала она, глядя на дрожащий трос, – я боюсь.

– Останешься здесь? – спросил Виктор.

Пчелкина оглянулась. Ей показалось, что на лестнице, ведущей к площадке лифта, мелькнуло что-то большое и светлое. Крыса?

– Нет, не останусь, конечно, – быстро сказала она Виктору, – но до троса я недопрыгну. К тому же я всегда очень плохо лазила по канату. Надо, конечно, было спортом заниматься, но кто же знал, что все так сложится?

Коршунов протянул руку и пощупал бицепс Сонечки. Он был как тоненькая ниточка.

– Соня, давай я первым перепрыгну на трос, а потом помогу тебе, – предложил Виктор.

– Давай, – согласилась Соня.

Виктор разбежался от края площадки, резко оттолкнулся от пола и повис на твердом шершавом тросе, поверхность которого была похожа на наждак. Проволока, лежавшая в его кармане и предназначенная для того, чтобы сделать отмычку и освободить Ларису и Еву, больно оцарапала его бедро.

– Теперь ты! – крикнул Коршунов девушке и посмотрел назад.

Слова застряли у него во рту. Виктор похолодел. Сердце замерло и ухнуло вниз, а потом отчаянно застучало. Сонечка стояла на краю шахты, а прямо за ее спиной приготовилась к прыжку большая крыса. Ее глаза сияли во тьме безумными красными огоньками. Соня крысу не замечала, полностью сосредоточившись на том, что видела перед собой.

– Соня! – изо всех сил закричал Коршунов. – Прыгай!

Девушка вздрогнула и обернулась. Послышался отчаянный девичий крик. Крыса бросилась вперед. Но за секунду до этого Пчелкина оттолкнулась от края и полетела в шахту, успев в последний момент уцепиться руками за ногу Виктора. Послышался треск рвущейся ткани. Туфля соскочила с ноги и полетела вниз. Крыса влетела в шахту вслед за Соней, перекувырнулась в воздухе и, царапая когтями воздух, рухнула вниз, в темноту. Секунду спустя послышался громкий плеск, а потом – приглушенные рыдания Сони, вцепившейся в ноги Виктора.

– Не раскисай, – сказал ей сверху Коршунов, – давай спускаться. Там девушки тонут, надо спешить.

Пчелкина отпустила его ноги и принялась спускаться по тросу. Делала она это очень медленно.

Рязанцев плюхнулся в ледяную воду и поплыл. Вокруг царила кромешная темнота. Вода доставала почти до потолка помещения.

– Степан! – позвал полковник. – Степан, вы здесь?

Впереди раздался короткий рык. Комиссаров был на месте.

– Они спускаются, – объяснил полковник псу. – Ключей мы так и не нашли, зато обнаружили молодого человека с жабрами и проволокой, из которой можно сделать отмычку. А девушки живы?

Пес испустил короткий горестный вой.

– Что? – тихо спросил Владимир Евгеньевич, чувствуя, как его сердце наполняется ужасом. – Что? Они не отвечают?

Комиссаров снова печально завыл.

Полковник бросился к камере невесты.

– Ева! Ева!! – закричал он отчаянно, прижимаясь ухом к двери.

Тишина. Ни ответа, ни плеска. Что-то коснулось его уха. Полковник поднял руку и одним жестким движением раздавил мозгоеда. Его место тут же занял второй. Владимир Евгеньевич нырнул, смывая с себя насекомых, и снова вынырнул.

– Ева, – позвал он еще раз.

Тишина. Рязанцев почувствовал, что по его лицу течет что-то горячее и соленое. Комиссаров горестно сопел рядом.

– Опоздал! Я опоздал! – страшно закричал полковник и прижал ладони к щекам.

Что-то большое и тяжелое с грохотом рухнуло на крышу лифта.

«Неужели кто-то из ребят сорвался?», – подумал полковник в отчаянной тоске. Его сердце сжималось от боли и отчаяния. Ева была главной любовью его жизни, и перспектива потерять ее Рязанцева ужаснула. Борясь с потоками воды, он подбежал к лифту, вытащил фонарик и посветил вверх. Прямо на него смотрела оскаленная крысиная морда. Грызун был мертв. Комиссаров подплыл поближе и тоже посмотрел наверх.

– Видимо, Коршунов и Соня не придут, – мрачно сказал полковник, – видимо, все пропало. Мы не смогли их спасти.

Степан завыл, подняв морду. Владимир Евгеньевич нахмурился, и в его глазах появился нездоровый блеск.

– Я хочу найти Утюгова, – медленно сказал он. – Найти и убить!

В казематах было тихо. Слышались только плеск воды и тяжелое дыхание зверя и человека.

Крыса протянула любопытную морду и понюхала флягу. Утюгов вздрогнул. Маргарита подтянула под себя ноги и обхватила голову старческими руками, покрытыми тонкой морщинистой кожей. Дрыгайло смотрела на грызуна с сочувствием. Гришин ничуть не испугался. Он слегка поболтал флягой и вдруг плеснул жидкостью прямо крысе в морду. Зверь отпрянул. Длинный хвост изогнулся, как удав. Острые, как рапиры, зубы щелкнули в непосредственной близости от шеи Алексея, но в следующий момент грызун упал и покатился по полу в судорогах.

– Кровавый обмылок в действии. Скоро крыса снова станет маленькой, – сказал Гришин, – как только измененные цепочки нуклеотидов заменятся на исходные, тело чудовища вернется к своим обычным размерам. Очень просто, как видите, – пожал он плечами и попытался спрятать флягу под свитер.

Утюгов протянул к Алексею руку.

– Что? – спросил Гришин, глядя на профессора. – Вы что-то хотели?

– Ты обещал, – сказал Валентин Эмильевич.

Его голос дрожал. Директор выглядел униженным и изможденным и вовсе не походил на того самоуверенного диктатора, который в течение долгого времени терроризировал сотрудников НИИ и наводил на них ужас.

– Дай хлебнуть, – сказала бухгалтерша.

– Вы для себя просите, Зинаида Валериевна? – спросил Гришин, вставая.

– Да, – кивнула женщина.

Взяв флягу, она сделала большой глоток.

– Фу, какая гадость, – сказала она. – Действительно, на мыло похоже. Даже на вкус.

Выпив препарат, Дрыгайло посмотрела на флягу, а потом на Утюговых.

– Можно, я дам им? – попросила она Алексея, показывая на профессора с дочерью. – А? Пожалуйста. Они так мечтали о моменте, когда найдут кровавый обмылок.

– Вы, Зинаида Валериевна, конечно, можете дать им выпить раствор, – тут же отозвался Гришин, – но не забывайте об охранниках, которых наш дорогой профессор сделал из неугодных ему ученых путем временного содержания молодых людей в подвале, кишащем мозгоедами. Также помните, пожалуйста, о десятке самоубийц, которые пошли на этот шаг после того, как Утюгов сделал их уродами. Кроме того, я должен напомнить вам, что директор получал свою долю из тех денег, которые поступили от перепродажи формул и технологий производства препаратов на Запад. То есть он не так уж и безобиден, и жалеть Утюгова вовсе не обязательно, – пояснил Алексей.

Дрыгайло оглянулась и посмотрела на профессора. Его глаза молили о милосердии. Маргарита тихо плакала. Ее мокрое старушечье лицо было покрыто глубокими морщинами.

– Не отдавайте им препарат, Зинаида Валериевна, – попросил Гришин, – они не заслуживают избавления.

– Это ты во всем виноват! – закричал Утюгов. – Ты! Я вынужден был заставлять людей работать, потому что ты постоянно требовал новых и новых научных результатов и тут же их продавал! Я не знаю, сколько денег получал ты, потому что мне перепадали только крохи!

Повинуясь внезапному порыву, Дрыгайло подала Утюгову флягу. Он вцепился в нее обеими руками и передал своей дочери. Маргарита сделала большой глоток, улыбнулась и протянула флягу отцу. Зинаида Валериевна ожидала, что Валентин Эмильевич тоже сделает глоток, но он просто спрятал ее в карман. А потом вытащил маленький пистолет и прицелился Гришину в лоб.

– Ты, Леша, – спокойно сказал профессор, – привык к тому, что ты мной помыкаешь, а я тебя слушаюсь и угождаю тебе. Но все это было вплоть до того момента, когда моя дочь получила обратно свою молодость.

Утюгов взглянул на Риту. Ее била дрожь. Морщины разглаживались прямо на глазах, провисшая кожа натягивалась, овал лица приобретал четкий девичий контур. Девушка наклонилась, и ее стошнило на пол.

– Действует, – улыбнулся профессор, а потом выстрелил Алексею в грудь.

Гришин упал на колени, не сводя ненавидящего взгляда с директора. Утюгов выстрелил второй раз. Пуля прошла навылет в районе плеча.

– А ты поверил моему несчастному виду? – рассмеялся Валентин Эмильевич. – Поверил, что я не хочу жить и выпью раствор обмылка, чтобы умереть и не мучиться вечной жизнью? Да как бы не так, – добавил он, глядя на умирающего Алексея. – Я с удовольствием буду жить вечно, и моя дочь тоже! Просто она несколько поспешила, неограниченно долгую жизнь можно получить только в старости. Вот когда Маргарита доживет до старости, тогда я и дам ей средство, продлевающее жизнь. А пока – рано!

Маргарита, которая выглядела намного лучше, с трудом встала на ноги, подошла к Алексею и пнула его носком туфли.

– Его надо добить, папа, – сказала она глубоким контральто, – он и так попил у нас немало крови! Помнишь, сколько раз мы сами и наши люди перерывали все вещи у него в комнате в поисках обмылка, который он в свое время украл у Комиссарова? Раз сто, не меньше. И никак не находили. Потому что тайник был у него в ботинках. А этот гад только посмеивался!

Алексей, лежавший на полу, с трудом вздохнул. Из пробитого легкого со свистом вырывался воздух. Утюгов прицелился и выстрелил Гришину в голову, а потом повернулся и посмотрел на Дрыгайло.

– А теперь вы, дражайшая Зинаида Валериевна, – сказал он, снова поднимая пистолет.

Пуля прошла в миллиметре от виска Дрыгайло. Профессор хотел было прицелиться еще раз, но тут послышался какой-то шум. Двери НИИ распахнулись, и на пороге появились бойцы спецназа.

– Стоять! Не двигаться! Оружие на пол! Руки за голову! – загремел голос Олега Склярова, ближайшего коллеги и соратника Рязанцева.

Профессор медленно опустил оружие. На его лице появилось затравленное выражение.

– Я директор института, – капризно сказал он. – По какому праву вы сюда врываетесь?

Не отвечая, Скляров быстро подошел к Гришину и осмотрел его раны, а потом пощупал пульс у Марины Яковлевны, лежавшей у стены.

– Поздно, они мертвы, – сказал он коллегам.

Потом Олег повернулся к Дрыгайло.

– В НИИ еще есть пострадавшие? – быстро спросил он.

– Есть, – печально кивнула Зинаида Валериевна, – тут сотни трупов!

Скляров уставился на женщину в недоумении. Его брови медленно поползли вверх.

– Товарищ капитан! – послышался крик одного из бойцов. – Смотрите, что здесь такое!

Олег подошел к лестнице, посмотрел вверх и схватился за сердце. На ступеньках лежало несколько мертвых тел в белых лабораторных халатах.

Труп крысы зашевелился, а потом с шумом рухнул в воду. В проеме показалось лицо Коршунова. Секунду спустя он прыгнул в воду и ушел туда с головой.

– Виктор, быстрее! Может, мы еще успеем их спасти! – закричал полковник.

Заместитель директора вынырнул на поверхность. Прохладная вода приятно омывала его пересохшие жабры.

– Где они? В каких камерах? – быстро спросил Виктор.

Вместо ответа Комиссаров быстро поплыл к двери Евы, энергично работая лапами. Коршунов плыл за ним. Добравшись до нужного места, Виктор ушел под воду, достал отмычку и принялся за работу. До потолка оставалось не более десяти сантиметров воздушного пространства. И вода все продолжала поступать. Владимир Евгеньевич ждал, пока Коршунов откроет дверь, с ужасным чувством вины. Он не мог поверить, что Ева умерла одна, без помощи. Что, когда он прибыл в НИИ, она еще была жива, а он не смог ее спасти!

– Я так люблю ее, – пробормотал полковник, – как я буду жить без нее, даже не представляю!

Внутри у него все сжималось от боли. Виктор вынырнул на поверхность.

– Замок открыт! – сказал он, вцепился в ручку двери и потянул.

Вода забурлила. Секунду спустя полковник ворвался в камеру, поднимая тучу брызг.

– Ева! Ева! – кричал он.

Никого.

Он включил фонарик и посветил. В дальнем углу камеры на поверхности воды виднелось небольшое светлое пятно.

– Ева, дорогая моя! – простонал Владимир Евгеньевич.

– Ну что ж ты так долго? – с трудом спросила его девушка и только теперь потеряла сознание.

Совершенно счастливый Рязанцев подхватил ее, поддерживая таким образом, чтобы девушка могла дышать. Тем временем Коршунов вскрывал второй карцер, откуда была извлечена Лариса.

– А Ева? Ева жива? – громко закричала Ильина.

– Да, к счастью, – ответил полковник, поддерживая голову невесты над водой, – правда, она потеряла сознание. Как бы у нее сердце не отказало от переохлаждения.

– Извините, – смутилась Лариса, – это я пробила трубу, чтобы насолить Утюгову, и чуть было не утопила нас с Евой.

– Ничего, ладно уж, – пробормотал полковник, подтаскивая едва живую Ершову к шахте лифта. – Нам необходимо как можно быстрее выбраться отсюда, Еву надо доставить к врачу.

Глубокий обморок невесты очень беспокоил Рязанцева.

– Вы арестованы, – сказал Скляров Утюгову, – убийство и покушение на убийство.

Дрыгайло встала с пола и отряхнулась. Лицо Утюгова перекосилось от гнева.

– Вы еще за это ответите! – заорал он, брызгая слюной. – Я знаменитый ученый! Гордость российской науки! Этот парень угрожал мне!

– Не кричите, – поморщился Скляров. – Компетентные органы разберутся, кто прав, а кто виноват. Лично я успел увидеть, как вы выстрелили сначала в молодого человека, а потом в женщину.

Профессор в бешенстве топнул ногой.

– Он мне жить не давал, шантажировал! – сказал он, ткнув пальцем в Гришина.

– Вполне возможно, – спокойно ответил Скляров. – Не забудьте сказать об этом следователю, он во всем разберется.

– Да, разбираться придется долго, – вздохнула Зинаида Валериевна, обводя взглядом холл НИИ, бывшего когда-то цитаделью науки, но ставшего со временем концлагерем для несчастных ученых. По витражу, на котором маленькие кусочки блестящего стекла изображали биологов за работой, полз первый луч восходящего солнца. Луч отражался, преломлялся, как в калейдоскопе, и бросал на стены и пол цветные отблески.

– А где Маргарита? – вдруг спросила Дрыгайло. – Куда она подевалась?

Утюгов не успел ответить, когда бухгалтерша услышала звук работающего двигателя.

– Гараж! Она таки проникла в гараж! – воскликнула Дрыгайло.

– Да, – довольно улыбнулся профессор. – Моя девочка на свободе. А я, ладно уж, посижу в тюрьме лет десять-двадцать. Разве это большой срок по сравнению с тем, что впереди – бесконечность? Как раз проценты набегут в банке.

Он спокойно вытянул руки. Щелкнули наручники. В тот же момент микроавтобус «Мерседес Виано» выехал из гаража и со всей возможной скоростью рванул в сторону леса. В отличие от директора его дочери совершенно не хотелось в тюрьму. В кармане у нее лежала половинка обмылка и фляга с раствором.

«В крайнем случае, крошки обмылка можно будет дорого продать, – думала она, – например, тому же Сене Плохоцкому или Филиппу Цукерману, а также диабетикам и другим больным с нездоровыми генами. Это будет моя страховка на всякий случай. А вдруг мои счета в Швейцарии арестуют?»

Микроавтобус вяз в грязи, буксовал, но продолжал продвигаться вперед. Рита посмотрела на себя в зеркальце заднего вида – на лице еще виднелись пигментные пятна, в мышцах чувствовалась ломота, желудок буквально выворачивало, но в целом она была счастлива – Утюгова вновь становилась молодой и красивой. Она была свободна, богата и не имела никаких моральных ограничений.

Полковник забрался на крышу лифта и втащил туда Еву. Голова ее болталась, словно она была не человеком, а куклой.

«Боже, что с ней случилось?!» – с ужасом подумал Владимир Евгеньевич, чувствуя под пальцами не привычную шелковистую кожу, а жесткую шерсть.

Вслед за Рязанцевым поднялась Лариса, которую хорошенько подтолкнул Коршунов, и Комиссаров, царапающий когтями по металлу. Последним на тесную площадку взобрался Виктор.

– Соня! – закричал он вверх.

– А? Что? – ответил из темноты девичий голос.

– Ты спускаешься?

– Нет, я просто повисла на тросе! – крикнула Пчелкина. – Спуститься не могу, сил не хватает.

– Ну и правильно! Сейчас мы будем подниматься! – закричал Виктор.

Рязанцев посмотрел на трос. Тот змеился и слегка дрожал в свете фонарика.

– Мы не поднимемся, – сказал полковник, – просто физически не сможем. У меня на руках Ева. Кроме того, пес в любом случае не сможет карабкаться вверх.

– И что делать? – спросил Виктор, беспомощно оглядываясь.

Лариса, все еще не верящая в свое спасение, попыталась абстрагироваться от охватывающей ее эйфории и начать думать.

– Давайте попробуем попасть на минус третий этаж, – сказала она после небольшой паузы. – Для этого надо просто открыть двери, выходящие на площадку.

Рязанцев посмотрел вверх. До металлических створок было всего около полуметра.

– Пожалуйста, подержи, – попросил полковник, передавая бесчувственное тело Евы Коршунову.

Виктор взял на руки легкую худенькую девушку в мокрой одежде, все еще пребывавшую в обмороке, а Владимир Евгеньевич поднялся по тросу и, уперев ноги в порожек, надавил ножом на щель между створками.

Есть! Двери разъехались. За ними была тьма. Путь на минус третий этаж был свободен.

Оставив спокойно спавшую Лизу, Богдан вылез из норы и потянулся. Над лесом поднималось солнце. Оно было такого восхитительно розового цвета, что Овчинников зажмурился от удовольствия. Воздух был прохладен и свеж после вчерашнего дождя.

– Теперь надо доставить Лизу в больницу, выяснить, чем обернулся для Рязанцева со зверем визит в НИИ, забрать «Крузер», и можно возвращаться на работу, – сказал Богдан.

Над лесом пролетел легкий ветерок. Листья затрепетали и зашумели, потом опять все стихло. В этот момент ухо Овчинникова уловило какой-то посторонний звук.

– Машина? – спросил самого себя мужчина.

Он быстренько нырнул в нору, поплотнее укутал Лизу в свой пиджак и снова вышел. Звук стал громче и слегка сместился к западу.

«Машина. Большая», – понял Овчинников и быстро пошел по направлению к источнику шума, пробираясь через грязь, заросли и поваленные деревья. Впрочем, в утреннем свете лес выглядел куда менее страшным и непроходимым, чем ночью. Пару раз мужчине встречались большие муравьи, пытавшиеся прицепиться к его брюкам, но Богдан быстро их стряхивал. Он добрался до небольшого ручья, мутного, с глинистыми берегами, поросшими осокой, и преодолел его вброд, вновь намочив ботинки, носки и штаны.

– Где-то там и мой «Крузер» стоит, – пробормотал Овчинников, – угонят еще. Он, по– моему, вообще открытым остался.

Богдан нащупал в кармане ключ от внедорожника. Двигатель неизвестного автомобиля работал уже где-то совсем рядом. Овчинников перебрался через невысокий холмик, поросший травой и кустарником, пересек рощицу и вышел к дороге, покрытой глубокой грязью. Он сразу увидел «УАЗ» Рязанцева цвета «баклажан» и свой собственный черный «Крузер», они стояли прямо на дороге. А чуть дальше, перед поворотом, застыл микроавтобус. Его двигатель работал на холостых оборотах. От выхлопной трубы поднимался пар.

– «Мерседес Виано», – понял Богдан, присмотревшись. – Как его сюда занесло? Ничего не понимаю.

Из микроавтобуса вышел человек, подошел к «Крузеру» и распахнул дверцу.

– Женщина? – не поверил своим глазам Овчинников, выходя из леса и направляясь к машинам. На его ноги тут же налипли тонны грязи, которой на дороге было гораздо больше, чем в лесу. – Едет из НИИ? А почему она открыла мою машину?.. – Эй, дамочка! – закричал Богдан, ускоряя движение. – Доброе утро! У вас проблемы?

Услышав его голос, девушка повернулась. Овчинников притормозил, вглядываясь в ее лицо, а потом и вовсе остановился, потрясенный.

– Рита? – неуверенно спросил он.

– Привет, Богдан, – тут же отозвалась девушка, словно в их встрече утром в лесу после многолетней разлуки не было ничего необычного.

Овчинников подошел поближе. Он не верил своим глазам.

– Ты же вроде бы пропала? – сказал он. Голова у Богдана шла кругом.

– Досужие сплетни, – улыбнулась Утюгова. – Какая из этих машин твоя?

Овчинников, который никак не мог прийти в себя, показал на «Крузер».

– У тебя есть ключ десять на тринадцать? – спросила Рита.

Ее вопрос прозвучал совершенно буднично.

– Конечно, – кивнул Богдан, решивший ничему больше не удивляться, обошел «Крузер» и открыл его заднюю дверь, где лежал ящичек с инструментами. Рита шла за ним. Еще через секунду спину Овчинникова обожгло дикой болью. Что-то острое с размаху вошло ему между ребрами, разрезая плоть.

– Ты что, Рита? – прошептал Богдан, падая на бок в грязь. В его спине торчал нож.

Девушка уже деловито рыскала по его карманам. Она достала кошелек, ключи от машины и кредитную карточку Богдана.

– Прощай, – сухо сказала Маргарита, залезла в его машину, завела ее и нажала на газ.

Лежащего Овчинникова обдало жидкой грязью из-под колес. Глина попала ему в рот и залила глаза. Он лежал на боку, корчился от жуткой боли, ничего не видел и едва мог дышать.

«Далеко ты не уедешь, – подумал Богдан, – там мало бензина».

И потерял сознание, провалившись в липкую пустоту.

– Смотрите! – воскликнула Дрыгайло, показывая на лестницу.

Скляров посмотрел туда и почувствовал, как волосы на его голове поднимаются дыбом. На лестнице, попирая лапами трупы в белых халатах, стояла огромная крыса. Ее глаза были красными от злобы.

– Огонь! – приказал Олег.

Бойцы, глаза которых стали похожими на чайные блюдца, принялись палить по лестнице. После первого же залпа грызун сорвался с места, побежал вверх по ступенькам и скрылся.

– Что это? – спросил Скляров, глядя на Зинаиду Валериевну.

– Ну, – печально ответила женщина, – у нас же НИИ Новых биотехнологий, поэтому уж какой нечисти тут только нет! Впрочем, эти крысы получились случайно, их клетку облили каким-то препаратом. Извините, название вещества сообщить не смогу, я всего лишь бухгалтер института, а не ученый.

– И когда они вырвались на свободу? – спросил Олег.

– Вчера вечером, – вздохнула Дрыгайло, – и ситуация очень быстро вышла из-под контроля. Особенно когда погас свет.

– А свет почему погас? Грызуны перегрызли провода?

– Не знаю, – ответила бухгалтерша, печально глядя на тела Гришина и Цветковой. – Я не знаю, почему погас свет, но убеждена, что даже если бы это случилось, беде можно было бы противостоять с помощью дружбы, мужества и взаимной поддержки. У нас же моральная обстановка так прогнила, что это стало концом всего. Мало кто выжил.

– В любом случае, – сказал Скляров, – нужно провести зачистку помещения, перебить всех крыс и вызвать милицию и медиков на случай, если кто-то остался в живых. Пойдемте, – обратился он к Зинаиде Валериевне, – вы будете нашим проводником, мы, как вы понимаете, в НИИ не ориентируемся.

Дрыгайло кивнула. Изрыгающего проклятия Утюгова отвели в служебный «УАЗ». Женщина бросила на него последний взгляд.

– Правильно говорят: хочешь испортить человека, дай ему власть, – печально сказала она.

– Здесь есть спирт и сухая одежда? – спросил Рязанцев. – Еву надо срочно переодеть и растереть.

Они стояли на площадке лифта. Дальше шел короткий широкий коридор, направо и налево от которого был ряд дверей.

– Сейчас найдем, – сказал Коршунов, взяв у полковника фонарик.

– Я с тобой, – быстро сказала Соня.

– И я с вами, – добавила Лариса, принюхиваясь своим длинным носом. Ей было ужасно холодно, буквально зуб на зуб не попадал.

У лифта остались Рязанцев с Евой на руках и Комиссаров. На этаже пахло сыростью и какими-то химикатами.

– Ты здесь работала когда-нибудь? – спросила Пчелкина у Ильиной.

– Пару раз заходила, но не более того. Над мозгоедами я работала этажом выше.

Коршунова передернуло.

– Это большая проблема, – сказал он. – Муравьев надо будет как-то уничтожить.

– Легко сказать, – хмыкнула Лариса.

Они изучали помещение за помещением, но только в третьей комнате смогли найти вешалку с белыми халатами.

– Поищем что-нибудь потеплее? – предложил Виктор.

– Да что здесь найдешь-то, – пожала плечами Соня. – Разве что скатерть забрать со стола? Так она же из клеенки.

Они тщательно посветили везде фонариком, но больше ничего, что можно было бы использовать в качестве одежды, не нашли.

– Теперь нам нужна водка. Ну или спирт, – сказал Виктор. – Судя по описи, которая хранится у меня в кабинете, где-то тут был холодильник.

– Да, и я даже помню где, – добавила Лариса.

Они отворили еще одну дверь, открыли маленький, по пояс, холодильник, но водки там не нашли.

– Есть пиво, – сказал Коршунов и облизнулся.

Они быстро покинули комнату и побежали обратно, на площадку лифта, где их ждали Рязанцев с Евой и пес, смирно сидевший рядом. Луч включенного фонарика плясал по стенам.

– Вот, – сказала Лариса полковнику, – куча сухих белых халатов и пиво.

Рязанцев сидел на полу и держал на руках невесту.

– Спасибо, – сказал Владимир Евгеньевич, – посветите, пожалуйста, сюда.

Соня направила лучик на Еву. В неверном свете фонаря шерсть на теле девушки выглядела абсолютно черной.

Лариса тяжело вздохнула, прикрыв рот длинными пальцами. Коршунов закрыл глаза. Комиссаров тихонько заскулил.

– Это легко поправить, – сказала Сонечка, глядя на полковника, – у нас теперь есть кровавый обмылок, мы все станем нормальными. Только я не знаю, как его принимать. В растворе? И в какой дозировке?

Комиссаров заскулил и начал скрести лапами пол, словно хотел что-то сказать.

Богдан очнулся от резкой боли. Он чуть не задохнулся, лежа в грязи. Нож все еще торчал в теле Овчинникова.

– Надо позвонить Рязанцеву. Или вообще хоть кому-нибудь! Если бы только у меня был телефон!

Впрочем, телефон у Богдана был, но он упал в воду еще вчера и звонить больше не мог. Лежа в грязи, Овчинников огляделся. На дороге стояли «УАЗ» полковника и микроавтобус «Мерседес Виано», на котором приехала Маргарита Утюгова. Дверца «Виано» была распахнута.

«Рискнуть? – подумал Богдан. – Залезть в „Мерседес“ и поехать в НИИ в надежде, что мне кто-то там поможет? Не исключено, что полковник уже вызвал подкрепление».

Он повернул голову и посмотрел в другую сторону.

«Или ползти в нору к Лизе? Там, во всяком случае, точно есть лекарства и перевязочные материалы», – соображал он, стараясь не шевелиться. Овчинникову страшно хотелось вырвать из спины посторонний предмет, но он сдерживался, зная, что это резко усилит кровотечение.

Он еще раз посмотрел на микроавтобус, а потом попытался в деталях вспомнить дорогу к норе. В этот момент снова раздался шум двигателя. Богдан скосил глаза, открыл их, закрыл, снова открыл, не веря тому, что он видит. По глубокой грязи прямо к нему ехала машина «Скорой помощи».

«У меня бред. Галлюцинации, – горько подумал Овчинников. – Неужели я умру во цвете лет?»

Машина подъехала к Богдану и остановилась.

«Как хорошо, – думал он, стараясь, чтобы мысли не путались, – как хорошо, что машины „Скорой помощи“, „УАЗ-буханки“, у нас делает Ульяновский автозавод. А „УАЗ“ – он проедет куда угодно, пусть он сто раз „буханка“.»

Овчинников, свет вокруг которого постепенно мерк, почувствовал гордость за российский автопром и снова потерял сознание.

– Кто же это его так? – испуганно спросил молоденький фельдшер с серьгой в ухе. – Нас никто не предупреждал, что на дороге могут встретиться раненые! И вот поди ты! Проникающее ранение в легкое колюще-режущим предметом! Давайте сюда носилки.

Потом он еще раз осмотрел рану и озабоченно нахмурился. Из-за поворота показалась еще одна «Скорая», следом – третья. К НИИ двигалась целая кавалькада медиков.

Скляров и десяток его бойцов шли по НИИ, выслеживая крыс. На их пути время от времени попадались трупы. Дважды они освобождали людей, забаррикадировавшихся в лабораториях. Один раз спасли молоденькую лаборантку, забравшуюся в сейф, который оказался не по зубам даже крысам. Также нашли нескольких раненых. Олегу с коллегами удалось убить только двух крыс, но они не отчаивались.

– Их около двадцати было, – пояснила Зинаида Валериевна, – нескольких удалось убить до вас.

На лестнице на бойцов ринулись два грызуна, одному из которых удалось в последнем прыжке оцарапать ногу сержанту Лопатину.

– А ну, цыц! Кошки моей на вас нет, вредители! Она бы вам показала! – строго сказал сержант, вытирая кровь.

Еще троих грызунов обнаружили в пищеблоке, где они устроили засаду, но победить спецназ были не в силах. Вскоре на полу лежали три огромных тела в грязно-белых шкурах. Дрыгайло подошла к одному из тел и погладила жесткую шерсть. Спецназовцы переглянулись.

– Они не виноваты, – пояснила Зинаида Валериевна, украдкой вытирая слезу, – это несчастные существа, которым позволили родиться только для того, чтобы мучительно умереть, удовлетворяя фантазии ученых. Никто их никогда не жалел, а ведь они тоже живые. Крыс безжалостно резали, мучили, травили и умертвляли. Неудивительно, что, став большими и сильными, они ринулись мстить. Зло порождает зло.

– Их месть была страшной, – тихо сказал Скляров.

– Да. Что посеешь, то и пожнешь, – кивнула Дрыгайло.

– Я сочувствую им, – сказал сержант Лопатин, – но мы не можем ничем помочь грызунам. Дело в том, что крысы-то убивали всех подряд: и правых, и виноватых.

– Ученые тоже убивали всех подряд: и крыс, и крысят, – печально сказала бухгалтерша.

– Это настоящая трагедия, – пробормотал Олег. – И я боюсь, что некоторым крысам удастся уйти в лес. Тогда от них могут пострадать люди, которые не имеют никакого отношения не только непосредственно к крысам, но и к институту.

Дрыгайло вздохнула.

– Пойдемте посмотрим в буфете, там тоже могут быть крысы, – сказала Зинаида Валериевна. – А также надо проверить приемную директора. Два хороших человека, Соня Пчелкина и Витя Коршунов, остались прикрывать наш отход. Но я пока не вижу их тел.

– А я хотел бы знать, где сейчас полковник, – сказал Скляров, – мы не обнаружили в НИИ никаких следов его пребывания, а ведь он должен был быть где-то здесь.

– Полковник? Не знаю. Я не видела в НИИ никого постороннего, – сказала Зинаида Валериевна, – но это, конечно, не значит, что его тут не было. Почти всю ночь я и мои коллеги просидели в приемной директора, отражая атаки крыс, а потом спустились по лестнице в холл, намереваясь попасть в гараж. К сожалению, это не удалось. Вернее, удалось, но только одному человеку – Маргарите Утюговой.

Бойцы быстро перезарядили оружие и вышли, бросив последний взгляд на распростертые на полу большие туши, покрытые грязной белой шерстью.

Полковник быстро растирал Еву пивом. На густую растительность на коже невесты он не обращал ровным счетом никакого внимания.

– Лучше бы водка, – вздохнул он. – Ну что такое пиво, а? Оно же почти не согревает.

– Ну хоть что-то, – сказала Лариса.

Она была ужасно рада, что Владимир Евгеньевич не проявляет отвращения к волосам на коже Евы.

Соня и Виктор пытались тем временем прочитать каракули, которые выводил Комиссаров мокрыми лапами на бетонном полу.

– Он пытается объяснить, как разводить кровавый обмылок, – сказала Лариса полковнику, – и тогда у Евы исчезнут черные волосы на коже, я стану нормального роста, у Коршунова зарастут жабры, а Соня из красавицы превратится в дурнушку с большими ушами и торчащими вперед зубами.

– А Комиссаров? Снова станет человеком? – спросил Владимир Евгеньевич, закутывая Еву в несколько лабораторных халатов.

– Комиссаров? – переспросила Лариса, поворачиваясь к псу. – Вы хотите сказать, что это – Комиссаров?

– А что, разве нет? – переспросил Владимир Евгеньевич. – Посмотри на его морду. По-моему, очень похож.

Фонарик лежал на полу и бросал на стены и потолок неверный свет. Ильина присмотрелась.

– Степан Федорович, это вы? – спросила она дрожащим голосом.

Зверь кивнул и вновь принялся царапать лапой по полу, изображая какие-то значки. Соня и Коршунов ползали по бетону, активно при этом переговариваясь и жестикулируя.

Ева, до этого момента неподвижно лежавшая на руках у полковника, закашлялась.

– Она приходит в себя! – сказал Рязанцев и осекся.

Ершова зашевелилась, застонала, повернула голову, и из ее уха на руку полковника потекла черная кровь.

– Что такое? – нахмурился полковник. – Почему у нее идет кровь?

Лариса почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. Все было напрасно! Несмотря на то, что Еву удалось вытащить из каменного мешка, мозгоеды все-таки добрались до нее раньше. Полковник поднял глаза. Его лицо было ужасным.

– Мозгоед? – спросил он коротко.

– Да, – кивнула Лариса, рыдая и не скрывая своих слез.

Соня, Коршунов и Комиссаров тоже подошли и теперь смотрели на тонкую струйку крови, текущую из уха Ершовой.

– Мозгоед. Мы опоздали, – тихо сказал Коршунов.

Полковник крепко обнял Еву и прижал ее к себе.

– Он не добрался до мозга, – вдруг хрипло проговорила Ева, – к счастью.

И снова потеряла сознание.

– Так, – сказала Лариса, вставая, – нам срочно нужно наверх, на свет, к врачам, лекарствам и инструментам. Ева жива, и это главное. Но если мы не примем мер, у нее неизбежно будут проблемы из-за перенесенного переохлаждения и мозгоеда, который находится в ее голове и может спровоцировать менингит.

Полковник встал. Он держал Еву на руках и крепко прижимал ее к сердцу.

– Я смогу вытащить ее на поверхность, – сказал Рязанцев, – нужно просто привязать Еву ко мне на спину. А вы оставайтесь и разбирайтесь с обмылком. Тогда, возможно, Комиссаров сможет сам подняться по тросу.

Коршунов взял один из лабораторных халатов, порвал его на полосы и привязал девушку на спину полковнику.

– Крепко? – спросил Владимир Евгеньевич.

– Как смог, – коротко ответил Коршунов. – Я тоже полезу и подстрахую вас. А девушки и Комиссаров останутся здесь. Вроде бы им тут ничто не угрожает.

– Кроме подъема воды, – заметил полковник, заглядывая в шахту лифта. – Весь минус четвертый этаж уже залит, вода скоро начнет переливаться сюда. Впрочем, я надеюсь, что мы быстро вернемся и заберем отсюда Соню, Ларису и Комиссарова. Только решим вопрос с Евой.

– Есть ли смысл соваться туда? – спросила Ильина. – Там же крысы! Может, попытаемся извлечь мозгоеда прямо здесь? При свете фонарика?

Но полковник отрицательно покачал головой.

– Только наверх. Нужен медик, – твердо сказал он и пошел к шахте лифта.

Коршунов, Лариса, Соня и Комиссаров пошли рядом с ним, готовые, если нужно, поддержать Рязанцева. Полковник с Евой за спиной с трудом оттолкнулся от пола, схватился одной рукой за трос, сильно оцарапав руку, а потом начал медленно подниматься.

– Володя, держитесь! – крикнула Лариса. – Берегите себя и вашу невесту!

Через несколько секунд Рязанцев с Евой исчезли во тьме. В этот момент на площадке возникло какое-то движение. Вода подошла вровень к полу минус третьего этажа, и на бетонную поверхность начали выбираться мозгоеды.

Капитан Сергеев быстро накинул куртку и вышел из своего кабинета в коридор, где пахло свежей краской.

– Маргарита Утюгова, значит, – повторил он.

Десять минут назад с ним связался Олег Скляров, попросил дополнительное подкрепление и сообщил, что с места события сбежала опасная преступница Маргарита Утюгова.

– Только будьте осторожны, – предупредил Скляров, – девушка не имеет никаких моральных ограничений. Например, для того чтобы забрать машину, она ударила в спину ножом ни в чем не повинного человека. Пострадавший сейчас у нас. Вообще, раненых очень много – в том числе привезли девушку с огнестрельными ранениями, которую наш полковник спас ночью с помощью своей аптечки. Так что высылайте в НИИ санитарные вертолеты, тут есть тяжелые раненые, боюсь, на «Скорых» их до больниц недовезут. Трупов же вообще без числа. Кстати, мы пока не можем найти самих Владимира Евгеньевича и Еву Хасановну.

– А откуда тогда вы знаете, что он кого-то ночью спас? – не понял Сергеев, спускаясь по лестнице на первый этаж.

– Спасенная рассказала, – ответил в трубку Олег. – Ну, присылайте подкрепление и вертолеты!

– Хорошо, – сказал капитан, – ждите.

«Ну и дела, – подумал он, – полковник кого-то спас и пропал, Еву тоже пока не нашли, в институте полно трупов и раненых. Скандал до небес! Было тихое научное болотце, ну, слухи ходили странные, ну, самоубийства… Но не гора же трупов! Там что, ядерный взрыв произошел? И где прикажете искать эту самую Маргариту Утюгову? Это, насколько я понимаю, дочь директора? Но ведь она уже много лет как пропала».

Голова у Сергеева шла кругом.

– Фу-ты ну-ты, нигде нет от них покоя, – вздохнула Ильина, глядя, как мозгоеды выбираются на пол минус третьего этажа и разбегаются в разные стороны. – Эти насекомые – просто напасть какая-то. Плодятся со страшной скоростью.

– Ужас, – кивнула Сонечка. – К счастью, у нас есть кровавый обмылок. В принципе, если сделать раствор, а это, как объяснил нам Комиссаров, очень просто, и потом вылить получившуюся жидкость в воду, можно отключить все чуждые цепочки нуклеотидов. Мозгоеды через некоторое время станут обыкновенными муравьями. Но тогда нам может не хватить дозы, и мы останемся такими, какие есть.

– Ничего, – сказала Лариса, – главное, устранить опасность, исходящую для человечества от мозгоедов. Я не хочу, чтобы на мою совесть легла хотя бы одна невинно загубленная душа.

– Может, поступить проще? – спросил Коршунов. – Давайте дадим раствор Комиссарову, он снова станет человеком и сделает еще много-много обмылков.

Степан отрицательно покачал головой.

– Почему? – спросила Соня.

– Если я что-то в этом понимаю, то на повторение понадобится несколько лет, – пояснила Лариса.

Комиссаров кивнул. Морда его была удрученной.

– Значит, потратим обмылок на борьбу с мозгоедами? – предложила Лариса.

– Да, – тут же согласился Коршунов. – А мы с Соней переедем жить к морю или речке.

Пчелкина засмеялась и стряхнула с плеча одно из насекомых.

– А как же Ева, – спросил Виктор, – так и останется с шерстью на теле?

Девушки замялись.

– Надо бы и ей выдать, – сказала Лариса, – может быть, конечно, полковник будет любить ее и с растительностью на теле… Кто знает?

– Подождите, я сейчас, – сказал Виктор и побежал в одну из комнат, давя ногами мозго-едов, которых становилось все больше и больше. Вода тоже постепенно прибывала. Через минуту Коршунов вернулся с обычным граненым стаканом в руках.

– Давайте делать раствор, – сказал он.

Дрожащими руками Лариса покрошила половину обмылка в стакан и зачерпнула воду из шахты лифта. В свете фонарика было видно, как красные кусочки окутывает красное сияние и они тают в воде, окрашивая жидкость в цвет крови.

– Пей, – сказала Лариса Комиссарову, когда раствор был готов.

Степан хлебнул, чуть не подавившись от волнения, и отстранился.

– Теперь ты, – сказала Ильина Коршунову.

– Спасибо, – кивнул он и сделал глоток.

– Ты будешь? – спросила Ильина Соню. Она до последнего не верила, что Пчелкина рискнет расстаться со своей искусственной красотой.

– Да, – храбро сказала Сонечка и отпила глоток кровавой жидкости.

– Вот и все, – сказала Лариса, переворачивая стакан донышком вверх. Драгоценная жидкость полилась на пол и смешалась с водой, в которой бегали насекомые.

– А ты? – воскликнула Соня. – А как же ты? Так и останешься трехметрового роста?

– Да, – кивнула Ильина, – должна же я как-то загладить свою вину.

– Это не ты виновата, а Утюгов! – рассердился Виктор. – Давай делай еще раствор и пей!

Но Лариса снова покачала головой.

– Из второй половины надо сделать слабый раствор, налить его в пульверизатор и распылить с вертолета над лесом, – сказала она. – Возможно, это поможет остановить распространение мозгоедов.

– А потом я сделаю еще пару обмылков, и Ларисе точно достанется порция. Хоть это будет и не скоро, – прозвучал хриплый голос.

Все повернулись, охнув от удивления. Вместо пса на площадке стоял обнаженный невысокий коренастый мужчина с веселыми глазами.

– Степан Федорович! – воскликнули все хором.

– Доброе утро, – улыбнулся бывший директор, а потом повернулся и посмотрел на шахту лифта. – Я думаю, пора выбираться отсюда. Нас ждут великие дела.

Тем временем раствор обмылка быстро перемешивался с водой, льющейся из подвала, и его действие ширилось, охватывая все новые и новые толпы насекомых.

Ева с трудом открыла глаза. Прямо перед ее лицом молоденький фельдшер с серьгой в ухе держал в руках медицинские щипцы с полудохлым мозгоедом. Насекомое вяло шевелило четырьмя оставшимися лапками. Превозмогая боль в голове, Ершова осмотрелась. Она лежала на бетонных плитах двора института. Светило яркое утреннее солнце, дул приятный ветерок. Вокруг сновали какие-то люди, некоторые были в военной форме, некоторые – в белых халатах.

– Все живы? – спросила Ева у Рязанцева, чье лицо было опухшим, усталым, но счастливым. Его мокрая одежда уже подсыхала, на ней проступили светлые пятна.

– Все уже закончилось. Отдыхай, – успокоил ее полковник, – только выпей перед этим пару ложек эликсира.

Незнакомая девушка – невысокая, полноватая, с большим носом и ушами, слегка косящими глазами и торчащими вперед передними зубами, сунула Еве в рот большую ложку с какой-то красной жидкостью. Рядом с девушкой маячил Коршунов.

– Это раствор кровавого обмылка. Пей, – сказала Соня.

Ева послушно проглотила эликсир, который оказался вполне терпимым на вкус, и снова положила голову на бетонные плиты. Ее взгляд упал на красный автомобиль «Сеат Марбелья», сиротливо стоявший у стены здания.

– А девушка? Из-за которой все это случилось? Жива и здорова? – спросила Ева, вспоминая, как они с Ларисой пытались предупредить новенькую о грозившей ей опасности.

– Жива и в больнице. Но, к сожалению, из-за полученных травм она потеряла память, – сказал полковник.

Ева недоверчиво прищурилась.

– С этой девушкой не все так просто, – сказала она, – мы с Ларисой решили, что она – тоже из спецслужб.

– С чего ты взяла? – спросил полковник.

Ему совершенно не хотелось думать. Он устал, он давным-давно ничего не ел, не спал, и единственное, что ему сейчас хотелось сделать, – это прилечь на плиты двора рядом с невестой и закрыть глаза.

– Она была предупреждена об обстановке в институте, – пояснила Ершова.

– А-а-а, – зевнул Владимир Евгеньевич, – это ее приятель предупредил, он здесь раньше работал.

– Что ж он ее не отговорил? – спросила Ершова, начиная сердиться. – Именно появление этой юной особы в НИИ спровоцировало цепочку жутких событий.

Она вспомнила о своем сидении в карцере и вся передернулась.

– Ну и что? – не согласился полковник. – Зато нарыв прорвало. Это неизбежно должно было случиться – рано или поздно.

– И то правда, – кивнула девушка, закрывая глаза.

Секунду спустя Ева удивленно захлопала глазами, запустила руку в декольте и вытащила оттуда пучок черных волос.

– Линяешь? – улыбнулась Соня, показав большие передние зубы с широкой щелью между ними. – Ну и чудненько.

Рязанцев наконец-то лег на спину и зажмурился. Ему было хорошо.

Лариса стояла, сжав руки перед грудью, и смотрела на Богдана, которого несли на носилках в вертолет. Овчинников лежал на животе. Его глаза были мутными.

– Богдан, – позвала Ильина, – ты меня слышишь, Богдан?

По ее щекам потекли слезы. Длинный нос засопел. Овчинников сфокусировал взгляд, и его глаза прояснились. Он посмотрел сначала на ноги Ларисы, потом на ее бедра, тело, плечи, шею и голову.

– Тэ-экс, – сказал он, с трудом переводя дух, но улыбаясь, – метров трех ростом будешь, ага?

– Увы, – ответила Ильина, наклоняясь над своим бывшим женихом.

– Почему «увы», – спросил Богдан, – у тебя все такое же длинное?

– О чем ты? – не поняла Ильина.

– Лариса, – ответил Овчинников, – Лариса, у меня после экспериментов Утюгова вырос метровый член. Поэтому скажи мне, дорогая, у тебя внутри все такое же длинное, как и снаружи?

– Что за интимные вопросы? – возмутилась девушка.

Вместо ответа Богдан протянул руку и вцепился в ее длинные тонкие пальцы.

– Полетели со мной, – быстро сказал он, – я больше не хочу с тобой расставаться.

– Лети, – улыбнулась Ильина, смахивая со щек слезы счастья, – я приеду к тебе в больницу.

– Скажешь там, что ты моя жена, и тебя пропустят! – закричал Овчинников.

Через секунду носилки скрылись в чреве вертолета, а Лариса подняла голову и посмотрела в яркое голубое небо.

В кабинете Рязанцева было тесновато, поэтому стулья расставили рядами, один за другим, как в кинотеатре. За столом, под флагом России, сидел сам полковник, одетый в форму. Его лицо все еще носило следы переутомления, но две чашки крепкого кофе с сахаром сделали свое дело. На расставленных стульях сидели Ева Ершова, Лариса Ильина, Зинаида Валериевна Дрыгайло, Виктор Коршунов, Софья Пчелкина, Степан Комиссаров и Валентин Эмильевич Утюгов (в наручниках). У стены расположились капитан Сергеев и старший лейтенант Олег Скляров. Они о чем-то тихо переговаривались.

Рязанцев оглядел собравшихся и громко постучал авторучкой о стол.

– Здравствуйте, спасибо, что пришли, – сказал он.

Собравшиеся закивали. Профессор негромко прорычал проклятие.

– К сожалению, – продолжил полковник, – тут находятся не все, с кем бы я хотел поговорить. Богдан Овчинников в больнице. Как вы знаете, он был серьезно ранен Маргаритой Утюговой, и его только вчера повторно прооперировали. Впрочем, его жизни ничто не угрожает.

При этих словах Владимир Евгеньевич посмотрел на Ларису. Та ответила полковнику взглядом, одновременно смущенным и счастливым.

– Еще один непосредственный участник событий, Елизавета Минина, также находится в больнице. У нее раздроблена лопатка, прострелена рука, воспаление, лихорадка и стойкая амнезия. По поводу последней врачи считают, что это последствие контузии, полученной при падении со второго этажа. О том, что девушка вывалилась из окна, спасаясь от преследователей, медикам сообщил лично Валентин Эмильевич.

Из угла, где сидел профессор, снова послышались приглушенные ругательства.

– Также несколько минут назад мне сообщили, что в аэропорту была задержана Маргарита Утюгова. Девушка пыталась улететь в Доминиканскую Республику, то есть как можно дальше от нас с вами. Смешно, но деньги на билет Маргарита Валентиновна нашла в кошельке, который она забрала у Богдана. Также она забрала его кредитную карточку. Там было вполне достаточно денег, особенно учитывая, что в Швейцарии у Утюговых имеется солидный счет.

Директор промычал что-то невразумительное.

– Все остальные на месте, – подытожил полковник, – поэтому позвольте мне перейти к делу.

В кабинете наступила полная тишина. Собравшиеся внимательно слушали Рязанцева.

– Сначала – о событиях шестилетней давности. Все, как известно, началось с того, что Степан Комиссаров создал некоторое вещество, способное до неограниченных сроков продлевать жизнь мухам-дрозофилам, выключая механизм укорачивания теломер в клетках. Научная теория, ставшая основой открытия Комиссарова, была в свое время разработана российским ученым Алексеем Оловниковым. Вскоре после создания препарат был похищен.

– Да, – кивнул бывший директор, – я обнаружил свой кабинет разгромленным, а вещество исчезло. Утюгов в это время находился во Владивостоке, то есть он взять препарат не мог. Остается Маргарита…

– Ну что вы, – пожал плечами Владимир Евгеньевич, – Рита, конечно, девушка глубоко беспринципная, но в то время ей было только слегка за двадцать, а в рассматриваемых событиях прослеживается четкий план и крепкая рука.

– Алексей Гришин, да? – спросила Соня, не выдержав. – Ведь именно у него в конце концов был обнаружен обмылок.

– Кстати, – спросил полковник, поворачиваясь к Степану, – а когда пропал обмылок?

– Это произошло уже после того, как мне кто-то подсыпал вещество, сделавшее меня зверем, – объяснил Комиссаров. – Расчет был ясен. Если я выгляжу чудовищем, меня можно спокойно убить. Человека убить нельзя, его защищает закон. Дикого зверя – можно. В ту ночь, изменившись до неузнаваемости, я хотел взять обмылок и нивелировать все изменения, но вовремя понял, что именно этого от меня и ждут. Я был на сто процентов уверен, что убийцы ждали меня возле сейфа, где я хранил обмылок. Поэтому я сбежал в лес и несколько лет жил там, пока не встретил на дороге девушку, которая накормила меня сосисками.

Рязанцев кивнул.

– Таким образом, – подытожил он, – Валентин Эмильевич получил бессмертие для себя и своей сверхпрактичной дочери и стал директором НИИ. Гришину достался обмылок, и он спрятал две его половинки в носках огромных ботинок, тем самым убивая двух зайцев – так он делал вид, что такой же, как все, и держал постоянно при себе ценный препарат. Вскоре Маргарите Утюговой наскучила игра в вечную жизнь и она снова захотела стать молодой и красивой, но не тут-то было. Гришин обмылка не отдавал, а догадаться, где он его держит, у Утюговых не хватило ума. Один-единственный раз Алексей прокололся: на новогоднем празднике, когда он был пьян и хвастался своим сокровищем перед такой же нетрезвой Соней. Правда, Пчелкина впоследствии вспомнила об этом. Получив обмылок, профессор тут же застрелил Алексея и попытался убить Зинаиду Валериевну, но промахнулся. И вот тут-то у меня возник закономерный вопрос. А почему, собственно, он стрелял в Дрыгайло?

Все молчали.

– Потому что я была нежелательным свидетелем? – спросила Зинаида Валериевна.

Полковник не ответил на ее вопрос.

– Кроме того, меня смутил еще один факт. В свое время мы обнаружили в Швейцарии три солидных счета, принадлежащие сотрудникам НИИ. Я, извините, не буду раскрывать корпоративные тайны и технологии. Просто сообщу, что эти счета были найдены. На них переводились деньги от некоторых фармацевтических и косметических компаний. Но мы не знали, кому именно принадлежат найденные счета. Именно поэтому в институт и отправилась Ева – чтобы вычислить вероятных хозяев денег. Честно говоря, еще сегодня утром я думал, что трое владельцев – это Утюгов, Утюгова и Гришин. Правда, потом мне сообщили, что третьей владелицей может быть погибшая переводчица, бывшая в курсе переписки с покупателями технологий, но я, честно говоря, не принял эту информацию всерьез. И правильно сделал. Потому что буквально два часа назад выяснилось, что у Утюговых – один счет на двоих. Второй принадлежал Алексею. А вот третий…

В этот момент Дрыгайло покрылась красными пятнами.

– На воре и шапка горит, – с удовлетворением сказал полковник. – Право дело, выяснить, что Гришин является вашим племянником, не составляло большого труда. Именно вы – владелица третьего счета! Именно вам, Зинаида Валериевна, принадлежала идея украсть средство для продления жизни и предложить его профессору с дочкой, создав тем самым почву для дальнейшего шантажа, а потом технично убрать с дороги Комиссарова, поставив шантажируемую марионетку, не отличающуюся высокими человеческими качествами, во главе НИИ. Вы были мозгом аферы, а Алексей – вашими руками и глазами. Он сообщал все, что происходит в институте, а вы плели сети, сидя у себя в бухгалтерии! Поэтому Утюгов и попытался пристрелить вас с племянником, как только Маргарита получила раствор обмылка. Я думаю, что вы хотели его убить и скормить крысам, но не сделали этого из жадности. Кто же тогда обеспечивал бы поступление новых научных результатов и соответственно денег? Алексей-то был весьма посредственным ученым, если не сказать больше. Кто же знал, что у профессора припрятан пистолет за пазухой?

Зинаида Валериевна судорожно хватала ртом воздух. Сказать ей было нечего.

– Я не виновата! – наконец выкрикнула она. – Это все Алексей! Он обещал мне новые зубы!

– Да ладно вам, – устало сказал полковник, – у вас отличные зубы, а вовсе не вставная челюсть. Я прав? Это легко может подтвердить любой стоматолог.

Дрыгайло окончательно сникла. В кабинет вошли два дюжих охранника и увели бухгалтершу, а за ней – и профессора.

– Ну, кто будет кофе? – спросил Владимир Евгеньевич, когда за Зинаидой Валериевной закрылась дверь.

Кофе захотели абсолютно все, оставшиеся в кабинете.

– Лариса, ну быстрее! Сколько можно вертеться перед зеркалом, – нервничал Богдан.

Ильина поправляла длинную фату. Сам Овчинников был одет в строгий смокинг. Девушка рассмотрела свой макияж, а потом попыталась выпятить грудь колесом. Головой она почти доставала до потолка, и поэтому ей надо было наклоняться, чтобы заглянуть в зеркало.

– Надо мной все будут смеяться, – вздохнула она, – и дразнить дядей Степой. А потом соберется толпа зевак, мечтающих увидеть, смогу ли я залезть в лимузин. Будут фотографировать, показывать пальцем и предлагать заспиртовать меня и сдать в кунсткамеру.

– Ну что ты? – удивился Богдан. – Сейчас высокие девушки в моде. Ты прямо-таки как манекенщица.

– С таким носом? – испугалась Лариса.

– Отличный нос, – честно ответил Овчинников. – А если Комиссаров сделает еще один обмылок, то он будет еще красивее.

– Ты не знаешь, – спросила Ильина, сразу посерьезнев, – раствор распылили?

– До самой последней капли. С вертолета. Я вчера звонил Рязанцеву, приглашал их с Евой на нашу свадьбу, и он мне об этом рассказал.

– А они придут? Рязанцев и Ева? – спросила Лариса.

– Обязательно, – кивнул Овчинников, – они хотят нам чайник со свистком подарить.

– Класс, – кивнула Ильина, – у всех сейчас дома только электрические чайники, а у нас будет еще и настоящий.

Богдан подошел и поцеловал Ларису в вырез платья, открывающий спину.

– Мы же еще не спешим, нет? – промурлыкал он, глядя на часы. – Минут пятнадцать еще есть?

– Платье помнешь! – воскликнула Ильина, но Овчинников провел языком по ее позвоночнику, Ларису словно ударило током, и степень измятости платья перестала иметь для нее какое-либо значение.

– Я надеюсь, что наш ребенок будет похож на меня, – сказала Соня. – Во всяком случае, характером.

– А внешностью можно и на меня, – тактично сказал Коршунов, подвигая тарелку с творогом поближе к супруге. Он был убежден, что творог при беременности есть просто необходимо.

– Ладно, какая разница, лишь бы был здоровеньким, – сказала Коршунова и мечтательно закатила глаза.

– И умненьким, – добавил Виктор и подвинул тарелку с творогом еще ближе.

Соня взяла ложку, зачерпнула белую плотную массу и отправила ее в рот.

– Как ты думаешь, – спросила она, – а все эти генетические потрясения, которые мы пережили с тобой, не приведут к каким-либо неприятным последствиям?

– Ну, мы же были на УЗИ, – ответил ее муж, – и нам сказали, что все отлично.

– Да, – кивнула Соня, – все и правда отлично!

И съела еще одну ложку творога.

Примечания

1

Читайте об этом в романе О. Хмельницкой «Санаторно-курортный маньяк».

Content

Ольга Хмельницкая
Сезам, закройся!

* * *

Примечания