Ольга Хмельницкая

Шпион в костюме Евы

C благодарностью Валерию Рощину

* * *

– Будьте осторожны, это страшный человек! Левая рука одного из руководителей мирового терроризма, и сам – потомственный террорист в третьем поколении, – сказал полковнику Владимиру Евгеньевичу Рязанцеву генерал британской разведки Эдвард Томпсон, передавая своему российскому коллеге толстое досье. – Он быстр, умен, опытен, владеет кунг-фу и всеми видами оружия. Нам пока не удалось его поймать.

Владимир Евгеньевич взял досье и передал его сидящей рядом лейтенанту Ершовой – высокой смуглой красавице с темными глазами, короткими иссиня-черными волосами и абсолютно славянскими чертами лица.

«Полукровка, – подумал генерал Томпсон, глядя на девушку, – кто-то из ее предков был с Востока».

Ершова заметила его заинтересованный взгляд, но никак не отреагировала.

– Почему вы решили, что он направился в Россию? – спросил Рязанцев британца на хорошем английском.

– В последний раз его следы обнаружились в Польше, но сам объект, по-видимому, покинул страну, – пояснил Эдвард. – Мы уже оповестили наших коллег на Украине и в Венгрии. Есть основания предполагать, что задание террориста – это поиск сведений о технологии, позволяющей создать ядерную бомбу в кустарных условиях, или покупка радиоактивных материалов. Пожалуйста, сделайте все, чтобы этот человек не завладел ни тем, ни другим. На карту поставлено очень многое. Со своей стороны мы предоставим вам всю возможную помощь и содействие, – добавил генерал.

Лейтенант Ершова откинулась на стуле. Ее темные глаза смотрели на Эдварда Томпсона не мигая.

Он никак не мог оторвать свой взгляд от ее груди. Очередь продвигалась медленно, студенты смеялись, толкались и болтали, а Чен Ли Минь все смотрел и смотрел на декольте буфетчицы.

– Два рубля дадите? – спросила она студентку, продвигавшую вперед поднос с тарелкой супа, и ее бюст под белым форменным фартуком колыхнулся.

Чен на мгновение закрыл глаза и сглотнул слюну. Студентка шарила по карманам. Где-то в глубине карманов ее джинсов звякнула мелочь.

– Вот.

На кассовый аппарат легла серебристая монета.

– Спасибо, – кивнула буфетчица и смахнула монетку в кассу.

Ее грудь снова дрогнула. Чен сделал еще один шаг и оказался прямо перед красавицей в белом фартуке.

– Как обычно? Корейская морковка и больше ничего? Напоминает о родине? – спросила буфетчица, глядя прямо в его раскосые восточные глаза.

Ли Минь молчал, не в силах сказать ни слова. Глаза буфетчицы были такими же прекрасными, как и грудь, или даже еще лучше, и он никак не мог решить, куда смотреть.

– Вы, наверное, совсем не говорите по-русски, – пожала плечами красавица. На ее плече лежала толстая русая коса.

– Говорю, – ответил наконец Чен. – Как тебя зовут?

– Ева, – ответила буфетчица и улыбнулась. Улыбка была такая восхитительно сладкая, что у Ли Миня перехватило дыхание. – А как тебя?

– Чен.

– Очень приятно.

– И мне приятно.

– Вы отлично говорите по-русски.

– Спасибо, – сказал он и улыбнулся.

«Знала бы ты, – подумал он, – сколько лет я учил этот язык. И где».

Очередь напирала, поэтому Ли Минь расплатился и отнес свой поднос в угол, откуда отлично просматривалась касса с красивой русской девушкой, чей образ уже неделю не давал Чену спокойно спать по ночам. Через несколько секунд за столик рядом с Ли Минем сели два пятикурсника – Олег и Николай.

«Спокойно, – повторял Чен про себя, – расслабься. Я здесь, в России, должен выполнить важное задание. Я, елки-палки, шпион! Меня ищут денно и нощно антитеррористические подразделения десятка стран мира! А вместо этого я целыми днями сижу в студенческой столовой, жую корейскую морковку, косвенно подтверждая тем самым легенду о том, что я – корейский аспирант, и смотрю на буфетчицу».

Тут злость на самого себя у Чена пропала, и он снова уставился на девушку с толстой русой косой. Ева наклонилась над кассой. Ли Минь на мгновение заглянул в ее декольте и чуть не упал в обморок от избытка адреналина и тестостерона.

Было уже шесть утра, но Диана Грицак никак не могла заставить себя встать. В комнате было холодно, а под одеялом – тепло, и эта разница температур упорно держала девушку в кровати.

– Та-а-а-к! Тренируем силу воли, – громко сказала невысокая полненькая Диана и сделала попытку встать.

Попытка позорно провалилась, девушка приподняла голову сантиметров на тридцать и снова уронила ее на подушку. На часах было шесть часов десять минут.

– Ну что же ты лежишь? – обратилась Грицак сама к себе, – ты же опоздаешь на работу.

Диана, уроженка Украины, работала реализатором на рынке, продавала тарелки, чашки, ложки и вилки, целые дни проводила на улице и снимала маленькую холодную квартирку в спальном районе столицы. Сейчас, в декабре, стояли морозы, и Диане приходилось совсем худо. Впрочем, другой работы у нее все равно не было. Как, собственно, и каких-либо жизненных перспектив. Особенно если учесть, что она не отличалась особой красотой и страдала от лишнего веса.

Собравшись с духом, Диана сделала еще одну попытку встать. Она вскочила, мгновенно покрылась гусиной кожей и, мелко стуча зубами, ринулась в ванную, где царил не просто холод, а вечная мерзлота. Грицак трясло так сильно, что она никак не могла попасть в рот зубной щеткой. Зубы стучали все сильнее, громче, звонче…

– Ой, да это же мне в дверь кто-то стучит! – наконец догадалась девушка, родиной которой был Севастополь.

Как была, в трусах, майке и со щеткой в зубах, она побежала к двери, подпрыгивая на ходу и поджимая вверх то одну, то другую ногу, как собачка на морозе.

На площадке понуро стояла Люда.

– Ах, дорогая моя! – обрадовалась Грицак. – Заходи, пупсик.

Пупсик ввалился. Выражение лица у него было трагическим.

– Спасибо, – прошептала Люда, начиная плакать. – Спасибо, что впустила меня!

Отмахнувшись, Диана снова помчалась в ванную, сверкая короткими полными ножками. Людмила со слабым стоном повалилась на продавленный пуфик в прихожей и закрыла глаза.

– Он что, тебя выгнал? – закричала из ванной Диана.

Ответом ей были истерические рыдания.

– Ну он тебя хотя бы не бил?

– Нет, – пробормотала Люда, вытирая слезы, – не бил.

– И на том спасибо! – жизнерадостно воскликнула Диана, натягивая один свитер поверх другого.

Люда встала с пуфика. Ее рыжие волосы были стянуты сзади в хвост, который уныло свисал вдоль спниы.

– Еще не хватало, что он меня дубасил, – сказала она с возмущением.

Диана пролетела мимо Люды, размахивая брюками.

– Ничего, твой муж скоро одумается и придет извиняться, – сказала она.

Люда побрела на кухню, налила в кастрюльку воды и поставила ее на огонь.

– Леонид больше не мой муж, – сказала она, – он со мной развелся. Знаешь, такие объявления бывают в газетах: «Разведем быстро, эффективно и без ведома супруга. Сто у. е.». А сегодня утром приехал домой с какой-то Ритой, продемонстрировал паспорт со штампом о разводе, и адью.

– Я с самого начала говорила, что он какой-то скользкий, твой деятель шоу-бизнеса, – назидательно сказала Диана, плюхнувшись на стул в кухне. Вода в кастрюльке потихоньку начинала кипеть. Люда молчала.

– Надо подать на него в суд! – предложила Диана. – Режиссеры блюдут свою репутацию! Он тебе заплатит за молчание. И еще в желтую прессу можно обратиться.

– С чего ты взяла, что он что-то там блюдет, – грустно усмехнулась Людмила. – Для того чтобы обращаться в прессу и тем более в суд, нужны деньги. А я даже лист бумаги не могу купить для того, чтобы заявление написать. Вспомни, я ведь готовилась быть домохозяйкой. Последние полгода я сидела дома.

Ее рыжий хвостик грустно дрогнул.

– Я дам тебе и авторучку, и бумагу, – сказала Диана. – Подашь исковое заявление. Напишешь там, что все имущество бывшего мужа надо поделить пополам и что тебе полагается компенсация за моральный ущерб. Угу?

– Угу, – передразнила подругу Люда. – Кстати, – добавила она, вылавливая из чашки чаинки, плавающие на поверхности, – сегодня утром, выставляя меня за дверь, бывший муж подарил мне одну из своих машин.

– Да ты что?! Правда? – с энтузиазмом воскликнула Диана, вскакивая на ноги.

Люда не шелохнулась.

– Подожди, не радуйся, – вздохнула она, – лучше в окно выгляни. Это реквизит, который он стырил со съемок фильма о революции.

Грицак ринулась к окну. У самого подъезда стоял грязный ржавый «УАЗ». Одно колесо у него было спущено. Брезентовый верх зиял дырами. Борта были живописно пробиты рядом пулевых отверстий, а прямо на дверце красовалась огромная красная звезда.

– Да-а-а-а, – сказала Диана, округляя глаза, – царский подарок! А за сколько его можно продать?

– Ни за сколько. Только на металлолом.

Грицак, не удержавшись, засмеялась. Вместе с ней сквозь слезы улыбнулась и Люда.

Совещание назначили на девять утра. Полковник Рязанцев сидел во главе длинного стола, под российским триколором. Справа и слева расположились руководители подразделений, многие из которых были его, Рязанцева, боевыми товарищами.

– Доброе утро, – поприветствовал собравшихся полковник и зачитал повестку дня.

Первым в длинном списке числилось дело Чен Ли Миня.

– Гриша, – обратился Владимир Евгеньевич к молоденькому капитану Григорию Сергееву с аккуратными темными усиками, – вы выяснили его настоящее имя?

– Выясняем, – буркнул капитан. – В досье англичан утверждается, что в Британии этот человек жил под именем Стивен Чжан. В свое время похожему на него человеку было отказано в визе в Израиль: его поведение на собеседовании и мальтийский паспорт чем-то насторожили офицера. Впрочем, спустя два месяца он – если это, конечно, он – въехал в Израиль по паспорту гражданина Болгарии Любомира Ангелова. Американцы нашли у себя в архивах отпечатки пальцев этого человека, он проходил подозреваемым по делу «11 сентября». Впрочем, его вина не была доказана.

– А под каким именем он проходит у американцев? – уточнил Рязанцев.

– Стивен Чжан, подданный Соединенного Королевства. Мы с ними уже связались.

– Ясно, – кивнул полковник. – У нас же он объявился под личиной южнокорейского аспиранта Чен Ли Миня.

– Если это он, – уточнил Сергеев. – Доказательств пока нет. Более того. Мы взяли отпечатки пальцев Ли Миня, оставшиеся на посуде. Они другие, от американских отличаются, но наши эксперты полагают, что кожа на подушечках была пересажена. У них есть некоторые основания думать, что дело обстоит именно таким образом.

– То есть мы считаем, что этот человек, мирный аспирант Чен Ли Минь, – не тот, за кого себя выдает, лишь по косвенным признакам: внешность, чип под кожей предплечья и группа крови? Поймите, нам не следует полностью полагаться на досье, которое привез Томпсон. Британская разведка может ошибаться, мы будем гоняться за призраком, а в это время настоящий Чжан…

– Сейчас доктор скажет свое мнение, – сказал Григорий Сергеев, махнул рукой старичку в белом халате и пригладил свои усики.

Сидящий в конце стола старик вежливо кашлянул и поднялся.

– Спасибо, – кивнул он. – Я уже много лет работаю врачом в медпункте нашего университета. Согласно должностным обязанностям, я провожу медосмотр всех, поступающих в вуз, и выдаю справку соответствующей формы. Разумеется, никто не знает, что я бывший кадровый сотрудник ФСБ и все еще сотрудничаю с этой организацией.

– Вы обнаружили чип?

– Да.

– И вы уверены, что это именно чип под кожей?

– Абсолютно, – сказал доктор.

– Зачем ему чип? – спросил Сергеев. – Передавать информацию?

– Сомневаюсь, – махнул рукой старичок. – Информацию в наше время проще всего передавать через Интернет, никто и не заподозрит ничего. Скорее всего, за перемещениями Чен Ли Миня следит его руководство. Через спутник. Сейчас таким образом даже отпрысков богатых семей в Англии защищают от киднеппинга. Я, конечно, сделал вид, словно не понял, что это за устройство: помял ему предплечье, сказал, что это, наверное, жировик, и порекомендовал обратиться к специалистам.

– А анализ крови? – спросил Рязанцев. – Вы что-то сказали про необычную группу крови?

– О, да, – кивнул врач. – Кровь довольно редкая. Четвертая группа, отрицательный резус. У Стивена Чжана, который после терактов в Британии спешно покинул страну, была такая же. В досье есть некоторые медицинские сведения о Чжане. Все совпадает с нашим Ли Минем.

– Какие-то слишком косвенные признаки… А вдруг у него действительно жировик? – спросил полковник. – Вот если бы разрезать и посмотреть?

Все задумались.

– За ним хорошо следят? – спросил Рязанцев после паузы.

– О, да, – отозвался Сергеев. – Рядом с ним постоянно находится кто-то из наших агентов.

– Хорошо, – кивнул полковник. – Пусть с него глаз не спускают.

Сергеев наклонился и сделал в своем блокноте соответствующую пометку.

Вчерашний вечер Чен помнил смутно. Вроде бы он пил в компании студентов в общежитии, потом танцевал в клубе, а затем, уже часам к трем ночи, пел в караоке песни Робби Уильямса, демонстрируя блестящий английский. И все это время его не отпускала тоска по прекрасной буфетчице с высокой грудью, голубыми глазами, загорелой кожей и толстой косой на плече.

– Ты прекрасна, возлюбленная моя, – проворчал Ли Минь, переворачиваясь на другой бок. От резкого движения спина заболела – когда-то в него стреляли и попали как раз в спину. Вернее, стреляли в Чена очень много раз и, случалось, попадали, несмотря на то что иногда Ли Минь, которому на днях исполнилось тридцать четыре, даже спал в бронежилете.

– О, как ты прекрасна, – повторил он, жалея, что у него нет фотографии Евы.

После пьянок тупая боль в старых ранах обычно обострялась. Впрочем, Чен был опытным агентом и никогда не терял головы – даже в совершенно невменяемом состоянии он никогда не говорил лишнего. Какая-то часть мозга постоянно бодрствовала, контролируя ситуацию.

– Ева, – еще раз повторил Чен.

Несмотря на вполне солидный возраст, так сильно и так безнадежно он желал женщину первый раз в жизни. И не принцессу, не красивую китаянку с фарфоровой кожей, темными узкими глазами, длинными черными волосами и маленькими ступнями, а русскую буфетчицу с большим бюстом. А вчера она даже заговорила с ним, Ченом, и улыбнулась ему.

Он застонал и усилием воли заставил себя думать о задании. Если он не выполнит задачу, поставленную перед ним шефом, его устранят, и тогда он точно никогда не сможет познакомиться с Евой поближе. А так ему хорошо заплатят, даже очень хорошо!

Чен встал, потянулся каждым мускулом своего тренированного, быстрого и крепкого тела и пошел в ванную. Сегодня ему предстоял разговор с профессором, и от этой беседы многое зависело.

– Ну что ж у тебя никто ничего не покупает! – возмущалась Люда, приплясывая на морозе.

Они с Дианой стояли на базаре под пластиковым навесом. На столе, стоявшем перед девушками, расположились горы затейливо раскрашенных чашек, тарелок и заварников.

– Как это – никто? – удивилась Диана, полные щеки которой раскраснелись от мороза. – Помнишь, час назад девушка купила два блюдца? А утром мужчина почти приобрел сотейник, в последний момент только передумал.

– «Почти» не считается.

– Считается, – не согласилась с Людой Диана, – может, он еще вернется, этот мужчина.

– А может, и нет.

– Ну что ты сегодня такая нетерпеливая? – возмутилась Грицак, всплеснув полными ручками. – Я тебя вот на работу с собой взяла, развлекаю, не спрашиваю, что ты собираешься делать дальше и не планируешь ли вернуться в родные Мытищи.

– Не планирую, – грустно отозвалась Люда. – Некуда мне возвращаться. У родителей двухкомнатная квартира, и живут там пять человек: мама, папа, сестра Надя, ее муж Дима и дочь Маша. Шестой меня не возьмут. Вернее, возьмут, но я не поеду. Попытаюсь найти работу в Москве.

– У тебя совсем нет опыта, – заметила Грицак. – Впрочем, ты всегда можешь найти работу здесь, на базаре. Например, я окажу тебе протекцию в магазине секонд-хенда. Там, конечно, надо с утра до вечера в тряпье ковыряться, но зато в тепле, в сарайчике.

Диана обернулась и махнула рукой в ту сторону, где располагался сарайчик с товарами секонд-хенд. Люда страдальчески сморщилась.

Ли Минь сидел за столиком в столовой и смотрел на Еву. Со вчерашнего дня она стала еще краше. Загорелая кожа, голубые глаза и толстая коса на плече у буфетчицы сводили Чена с ума. Дожевав корейскую морковку и дождавшись, пока очередь рассосется, он встал и решительно направился к девушке.

– Ева, дорогая, – сказал он, приглаживая волосы, которые у него от волнения вставали дыбом, – ты не согласишься…

– Не соглашусь! – с вызовом перебила его красавица и демонстративно уставилась в угол. – Если мы вчера поговорили, это не значит, что я на все согласная!

Но Ли Минь бывал и не в таких переделках.

– Я сделаю тебе дорогой подарок, – прищурился он.

Буфетчица смерила его выразительным взглядом.

«Она думает, что я нищий аспирант, – понял Чен, скрипнув зубами, – но я еще докажу ей, чего стою!»

Впрочем, доказывать Еве свою состоятельность ему было необходимо, оставаясь при этом в образе человека, обожающего науку и весьма стесненного в средствах.

За последующие два часа у Дианы с Людой купили одну чашку и две тарелки для супа, а Люда, одетая в легкую курточку, совсем замерзла.

– Нет, в секонд-хенд я не хочу, – жалобно протянула она, растирая ладонью веснушчатый нос. – Диана, мы же с тобой закончили университет, мы же филологи! Мы не продавцы! Что же делать?

– Ну, можно-таки попытаться продать машину, – ответила краснощекая Грицак, укутанная в необъятный китайский пуховик. – Или нарисовать на «УАЗе» рядом со звездой шашечки и таксовать по городу. Ты же вроде с одиннадцати лет машину водишь?

– Угу, – подтвердила Люда, – у моего отца были «Жигули» первой модели, в народе их звали – «копейка». А вообще по профессии он профессиональный автогонщик, принимал участие в соревнованиях. Чаще всего выигрывал. Но это было давно.

– Ну так вперед! – обрадовалась Грицак. – Будешь таксисткой, авось познакомишься с кем-нибудь. У тебя такая колоритная машина, что желающие покататься будут валом валить, особенно туристы иностранные. А там, может, отсудишь у своего бывшего мужа деньги и имущество.

– «УАЗ» в качестве такси не используют, – сомневалась Люда, – он громыхает, трясется, и в нем холодно и неудобно. А еще эти пулевые отверстия…

– Ну тогда иди работать в секонд, – отрезала Диана.

– Нет-нет, – испугалась Люда. – Лучше уж такси.

Усталый Рязанцев ходил из угла в угол и курил одну сигарету за другой.

– У нас есть его фотографии, – сказал полковнику капитан Сергеев, – этого Стивена Чжана.

– Ну и что? – мрачно сказал Сергеев и выбросил бычок в корзину. – Фотография еще ничего не доказывает. Он может быть просто похож на этого человека.

– А чип и группа крови?

– Тоже косвенные признаки. Мы точно не знаем, что он – это он. Пока все это – наши догадки.

– И что? – не понял Сергеев. – Нет никакого способа вывести его на чистую воду?

– Есть.

Владимир Евгеньевич вытащил из пачки еще одну сигарету, прикурил и глубоко затянулся. Капитан Григорий Сергеев ждал, разглаживая свои аккуратные темные усики.

– Он должен сам себя выдать. У него есть какое-то задание. С Чжана нельзя спускать глаз.

– Вокруг него постоянно находятся наши кадровые сотрудники, – пояснил Сергеев.

– Хорошо, – кивнул полковник. – Пусть следят за ним в оба. Можно еще наружное наблюдение добавить.

Он затушил сигарету в пепельнице. На душе у Рязанцева было тяжко. Он не мог задержать Чжана и тем самым помешать посланнику мирового терроризма выполнить его задание. Во-первых, потому, что уверенности в том, что Чен Ли Минь именно террорист, а не мирный аспирант, ни у кого не было. А во-вторых, потому, что у Чена могли быть сообщники, которых тоже надо было выводить на чистую воду. Преждевременный же арест Ли Миня поставил бы на этих планах жирный крест. Оставалось только ждать. А ждать Владимир Евгеньевич не любил.

– Девушки, погадать? – весело спросила Люду и Диану цыганка в пуховом платке.

– У нас денег нет, тетя Ира, – ответила Грицак, – с Людой вон муж развелся, у меня торговля стоит. Так что финансы поют романсы.

– Да я просто так погадаю, – сказала цыганка, раскидывая карты. – Сначала тебе, коллега.

– Какая-то она странная, – прошептала Люда на ухо Диане. – И на цыганку-то не похожа.

– Ира – бывшая артистка филармонии в разговорном жанре, – так же шепотом отозвалась Грицак. – Цыганка – это ее художественный образ.

– А настоящие цыгане ее не бьют?

– Нет. Боятся. Считают, что она мощный экстрасенс. Мне она раньше никогда не гадала, сколько я ее ни уговаривала.

Впечатлительная Люда немедленно покрылась мурашками.

– О! – удивленно воскликнула тетя Ира, успевшая разложить карты. – Я вижу у Дианы в будущем миллионера на зеленом коне.

– Так прямо карты и говорят «зеленый конь»? – не поверила Люда.

Диана толкнула ее в бок.

– А что там еще видно, тетя Ира? – елейным голоском спросила она.

– Там даже не один конь, а много. Сотни две, а то и две с половиной, – растерянно уточнила Ира.

– Но именно зеленых?

– Именно. И еще у него сельскохозяйственная фамилия.

– Пастухов? Быков? Баранов? Мельников?

– Точно не скажу, – засомневалась Ира. – Но на Быкова похоже.

– А мне что скажете? – вклинилась Люда.

Псевдоцыганка раскинула карты.

– А тебя посадят, – сказала она. – В тюрьму. За убийство рыбы большим округлым предметом.

– Тыквой?

– Зря смеешься, – насупилась Ира. – Может, тыквой, а может, и чайником.

– Извини, – улыбнулась Люда, – кстати, моя фамилия – Чайникова. И, к счастью, за убийство рыб у нас пока не сажают.

– Но ее хотя бы выпустят из тюрьмы? – жалобно спросила Диана. Она, в отличие от подруги, чуть не плакала.

– Нет, – ответила Ира. – Ее расстреляют и реабилитируют посмертно.

Тут Люда не выдержала и громко захохотала.

Престарелый профессор Селедкин, заведующий кафедрой ядерной физики, сидел в своем кабинете и думал над важной научной проблемой. К его большому сожалению, важные научные проблемы появлялись быстрее, чем он успевал их обдумывать. Иван Иванович почесал бороду, потом откинулся на стуле и закрыл глаза. Так ему соображалось значительно лучше. В дверь постучали. Зашла доцент Кондрашкина, одетая в длинную юбку в испанском стиле и лаковые сапоги на высоких каблуках. Ее губы были накрашены ярко-розовой помадой и казались пластмассовыми.

– Иван Иванович, – начала она елейным голоском.

– Вероника Гавриловна, оставьте меня, пожалуйста, в одиночестве, – тихо, но твердо сказал старик, вращая стоящий на столе глобус.

– Планы бы учебные подписать, – сунулась было Кондрашкина, но Селедкин нетерпеливо взмахнул рукой.

– У меня есть заместитель, он подпишет, – сказал Иван Иванович. – А с вами, Вероника Гавриловна, мы поговорим попозже, – добавил он.

– Хорошо, – пожала плечами доцент Кондрашкина и вышла из кабинета, стуча высокими каблуками лаковых сапог.

Через минуту в дверь к профессору снова постучали. На этот раз это был третьекурсник Сигизмундов.

– Иван Иванович, поставьте мне тройку! – завыл он.

– Миленький мой, – заулыбался Селедкин, – я бы рад. Но вы на тройку не знаете. Только двойка, двойка и еще раз двойка. Ну, или могу единицу поставить. Вы бы шли, Сигизмундов, учили предмет, а не под дверью у меня сидели.

Обескураженный Сигизмундов вышел из кабинета, повесив голову.

Через секунду в дверь опять постучались. Это был аспирант Чен.

– О, юное дарование! – обрадовался профессор. – С чем пожаловали? Вам уже удалось построить модель потока ядерного пучка в синхрофазотроне?

– Почти, – замялся Ли Минь. – Я уже рассчитал основные параметры, но меня смущает постоянная Планка. Она какая-то слишком маленькая. Думаю, что планка в реальном эксперименте должна быть повыше.

Профессор засмеялся. Чен почувствовал, что сморозил какую-то глупость, и замолчал.

– Я тоже в молодости любил эту шутку про планку, – улыбнулся профессор. – Мне нравятся молодые люди с чувством юмора.

Ли Минь скромно потупился.

– Иван Иванович, – сказал он, – можно мне сменить тему диссертации?

Селедкин почесал бороду.

– А чем вас не устраивает ядерный пучок в синхрофазотроне? – с обидой спросил он.

– Оторванностью от реальных проблем человечества, – честно ответил Ли Минь.

– Ну так займитесь безопасностью ядерных электростанций, – предложил Иван Иванович. – Или вы хотите писать диссертацию по какой-то особенной теме?

Сердце у Чена заколотилось часто-часто. Почти так же часто, как в тот момент, когда он смотрел на Еву.

– Да, – сказал он, – например, мне бы подошло что-то типа «Создание атомной бомбы в полевых условиях». Вы поможете мне с материалами? Особенно меня интересуют варианты использования нестандартных радиоактивных материалов и искусственных элементов.

– Ха-ха, – благодушно прервал его Селедкин. – Все закончится тем, что вы облучитесь и попадете в больницу. Кроме того, вы же живете в общежитии? Представьте, что будет, если вы начнете выполнять практическую часть вашей диссертации прямо на кухне! За это вас Санэпидемстанция и МЧС по головке не погладят. Даже если вы будете хранить уран в чугунной кастрюле.

В дверь постучали, а потом заглянули два пятикурсника, Олег и Николай.

– Зайдите попозже, – махнул им рукой Селедкин и, обернувшись, пристально посмотрел на Ли Миня. – Так что? Вы уверены, что хотите писать диссертацию по теме «Создание атомной бомбы в полевых условиях»?

Чен кивнул. Его рот пересох от волнения.

– Ладно, я подумаю, – сказал Иван Иванович, почесав бороду. – На ближайшем заседании кафедры мы это обсудим.

Ли Минь кивнул с каменным выражением лица.

– А теперь до свидания, – ласково улыбнулся ему Селедкин, – и скажите, чтобы зашли Олег с Николаем, я хочу узнать, что там у них с дипломными работами.

Чен попрощался и вышел из кабинета.

Люда три раза обошла вокруг «УАЗа». Вид у него был весьма потрепанный. Кое-где металл проржавел насквозь, одно колесо было приспущенным, брезентовый верх свисал лохмотьями, а красную звезду несколько раз подновляли. Дырочки в борту, проделанные пулями то ли из пистолета, то ли из автомата, были сквозными.

– О, ужас-ужас, – вздохнула Чайникова. – Неужели кто-то сядет в такое такси? Впрочем, хорошо, что бывший муж не подарил мне карету или танк.

Немного поколебавшись, Люда натянула перчатки и подняла капот. Внутри «УАЗ» выглядел простым, как винтовка Мосина.

– Ага: это трамблер, – пробормотала Люда. – Только почему в нем дырка? Это нехорошо, надо залепить ее скотчем. А это что? Топливный фильтр? А почему он такой грязный?.. Ладно, – наконец решительно сказала Чайникова, прилаживая на крышу оранжевые шашечки, купленные на том же рынке, где работала Диана. Потом она залезла на продавленное водительское сиденье, из которого кое-где торчали пружины.

– Поеду – и будь что будет, – сказала она вслух.

Двигатель два раза чихнул и завелся.

Режиссер Леонид Иванович Селедкин, сын профессора Селедкина и бывший муж Люды Чайниковой, ходил взад и вперед по кабинету. Он пребывал в большом волнении. Впрочем, Леонид Иванович был личностью пассионарной и пребывал в состоянии волнения и томления духа почти постоянно.

– Я же выполнил все требования! – говорил он, заламывая руки. – Я развелся со своей женой и согласился жениться на твоей сестре. Я отдал главную роль в своем новом фильме «Колорадская принцесса» твоей маме.

– Фильм провалился в прокате, – сухо сказал высокий худощавый мужчина, сидящий в кресле.

– Ну еще бы! – воскликнул Леонид Иванович. – Еще бы фильму не провалиться. По сценарию главной героине, дочери владельца ранчо в штате Колорадо, всего восемнадцать. А вашей маме, простите, сколько?

– Моя мама прекрасно выглядит, – разозлился худощавый мужчина, – а провалился фильм исключительно из-за бездарной режиссуры. Кстати, как себя чувствует моя сестра? Она теперь, как-никак, без пяти минут супруга модного режиссера.

И худощавый самодовольно улыбнулся.

– Прекрасно она себя чувствует, – отрезал режиссер Селедкин. – Так, может, отдадите мне фотографии?

– Пока нет, – просто ответил мужчина, поудобнее устраиваясь в кресле. – У меня есть еще одно небольшое пожелание. Я написал сценарий фильма ужасов. Хочу его экранизировать. Возьметесь?

– Это если продюсеры поддержат, – уклончиво начал Селедкин.

– Но-но! – угрожающе сказал молодой человек, приподнимаясь в кресле. – Снимайте, или фотографии вашей Дездемоны появятся завтра во всех газетах.

– Это было десять лет назад, – жалобно хрюкнул Леонид Иванович.

– Ничего. Жертва была известной актрисой, – холодно улыбнулся шантажист, – всем будут интересны обстоятельства ее смерти. Ревнивый любовник задушил красавицу в припадке страсти! Никто не знал правды, кроме скромного механика сцены, который много лет хранил тайну, но, обнищав вконец, решил продать материалы газете. Читатели обрыдаются.

Несколько минут Селедкин молчал.

– Если это будет продолжаться, – сказал он после паузы, – вы пустите мою карьеру под откос. После «Колорадской принцессы» надо мной смеялась вся страна.

– Ну, тогда давайте деньги, – махнул рукой мужчина. – Сто тысяч долларов, и я вас больше не побеспокою. Можете даже на моей сестре не жениться.

Услышав сумму, Леонид Иванович застонал пуще прежнего и принялся ходить по комнате, заламывая руки.

Первый же пассажир обнаружился прямо за домом Дианы. На обочине стояла девушка с большим чемоданом и горько рыдала.

– Садись, – сочувственно сказала ей Люда. Красавица залезла в драндулет, вытирая платочком распухший нос.

– Что случилось и куда тебя везти? – деловито спросила Чайникова.

– Куда глаза глядят, – сказала девушка, – мне теперь некуда спешить. Он мне изменял. Со своей начальницей. Нет, я не переживу!

«УАЗ» загромыхал по дороге, как консервная банка. Куртка на груди девушки намокла от слез. На носу ее висела сосулька.

– Ах, как я тебя понимаю, – громко сказала Люда, стремясь перекричать скрежет. – Со мной вот тоже муж развелся позавчера. И я тоже думаю, что он мне изменял.

– А я сегодня просто собрала вещи и ушла. Когда он изменил мне в первый раз, было ужасно больно, но любовь еще теплилась, но во второй! Когда это случилось во второй раз, я поняла, что не могу ему больше доверять. И уже никогда не смогу. А какой тогда смысл?

И девушка зарыдала пуще прежнего.

– Я не знаю, как тебя утешить, – сказала Люда, которой мысль о том, что кому-то еще хуже, чем ей, принесла некоторое облегчение, – могу сказать только, что через некоторое время боль утихнет и ты встретишь кого-нибудь другого. Верного и благородного. Веришь?

– Нет, – отрезала девушка.

– Я тоже не верю, – вздохнула Чайникова, с трудом вращая тугой руль. – Но надеяться все равно надо. Ты все еще любишь его?

– Нет, – покачала головой пассажирка, – как отрезало, хотя до этого я его любила всем сердцем.

– Все проходит. И это тоже пройдет, – процитировала Люда царя Соломона, – ты, главное, с ним не общайся, и неприятные воспоминания скоро выветрятся.

Девушка попросила остановить машину, расплатилась и вылезла, таща за собой тяжелый чемодан.

– До нас дошли сведения, что Ли Минь о чем-то говорил с профессором Селедкиным с глазу на глаз, – доложил Рязанцеву капитан Сергеев. – К сожалению, наш агент никоим образом не мог узнать содержание разговора, дело проходило за закрытыми дверями.

Полковник поднял на него внимательный взгляд.

– Кроме того, – продолжал Сергеев, – после разговора с Иваном Ивановичем Селедкиным Ли Минь выглядел очень задумчивым.

Рязанцев закурил.

– Содержание этого разговора может быть важным, – сказал он наконец.

– Можно попытаться поговорить с Селедкиным, – сказал Сергеев, – я надеюсь, что у него нет причин скрывать от кого-либо содержание беседы.

– Конечно нет! – грустно усмехнулся полковник. Если, конечно, не принимать во внимание ситуацию, что Чен Ли Минь таки посланник международного терроризма, а профессор согласился на предложенные им условия. В таком случае у Ивана Ивановича есть причина для того, чтобы скрыть содержание беседы.

Сергеев кивнул.

– То есть вы, Владимир Евгеньевич, хотите сказать, что Ли Минь предложил Ивану Ивановичу Селедкину деньги за некоторые сведения, составляющие государственную тайну, и ученый согласился?

– Мы этого не знаем. Просто нам стало известно о факте разговора профессора с Ли Минем. Этот разговор происходил с глазу на глаз. Агент говорит, что Ли Минь стоял в напряженной позе. После разговора он был погружен в свои мысли. Вот, это все. Мы не знаем, что ответил Ли Миню профессор и о чем вообще шла речь, мы можем только предполагать. Впрочем, если учесть, что он стал аспирантом именно кафедры ядерной физики…

– Как его вообще взяли на эту кафедру? Разве туда берут иностранцев? В университете же есть первый отдел!

Рязанцев рассмеялся.

– Ну что вы, капитан, – сказал он, – его взяли писать диссертацию по совершенно открытой теме. Вы не думайте, что на кафедре ядерной физики день и ночь мастерят атомные бомбы. Основная тематика к бомбам не имеет ни малейшего отношения. К тому же Ли Минь при поступлении предоставил университетский диплом по специальности «безопасность атомных станций». То есть считается, что необходимый объем сведений о ядерных бомбах ему в высшем учебном заведении, которое он окончил, уже сообщили.

– А что – спросил капитан, – нельзя вывести его на чистую воду, просто задав пару вопросов по специальности? Он сразу поплывет, и станет ясно, что в атомной физике он ни бельмеса. А это будет свидетельствовать о том, что он – не тот, за кого себя выдает, и его пребывание на кафедре может быть связано с поиском информации о…

Рязанцев глубоко вздохнул и закурил еще одну сигарету.

– Не пойдет, – сказал он, – Чен Ли Минь только-только поступил в аспирантуру и может делать вид, что он просто недостаточно хорошо знает язык, чтобы отвечать на вопросы. К тому же, даже если он и не ответит, это ничего не доказывает. К слову, наш агент сообщил, что профессор Селедкин считает своего корейского, как он верит, аспиранта чрезвычайно талантливым. Проблема только в том, что «чрезвычайно талантливыми» Иван Иванович называет почти всех.

– Кроме себя, – уточнил Григорий.

– Да, как истинный ученый, он очень скромен. По отзывам коллег, Селедкин – человек не от мира сего, он очень порядочен, принципиален, но при этом открыт и доверчив, как ребенок. Вот вы говорите «спросите его», а я даже и не знаю, как к нему подступиться с таким вопросом. Агент уже пытался, но без малейшего успеха.

Капитан Сергеев и полковник Рязанцев некоторое время помолчали, обдумывая сложившуюся ситуацию.

– В общем, нам надо, чтобы Ли Минь себя выдал, – подытожил Владимир Евгеньевич, – стопроцентно, без возможности различной интерпретации событий и без шансов выкрутиться. Как это организовать, я пока не знаю.

К сожалению, Григорий Сергеев тоже этого не знал.

Модный режиссер Селедкин, сын заведующего кафедрой ядерной физики и бывший муж Люды Чайниковой, читал сценарий фильма ужасов, который ему принес ненасытный шантажист, и все глубже погружался в депрессию.

– Подумать только, дело происходит на птицефабрике, – сказал он вслух, перелистывая страницу за страницей, – в главных героях – колхозный бухгалтер и пожарный! Бухгалтер, впрочем, женского пола, и это уже хорошо. Впрочем, что я говорю! Это как раз плохо! – вскричал режиссер, сообразив, что на роль прекрасного счетовода начинающий сценарист явно прочит свою маму, уже однажды сыгравшую роль юной дочери владельца ранчо в фильме «Колорадская принцесса».

Тут Селедкин вжал голову в плечи, потому что ему стало невыносимо стыдно. Он вспомнил недоуменные взгляды, которые бросали на него коллеги по режиссерскому цеху во время премьеры, как они спрашивали, сколько лет главной героине и почему герой-любовник в исполнении светловолосого юноши, недавно отслужившего в армии, на тридцать лет моложе свой пассии и на столько же килограммов легче.

– Леня, – проникновенно сказал тогда Селедкину критик Булкин, – я все понимаю. Истинная любовь не смотрит на возраст, вес и внешний вид, ей все равно.

При этих словах Селедкин покрылся красными пятнами. Мысль о том, что он взял в главные героини свою любовницу, как все считают, была невыносимой.

– Леня, – продолжал тем временем говорить Булкин, – мой тебе совет: напиши в титрах, что это опера. Тогда тебе твою принцессу простят – в опере много крупногабаритных бабушек в возрасте. Затем переозвучь ленту, чтобы герои пели, а не говорили. И напоследок вырежи все крупные планы и эротические сцены. Оставь только те куски, где дочь владельца ранчо представлена с большого расстояния, со спины или в темноте. Пойми, Леня, – добавил Булкин, наклоняясь к уху Селедкина, – критиков ты слушать не обязан, но продюсеры! Когда продюсеры увидят, на что ты потратил деньги, они могут тебя не понять.

Но, услышав об этом плане, шантажист раскапризничался и не разрешил режиссеру Селедкину пойти по пути, предложенному добрым критиком, и теперь у Леонида Ивановича были проблемы не только с ним, шантажистом, но и большие долги. На фоне этих остроактуальных задач сын профессора Селедкина совершенно забыл о существовании у него законной супруги. Потом он все же вспомнил, что у него есть жена, но семейные обязанности и выполнение супружеского долга в сложившейся ситуации оказались для режиссера непосильной нагрузкой. Он развелся, заплатив сто у. е., подарил бывшей супруге реквизитный «УАЗ» и снова ринулся в водоворот проблем. Сестра шантажиста Рита изо всех сил готовилась к свадьбе.

«В тишине птицефабрики слышится леденящий стук. Это клюется индюк-мутант, – продолжил Селедкин чтение сценария фильма ужасов. – Бухгалтерша и пожарный спрятались в кладовке. Потом слышат – по бетонному полу цокают когти индюка-мутанта, который из-за мутации очень поумнел и стал хищным. Бухгалтерша и пожарный в ужасе прижались друг к другу. Камера крупным планом показывает их испуганные лица. И тут индюк наносит удар клювом в дверь. Острый, как бритва, клюв прорезает металл, словно масло…»

Режиссер Селедкин аккуратно отложил стопку бумаги.

– Фу, графоман, – сказал он. – Какой жуткий бред он написал!

Впрочем, Леонид Иванович четко понимал, что от экранизации ему никак не отвертеться. Он встал и принялся ходить по комнате.

– Ну, – наконец сказал Селедкин, – у меня всего два выхода. Либо я где-то найду сто тысяч, либо убью шантажиста. Иначе мне придется снимать кино про бешеных индюков, а это будет концом карьеры. Разве что он согласится на то, чтобы его мама сыграла роль самого сумасшедшего индюка, но на это надеяться бессмысленно.

Он снова рухнул в кресло и застонал, картинно заламывая руки.

Чен сидел в столовой уже третий час. Идти ему было некуда, что делать дальше – непонятно. Оставалось ждать. Ли Минь надеялся, что профессор Иван Иванович Селедкин правильно понял его намеки. В любом другом случае это был провал. Чен нервно барабанил пальцами по столу, накрытому грязной скатертью и засыпанному крошками. Он так нервничал, что даже не смотрел на Еву, которая сегодня была особенно ослепительной.

– Если же профессор намеков не понял, то у меня два варианта – прошептал Ли Минь, метким ударом кунг-фу умертвив неосмотрительно заползшего на стол таракана. – Либо я убиваю профессора и, переждав тревожное время, пытаюсь наладить контакты с кем-то другим, либо уезжаю из России ни с чем.

Тут Чен заметил, что с противоположного края стола на него пристально смотрят пятикурсники Олег и Николай, и понял, что произнес последнюю фразу вслух.

К счастью, он сказал ее по-английски.

Диана Грицак стояла на морозе и мечтала.

«Эх, а если бы и правда на моем пути встретился миллионер с двумя сотнями зеленых лошадей и сельскохозяйственной фамилией Козлов или Баранов! – думала она, покрепче заматывая на голове пуховой платок. – Вот было бы счастье. А если он при этом окажется пригожий да румяный, то это вообще будет чудо из чудес».

Диана зажмурилась и улыбнулась.

– Но где я его встречу-то, – погрустнела она, открыв глаза и посмотрев на гору чашек, тарелок, соусников, молочников, блюд и супниц. – Разве что он ко мне придет тарелки покупать? Впрочем, миллионеры, наверное, покупают исключительно фарфор.

Грицак взяла в руку чашку с аляповатым маком на боку, подняла ее вверх и посмотрела на солнце. Чашка была абсолютно непрозрачная.

«А фарфор прозрачный, – подумала она, – такой тонкий-претонкий, как бумага, и прямо-таки светится».

Диана поставила чашку на место и потерла полные щеки.

– А Людке-то что нагадали? – засмеялась она. – Убийство рыбы круглым объектом! Ха-ха-ха!

Тут к Грицак подошел покупатель, и девушка перестала думать о пророчествах лжецыганки Ирины.

– Столовая закрывается, – пропел кто-то у него над ухом, и Чен резко повернул голову.

Совсем близко к его столику стояла Ева с полным подносом грязной посуды в руках.

– А… Да, конечно. Сорри! – пробормотал Ли Минь, вставая.

Буфетчица смотрела на него во все глаза. Он залился краской. Сердце застучало быстро-быстро.

– Ты сейчас идешь домой? – спросил он девушку.

– Да, – кокетливо улыбнулась та после некоторой паузы.

– Я тебя провожу, – сказал Ли Минь.

В его глазах бушевала страсть.

– Не надо. У меня строгая мама, – покачала головой Ева.

– Я до подъезда, – сказал Чен. – Или ты стесняешься ходить по улицам с азиатом?

– Нет, что ты, – искренне удивилась буфетчица, – я не стесняюсь тебя. Мне неважно, какой у человека цвет кожи. Я категорически против расизма и ксенофобии, и принимаю во внимание только личность человека, а не его национальность, религиозные убеждения или политические взгляды!

Ева глубоко вздохнула, и ее грудь всколыхнулась. Ли Минь мелко задрожал от страсти.

Женщина постбальзаковского возраста, одетая в длинную шубу, голосовала, стоя по колено в снегу неподалеку от бывшего дома Люды, где она жила с режиссером Селедкиным. Людмила подрулила, остановившись перед потенциальной пассажиркой, и распахнула дверцу.

– Мне в Большой театр, – сказала дама, манерно растягивая слова. – Но на такой машине я не поеду. Я вообще антикоммунистка, меня ваши звезды по бокам раздражают. И пулевые отверстия тоже, от них веет дешевыми понтами. А громыхание – оно вообще какое-то позорное. Вдруг у меня от таких звуков уши заболят?

– Ну и не надо, – пожала плечами Людочка, – у меня, например, уши не болят, хотя я уже полдня за рулем этого автомобиля.

– Это не автомобиль. Это ведро с гайками, – скривилась дама. – Сколько вы, милочка, берете за проезд?

Чайникова назвала сумму.

– Так дорого? – возмутилась дама. – Это оскорбительно! Соплюха! Да вы знаете, кто я? Я – теща и любимая актриса самого режиссера Селедкина! Недавно я сыграла главную роль в фильме «Колорадская красавица». К тому же Леня в ближайшее время собирается жениться на моей дочери Риточке, умнице и красавице…

Люда смотрела на дорогу остекленевшими глазами.

– Так что, – триумфально подытожила дама, косясь на Чайникову, изо всех сил вцепившуюся в руль, – я предлагаю вам половину суммы. Можете гордиться, что подвозили представительницу известной творческой династии.

Реквизитный «уазик» притормозил неподалеку от театра. Дама вытащила из крошечной вечерней сумочки мятую бумажку и дала деньги Люде. Чайникова механически взяла деньги, а потом отъехала подальше, заглушила двигатель и горько зарыдала.

– Все, больше я мимо дома бывшего мужа ездить не буду, – плакала она, – а то мало ли что в следующий раз узнаю! Хотя куда уж дальше! Он женится!

Несмотря ни на что, Люда продолжала любить своего мужа.

Вечерело. За окном валил снег. Полковник Рязанцев ходил туда-сюда по кабинету. Он был один. Полчаса назад Владимир Евгеньевич получил от генерала Томпсона сведения, что эмиссар известного международного террориста попался при попытке купить радиоактивные материалы. Когда его взяли, эмиссар покончил с собой, так что никаких сведений от террориста получить не удалось. Томпсон волновался.

– Неизвестно, скольких мы не перехватили, – говорил он. – А если у них еще и будут точные чертежи!

– Мы пока не уверены, что Чен Ли Минь – именно тот человек, которого вы ищете, – ответил генералу Владимир Евгеньевич. – С него не спускают глаз, но прямых доказательств пока нет. Во всяком случае, никаких контактов с людьми, которые хотя бы отдаленно могли походить на террористов, он не осуществляет.

– Его мобильный телефон прослушивается?

– Частично. Мы отслеживаем содержание эсэмэсок, отправляемых и получаемых предполагаемым террористом, а также ведем списки номеров, на которые он звонит. И тех, с которых звонят ему.

– И много таких номеров? – заинтересовался Эдвард. – А тексты эсэмэсок получить можно?

– Если честно, – ответил Евгений Владимирович своему британскому партнеру, – с момента пересечения границы России Чен Ли Минь никуда не звонил, ему тоже никто не звонил, и никаких сообщений он не отсылал и не получал. Но мобильный телефон у него есть, номер нам известен, и если предполагаемый террорист им воспользуется, мы тут же засечем направление звонка.

– Ит из гуд, – мрачно сказал Томпсон. – Спасибо, Владимир.

Англичанин положил трубку, а Рязанцев принялся ходить по кабинету. Он думал.

В городе резко похолодало. За несколько часов температура упала до минус двадцати, и началась метель. Чен сидел в столовой и ждал Еву, которая собирала со столов грязную посуду. За окном было темно, ветер бил в окна и бросал снежную крупу. В почти пустом помещении было холодно и тревожно.

«Вызвать такси, что ли? – подумал Чен про себя. – Не пойдем же мы с Евой пешком по такой погоде?»

Он вспомнил об уютном домике, который купил себе в Северной Италии на деньги, полученные после успешного выполнения предыдущего – зубодробильного и на первый взгляд невыполнимого – задания шефа. В гараже этого домика в ряд стояли «Ламборджини», «Феррари» и два «Порша». На безбрежных лугах паслись чудесные пасторальные овечки. В воздухе витал аромат флердоранжа, в небе проплывали белоснежные облака, а вода в бассейне, отделанном мозаикой, была голубой и прохладной. Он, Чен, продержался в этом раю полтора месяца. Слегка отдохнув и залечив раны, он заскучал. Его уже не радовали ни овечки, ни облачка, ни «Феррари», ни бассейн с водопадом и имитатором океанских волн. Ли Миню хотелось опасности, адреналина и новых впечатлений. Он не был создан для мирной жизни. Через семь недель после начала спокойного добропорядочного существования он предстал перед шефом и тут же получил новое задание. На этот раз Чену пришлось отправиться в Россию.

«А может, – подумал Чен, глядя на длинные ноги Евы, одетые в некрасивые стоптанные ботинки, – все дело в том, что я жил в доме один? Мне даже поговорить не с кем было. Я ходил и ходил по всем своим двадцати комнатам и не знал, чем заняться. А вот если бы рядом была женщина, которая мне действительно нравится, может, я бы и расхотел мотаться по миру».

Его закаленное в боях сердце заныло.

– Ладно, – решил он, – это будет мое последнее задание. Я получу то, что требует шеф, и уговорю Еву съездить ко мне в гости в Италию. А если она потом захочет меня покинуть, я ее запру в самой дальней комнате. Как Синяя Борода.

Чен улыбнулся. В столовую вошла высокая женщина с шикарными смоляными кудрями и талией, перетянутой корсетом. Ее губы были накрашены ярко-розовой помадой. Запах дешевых духов был такой силы, что на стол перед Ченом упал трупик бездыханной мухи. Ева незаметно зажала нос. Доцент Кондрашкина, покачиваясь на высоких каблуках, шла прямиком к столику Чена.

Люда подобрала молодого человека среди двух снежных барханов, где он пытался согреть руки огоньком зажигалки. Было уже темно, но маленький дрожащий огонек был виден издалека.

– Залезайте, – крикнула Чайникова, пытаясь перекрыть рев метели. Она уже вдоволь наплакалась, выпила валерьянки, и настроение у нее постепенно улучшалось.

– Меня не надо никуда везти, надо дернуть мою машину, она в снегу застряла, – пояснил мужчина. – А «уазик» для такого дела – самое то!

Люда вылезла из машины и, подпрыгивая от холода, подошла к сугробу, под которым угадывались очертания старенького «жигуленка».

– Надо бы сначала раскопать, – с сомнением сказала Чайникова.

– Копал. И много, – отозвался молодой человек, – машину засыпает снегом быстрее, чем я откапываю.

Метель вокруг выла и стенала.

– А почему вы не хотите поехать на такси? – спросила Люда, – давайте я вас отвезу, – тут она сделала широкий жест в сторону своего «УАЗа» с красными звездами.

Мужчина подошел к сугробу и начал разгребать снег на крыше. Через несколько секунд откопались оранжевые шашечки.

– Не могу, – пояснил он, протягивая девушке тросик, – я сам таксист. Так что, сестренка, помоги!

Кивнув, Люда принялась привязывать трос к «УАЗу».

Рита сидела перед Селедкиным в огромном кожаном кресле и болтала ножкой.

– Ну рыбка моя, – пропела девушка капризным голоском, – ты же будешь снимать кино про индюков-мутантов, правда? Назови фильм «Нашествие индюков-убийц», «Индюки-мутанты атакуют» или еще как-то, не менее оригинально. Мой брат сказал, что он написал гениальный сценарий, а ты почему-то артачишься.

И она пошевелила в воздухе пальчиками, ногти на которых были накрашены ярко-красным лаком. Невеста Селедкина вообще обожала все красное.

Режиссер стоял у окна и жадно глотал холодный воздух из открытой форточки. На мгновение он вспомнил о своей бывшей жене Люде Чайниковой – любящей, домашней, преданной, – и его охватила острая тоска.

– А нашу маму ты возьмешь в главные героини. Она обожает сниматься в кино так же сильно, как я – получать в подарок бриллианты, – добавила Рита и гнусно захихикала.

– Риточка, – попытался образумить девушку Селедкин, – ну как их сделать-то, индюков этих? Из папье-маше склеить?

– А что, – ответила невеста, – вон Джордж Лукас в своих первых «Звездных войнах» клеил. И жестянки использовал, и лампочки, и фанерки, и костюмы карнавальные. И ты так поступи! Закажи костюмы индюков, только очень страшные, с клювами, как сабли, одень в них актеров, и пусть бегают и клюются. Это и будет наш ответ Голливуду. А откажешься, так мой брат мигом фотографии, на которых ты от ревности душишь актриску, отнесет в газету и в прокуратуру. Сядешь надолго. Так что соглашайся.

Услышав эти слова, Селедкин не выдержал, попятился, скривился и рухнул прямо на колени к истошно завизжавшей Риточке.

– Воды! – застонал режиссер. – А лучше водки!

– Только после того, как ты пообещаешь снять фильм про индюков, – жестко сказала невеста, переставая визжать.

– Тогда лучше сразу цианистого калия, – отрезал режиссер.

– Только после свадьбы.

– На мое добро заришься? – зарычал Селедкин. – Хочешь наследницей стать?

– Ну что ты, Ленечка, – ответила Рита, сталкивая режиссера с колен на пол. Тот с глухим стуком упал на паркет. – Какое у тебя имущество, не смеши меня. Но если ты умрешь, то все глянцевые издания России запечатлят меня, безутешную вдову, на фоне гроба, – голос Риты стал нежным и мечтательным, – для такого случая я, пожалуй, надену черный костюмчик с жакетом, маленькие жемчужные серьги и шляпку с вуалью…

– Хватит, – стукнул режиссер кулаком по паркету, – я еще жив!

– Да, вуальку обязательно надену, – подтвердила Риточка.

Постанывая, Селедкин со второй попытки поднялся с пола.

Ева бросила на идущую к столику Чена доцента Кондрашкину внимательный взгляд.

«Ревнует?» – подумал Ли Минь, приподняв одну бровь.

Доцент, чья талия была затянута в тугой корсет, села на стул возле Чена. Запах духов заставил посланника международного терроризма судорожно закашляться.

– Вы в курсе, дорогой Ли Минь, – сказала Кондрашкина, – что на понедельник на десять утра назначено заседание кафедры?

Сердце у Чена екнуло. Мышцы непроизвольно напряглись. По спине покатилась одинокая капля пота.

«Ах, вот оно что, – подумал Ли Минь, – профессор не желает марать руки и прислал свою подчиненную. Хорошо, очень хорошо!»

– Да, – сказал он вслух.

– У меня к вам по этому поводу небольшое дело. Общественное, так сказать, поручение, – сказала Кондрашкина розовыми целлулоидными губами, и ее голос снизился до интимного шепота.

Чен молча кивнул.

– Я так понимаю, что вы беседовали с Иваном Ивановичем о смене темы диссертации, – продолжила Вероника Гавриловна.

Во рту у Чена пересохло, где-то в районе солнечного сплетения поднялось ликование. Он не сомневался, что Селедкин, все просчитав, поручил щекотливое дельце Кондрашкиной.

– Да, мы обсуждали этот вопрос, – сказал он, оставаясь внешне невозмутимым.

Ева протирала грязный стол тряпочкой. В проеме двери было видно, как по коридору прошли пятикурсники Олег и Николай. Увидев Чена, они дружелюбно помахали ему рукой. Ли Минь, увлеченный беседой с Кондрашкиной, никак не отреагировал.

– Так вот, – прошептала Вероника Гавриловна, наклоняясь через стол, – приходите в понедельник в половине десятого, за полчаса до начала заседания. Иван Иванович попросил кое-что вам передать. Я вам это принесу.

Она встала и вышла из столовой, стуча высокими каблуками. Чен откинулся на стуле. Это было почти победой.

Мужчина, который залез в «УАЗ» Чайниковой возле станции метро «Пролетарская», был красив, импозантен и хорошо одет. Он был без шапки, но в красивых замшевых перчатках.

– Холодно? – спросила Люда пассажира.

– Холодно! – отозвался парень, растирая уши. – Спасибо, что остановилась.

– Не за что.

– Классная машина. Стильная такая.

– Спасибо, – улыбнулась Люда, стрельнув глазками в сторону молодого человека. Пассажир казался ей очень симпатичным.

– Куда поедем? – бодро спросила она.

– В Химки. У меня там свидание. С Витей, моим любимым человеком.

«Вот так вот. Симпатичный парень, но гей», – подумала Люда.

Машина с трудом пробиралась через сугробы, растущие прямо на глазах. Автомобили едва-едва ползли со скоростью сорок километров в час. Из-за плотной метели видимость упала почти до нуля.

– Если хочешь, – улыбнулся парень, – мы с тобой можем дружить.

– Я не умею дружить с мужчинами, – сказала Люда, не отрывая взгляда от ползущего впереди большого черного «Ленд-Крузера». – Дружбы между мужчиной и женщиной не бывает. Они все дружат, дружат, а потом: бах! И засыпают в одной постели. Или просыпаются. Какая уж тут дружба! Лучше я буду со своей подругой Дианой дружить.

– Со мной тебе это не грозит. Впрочем, как знаешь, – сказал молодой человек, и больше до самых Химок они не проронили ни слова.

Режиссер Селедкин неприкаянно бродил по кухне своей шикарной квартиры, расположенной на третьем этаже престижного сталинского дома.

– Я не знаю, что мне делать, – печально говорил он. – С шантажистами можно бороться только одним способом – сказать: «Да пожалуйста, публикуйте, что хотите, и в прокуратуру несите!»

Но так Леонид поступить не мог. И прекрасно об этом знал. Он был человеком эмоциональным, взрывным, страстным, безумно талантливым, но на решительные мужские действия способен не был.

– Может, убить его, шантажиста? – размышлял режиссер, – так их же трое. Еще мамочка и сестра. Если я убью всех троих, меня обязательно заподозрят. Деньги искать бессмысленно – сто тысяч мне так сразу никто не даст, да и шансы на то, что семейство, которое так удобно устроилось, от меня после этого отвяжется, минимальны. Разве что…

Тут режиссер просиял и, потирая руки, забегал по квартире. У него появился отличный план.

Чен брел рядом с Евой по глубокому снегу. Она была почти на голову выше его. По спине струилась длинная русая коса.

– А в Италии сейчас тепло. И снега нет. И машин целый гараж, – пробормотал Чен и вздохнул.

– Ты что-то сказал? – спросила буфетчица, перекрывая рев бури.

– Нет-нет. Ничего, – громко ответил Ли Минь. – Тебе холодно?

– Да, – ответила Ева, останавливаясь. – Холодно.

Чен взял ее за руку. Буфетчица сжала его пальцы. Ли Минь задрожал от желания. Ох, если бы они были сейчас в солнечной Италии, в его доме, возле бассейна с прозрачной голубой водой! Но вокруг мела российская метель, пробирая до самых костей, а он, Чен, чтобы не нарушать легенду, жил в съемной квартире без ремонта и с ржавой ванной.

– Поехали ко мне, – прошептал Ли Минь, покрывая руку Евы поцелуями, – поедешь?

– Моя строгая мама… – начала было буфетчица.

– Потом я отвезу тебя домой, – пообещал Чен. – Слово джентльмена.

Ева скептически приподняла бровь.

– Не могу, я приличная девушка, – сказала она.

Чен посмотрел в ее ясные голубые глаза.

– Ты нравишься мне, Ева, – сказал Чен, – мне все равно, приличная ты девушка или нет.

Он встал на цыпочки и дотронулся губами до ее губ.

Люда приехала домой едва живая. Диана Грицак хлопотала по хозяйству.

– Люська, садись, – сказала она, ставя перед Чайниковой тарелку с украинским борщом. – Ну, как съездила? А у меня, представляешь, купили сегодня сразу тридцать глубоких тарелок, тридцать мелких и двадцать девять чашек.

– Как пикантно, – пробормотала Люда. – А почему чашек всего двадцать девять?

– Покупательница сказала, что тридцатый будет пить из стакана.

– Убежденный алкоголик?

– Не знаю, – засмеялась Диана, – я не уточняла.

– Как съездила? – переспросила Чайникова, – да ничего, нормально. Сначала мне попалась дама с собакой, которая пыталась укусить меня за ногу, потом мужчина с огромным карнизом, а после мужчины – две девушки по вызову, которые предлагали мне сменить род деятельности и к ним присоединиться. После я подвозила несчастную, которой изменил молодой человек, доставляла дворника на Красную площадь, затем мне попался приличный молчаливый парень, после парня – милиционер, преследующий преступника. Он, к слову, страшно матюгался. Потом три часа никто не попадался, пока я не встретила симпатичного голубого, который ехал на свидание с Витей, и таксиста, застрявшего в сугробе. И, самое интересное, я встретила… встретила…

Внезапно Люда залилась горькими слезами. Капли падали прямо в борщ. Диана быстренько отставила тарелку в сторону.

– Миллионера на зеленом коне с сельскохозяйственной фамилией? – с надеждой спросила она.

– Нет. Мать новой невесты моего бывшего мужа! – выкрикнула Чайникова. – Она хвасталась, что ее дочь, некая Риточка, выходит замуж за гениального режиссера Селедкина.

– Ты очень переживаешь? – сочувственно спросила Диана.

– Очень.

– Тебе казалось, что у вас любовь?

– Угу.

– А он тебе даже не звонит. Забыл, как будто тебя и нет. Ужас!

– Да. И не говори, – кивнула Люда, вытирая слезы. – Видимо, мы были слишком неравнозначными фигурами – он маститый режиссер, а я – всего лишь корректор, работающий с текстами сценариев. Я любила его, и все еще люблю, а ему просто было удобно со мной.

– Покушай, и жизнь сразу станет веселее, – сочувственно сказала Диана.

Она подвинула тарелку. Люда взяла ложку и стала есть.

Рита Гнучкина сбросила шубку, которая была на вид шикарной, но на деле не слишком дорогой, вытащила растертые и слегка отекшие ножки из полусапожек на шпильках, пришла на кухню и плюхнулась на стул. Ее маман, еще недавно изображавшая из себя светскую даму, сидела в углу в необъятном халате с жирными пятнами на животе и бодро трескала пельмени.

– Ну что, Рита, – спросила мадам Гнучкина с набитым ртом. – Ты счастлива?

– Не то слово, – ответила дочь, ковыряясь мизинцем в зубах, – только устаю очень. Все время приходится прилично себя вести и не матюгаться. Ужас, как тяжело изображать из себя светскую даму! У меня все челюсти болят. Это оттого, что я постоянно корчу на лице умное выражение. А есть ножом и вилкой! Это же вообще караул, я чуть официанта сегодня не зарезала, когда он под руку ко мне подлез со своей форелью в кляре.

Рита схватила вилку, выудила из кастрюльки пельмень, сунула его в рот и стала жевать, громко чавкая и разбрызгивая масло во все стороны.

– Как я тебе сочувствую, доченька, – пробормотала мадам Гнучкина. – А мне как тяжело приходится! Ты-то существо юное, гуттаперчевое, легко приспосабливаешься к обстоятельствам. А я? Стать звездой экрана в таком возрасте! Шутка ли?

– Зато, – сказала дочь, берясь за второй пельмень, – у меня появился новый поклонник.

– Богатый? – спросила Гнучкина и даже перестала жевать.

– Очень! – вытаращила Риточка сильно накрашенные глаза. – Он миллионер, и у него зеленый «Тойота Ленд-Крузер», двести сорок девять лошадиных сил.

– Зеленый, – поморщилась мадам Гнучкина, – ладно уж, серый или черный.

– Ну или хотя бы темно-зеленый, – подхватила Рита, – а то он вообще нереального салатного цвета.

– А что этот оригинал говорит по этому поводу?

– Что такой цвет напоминает ему о весне и о зеленой травке.

– Романтик!

– О, да, – заулыбалась Риточка. – И он тоже в меня влюбился!

– Тоже? – не поняла мадам Гнучкина. – А первый кто? Селедкин? Что-то я не уверена, что он в тебя сильно влюблен.

– Да? – растерялась Рита. – Так что мне делать? Выходить замуж по любви за миллионера с зеленым «Крузером» или по расчету за знаменитого режиссера?

– Не знаю, милая! – заголосила Гнучкина. – Пусть тебе, дитятко, сердце подскажет.

Дитятко задумчиво впилось зубами в пельмень.

– Я потратила больше, чем заработала, – сказала Люда.

В тепле и уюте ее разморило. Хотелось лечь, укутаться одеялом и заснуть.

– Намного?

– Да. Машина неэкономичная, бензина требует много, а желающих на ней ехать – совсем мало. Люди как увидят звезды и отверстия от пуль – пугаются, шарахаются и отказываются садиться. Только с наступлением темноты дело пошло живее.

– Так, может, тебе по ночам ездить? – предложила Грицак.

– По ночам ездить опасно, есть риск сильно нарваться, – объяснила Люда. – Но у меня появилась оригинальная идея. Я краем уха услышала по радио объявление о том, что в это воскресенье в Подмосковье будет проводиться ралли «Русская зима». Это такие гонки на внедорожниках по пересеченной местности. Ралли-рейд. «УАЗ» вполне подходит под определение внедорожника, поэтому мы можем зарегистрироваться, купить лицензию в местом отделении Федерации автоспорта и поехать. Если всех обгоним, получим кругленькую сумму.

– Сколько? – спросила Грицак.

– На новую машину хватит.

– А если в банк деньги положить? На проценты прожить сможем?

– Жить – нет. Но за квартиру платить, наверное, получится.

– А если мы не выиграем?

Люда вздохнула и поудобнее устроилась на стуле. Желание спать становилось нестерпимым.

– Будет очень жаль, – ответила Чайникова, – потому что такие ралли превращают автомобили в металлолом. Обычные машины не рассчитаны на подобные нагрузки. Но у нас не обычная машина, на ней ездили раньше каскадеры. То есть наш «уазик» вполне ничего, боевой. Поедешь со мной штурманом? А я буду пилотом.

Диана захлопала круглыми глазами.

– А что надо делать?

– Я тебе утром расскажу, что надо делать, – прошептала Люда, закрывая глаза. – В основном надо кричать «Направо!» и «Налево!», а также подталкивать автомобиль, когда он застрянет в сугробах.

Глаза Грицак испуганно забегали из стороны в сторону.

– Ты уверена, что я справлюсь? В смысле, с выталкиванием из сугробов? – спросила она.

– Нет, не уверена, – честно ответила Люда, – но все равно других кандидатур на должность штурмана у нас нет.

– Логично, – вздохнула Диана.

Но, несмотря на показную сдержанность, в глубине души Грицак жаждала приключений.

Чен начал срывать с Евы одежду еще в прихожей. Сначала на пол полетела старенькая выцветшая шубейка, за ней – вязаная шапочка.

– Ева, я люблю тебя, – простонал Ли Минь, впиваясь в губы девушки.

Для этого Чену пришлось встать на цыпочки. Девушка закрыла глаза и ответила на поцелуй. В квартире было холодно, но от молодого человека веяло жаром, как от печки.

– Дай мне разуться, – засмеялась Ева, шутливо оттолкнув Ли Миня, – у тебя дома есть тапочки?

– Нету, – сказал Чен, отрицательно покачав головой.

Девушка сняла сапоги и поставила их рядом со стеной. Ее ноги остались в прозрачном капроне.

– Холодно? – спросил Ли Минь.

Ева кивнула.

Чен подошел к девушке и легко, словно пушинку, поднял ее на руки. Ева обвила руками его шею.

«Остановись, мгновение», – подумал про себя Ли Минь, укладывая девушку на старый продавленный диван.

– Подожди секундочку, – прошептал он ей, с трудом отрываясь от мягких губ, – я схожу в душ.

Через несколько минут он вернулся – мускулистый, с влажной кожей, мокрым ежиком черным восточных волос и жадным блеском в глазах, но Ева уже спала. Она свернулась калачиком, поджала под себя ноги. Чен ходил вокруг нее, ходил, потом разозлился и попытался разбудить, но Ева только глубже погрузилась в сон.

– Есть какие-нибудь новости? – спросил полковник Рязанцев у капитана Сергеева.

– Так точно, Владимир Евгеньевич, – кивнул тот, – болгары прислали досье на Любомира Ангелова, под именем которого, как предполагается, находился в Болгарии наш Чен Ли Минь.

– Интересно, – спросил полковник, – властей Болгарии не насторожило, что человек с типично восточными чертами лица носит чисто болгарское имя?

– Видимо, не насторожило. А вот его поведение, в частности, попытка оптом купить списанное вооружение Советской Армии…

– Попытка удалась?

– Частично. Под видом металлолома ему удалось вывезти из страны два зенитных комплекса, одиннадцать танков и сто пятьдесят два автомата Калашникова.

Полковник присвистнул.

– Еще в досье сказано, что Ангелов отличается невероятной дерзостью, куражом, ничего не боится и готов идти на риск, в том числе на первый взгляд – безумный и абсолютно неоправданный.

Владимир Евгеньевич кивнул.

– Болгарские коллеги также информируют нас о том, что Любомир Ангелов очень любит женщин и во время жизни в этой стране менял подруг каждую неделю. При этом никакой привязанности к ним не проявлял, быстро знакомился, был щедр и легко расставался с одной пассией ради последующей. Имеет особую склонность к блондинкам.

Капитан Сергеев и полковник Рязанцев обменялись понимающими взглядами.

– Ладно, Григорий, – сказал Владимир Евгеньевич капитану, – поедем-ка мы по домам, утро вечера мудренее.

Весь последний месяц Рязанцев часто засиживался на работе до одиннадцати.

Очередь в московское отделение Федерации автоспорта России состояла всего из четырех человек. Утро выдалось морозным, но солнечным и безветренным. Сугробы сияли, как драгоценные горы бриллиантов.

– Девушки, если вы за материальной помощью, то отделение собеса дальше по коридору, – пояснила женщина, которую было почти не видно из-за огромной горы бумаг, лежащих на столе.

– Мы хотим участвовать в ралли, – вежливо пояснила Люда.

– Хотя материальная помощь нам бы тоже не помешала, – тихонько добавила Диана.

– На ралли собираетесь? Зрителями, наверное? – уточнила секретарь отделения, с подозрением глядя на рыжую Люду и полную низенькую Диану.

– Нет, – отрицательно покачала головой Чайникова, щурясь от яркого солнечного света, бьющего в окна. – Мы едем соревноваться.

– Нет проблем, – пожала плечами секретарь, – что у вас за автомобиль? – спросила она, доставая анкету.

– «УАЗ», – пояснила Чайникова.

Морщась, секретарь записала марку машины, возраст и фамилии пилота и штурмана.

– Какая у пилота профессия?

– Домохозяйка, – брякнула Чайникова после небольшой паузы. – А вообще, по профессии я филолог.

– Ну а у штурмана? – задала следующий вопрос секретарь, на лице которой все сильнее проступало недоумение.

– Я реализатор на рынке, – пояснила Диана, – и у меня тоже филологическое образование.

– Водительский стаж?

– У меня четырнадцать лет, а у моего штурмана – ноль, она не умеет водить машину, – ответила Люда.

– Так что же вы, – хихикнула секретарь, – начали водить машину с одиннадцатилетнего возраста?

– Да. У моих родителей был автомобиль, и папа меня научил, – сказала Чайникова.

– Ладно, – с сарказмом махнула рукой секретарь. – Вы, конечно, очень оригинальные участники наших соревнований, но, может, так и лучше? У нас же страна победившего феминизма. Оранжевые жилетки, ломы, мартены, ударницы социалистического труда, крановщицы и трактористки. Я, конечно, не поддерживаю тенденцию по превращению женщин в бесполых «товарищей», но если уж вам так хочется…

Люда и Диана покраснели и от возмущения покрылись пятнами.

– Во-первых, это наше личное дело! – сказала Люда дрожащим от гнева голосом. – А во-вторых, наше участие в вашем ралли продиктовано экономическими причинами. Нам нужен главный приз.

Секретарь откинулась на стуле и долго смеялась, показывая мелкие белые зубы.

– Вы так говорите, – сказала она, вытирая кружевным платочком уголки глаз, – будто я не понимаю, что вы надеетесь там, на ралли, кого-нибудь подцепить. Мужчину в расцвете сил с большим и мощным автомобилем.

Тут Диана и Люда так раскричались, так раскричались, что ближайшая к ним пачка бумаг, лежащая на столе, упала на пол и рассыпалась веером.

– Вы еще скажите, – топала ногами Грицак, – что мы едем на ваше поганое ралли, чтобы встретить там мужчину на зеленом коне с сельскохозяйственной фамилией!

Секретарь вдруг присмирела.

– Это вы Юрия Борисовича имеете в виду? – пролепетала она. – Так что же вы сразу не сказали, что вы его знакомые?

Ее улыбка стала сахарной. Брови сложились ласковым домиком.

– Раз вы знакомые Юрия Борисовича, – прошептала она с придыханием, – то я вам лицензии бесплатно выдам. И вообще, говорите, какое вам нужно содействие. Федерация поможет!

– Не нужно нам помощи, – отрезали Люда и Диана и, прихватив лицензии и регламент соревнований, вывалились в коридор.

Погода на улице стояла чудесная.

– Мне надо договорится с Ирой, чтобы она меня подменила завтра, – сказала Диана, – базар, знаешь ли, и по выходным работает. И даже по ночам, но тогда он – оптовый.

Подруги чмокнули друг друга в щечки, помахали ручками, и Грицак уехала на работу, а Чайникова влезла в свой «УАЗ» и отправилась на СТО. До завтрашнего утра машину надо было еще привести в порядок.

Потерявшему терпение Ли Миню все же удалось разбудить спящую девушку, и теперь Ева жарила картошку с шампиньонами, а Чен сидел на табуретке в углу и смотрел на нее. Он сходил в круглосуточный супермаркет и купил огромный пакет продуктов, среди которых, помимо всего прочего, была упаковка с креветками, большая банка красной икры, балык, осетрина, десять ананасов, мороженое мясо морской черепахи, два килограмма авокадо и мешок лягушачьих лапок. Увидев продукты, Ева округлила глаза и попросила Чена купить чего-нибудь попроще, например, картошки, подсолнечного масла и грибов.

Ли Минь купил все согласно списку и теперь сидел, смотрел на Еву и наслаждался чарующим ароматом. Почему-то все женщины, с которыми он встречался, и даже те, на которых был женат, предпочитали ходить с ним по ресторанам, а не готовить дома. Впрочем, Чену роль бедного аспиранта приходилось исполнять впервые.

«И теперь я могу быть точно уверен, что ей нравлюсь я, а не мои деньги, – подумал молодой человек. – Она же и понятия не имеет, что я богат как Крез и что меня ищут разведки почти всех стран мира».

Он улыбнулся, встал, подошел к Еве, которая помешивала картошку, обнял ее сзади за плечи и поцеловал в шею.

Плечи слегка напряглись, Ева сделала шаг в сторону. В этот момент в голове Ли Миня, затуманенной тестостероном, что-то щелкнуло, и он все понял.

– Мама, ау! Ты дома? – позвала Риточка, с трудом открыв глаза. Без накладных ресниц ее «зеркала души» выглядели маленькими и блеклыми.

Тишина. Мадам Гнучкиной дома не было.

– Ау-у-у, мама! – повторила Рита.

Она зашла на кухню, села на табуретку, закурила длинную дамскую сигаретку и почти сразу же увидела на столе записку.

«Доця, – было написано на клочке бумаги, – я пашла к будующему зятю Силедкину обсуждать кено про индюкоф. Мама».

Рита тут же набрала номер Селедкина. Тот долго не брал трубку.

– Да, твоя мама собиралась прийти, – сказал режиссер заспанным голосом, – но пока ее нет. Жду!

Но и два часа спустя мадам Гнучкина у будущего зятя не появилась.

Люда остановила свой «УАЗ» с красными звездами и отверстиями от пуль возле неприметного обшарпанного подъезда, над которым висела вывеска «Скупка».

– Делать нечего, надо продавать кольцо, – сказала Чайникова сама себе. – Все равно Селедкин со мной развелся и наш брак для него ничего не значил. Уверена, он обо мне даже и не помнит. Любовь вспыхнула, как свечка, а через несколько месяцев угасла без следа.

Из ее светлых, цвета ореха, глаз сами собой потекли слезы.

– Леня, как же так? – рыдала Чайникова. – Я же так тебя люблю! А ты в последнее время со мной даже не разговаривал, как будто меня и нет. Для тебя существовали только твои дела. А теперь ты снова женишься!

Она посмотрела на толстое золотое кольцо, которое ей подарил режиссер Селедкин в день свадьбы, сжала его в кулаке, вылезла из машины и пошла в подъезд с вывеской «Скупка».

Цепляться за прошлое не было никакого смысла.

– Я понятия не имею, куда подевалась ваша маменька! – растерянно сказал Селедкин. Перед ним стояли Риточка и ее брат-шантажист.

– Жорик, ты думаешь, он врет? Он зарезал ее? – испуганно спросила Рита. – А труп вывез и закопал в лесопарке?

Режиссер закатил глаза.

– Ну что вы, как дети, – пожал он плечами, – ваша мама обещала заехать ко мне, но я ее так и не дождался. И при чем тут я? У нее мог на улице случиться сердечный приступ! Она могла попасть под колеса автомобиля, например «УАЗа». В конце концов, ваша мама могла пойти в гости к подруге или зайти в парикмахерскую, или в магазин, или в косметический салон, и скоро она сама объявится.

– Моя мама обожала сниматься в кино! Всю жизнь мечтала! – заголосила Рита. – Она бы сразу к тебе, Селедкин, побежала, чтобы роль обсудить.

– Ничего не знаю, – хладнокровно ответил Леонид Иванович, – я все время был дома, только на полчаса в магазин вышел, торт купить для своей будущей тещи. Можете в холодильнике посмотреть.

В этот момент Рите показалось, что в кладовке кто-то сдавленно замычал, но Селедкин резко подвинул кресло и плюхнулся в него.

«Обман слуха», – подумала девушка.

– Так что, – подытожил режиссер, – ваша мама вышла из своего дома, но до меня не добралась. Ищите, пожалуйста, ее сами.

– Но-но, – зарычал шантажист Жора, – ты тоже будешь ее искать. А не то фотографии, на которых ты душишь несчастную Дездемо…

– Я понял, – кротко ответил Селедкин, – я тоже буду искать нашу маменьку.

Он встал с кресла, достал из ящика увеличительное стекло и с преувеличенной серьезностью сунул его в карман.

Рязанцев сидел за столом в своем кабинете и пытался вспомнить, когда он в последний раз отдыхал в субботу, но так и не вспомнил. Только что ему звонил Эдвард Томпсон. Время шло, а посланник мирового терроризма все никак не давался в руки. Вместе с Томпсоном во всем мире нервничали еще десятки, а то и сотни человек.

– Берите его, Владимир, – говорил он в трубку, – лучше мы его потом отпустим за недостатком улик, чем он выполнит свою миссию и международный терроризм получит ядерную бомбу. В этом вопросе нельзя рисковать. Де прайс из вери хай.

С тем, что цена вопроса очень высока, Рязанцев был согласен.

– И еще, – сказал англичанин, – у Стивена Чжана очень высок процент удачных операций. Он просто-таки неуловим. Его фотография висит в золотой рамке в офисе его шефа, одного из главарей международного терроризма, и ее показывают новичкам. Чжан – очень хитрый и опасный человек. Если он почувствует, что пахнет жареным, то ни перед чем не остановится. Будьте осторожны. Особенно берегите своих агентов.

– Хорошо, спасибо, – сказал полковник и положил трубку.

Об агентах он и сам отчаянно беспокоился. От этого беспокойства у Рязанцева даже пропали сон, покой и аппетит.

Чен подошел к Еве сзади, прижался грудью к ее спине, вдохнул легкий запах длинных светлых волос, собранных в толстую русую косу, приподнял майку на Еве и положил обе ладони на ее живот. Кожа была оливковой, как будто покрытой легким загаром, и восхитительно гладкой. Девушка стояла перед плитой. Картошка была почти готова, и ее чудесный аромат разносился по всей квартире.

– Ты очень красивая, – сказал Ли Минь девушке.

– Спасибо, – улыбнулась она.

Руки Чена двинулись под майкой вверх.

Ева взяла его ладони в свои руки и слегка сжала.

– Я понял, – прошептал Ли Минь прямо ей в ухо. – Ты сначала хочешь подарок?

Ева расхохоталась.

– Подарок? – переспросила она. – За что?

– Как это за что? – усмехнулся Чен. – Я хочу, чтобы ты стала моей любовницей!

– Конечно, – ответила Ева, потершись щекой об его широкое плечо, – только попозже.

– Когда? – спросил Чен. В его голосе внезапно прорезался металл.

– Понимаешь, я очень скромная девушка, – уклончиво пробормотала Ева.

– Ты девственница? – спросил Ли Минь, крепко держа девушку за талию. Ева слегка наклонилась вперед и оперлась о плиту.

– Нет. То есть, да! – ответила девушка.

Чен засмеялся.

– Ты врешь, – сказал он.

У него были очень мускулистые руки. Он напоминал обезьяну, такой же ловкий, сильный и хитрый. И очень, очень удачливый.

На лбу у Евы выступила испарина.

– Я понимаю, ты хочешь узнать меня получше, прежде чем заняться со мной сексом? – спросил Чен.

– Да, – сказала Ева. Ее ответ прозвучал очень искренне.

Ли Минь отпустил девушку, пошел в угол и сел на табуретку.

– Я тебя понимаю, – сказал он после некоторой паузы и улыбнулся уголком рта, – спрашивай.

Лейтенант Ева Ершова, страстно влюбленная в полковника Рязанцева, с трудом перевела дух, поправила накладную косу и захлопала глазами с контактными линзами голубого цвета. У нее еще оставалась надежда на то, что Ли Минь ничего не понял. Но она его недооценивала.

За обручальное кольцо Люда получила очень мало. Впрочем, на то, чтобы заехать на СТО и отрегулировать «УАЗ» перед предстоящим через сутки ралли, этих денег должно было хватить.

– Масло, топливные фильтры, бензонасос и трамблер надо менять, – сказал автомеханик Леша, одетый в мохнатую черную шапочку, чрезвычайно грязный комбинезон и свитер с длинными, свисающими до пола рукавами. Был он мужчиной дивной красоты и при этом отличался скромностью и стеснительностью. В другой ситуации Люда наверняка бы постаралась познакомиться с ним поближе, но в настоящее время острая тоска по неверному Селедкину застила ей глаза.

– Ага, – грустно сказала Чайникова, – а сколько надо денег?

– Да мелочь! Понты буквально, – застенчиво улыбнулся Леша. – Тебе бы еще и шаровую опору поменять. И подшипник что-то гудит. Впрочем, еще пару месяцев продержится, если аккуратно ездить.

– Я буду ездить неаккуратно, – вздохнула Люда, – так что лучше поменять.

– Это правильно, – согласился красавец Леша и взял в руки огромный гаечный ключ.

Люда вздохнула снова.

– А неаккуратно – это как? – спросил автомеханик спустя некоторое время, когда «УАЗ» Чайниковой оказался разобранным до последнего винтика и лежал на нескольких квадратных метрах пола.

– Мы с Дианой поедем на ралли «Русская зима», – пояснила Люда, – нам нужен главный приз.

– А с чего ты взяла, – удивился Леша, – что ты его выиграешь?

– Потому что, – вздохнула Людмила, – мой папа…

Тут она назвала имя. Леша присвистнул. Отец Чайниковой был одним из самых знаменитых гонщиков СССР, неоднократным чемпионом Союза, дважды выигрывавшим на «КамАЗе» трофи Париж – Дакар.

– Ну, тогда удачи, – сказал он, – а штурман у тебя есть?

– Ты хочешь быть моим штурманом?

– Да.

– Уже есть, – улыбнулась Люда.

– Жаль.

Чайникова расплатилась с Лешей, который краснел, смущался и никак не хотел брать у нее деньги, села в «УАЗ» и поехала домой.

Леша стоял у дверей бокса с ключом в руках. Длинные рукава его свитера свисали до земли. Он был похож на Пьеро из сказки про Буратино.

– Ее нигде нет, – сказала Риточка, – это ужасно! И мобильный не отвечает!

Она громко всхлипнула. Невеста режиссера была одета в хорошенький белоснежный костюмчик, выгодно оттенявший искусственный загар, полученный в солярии.

Мрачный Жорик, ее брат-шантажист, нервно ходил из угла в угол.

– Надо заявить в милицию, – сказал режиссер Селедкин, сидящий в кресле, – пусть они ищут мадам Гнучкину.

Брат и сестра переглянулись.

– Тогда все узнают о том, что наша мама пропала, – начал Жорик.

– И хорошо! – воскликнула Рита. – Меня наверняка покажут по телевизору! А я одену черный костюмчик, жемчужные сережки и буду неотразима в своем горе. Я давно продумала образ.

Она ринулась к шкафу.

– Рита! – рявкнул Жорик. – Неужели ты не понимаешь, что нашу маму убили?

– Что? – недоуменно протянула девушка. – С чего ты взял?

– Да, – пожал плечами Селедкин, – с чего вы взяли, что ее убили? Это же бред! Наверняка к вам скоро позвонят и попросят за нее выкуп.

– Какой еще выкуп? – застонала Рита. – Откуда у нас деньги?

– Ну, это смотря сколько за нее попросят, – подмигнул режиссер.

В глазах Жорика блеснула догадка.

– Я думаю, тысяч сто долларов, – медленно ответил Жорик, пристально глядя на Селедкина. – Или, на худой конец, фотографии с Дездемоной.

– Ты думаешь, я ее похитил? – рассмеялся режиссер.

– Уверен, – прошелестел шантажист. – Больше некому.

– А может, это был не я, а какой-нибудь страстный поклонник драматического таланта госпожи Гнучкиной? – захихикал Селедкин.

Жорик изо всех сил шарахнул кулаком по столу.

– Где моя мать? – заорал он, кидаясь на режиссера.

Тот прыжком переместился за кресло. Риточка стояла посреди комнаты и хлопала сильно накрашенными ресницами. Жорик схватил со стола чашку и швырнул ее в сторону кресла, за которым спасался режиссер. Чашка оказалась с недопитым кофе. Веер брызг облил Риточку, ее белый костюм, платиновые локоны и искусственный загар.

– Блин! – завопила девушка. – Мой костюм!

– А ковер – персидский! – возмущенно заметил Селедкин, сидящий под креслом.

Тут у Риты зазвонил сотовый. Девушка побледнела. Все замолчали. Селедкин высунул голову из-под кресла.

– Ты думаешь, это за выкупом? – шепотом спросила Риточка.

Дрожащей рукой она взяла телефон.

– Але! Ах, это ты, дорогой пупсик! Как я рада тебя слышать, – защебетала она, мгновенно забыв о пропавшей матери, разгневанном брате и испорченном костюмчике. Звонил ее новый поклонник – миллионер, который ездил на ярко-зеленом «Тойота Ленд-Крузере».

Жора скривился. Пользуясь паузой, режиссер вылез из укрытия и снова сел в кресло.

– Спрашивай, – повторил Чен. – Что ты хочешь обо мне знать?

Ева с трудом пошевелила затекшими руками. Ее запястья были закованы в наручники. Цепочка наручников, в свою очередь, была перекинута через трубу батареи в ванной.

– У тебя было в детстве любимое животное? – спросила Ершова, три месяца работавшая буфетчицей именно для того, чтобы познакомиться с Ли Минем поближе. Почему-то ее непосредственное руководство было уверено, что Чен не сможет пройти мимо такой очаровательной девушки. Он и не прошел, но в настоящее время положение Евы было плачевным.

– У меня была анаконда, – улыбнулся Чен.

Ему явно нравилось наблюдать за Евой, находящейся в состоянии беспомощности.

– Без ядовитых зубов? – уточнила она.

– Почему же? С зубами, – отозвался Ли Минь. – Она меня боялась. А я ее – нет.

Ли Минь, прищурившись, посмотрел на буфетчицу.

– Ты ее дрессировал, свою анаконду? – спросила Ева. – Ну там, тапочки приносить…

– У тебя крепкие нервы, – сказал Ли Минь Еве. – Мне нравится твоя выдержка.

– Спасибо, – кивнула Ева. – У тебя тоже.

Чен рассмеялся.

– Демонстрируешь зубки? В твоем положении, – он выразительно посмотрел на наручники, – я бы вел себя повежливее.

– Не понимаю, чего ты добиваешься, – пожала плечами Ева. – В любом случае, тебе придется отпустить меня.

– Ты думаешь? – спросил Чен.

– Кто-то говорил, что любит меня, – саркастически заметила Ева.

– Это было, пока я не заметил, что ты меня динамишь, – ответил Чен. – И сейчас я думаю, что ты просто хочешь денег или дело в другом?

«Главное, чтобы он не догадался, что я – лейтенант ФСБ, – подумала Ева, судорожно сглотнув, – пока он думает, что мне от него были нужны только деньги, все не так страшно. Во всяком случае, у меня есть шанс выудить из него какую-нибудь информацию».

– А родители как относились к твоей анаконде? – спросила она, не меняя тему.

Прикованные к батарее руки ужасно болели.

Диана Грицак приготовила на ужин курицу по-провансальски. Люда сидела за столом и вяло ковыряла мясо вилкой.

– Ты чего не ешь? – спросила Диана. Ее круглые щеки ходили туда-сюда, пережевывая сочное хрустящее крылышко.

– Ем, – грустно отозвалась Чайникова, – просто я скучаю по Селедкину.

– Не говори ерунды, – махнула рукой Грицак, – скучает она! Да Селедкин забыл и думать о тебе. Ты же сама сказала, что он опять собирается жениться.

– И все равно я по нему скучаю, – сказала Люда. – Мне его не хватает. Как подумаю о бывшем муже, так сердце сжимается от тоски.

– От такого недуга есть аж три средства, – глубокомысленно заметила Диана. – Время, смена обстановки или замена игрока.

– Второе не действует, – сказала Люда.

– Хочешь разлюбить его? – спросила Грицак.

– Да.

– Ну тогда ищи другого. Клин клином вышибают. И побыстрее, пока он не одумался и не позвал тебя назад. Я тебя знаю, полетишь к нему, как на крыльях, все, что он попросит, сделаешь. А он может неизвестно что попросить. Гадость какую-нибудь!

И Диана снова сосредоточилась на курице. Люда же на мгновение вспомнила о предсказании гадалки об убийстве рыбы круглым предметом, но отогнала от себя странные мысли и продолжила трапезу.

Рязанцев весь день ничего не ел, зато очень много курил. Прошли сутки с момента последнего выхода на связь лейтенанта Ершовой. С тех пор о ней ничего не было известно. Николай и Олег, исправно поставлявшие информацию из стен университета, знали только одно – Ева и Чен ушли из университета вместе.

Евгений Владимирович глубоко вздохнул. Сердце ныло. Стрелка на часах, висящих рядом с флагом России, двигалась очень медленно. За окнами было темно.

– Она уже сутки не дает о себе знать, – сказал капитан Сергеев. – И это очень подозрительно. Может, надо было поручить кому-то следить за ней и за Ли Минем?

– Лейтенант Ершова – профессионал, – процедил Рязанцев сквозь зубы, сжимая под столом кулаки. – Я вот сейчас думаю, что мы были неправы, стилизуя Еву под голубоглазую русскую красавицу с косой. Что, если он обнаружил маскарад?

– Цветные контактные линзы довольно сложно обнаружить, – пожал плечами Сергеев. – К тому же само по себе это не представляет никакого криминала. Так же, как и парик. Девушка просто хотела быть красивой.

Владимир Евгеньевич закурил еще одну сигарету.

– Кроме того, – продолжил Сергеев, – яркая внешность Евы сыграла свою роль – Чен ею заинтересовался. И вообще, может быть, мы зря беспокоимся. Возможно, они просто проводят вместе выходные, и Ева не выходит на связь, чтобы не вызвать подозрений.

Сердце Рязанцева заныло просто отчаянно. К беспокойству прибавилась острая ревность.

– Ты думаешь? – спросил он Григория.

– Ну, всякое может быть. Возможно, у них романтичный уик-энд, и в понедельник Ева объявится, – ответил капитан, – я бы особо не волновался пока. Вот если она и после выходных не даст о себе знать…

– Григорий, ты веришь в интуицию? – перебил Сергеева Владимир Евгеньевич.

– Нет, я в логику верю, – ответил капитан. – Ева никак не может провалиться. Разве что Ли Минь будет ее пытать? Но с чего бы ему это делать?

Повисла пауза, после которой полковник Рязанцев резким движением затушил бычок, надел бушлат и вышел из кабинета. Он в свою интуицию верил и поэтому не мог больше ждать.

– Ну, родители мою любимицу не очень жаловали, – ответил Чен, помрачнев. – Особенно они разозлились, когда моя красавица съела хомячка младшей сестры.

Ева внимательно слушала, хотя и не представляла, как и когда она сможет передать полученную информацию. Она также не имела понятия, являются ли эти сведения важными.

– Тебе было жаль хомячка? – задала Ева следующий вопрос.

– Нет, – ответил Чен, – не жаль. Я был рад, что моя девочка наелась досыта.

Он сидел на краю ванны, привалившись спиной к стене, и смотрел на Еву темными восточными глазами. Повисла пауза. Девушка пошевелила закованными в наручники руками, пытаясь размять затекшие конечности. От долгого сидения в ванне у нее онемели ноги и намокли джинсы.

– Твоя сестра намного младше?

– На пару лет, – отозвался Чен.

– Родители любили ее больше, чем тебя?

– Ну конечно. Но я не слишком страдал. Во всяком случае, по этому поводу.

– А по какому поводу страдал? Из-за неразделенной любви?

– Нет. Из-за того, что мои родители хотели сдать анаконду в зоопарк. Они ее боялись.

– Сдали?

– Нет, – усмехнулся Чен, – обстоятельства им не позволили.

И он снова уставился на Еву своим гипнотическим взглядом.

– Можно, теперь я спрошу? – сказал Ли Минь.

Ева вздрогнула.

– Ты полукровка?

Ершова напряглась. Наручники врезались ей в запястья. Чен приблизил свое лицо к ее и пристально заглянул девушке в глаза. А потом протянул руку и сильно дернул за волосы. Длинная светлая коса осталась у него в руках. Под париком были короткие черные шелковистые волосы.

– У тебя оливковая кожа. Я сразу заметил, что что-то не так, – пояснил он. – Русая коса диссонировала с общим обликом. Я, дорогая моя Ева, бывал во многих странах, видел тысячи людей, и сразу замечаю такие несоответствия. Кто-то из твоих родителей – с Ближнего Востока. Сирия? Иордания? Ливан? Палестина?

Ева закрыла глаза.

– Глаза лучше открыть, – холодно сказал Ли Минь, – там же цветные контактные линзы, правда?

И он засмеялся.

– А теперь расскажи, зачем тебе такой маскарад, – попросил Ли Минь Еву. – А не расскажешь, я налью в ванну очень много холодной воды. Полчаса, и вуаля! Сердце остановится.

Ева побледнела.

– Или очень горячей воды, – продолжал фантазировать Чен. – Тоже ничего приятного.

– Это не маскарад, – пожала плечами Ершова, пытаясь выглядеть спокойной и естественной, – просто мне, как и всякой девушке, хочется выглядеть красивой.

Вместо ответа Ли Минь принес в ванну сумку Евы и вытряхнул ее содержимое на пол. На кафельный пол вывалились телефон, косметика, какие-то бумаги.

Взяв мобильный, Ли Минь принялся читать телефонную книжку. Ноги Евы за это время окончательно затекли.

– Ничего интересного, – пожал плечами Ли Минь, откладывая в сторону сотовый. – Какие-то Маши, Кати, Гали и Жени. Посмотрим дальше. Ага, паспорт!

Он внимательно изучил паспорт девушки.

– Ершова Ева Хасановна, – прочитал он. – Родилась в Архангельске. Прописка… Тоже ничего интересного.

Красная книжечка полетела в сторону и шлепнулась в углу возле висящего полотенца. Ева следила за действиями Чена со все возрастающим беспокойством.

Закончив с паспортом, Ли Минь извлек из сумки помаду, пудру и тюбик увлажняющего крема производства екатеринбургской фабрики «Калина». Потом Чен методично разобрал помаду, оказавшуюся просто помадой, высыпал пудру, которая тоже не содержала ничего интересного, и принялся потрошить тюбик с кремом.

Следующим предметом, который Чен извлек из кучки вещей, была круглая щетка для обуви, аккуратно упакованная в целлофановый пакет.

– Какую только ерунду носят с собой женщины, – сказал Чен, – щетка для замшевой обуви, а у тебя сапоги – из гладкой.

– Я уже неделю забываю ее выложить, – сказала Ершова из ванны.

– Да? – переспросил Ли Минь, от которого нервозность девушки не ускользнула. – У тебя плохая память?

– Девичья.

– Ну да, ну да, – усмехнулся Чен.

Держа в руках щетку, он вынул из кармана швейцарский армейский нож и поддел пластиковую крышку щетки. Раздался щелчок. Ева закрыла глаза. Ли Минь, закудахтав от восторга, нажал на маленькую кнопку.

– Восток, Восток, я Запад! – прогудел в ванне голос капитана Сергеева, – Восток, Восток, отзовитесь!

Чен захлопнул крышку.

– «Восток», говоришь, – передразнил он.

Чен встал, откинул вещи Евы ногой в сторону, вытащил из настенного шкафчика шприц и направился к беспомощной девушке, прикованной к батарее.

Рязанцев зашел домой, снял форму, переоделся в гражданское и через полчаса уже стоял перед дверью квартиры, которую снимал Чен. На лестничной площадке было совершенно темно. Из-за двери слышались голоса. Владимир Евгеньевич прислушался. Телевизор.

«А может, я зря психую, – подумал полковник, чувствуя уже привычную тоску где-то за грудиной, – может, у нее все в порядке? Может, это дурацкая ревность, а я – старый глупый идиот».

Он постучал. Дверь распахнулась почти мгновенно. На пороге стоял Ли Минь в белой майке и белых джинсах Hugo Boss.

– Вам кого? – спросил Чен.

– Я ваш сосед снизу, – соврал Рязанцев, – нас залили. Это не вы?

– Нет, – пожал плечами Чен. – Заходите, смотрите.

Не веря своей удаче, полковник ступил в квартиру. Говоря какую-то чепуху про ремонт, он осмотрел пол и потолки в прихожей, потом заглянул на кухню и бросил быстрый взгляд в единственную комнату. Евы нигде не было. Чен, широко улыбаясь, распахнул ванну. Рязанцев заглянул туда. Пусто.

– Давайте еще внимательно комнату осмотрим, – предложил Ли Минь. На его лице читалась явная издевка.

Уже не таясь, полковник быстро обыскал комнату, кладовку и балкон. Никаких следов Ершовой. К лицу Чена прилипла саркастическая усмешка. Рязанцева прошиб пот.

– Вы убедились, что я не имею ни малейшего отношения к вашему потопу? – вежливо спросил Ли Минь.

– Да, спасибо, – выдавил из себя полковник. – До свидания.

– Всего доброго, – улыбнулся Чен, захлопывая за Рязанцевым дверь.

Владимир Евгеньевич остался стоять на темной лестничной площадке.

– Итак, читаем, – сказала Люда, уткнувшись носом в толстую книгу под названием «Штурманское дело». – «Штурман – человек справа от пилота, отслеживающий курс движения экипажа по маршруту и осуществляющий расчеты скорости движения и времени».

– Ой, – испугалась Диана, – а я ведь считать не умею, я филолог.

Чайникова наградила ее снисходительным взглядом.

– Зато ты умеешь читать, – подняла Люда вверх указательный палец. – Нам с тобой перед соревнованиями выдадут дорожную книгу, которая представляет собой перечень пунктов следования от старта до финиша, контрольную карту, в которой судьи будут отмечать время прибытия экипажа в точки контроля и все записывать, а также регламент соревнований. Регламент, к слову, у нас уже есть.

Грицак в ужасе закатила глаза.

– Кроме того, – продолжала Люда, – нам дадут маршрутный лист, который представляет собой перечень этапов соревнования с указанием расстояний, средней скорости на этапах маршрута и времени, отведенного на прохождение этих участков.

Диана взяла с блюда булочку и впилась в нее зубами.

– Не нервничай, – строго сказала ей Люда, – слушай внимательно. Нам ведь нужен главный приз!

– Люська, – вздохнула Грицак, – ну ты подумай. Ну как мы будем конкурировать с большими дорогими внедорожниками, цена которых – больше ста тысяч долларов? Видела, там в списках участников были «Порш Кайенн» и «Мерседес Гелендваген»? А мы? На «УАЗе» бутафорском? С неопытным штурманом? С пилотом, который, конечно, дочь знаменитого гонщика, но сама-то ничего еще не выиграла?

– Целься в солнце, – ответила ей Чайникова, – и даже если ты в него не попадешь, стрела твоя полетит выше, чем если бы ты стреляла вниз, в землю. Слушай лучше, каким оборудованием ты, штурман, должна будешь пользоваться.

Услышав про секундомер, часы, программируемый калькулятор, одометр и терратрип, прирожденный гуманитарий Диана совсем пала духом.

Режиссер Селедкин вышел из квартиры, спустился по лестнице и оказался на улице. С неба падали редкие легкие снежинки, фонари ярко светили. Погода была морозной и безветренной. Два часа назад он, Леонид Селедкин, еще раз разговаривал с детьми Гнучкиной, грозившимися сообщить о пропаже маменьки в милицию, и в который раз, притворно вздыхая, объяснял, что его будущая теща вышла из своего дома в субботу утром, но до него, Леонида Ивановича, не дошла.

Стараясь не улыбаться, Селедкин прошел в подворотню, забрался на водительское сиденье и завел свою «Субару Форрестер». Машина довольно заурчала, пожирая бензин.

– Мадам Гнучкина, – громко сказал Леонид Иванович, плотно прикрыв дверцы автомобиля, – как вы себя чувствуете?

Из багажника донеслось невнятное мычание.

Рязанцев опустил одну руку, продолжая второй держаться за ступеньки пожарной лестницы. Потом он ловко подтянулся и одним махом перепрыгнул на балкон квартиры, в которой жил Чен. Посланец мирового терроризма, одетый в трусы и майку, смотрел телевизор. В комнате было темно, на Ли Миня падал изменчивый неверный свет, и в этом свете мышцы на его руках выглядели необычайно сильными и рельефными. Они змеились под кожей, переходя в плечо. Что-то подсказывало полковнику, что в это плечо часто упирался приклад винтовки.

Рязанцев стоял на балконе, глядя на Чена, и думал, что ему делать дальше. У него не было уверенности, что Ева вообще когда-либо заходила в эту квартиру. До того, как приехать в квартиру к корейскому аспиранту, Владимир Евгеньевич заехал домой к Ершовой, где ему подтвердили, что девушка ушла на работу утром в пятницу и с тех пор не появлялась. Рязанцев еще раз вспомнил, с каким выражением лица Чен Ли Минь разрешил ему обследовать квартиру, и похолодел.

– Он понял, что я ищу Ершову, – сказал сам себе Владимир Евгеньевич. – А это плохо, очень плохо.

Особенно настораживало полковника то, что Чен совершенно не нервничал, а, казалось, над ним, Рязанцевым, насмехался.

– Где она, ну где? – процедил полковник сквозь плотно стиснутые зубы.

Чен спокойно смотрел телевизор. Рязанцев не сомневался, что террорист знает, где находится Ева. Но никаких методов узнать это, по крайней мере лежащих в правовом поле, у полковника не было.

– Я буду лично следить за ним, – сказал полковник, – глаз не спущу. Но это имеет смысл лишь в том случае, если Ева жива. Если же он успел убить ее, то…

Полковник стиснул пальцами пистолет, лежащий в кармане куртки.

Вокруг стояла кромешная темень, и было очень холодно. Ева пошевелилась, джинсы, которые были когда-то мокрыми, замерзли. Хрустнула тонкая корочка льда. Тонкая блузка прилипла к телу и совсем не грела. Руки девушки по-прежнему были скованы наручниками, только теперь они крепились не к батарее, а к столбу.

– Эй! Где я? – прокричала лейтенант Ершова.

Голос прозвучал слабо и хрипло. Тишина была гулкой и звенящей. Ева попыталась опустить руки пониже и ощупать пол. Босые ноги почти ничего не чувствовали.

Трава? Солома?

На земле было что-то колючее. Резкий запах бил в ноздри. Пока девушка ощупывала пол, ей послышался звук мотора. Шум усилился, потом затих. Где-то вдалеке скрипнула дверь. Что-то тяжелое упало на пол, и наступила тишина.

– Кто здесь? – попыталась крикнуть Ева, но из горла вырвался еле слышный шепот.

Никто не отозвался. Все было тихо. Девушка еще раз пошевелила руками и попыталась ощупать столб, к которому она была прикована.

Утро выдалось прекрасным. Яркое солнце било в глаза, в воздухе висела морозная пыль. Диана и Люда стояли возле своего «УАЗа» – зеленого, пыльного, с пулевыми отверстиями и красными звездами, и ждали, когда объявят регистрацию участников. Чуть поодаль, за веревочной оградой с красными флажками, стояла толпа корреспондентов с камерами. Над головами девушек висела огромная вывеска: «Ралли „Русская зима“.» Генеральный спонсор – компания «Хладожарпромторг».

– Люська, я мандражирую, – сказала полненькая Грицак. – Особенно я нервничаю, когда смотрю на вывеску. Никак не могу понять, чем может заниматься фирма с названием «Хладожарпромторг».

– Не дрейфь, – успокоила ее подруга, – «Промторг» значит, что они что-то производят, а потом продают.

– А «Хладожар»? Сначала охлаждают, а потом жарят, наверное.

– Или летом охлаждают, а зимой – жарят. Как тепловые вентиляторы, которые иногда прохладный воздух гонят, а если красную кнопку нажмешь, то начинают теплый гнать.

В этот момент журналисты, скучавшие за ограждением, оживились. Фотоаппараты защелкали, видеокамеры зажглись красными глазками, гул голосов стих. К группе участников подъехал зеленый «Тойота Ленд-Крузер» – глянцевый, сияющий, цвета весенней травы, весь покрытый наклейками, как чемодан, прибывший из Рио-де-Жанейро.

Грицак прищурилась.

– Кто это? – громко спросила она.

– Не знаю, – пожала плечами Чайникова, – думаю, что это наш главный конкурент.

Диана неотрывно смотрела на машину.

– Люська, – прошептала она, – сколько в этой машине лошадей?

– Лошадиных сил? – переспросила Люда, наблюдая за суетой журналистов, – двести сорок девять.

– Ах! – воскликнула Диана, мелко задрожав от волнения. – А фамилия, фамилия у него какая?

– Да это же миллионер Коровкин, хозяин «Хладожарпромторга», – прогудел откуда-то слева голос еще одного участника соревнований, высокого и с бородой.

Глаза у Грицак стали, как чайные блюдца.

– Ты что? Заболела? – переполошилась Чайникова.

– Помнишь, лжецыганка Ира нагадала мне встречу с принцем, у которого есть табун зеленых лошадей и сельскохозяйственная фамилия? – лихорадочно заговорила Диана.

Чайникова сморщила брови, напрягая память, но бьющее прямо в глаза солнце мешало ей сосредоточиться.

– Смутно, – призналась она.

– Так вот! Это он и есть! Коровкин! Йес! – триумфально пропела Грицак и решительно пошла в сторону зеленой машины.

Чен никуда не выходил. Рязанцев был в отчаянии. Было утро воскресенья, яркое солнце весело светило, но у полковника не было никаких идей. Где Ева? Что с ней? Чен был единственной ниточкой, ведущей к пропавшей девушке, но трогать его пока было нельзя.

Полковник сидел за столом и нервно барабанил пальцами по гладкой полированной поверхности.

– Передатчик не отвечает, – доложил капитан Сергеев.

– Может, попытаться его запеленговать? – спросил майор Берестов, известный спецназовец, много лет проживший на Дальнем Востоке.

– Пытались, – ответил ему связист, – видимо, передатчик сломан.

– Это очень плохо, – сказал капитан Сергеев, – потому что либо сумка с передатчиком попала в условия, несовместимые с эксплуатационными характеристиками, либо…

– Пресс гидравлический? Мартеновская печь? Асфальтовый каток? – прорычал Рязанцев. – Это новейшая военная разработка, передатчик не боится ни воды, ни высоких температур, ни давления, ни ударов, ни вибрации.

– Значит, его специально вывели из строя, – сказал Сергеев.

В кабинете повисла тишина.

– Я думаю, что зря такое ответственное дело было доверено юной сотруднице, – сказал Берестов.

– Лейтенанту Ершовой двадцать четыре года, – парировал Рязанцев. – У нее на счету две боевые антитеррористические операции. К тому же было необходимо, чтобы объект ею заинтересовался. Мы могли бы дать роль буфетчицы майору Тарасовой, пятидесяти трех лет. Убежден, что она тоже бы справилась с заданием, но…

– Что будем делать? – спросил Берестов.

– Следить за объектом, – сказал Владимир Евгеньевич. – Сейчас за квартирой Чена наблюдают двое. Увеличить число до трех. Кроме того, надо опросить всех свидетелей. И открыть уголовное дело по факту пропажи человека. Пусть им займется наша милиция, а мы постоим пока в тенечке.

Сергеев все добросовестно записал.

– Шеф, – спросил Берестов после паузы, – вы думаете, она жива?

Полковник закрыл глаза, потом с трудом открыл.

– Не знаю, – ответил он наконец. – Я не знаю.

Он достал сигарету и закурил.

Ева проснулась оттого, что перестала чувствовать свои руки. Испугавшись, она принялась шевелись запястьями. Через несколько минут кожа на руках порозовела, и девушка почувствовала боль и пощипывание. Она повернула голову и при свете дня оглядела помещение, в которое попала при таких драматических обстоятельствах. Это была ферма или заброшенный свинарник. Большой барак был разделен на две половины, посередине лежал дощатый настил, а пространство справа и слева было огорожено покосившимися оградками и высокими деревянными столбами, к одному из которых Ева была прикована. По полу были рассыпаны остатки навоза и соломы, часть окон была выбита, и оттуда дул резкий морозный ветер.

– Куда я попала? – пробормотала Ева. – Я, видимо, где-то в области, за пределами города.

В помещении царил полумрак, кое-где в разбитые окна проникали лучи света. Всюду царили разруха и запустение.

Оглядевшись, Ершова принялась осматривать столб. Наручники держали крепко, и сломать или разорвать цепь не было никакой возможности. Девушка посмотрела вверх. Столб был высоким, метра четыре высотой, и забраться на него для того, чтобы посмотреть, не удастся ли освободить руки, было также нереальной задачей. Тогда Ева опустилась на колени и пристально посмотрела на основание столба. Оставалось только одно – копать, пытаясь добраться до основания опоры. Но чем? Девушка огляделась. Поблизости не было ничего подходящего.

Майор Чабрецов, сотрудник уголовного розыска, сидел за столом и думал. В один день на него свалились две задачи. Почти одновременно пропали две женщины – восходящая звезда экрана Гнучкина, о пропаже которой заявили ее дети, и лейтенант ФСБ Ершова. И в обоих случаях следствие не располагало никакими явными уликами. То есть подозреваемые были и в том, и в другом случае, но оба раза их причастность к преступлению, если таковое действительно имело место, было недоказуемым. Проблема осложнялась тем, что подозреваемым в похищении актрисы Гнучкиной был известный режиссер, к которому благоволили многие руководители государства и который дружил со множеством известных и влиятельных людей, посему проводить допросы с ним, человеком капризным и избалованным славой, было трудно. Второй подозреваемый был еще хуже – корейский аспирант, по поводу которого ФСБ предоставило следствию документ, что он предположительно является посланником мирового терроризма, выведывающим информацию о технологии создания «грязной» ядерной бомбы.

– Час от часу не легче, – сказал Денис Леонидович, рисуя на бумаге возможные схемы развития ситуации. – Пока женщины не будут найдены, я ничего не смогу сделать. Надо их искать.

Но где и как? Этого он пока не знал.

Мужчина, вышедший из ярко-зеленого автомобиля, был невысок, плотен, голубоглаз и белобрыс. Корреспонденты защелкали фотоаппаратами активнее. Некоторые подпрыгивали, чтобы лучше видеть.

– Здравствуйте! – выпалила Грицак. – Давайте познакомимся. Меня зовут Диана, я штурман на «УАЗе».

Люда вытаращила глаза. Сама бы она никогда не решилась вот так вот запросто подойти к миллионеру, хозяину «Хладожарпромторга», вызывающему столь явный интерес у журналистов. И это она, два года проведшая на модных показах и известных тусовках под руку со своим знаменитым в богемных кругах мужем! Чайникова думала, что ее подруга Диана, реализатор на рынке, скромный продавец посуды, не решится и глаза поднять на Коровкина. Но Грицак оказалась не робкого десятка.

– Штурман? На «УАЗе»? – переспросил Коровкин, хмурясь.

Он сфокусировал на Диане взгляд своих светло-голубых глаз, в которых эффектно отражалось небо, и поглядел в ту сторону, куда показывала Грицак. Он увидел «УАЗ» с пулевыми отверстиями и красными звездами, и на его мужественном лице отразилось легкое замешательство.

– Ой, что это? – спросил миллионер уже совсем другим голосом.

– Это наш «УАЗ», – ответила Диана, сияя широкой улыбкой.

– Какой симпатичный, – захохотал Коровкин, – так вы, девушка, штурман этого пепелаца?

– Это не пепелац, – ответила Грицак, ненавязчиво взяв Юрия Борисовича под ручку, – это реквизит. Для каскадеров.

– Клево, – улыбнулся хозяин «Хладожарпромторга», – просто суперская машина. А кто пилот?

– Я, – сказала Люда, помахав ручкой.

Диана на всякий случай аккуратно оттерла подругу в сторону.

– Надо же, женский экипаж, – довольно сказал Коровкин и полез в кабину «УАЗа», чтобы потянуть за ручку, открывающую капот наследства режиссера Селедкина. Владельцу «Хладожарпромторга» не терпелось посмотреть, что у этого автомобиля внутри.

В этот момент из «Тойоты Ленд-Крузер» выскочила девушка на высоченных каблуках, в блестящем платье из люрекса. Ее губы были накрашены ярко-красной помадой, на шее висело толстое ожерелье. Ногти, длиной чуть ли не в полметра, были обильно украшены лепниной.

– Юрочка, пупсик, – запищала красавица, – иди в машину, простудишься! Или костюм испачкаешь. Фу! Какая рухлядь!

Она подбежала, увязая каблуками в глубоком снегу, и крепко вцепилась Коровкину в запястье.

– Знакомьтесь, – церемонно сказал хозяин «Хладожарпромторга», – моя невеста Марго.

Диана Грицак застыла в немом изумлении. Ее большие глаза стремительно наполнились слезами, а круглые щеки задрожали. В пророчестве лжецыганки Ирины о невесте ничего сказано не было.

Ли Минь сидел перед майором Чабрецовым на высоком неудобном стуле и равнодушно смотрел в окно. Вопросов он не боялся.

– Моя твоя не понимай, – спокойно отозвался Чен в ответ на очередную реплику Дениса Леонидовича.

– Нет проблем, – отозвался Чабрецов, – мы сейчас позовем переводчика с корейского, вашего родного языка.

Сидящий в соседней комнате Рязанцев кивнул. У него тоже появилась такая мысль. Через полчаса, в течение которого Ли Минь все так же невозмутимо смотрел в окно, в кабинет вошел невысокий худощавый парень со словарем под мышкой.

– Аньйо хасэю, – поздоровался переводчик с корейского.

– Аньйо хасэю, – в тон ему ответил Чен.

«Неужели они думали, что я буду выдавать себя за корейского аспиранта, не зная корейского?» – подумал Ли Минь, устраиваясь поудобнее.

У него было хорошее настроение. Он точно знал, что задержать его не могут, в пятницу вечером было темно, метель, в районе, где он жил, не было ни одного фонаря, на лестничной площадке, где он снимал квартиру, тоже было хоть глаз выколи. Доказать, что Ева заходила в его квартиру, было трудно, а еще труднее – что она из нее не выходила.

«Разве что они найдут ее, – подумал Ли Минь, – но они не справятся. Кишка тонка. Во всяком случае, до понедельника. А если и меня припрут к стенке, у меня будет железный аргумент для разговора с российской разведкой – жизнь их сотрудницы. Пока она у меня в заложницах, русские меня не тронут».

В понедельник утром ему, Чену, предстоял разговор с доцентом Кондрашкиной, которая, он в этом не сомневался, была доверенным лицом профессора Селедкина в вопросе передачи ему того, что так жаждало получить его, Ли Миня, руководство. Дело было на мази.

Чен откинулся на стуле и еле-еле сдержал победную улыбку.

– Расскажите, что вы делали в пятницу вечером? – спросил Чабрецов через переводчика.

– Я буду отвечать только в присутствии адвоката и консула Южной Кореи, – ответил Ли Минь на корейском.

Рязанцев скрипнул зубами. Денис Леонидович подвинул к себе телефон.

– Пожалуйста, имейте в виду, что сегодня воскресенье, выходной день, – тихонько сказал Чабрецову переводчик.

Рязанцев в соседней комнате сжал кулаки.

«На улице мороз, – подумал он в отчаянии, – и если Ева находится не в помещении, то ей конец. Еще одни сутки она не продержится».

Полковник отлично понимал, что с каждый часом шансы обнаружить подчиненную живой и здоровой падают. Он понимал это, но ничего не мог сделать. Потому что единственный человек, который мог сказать, где находится Ершова, сидел сейчас за стеной и откровенно глумился. А он, Рязанцев, бесился от ощущения собственного бессилия, но ничего не мог поделать.

– Ева, дорогая моя, ну сделай что-нибудь! – прошептал Евгений Владимирович. – Если ты жива, дай мне о себе знать.

В этот момент ему пришло в голову, что если Ева вдруг выживет, он немедленно женится на ней, заставит ее уволиться из ФСБ и велит сидеть дома – варить супчики, заниматься домашним хозяйством и ни в коем случае не приближаться ни к одному объекту, предположительно связанному с мировым терроризмом, на расстояние ближе чем в полкилометра.

От этой мысли полковнику хоть ненадолго, но полегчало.

Встав на колени и прижавшись животом к столбу, Ева смогла тщательно изучить содержимое передних карманов своих джинсов. Задние оказались недоступны, добраться до них руками, прикованными наручниками к толстому шершавому столбу, не было никакой возможности. В бараке было холодно, прямо в спину Ершовой дул декабрьский ветер. Острые обломки заледеневшей соломы в кровь искололи ей колени. Девушку трясло от холода. В глазах темнело.

«Что же делать? – подумала Ева. – В тонкой блузке на морозе я долго не протяну, тем более что ночью мороз еще усилится. К тому же Ли Минь может вернуться в любой момент!»

Она попыталась грести землю руками, стараясь подкопаться под столб, но очень быстро сломала ногти и бросила попытки. Еще раз осмотревшись, Ершова заметила за своей спиной, метрах в полутора, обломок балки.

Но добраться до него не было никакой возможности.

Люда забралась в кабину «УАЗа». Ее голова была как в тумане.

– Невероятно, – прошептала Чайникова, глядя на Диану, мужественно пытавшуюся поддерживать разговор с миллионером, которого настойчиво оттаскивала в сторону ярко накрашенная невеста по имени Марго, – неужели Ирина и правда экстрасенс и может предсказывать будущее?

Чайникова повнимательнее присмотрелась к Коровкину. У нее сложилось впечатление, что миллионер уходить от их «УАЗа» не хочет.

– Конечно, он не хочет уходить, – тихонько проговорила Люда, – он же ее принц, нашей Дианы. На зеленом коне, как и сказала Ира.

Марго наконец оторвала Юрия Борисовича от Грицак и поволокла его по глубокому снегу к зеленому «Ленд-Крузеру». Фотографы продолжали оглушительно щелкать.

– Но раз у Дианы все сбылось, то должно сбыться и у меня, – продолжила Чайникова свою мысль.

От этой мысли Люду бросило в холодный пот.

«А тебя посадят, – вспомнила она голос лжецыганки. – В тюрьму. За убийство рыбы большим округлым предметом. И из тюрьмы не выпустят, а расстреляют и реабилитируют посмертно».

– Большая рыба – это определенно Селедкин, – обреченно прошептала Люда, еще вчера бывшая материалисткой до мозга костей. – Но я совершенно не собираюсь его убивать, даже несмотря на то что он выставил меня на улицу без средств к существованию. Я же знаю, что он не со зла, Леня просто обо мне в тот момент не думал, его голова была какими-то другими проблемами занята.

Нет, она ни в коем случае не собиралась убивать модного режиссера Селедкина, которого продолжала глубоко и искренне любить.

– Особенно большим округлым предметом, – фыркнула Люда, – что это, кстати? Стеклянный плафон? Арбуз? Глобус? Мяч, набитый кирпичами?

Дойдя до «Тойоты Ленд-Крузера», Коровкин бросил на Диану выразительный взгляд, а потом нырнул внутрь автомобиля, подталкиваемый под зад настырной невестой.

– Я могу идти? – спросил по-корейски Чен, вставая.

Переводчик повторил его вопрос по-русски.

– Да. Встретимся в понедельник в десять утра, – ответил ему Чабрецов.

– Это исключено, – мгновенно отреагировал Ли Минь, – в десять у нас на кафедре заседание.

– Мы пришлем вам повестку, – продолжал настаивать Денис Леонидович.

– Отлично, – лучезарно улыбнулся Чен, – в десять так в десять.

«А если я не приду, вы мне выпишите еще одну повестку, – подумал он, сдерживая смех, – бюрократы!».

Он церемонно поклонился майору Чабрецову и вышел в коридор, насвистывая мотивчик одной из песен Мадонны. Ему срочно нужна была женщина, поэтому Ли Минь, выйдя из здания РОВД, отправился на поиски проститутки.

Режиссер Селедкин неспешно покачивался в кресле-качалке и думал о бывшей жене. Он впервые увидел ее, когда она сидела, склонившись на сценарием, и что-то черкала на полях. Лица девушки видно не было, зато в глаза бросались ярко-рыжие волосы. Они познакомились, и Леонид Иванович, впавший в любовную горячку, решил, что женится на Люде, перестанет ходить по клубам и кабакам, менять любовниц каждую неделю и начнет жить тихой семейной жизнью.

Тихой семейной жизнью он жить не смог. Оказалось, что это был самообман – без кипения страстей, рядом со спокойной и надежной, как танк, Людмилой, он хиреет и скучает.

Он снова начал ходить по кабакам, дневать и ночевать на съемочной площадке и, увидев, что на мобильный звонит жена, не брал трубку.

Это убивало его супругу больше всего. Она никак не могла понять, как можно не брать трубку, если звонит близкий тебе человек. А может, что-то случилось? А может, нужна помощь?

То, что Селедкин не отвечал на ее звонки, казалось ей ужасно унизительным. Более того, такое поведение, по мнению Чайниковой, граничило с предательством. Она пару раз устраивала мужу скандалы по этому поводу, но наталкивалась на глухое непонимание.

Селедкин был никому и ничего не должен. И брать трубку он тоже не был должен. И перезванивать супруге – тоже не должен. Он был личностью свободной, широкой и творческой.

Однажды он спросил ее, почему она никогда не называет его мужем. Только супругом.

– Муж – это что-то совсем другое, – ответила Люда, – а супруг – это человек, с которым ты состоишь в браке. И не более того.

Услышав это, Леонид Иванович раздраженно пожал плечами и отбыл в очередной ночной клуб. А спустя пару недель позвонил по объявлению и развелся с Чайниковой, до которой дела ему не было уже давно. Он даже никак не мог вспомнить ее отчество и дату рождения.

А сейчас, покачиваясь в кресле-качалке, он поймал себя на том, что даже не может вспомнить, как выглядит ее лицо.

Люда и Диана стартовали четвертыми, сразу за ярко-зеленым «Крузером» Коровкина, рванувшего с места под чмоканье воздушных поцелуев, которые посылала внедорожнику пассионарная невеста миллионера Маргарита. Потом молодой человек махнул флажком, Чайникова изо всех сил нажала на газ, и дребезжащий «УАЗ» поскакал по белоснежной колее, сопровождаемый свистом и улюлюканьем зрителей, восхищенных пулевыми отверстиями, красными звездами и живописными обрывками брезентовой крыши, развевающейся по ветру. «Крузер» хозяина «Хладожарпромторга» несся по колдобинам и ухабам, высоко подпрыгивая. Его двигатель ровно урчал, колеса, покрышки на которых стоили не меньше двухсот долларов каждая, мощно загребали снег. За ним мчался скрипящий «УАЗ» Люды и Дианы, грозящий развалиться на куски прямо в движении. Машина девушек кренилась то вправо, то влево, то срывалась на пробуксовку, а потом и вовсе попыталась кувыркнуться в кювет.

– Диана, отрывай глаза и смотри в карту! Чего ты жмуришься! – прикрикнула на подругу Чайникова. – Следи за движением!

– Я боюсь, – прошептала Грицак.

Она на секунду открыла глаза, но тут же в ужасе закрыла. Люда посмотрела в зеркальце заднего вида. Сзади подруг догонял, сигналя, красный «Мицубиси Паджеро» с большим хромированным кенгуру на капоте. За «Паджеро» мчалась бежевая «Нива».

– Не пустим ни за что, – прорычала Люда, вцепившись в руль, – нам больше всех нужны эти пятьдесят тысяч долларов!

Она нажала на газ до упора. Двигатель взвыл, «УАЗ» помчался еще быстрее. Но «Паджеро» не отставал. А ярко-зеленый «Крузер» Коровкина уходил вперед все дальше и дальше.

Примерно в полдень Еве показалось, что она услышала слабый женский крик.

«Обман слуха?» – подумала она, на секунду прекратив попытки достать ногами обломок балки.

Крик не повторился.

– Показалось, – прошептала Ершова.

Она лежала на земле, вытянув руки, и пыталась дотянуться до лежащей неподалеку балки пальцами босых ног. Пальцы слушались плохо и почти потеряли чувствительность, но девушке удалось-таки подвинуть деревянный брусок на несколько сантиметров.

Ей снова почудился крик.

«Это у меня галлюцинации. Замерзаю», – подумала Ева.

Балка поддалась еще на несколько сантиметров.

– Не сдавайся! – подбодрила сама себя Ершова. – Как поется в песне группы Queen? «Мы будем сражаться до последнего». И это правильно. Победа часто приходит на последних секундах. Число футбольных голов, забитых за мгновение до свистка, огромно. Держись, Ева!

Брусок подвинулся еще на миллиметр. От боли в скованных руках по лицу девушки потекли слезы. Она с трудом пошевелила пальцами рук. Некоторые ногти были обломаны и кровоточили.

Крик послышался в третий раз. На этот раз он звучал громче. Ершова подтянула ноги и стала возле столба на колени.

– Кто здесь? – закричала она.

– Я! – ответил голос. Он звучал с противоположного конца барака.

– Кто это «я»? Как вас зовут? – заорала Ева. Ее сердце быстро колотилось.

«Неужели меня спасут?» – подумала Ершова, чуть не заплакав от счастья.

– Моя фамилия Гнучкина! Я актриса! Начинающая! – отозвался голос.

Ершова пожала плечами. Такой актрисы она не знала, да и профессия женщины, которая кричала откуда-то издалека, но все никак не приходила, Еву ни капельки не интересовала.

– Позвоните в милицию! Срочно! – воскликнула Ева. – Меня наверняка ищут!

– Это вы срочно позвоните! Меня тоже наверняка ищут! – закричала в ответ Гнучкина, голос которой с каждой секундой набирал децибелы. – Мне звонить нечем! И выбраться отсюда я не могу!

– Вы тоже привязаны? – удивилась Ева.

– Нет! Я сижу в яме! Силосной! – горестно проорала Гнучкина.

– Это очень печально, – посочувствовала ей Ева. – А как вы туда попали, в эту яму?

– Меня похитил будущий зять, – простонала актриса, – он меня ненавидит. Немедленно позвоните в милицию!

– Я вам сочувствую, – прокричала Ершова, снова ложась на живот и пытаясь достать ногами балку, которая за прошедший час переместилась в направлении Евы сантиметров на двадцать, – но позвонить в милицию не могу, потому что у меня тоже нет телефона, и я прикована наручниками к балке!

Из силосной ямы послышалось удивленное хрюканье, а потом все затихло.

– Ева? – переспросил Рязанцев. – Вы спрашиваете, как лейтенант Ершова переносит холод? Трудно сказать. Ее матерью была учительница музыки из Архангельска, а отец – ливанский бизнесмен. Они поженились, несколько лет прожили вместе, родили Еву – очень смышленую и красивую девочку, но брак распался. В основном, как я понял, из-за того, что на отца Ершовой, Хасана, смуглого восточного человека, постоянно показывали пальцем, а на мать Евы сыпались насмешки, а иногда и оскорбления.

Чабрецов, внимательно выслушав эту историю, кивнул.

– То есть вопрос об устойчивости к холоду остается открытым.

– Да, – подтвердил полковник, – а вы считаете, что она жива, но в настоящее время находится на улице, а не в помещении?

– Я с трудом представляю, – задумчиво сказал Денис, – куда Ли Минь мог ее подевать? Особенно, если она жива. Ибо, если она мертва, место напрашивается само собой – мусорный контейнер.

– Он мог снять квартиру или гостиничный номер, – пожал плечами полковник.

– Номер не мог, потому что у персонала отеля есть ключи, и первая же горничная обнаружила бы вашу Еву, – сказал Денис Леонидович, насыпая себе в чашку ложку растворимого кофе, потом две ложки сахара и заливая все это кипятком. – Снимать квартиру он не стал бы по той же причине – второй экземпляр ключей есть у хозяев, к тому же искать жилье – это долго и хлопотно. А необходимость куда-то спрятать Еву у него появилась внезапно. Квартиру вашего террориста изучили до мелочей за то время, пока он тут общался со мной. Никаких следов вашей сотрудницы там нет. Кофе будете?

– Нет, спасибо, – отмахнулся Евгений Владимирович. Бездействие и отчаяние давили на него. За последние сутки он, сорокалетний мужчина, постарел лет на десять.

Чабрецов помолчал, помешивая кофе.

– Вообще я бы дал сто против одного, что он убил ее, – сказал Денис.

– Нет, – отрицательно покачал головой Рязанцев, – вернее, это может быть, но вряд ли. Это же заложница. Страховка на случай неприятностей. Но вы правы, Ли Миню Еву совершенно некуда девать. Разве что вывезти в лес и приковать наручниками к первому попавшемуся дереву.

– Мне в голову пришла та же мысль.

– А где он взял машину, чтобы отвезти Ершову в лес? – спросил Рязанцев. – Не на такси же он ехал?

– Думаю, просто угнал, – пожал плечами Денис Леонидович, – для профессионала такого уровня, как он, – это раз плюнуть. Вышел во двор, присмотрел какой-нибудь старый «жигуленок», открыл отмычкой дверь, завел, сунул в багажник девушку, через час поставил автомобиль на место. В ту ночь была метель, пурга, пропажи машины никто не хватился, а все следы занесло снегом.

– То есть, – подытожил полковник, – она может быть сейчас где угодно. В любом лесу, у любого дерева.

– Почти наверняка.

– А если ее кто-то найдет, лыжники или просто любители зимних пеших прогулок?

– В снегу по колено и в сильный мороз? Вряд ли у нас таких экстремалов много.

Они помолчали.

– Он не мог оставить Еву в лесу, – вдруг сказал Рязанцев, вставая, – потому что тогда она наверняка бы погибла, а он вряд ли этого хочет.

– Тогда где?

– Заброшенные деревни, колодцы, фермы, бараки, склады, – принялся перечислять Евгений Владимирович, – причем такие, до которых от дома Чена сравнительно недалеко ехать. Вряд ли он ехал через весь город на угнанной машине с Евой в багажнике. Скорее всего, сразу же выехал на Окружную и подался в область.

– То есть надо исследовать окрестности, – сказал Денис и тоже встал.

– Да.

– И на всякий случай еще раз опросить всех возможных свидетелей и владельцев автомобилей, стоявших в ту ночь неподалеку от дома, в котором снимает квартиру Ли Минь.

Полковнику показалось, что свет в конце туннеля наконец-то забрезжил.

Бежевая «Нива», летящая за красным «Паджеро», ехала как приклеенная, не решаясь сунуться вперед. «Крузер» скрылся за поворотом, с трудом в него вписавшись. Поворот был крутой, с глубокими колеями, вырытыми с снегу ранее проехавшими машинами. Прямо над дорогой свисали ветки – трасса заходила в лес. Испугавшись, Люда чуть-чуть снизила скорость, намереваясь аккуратно повернуть, и тут же о задний бампер машины с хрустом ударился хромированный капот «Паджеро».

– А-а-а-а! – в ужасе взвыла Грицак и зажмурилась.

От удара машину слегка повело в сторону, раскрутило и швырнуло в сугроб. Глумливо сигналя, красный «Паджеро» проехал мимо. За ним, надсадно воя, пролетела бежевая «Нива». На задней двери у нее была наклейка со словами «Не догоню – так согреюсь!».

– Все! Мы последние! – грустно сказала Грицак, обозревая пустынную дорогу.

– Ничего, – подбодрила ее Чайникова, – впереди еще пять кругов, лес, замерзшее озеро и ручей с грязью. Может статься, что победит тот, кто просто одолеет всю трассу.

Люда включила заднюю передачу. Машина вылезла из сугроба, вырулила на дорогу и пустилась в погоню за остальными участниками ралли.

Чен Ли Минь сразу выделил их из толпы. Несмотря на мороз, девушки были легко одеты – так, чтобы продемонстрировать свои прелести. Одна из девиц была крупной брюнеткой, вторая – невысокой миниатюрной блондинкой. Чен окинул их взглядом – чернявая была решительной и ершистой, а блондинка – мягкой и податливой.

– Пойдем, – сказал Ли Минь блондинке.

Девушки окинули его скромную одежду презрительным взглядом.

– Сто долларов в час, – пояснила брюнетка, на секунду вытащив изо рта сигарету. – Тебе не по карману. Поищи лучше по вокзалам, там дешевле.

Кровь ударила Чену в голову. Он засунул руку в карман джинсов и вытащил оттуда пачку денег.

– Ого, – присвистнула брюнетка, протягивая руку к деньгам. Ее глаза засветились алчностью.

– Нет-нет, – капризно сказала блондинка, – он меня первую позвал.

– Пойдем. Здесь недалеко, – процедил Ли Минь, кивая в направлении своего дома.

Он быстро пошел к дому. За ним семенила на каблуках проститутка. Необходимость изображать бедного аспиранта и ходить пешком напрягала Чена, в итальянском гараже которого стояло четыре машины, чем дальше, тем больше.

Еве наконец удалось подтянуть балку. Она была шершавой, неровной и подгнившей с одной стороны. Осмотрев добычу, Ершова нашла два кривых гвоздя, забитых в древесину. Встав на колени и прижимая балку к груди, Ева думала, как бы ей отколоть пару щепок.

– А ведь это еще не конец. Даже если я добуду щепки, мне придется ковырять мерзлую землю, и неизвестно, насколько глубоко вкопано основание столба, – сказала девушка вслух.

Ее левая нога совсем онемела от холода, и Ева всерьез переживала, что может ее отморозить.

– А этого допускать ни в коем случае нельзя, – прошептала она, – потому что тогда мне ее отрежут, и кому я буду нужна? Ни на работу, ни замуж. Хотя, конечно, смотря какая работа. Если умственная, то, может, и не страшно. И смотря какой муж – вон Маккартни женился на Хизер, хотя у нее только одна нога!

Придя от собственных мыслей в ужас, Ершова стала изо всех сил шевелить пальцами ног, чтобы восстановить в них кровообращение. Гнучкина давно молчала, но у Евы не было сил ей кричать.

«Все равно я пока ничем не могу ей помочь, – подумала Ершова, – вот сделаю подкоп под балку, освобожусь, и тогда…»

Что будет «тогда», девушка, честно говоря, не знала. Освободившись, она все равно осталась бы легко одетой и со скованными наручниками руками. Единственный шанс для Евы был связан с попыткой выбраться из барака, покинуть территорию заброшенной фермы и найти каких-нибудь прохожих.

«Но долго ли я протяну зимой в лесу в блузке, джинсах и босиком? – грустно подумала Ева, пытаясь оторвать от балки щепку зубами, – я и так ног почти не чувствую».

С третьей попытки ей удалось, ободрав в кровь нос, отщепить от балки довольно большую щепку. Гнучкина по-прежнему молчала. Из силосной ямы не доносилось ни звука.

Дорога свернула в лес. «УАЗ» с красными звездами на борту влетел под сумрачную сень густых мохнатых сосен и елей и слегка притормозил.

– Здесь опасно, – предупредила Люда, перекрывая рев мотора, – береги голову!

– Ой, – с готовностью испугалась Диана.

– Тут есть резкие подъемы и спуски, – продолжала кричать Чайникова, – нас может сильно бросать. Кроме того, есть опасность, что «УАЗ» сойдет с трассы, но только на этот раз мы не в сугроб врежемся, а в дерево.

Остальные участники гудели где-то далеко в глубине леса. Люда нажала на педаль газа, и девушки ринулись в погоню. Трасса петляла, толстые стволы подходили вплотную к дороге, пару раз машина чиркала бортами, которые киношные бутафоры в свое время высокохудожественно продырявили пулями, о кору деревьев. Диана без перерыва визжала, закрыв глаза. Толку от нее не было никакого. Пот заливал Люде глаза, ее рыжая челка прилипла ко лбу, пальцы впились в руль. Спустя несколько минут они увидели впереди бежевую «Ниву», с ревом шнырявшую между деревьями. Где-то впереди мелькнул красный бок «Паджеро». Ни Коровкина, ни четырех машин, стартовавших перед его зеленым «Крузером», видно не было. Они оторвались и уехали далеко вперед.

– Люська, – прокричала Грицак, – может, ну их, гонки эти? Неужели тебе непонятно, что нам тут ничего не светит?

– Ты это брось, – резко ответила ей Чайникова, выкручивая руль, – разве не знаешь, что российский «УАЗ» – одна из лучших машин для бездорожья в мире? К тому же бороться нужно до конца. Так что ты лучше в карту смотри и маршрутный лист приготовь – мы скоро будем проезжать промежуточный контроль.

Диана вздохнула и, стараясь не смотреть на дорогу, уставилась в карту.

Синяя «десятка» полковника покинула город и углубилась в область. Он не знал, что именно искал – в глубине души Рязанцев понимал, что в ближайших пригородах ничего брошенного нет и быть не может, слишком дорогая земля была в этом регионе. Рядом с Владимиром Евгеньевичем на пассажирском кресле сидел Чабрецов.

– Трансформаторные будки, склады, бараки, сторожки, закрывшиеся киоски, – перечислял Денис Леонидович, – причем нас интересуют те, что видны с трассы. Вряд ли Чен Ли Минь, не являющийся местным жителем, искал объект долго. Это что-то крупное. В идеале – какие-то заметные руины.

Рязанцев вел машину медленно, внимательно оглядывая окрестности.

– К тому же этот объект должен быть виден в темноте, – добавил полковник, – ведь Чен Ли Минь отвез туда Еву ночью или ранним утром. А если учесть, что сейчас декабрь и дни очень короткие, то почти наверняка все происходило в темноте. И если наш герой нашел этот объект быстро и в темноте, то сейчас, днем, мы и подавно должны его увидеть.

Чабрецов кивнул. Эти логические построения были более чем шаткими и включали слишком много «если». Если Ева жива, если Ли Минь отвез ее именно в область, а не привязал к трубе в ближайшем подвале, отперев ржавый замок отмычкой, если он не бросил ее в лесу или не приковал там к дереву, а оставил Ершову именно в заброшенном здании…

Вопросов было слишком много, а ответов и времени – слишком мало.

Режиссер Селедкин спал до обеда и проснулся в хорошем настроении. Он сделал себе чайку, вытащил из буфета коробку розового зефира в шоколаде и уселся завтракать и смотреть, как солнечные блики сияют на белоснежном снегу. По тропинке, протоптанной в сугробе, прошел человек с елкой. Близился Новый год. Леня Селедкин съел одну зефирку, потом вторую.

– За папу, за маму, – цинично сказал он, глядя на градусник, висевший за окном и показывающий довольно сильный мороз.

«Да, мадам Гнучкиной не позавидуешь, – притворно вздохнул режиссер, – в яме, наверное, сейчас нежарко, не кормят, не поят, и даже нет телевизора».

Шутка про телевизор Селедкину понравилась, и он гнусно захихикал.

– С другой стороны, – продолжил разглагольствовать режиссер, – она же хотела сыграть главную роль в фильме ужасов про птицефабрику! Пусть вживается в образ, изучает фактуру. Коровник, конечно, не индюшатник, но при некоторой доле воображения и за неимением лучшего – сойдет.

Он съел еще одну зефирку, которая показалась ему вкуснее, чем предыдущие.

– Кстати, о папе, – сказал он сам себе, – надо бы ему позвонить. Он – человек уже пожилой, а квартирка-то у него о-го-го! Тут нужен глаз да глаз, папенька у меня вдовец, еще женится на какой-нибудь бойкой студентке-лимитчице, и не видать мне наследства, как своих ушей.

Но папе Селедкин не позвонил. Где-то в глубине души его мучил острый стыд за свой моральный облик, и он боялся, что после разговора с отцом муки совести станут еще острее.

– Лучше я кино посмотрю. Голливудское, – решил режиссер. – А отцу позвоню завтра.

Но спокойно посмотреть фильм у Лени не получилось. Примерно на середине картины его осенила неприятная мысль.

«А вдруг кто-нибудь найдет ее? В силосной яме? Живую? – ужаснулся режиссер. – Например, какие-нибудь местные жители, тырящие стройматериалы? Или заблудившиеся спортсмены? Или подростки? Или, хуже того, милиция!»

Раньше Селедкину казалось, что Гнучкина совершенно точно не переживет морозную ночь в яме, но сейчас его начали одолевать сомнения. В конце концов, его несостоявшаяся теща – женщина крупная, полная, а жир хорошо согревает длинными холодными ночами. Он встал, выключил видео и начал одеваться. Ему срочно нужно было проверить, жива ли мать его невесты Риты и шантажиста Жорика.

– Если скончалась, то я просто закопаю яму. Если не скончалась, то тоже закопаю, – решил он.

Леня вышел из квартиры и начал спускаться по лестнице.

Лес кончился внезапно, и «УАЗ» помчался вниз по склону и вылетел на залитое слепящим солнцем замерзшее озеро. На льду машину сразу же повело, закрутило, и Чайникова, отчаянно ругаясь, еле-еле вывела автомобиль на какое-то подобие колеи.

– Я даже и не предполагала, что ты знаешь такие слова, – растерянно пробормотала Диана, которую на минуту затошнило.

На озере был хороший обзор. Привстав, Люда увидела и бежевую «Ниву», и наглый красный «Паджеро», и ярко-зеленый «Крузер» Коровкина, и черный стремительный «Порш Кайенн» перед ним, и серый «Мицубиси Монтеро», отчаянно пытающийся уйти от «Порша», который наступал «Монтеро» буквально на задние колеса. И совсем вдали, у рощи, которая росла на противоположной стороне озера, стояла скирда, на которой был расположен пункт промежуточного контроля. Люда нажала на газ. Низкое, зимнее и очень яркое солнце ослепляло, свет отражался ото льда и дробился радугой, оставляя в глазах фиолетовые круги. Диана, на мгновение залюбовавшаяся этим царством Снежной королевы, скорее почувствовала, чем заметила, как серый «Монтеро» вильнул, наклонился, и вдруг его задние колеса взлетели в воздух, а кабина нырнула вниз. «Порше» сделал на льду полицейский разворот, уходя от столкновения, по льду пошли трещины, на белой гладкой поверхности выступила темная вода. Хлопнула дверца, в последний момент на ломающийся лед вывалились пилот и штурман «Монтеро», и большая мощная машина с тихим шелестом ушла под воду. Последней исчезла выхлопная труба. Раздался плеск. Зеленый «Крузер» снизил скорость и осторожно попятился от полыньи. Пилот и штурман «Монтеро» смотрели на темное пятно, проглотившее их стального коня, со смесью шока и недоверия.

– Садитесь! – прокричал Коровкин экипажу погибшей машины. – Залезайте ко мне! Я отвезу вас на берег! А потом, когда гонки закончатся, мы вытащим ваш внедорожник. Тут мелко.

Мимо полыньи, грустного экипажа и примкнувшего к ним хозяина «Хладожарпромторга» промчались красный «Паджеро» и бежевая «Нива». Они даже не снизили скорость. Люда притормозила.

– Уезжайте оттуда! – закричала она в окно. – А то сейчас и вы провалитесь! Трещины расширяются!

Увидев, что к зеленому «Крузеру» тянется черный язык воды, Коровкин стремительно затолкал в свой автомобиль ошеломленный экипаж погибшего «Монтеро» и запрыгнул сам.

В этот момент его передние колеса ушли под воду, и огромный зеленый внедорожник угрожающе накренился.

Чен быстро раздевал проститутку, которая смотрела на Ли Миня чем дальше, тем с большим беспокойством. Богатый опыт и недюжинная интуиция подсказывали девушке, что с этим парнем нужно держать ухо востро.

– Ты знаешь, я садистов не люблю, – сказала блондинка, – если ты из таких, то я, пожалуй, пойду. И денег мне не надо.

Чен вытащил из кармана зеленые банкноты и помахал у девушки перед носом. Она заколебалась. Ли Минь продолжил стаскивать с блондинки майку, короткую юбку и колготки. Колготки зацепились, Чен рванул тонкую ткань, раздался треск. Девушка протестующе закричала.

– Ничего, купишь себе новые, – процедил Ли Минь сквозь зубы.

Он толкнул блондинку на кровать, на ходу расстегивая ремень брюк.

– Двести долларов и ни центом меньше, – отрезала девушка, оценив его антропометрические характеристики.

Чен ничего не ответил. Он потянул за пряжку, и через секунду у него в руках оказался ремень. Ли Минь взмахнул им в воздухе – кожаный конец пролетел в сантиметре от лица блондинки.

– Ты что? – взвизгнула девушка. – Я, ты думаешь, чем торгую! А ты мне лицо норовишь испортить!

Чен навалился на блондинку, на мгновение придавил ее, а когда отпустил, руки девушки оказались привязанными к спинке кровати.

А потом Ли Минь взял порванные в клочья колготки и завязал блондинке рот.

– Интересно, – сказал Чен вполголоса, – у тебя настоящие волосы или тоже парик?

И он сильно потянул блондиночку за осветленную перекисью прядь.

Ева копала, тяжело дыша. Канавка вокруг столба углублялась. К сожалению, движения девушки были скованы и их амплитуда была маленькой. Зато Ершова постепенно согревалась.

– Ах он гад, – храбро сказала Ева, вспоминая Ли Миня, – вот поймаю его, мало не покажется!

Ямка постепенно углублялась, но до основания столба Ершова никак докопаться не могла. Земля смерзлась, желтая сухая солома впивалась в руки.

– Ничего, дело движется, – пробормотала Ершова, – главное, не сдаваться. Если я выживу, то смогу рассказать о Ли Мине кое-что интересное. Например, что у него в детстве была ручная анаконда, что он заподозрил во мне контрразведчицу, а сам факт таких мыслей свидетельствует не в его пользу. Потому что контрразведку боятся только те, кто является шпионом. Все. Точка. На воре и шапка горит.

Ей послышался слабый крик со стороны силосной ямы.

– Мадам Гнучкина! Как вы себя чувствуете? – закричала Ева. – Я пытаюсь сделать подкоп под столб, к которому привязана!

Некоторое время актриса не отвечала. Ершова перестала ковырять землю.

– Я тоже копаю! – раздался из силосной ямы крик, перешедший в кашель. – Потому что боюсь, что мой будущий зять приедет добить меня!

– О ужас, – прокричала ей в ответ Ева, – а что он, так вас не любит?

– Просто ненавидит, – провыла Гнучкина, – поэтому я не сижу без дела, а тоже копаю! Пытаюсь сделать ступеньки!

И она опять закашлялась.

«Простыла, – подумала Ева, – еще бы. Пожилая женщина, зима, а она, наверное, тоже легко одета, как и я».

– Если я смогу выбраться, то помогу вам копать! – хрипло прокричала Гнучкина, – а то, если мой будущий зять приедет и увидит тут живыми и меня, и вас, он убьет нас обеих! Вас – как свидетеля!

– А за что ваш зять вас так ненавидит?

– Ох, – простонала актриса, – нехорошо мы с ним обошлись, нехорошо. Режиссер Селедкин, мой будущий зять, когда-то задушил свою любовницу из ревности, а свалил все на сердечный приступ. Но мой сын Жорик, работавший тогда механиком сцены, все видел и даже сфотографировал эту, с позволения сказать, «репетицию».

– А потом? – полюбопытствовала Ева.

– А потом, когда у нас кончились деньги, мой муж ушел жить к соседке, Жорик попытался начать свой бизнес, но обанкротился, а моей дочери Риточке постоянно не хватало на наряды, и мы о нем, режиссере-убийце, вспомнили.

– И начали шантажировать?

– Увы.

– И поначалу он выполнял все ваши требования?

– Именно так, – горестно подтвердила Гнучкина и два раза кашлянула. – Мы просили у него денег – и он давал. Потом я сказала, что хочу стать актрисой, и он обеспечил мне главную роль в своем новом фильме. Затем мы потребовали, чтобы Селедкин женился на моей дочери Риточке. Он развелся со своей женой, какой-то невнятной рыжей корректоршей, и собрался сочетаться с моей девочкой законным браком. И тут мой сын Жорик написал сценарий фильма ужасов про индюков-мутантов, и Селедкин взбунтовался. Он похитил меня, сунул в багажник, привез сюда и сбросил в силосную яму.

– Вы читали сказку о золотой рыбке? – спросила ее Ева.

– Да. К сожалению, – всхлипнула актриса. – Я долго думала, сидя тут, в яме. Самым правильным было бы отнести эти фотографии в милицию.

– Конечно. Потому что шантаж – это тоже преступление, – сказала девушка.

– А вы-то кто и как сюда попали? – спросила из ямы Гнучкина.

– Я лейтенант Ершова, – пояснила Ева, – меня привез сюда опасный террорист, который охотится за технологией создания ядерной бомбы в кустарных условиях, и я тоже боюсь, что он вернется и убьет меня. Ну и вас, конечно, заодно. Как же иначе!

Из ямы послышались шорох и скрежет. Гнучкина принялась копать ступеньки вдвое быстрее.

– Гнучкина? – спросил Чабрецов в трубку. – Извините, никаких комментариев дать не могу. Действительно ли она пропала? Могу сказать лишь, что по факту ее пропажи возбуждено уголовное дело. Больше, извините, никаких подробностей.

И он отключился.

– Журналисты, – пояснил он полковнику. – Уже знают, что пропала актриса, известная оригинальным исполнением роли юной дочери владельца ранчо в любовном триллере режиссера Селедкина. Корреспонденты жаждут горячих подробностей.

Синяя «десятка» методично прочесывала окрестности. Честно говоря, полковника очень слабо интересовала актриса Гнучкина и очень сильно – лейтенант Ершова.

«Женюсь, обязательно женюсь, – думал Владимир Евгеньевич, – если, конечно, она согласится. А женившись, посажу ее на кухне, в полнейшей безопасности, и буду охранять денно и нощно».

Он сцепил зубы. Они колесили по окрестностям уже несколько часов. За это время Чабрецов и Рязанцев нашли три брошенных металлических киоска, две бытовки, два полуразвалившихся общественных туалета, заброшенную овощебазу, заколоченный кирпичный домик с покосившейся вывеской «Прием стеклотары» и дощатое сооружение непонятного назначения, к которому вели ржавые рельсы.

– Может, мы не там ищем? – спросил полковник Дениса Леонидовича. – Может, надо прочесывать заброшенные частные дома в деревнях?

Рязанцев остановил свою «десятку» и, развернув карту, углубился в ее изучение. Потом он посмотрел на часы, и его сердце болезненно сжалось. От Евы не было никаких вестей уже очень, очень давно.

Коровкин включил заднюю передачу, но лишь ухудшил свое положение. От вибрации трещина стала расползаться быстрее, послышался угрожающий треск. Люда и Диана увидели, как штурман «Крузера» машет руками и что-то кричит. Через секунду он спрыгнул на лед и отбежал от терпящего бедствие внедорожника. Еще спустя мгновение распахнулись задние двери, и оттуда вывалился экипаж серого «Монтеро», недавно погибшего в пучине.

В кабине «Крузера» остался только Юрий Борисович Коровкин, хозяин «Хладожарпромторга». Его машина отчаянно газовала, но передние колеса не могли выбраться из западни и постепенно погружались в черную воду, на которую было холодно даже смотреть, не то, что в ней плавать.

– Люська! Что делать! Он погибнет! – отчаянно закричала Грицак. – Коровкин сейчас утонет вместе с машиной!

Чайникова поставила машину на ручной тормоз, а Диана выскочила на лед и, стараясь не слишком топать, помчалась к «Крузеру». Остальные наблюдатели тем временем отошли от гибнущего внедорожника на приличное расстояние и оттуда кричали и махали руками. Машина уже вся была в воде и медленно погружалась. Коровкин продолжал газовать, сидя в кабине.

«А он еще и пристегнут ремнем безопасности! – мелькнуло в голове у Грицак. – Если машина сейчас уйдет под воду, ему не выбраться».

– Юрий Борисович, – крикнула Диана прямо в окно зеленого внедорожника. – Глушите двигатель и не шевелитесь. Сейчас мы вас вытащим!

Она стояла по колено в воде, и ледяная жидкость лилась ей прямо через верх ботинок.

Коровкин заглушил двигатель. Машина продолжала погружаться. Диана чувствовала, как лед под ее ногами прогибается и воды становится все больше и больше.

Не успела блондинка, пошатываясь, выбраться из подъезда, как перед ней нарисовались двое мужчин.

– Извините, ребята, – отрезала девушка, – сегодня я больше не работаю.

– Федеральная служба безопасности, – отрекомендовался один из парней, показывая блондинке корочку, – я – старший лейтенант Олег Скляров, а это – лейтенант Николай Яровенко.

Глаза проститутки испуганно забегали.

– Да я это… по любви! – защебетала она.

– Не пугайтесь, – успокоил девушку Олег. – Просто мужчина, в квартиру которого вы только что ходили, предположительно является международным террористом. Его ищут во многих странах.

– Я так и подумала, что он какой-то преступник! – закивала блондиночка, вытаращив глаза. – Он такой ужасный, такой жестокий, весь в шрамах, что-то под кожей зашито, и глаза у него черные, страшные! А еще у него пачка долларов.

Блондиночка достала сигарету и нервно закурила.

– Он вам хорошо заплатил? – спросил Николай.

– Не особо, – уклончиво ответила девушка. – Но у него очень, очень много денег. А одет так бедно! И очень хорошо говорит по-русски. Он китаец, кореец или японец, да?

– Ни то, ни другое, ни третье, – ответил Олег, – у террористов национальности нет. Предполагается, что он – правая рука самого бен Ла… Ой, то есть одного из самых известных террористов современности. Скажите, девушка, вы ничего подозрительного не заметили?

– Ничего подозрительного. Разве что настораживает хорошая туалетная вода и то, что у него много денег. А одет он при этом очень бедно, чуть ли не из секонд-хенда, просто-таки в тряпье.

– А что он вам говорил? – не сдавался Николай. – Ну вспомните хоть пару фраз.

Девушка покраснела.

– Ну, например, он спрашивал, настоящие ли у меня волосы или тоже парик.

– Тоже парик? – переспросил Олег, и они с Николаем переглянулись.

Чен явно намекал на фальшивую косу Евы Ершовой.

Режиссер Селедкин обогнал синюю «десятку», неспешно ехавшую вдоль обочины, и прибавил газу. В багажнике у него лежала большая совковая лопата.

– Закопаю. И как я раньше не догадался, что надо это сделать? – спросил он сам себя. – В жизни ее там никто не найдет, в яме этой. Жива не жива – неважно. Засыплю землей, снега сверху набросаю, и поминай, как звали. И свадьбу заодно отменим. Какая уж тут свадьба, когда маменька пропала!

Он довольно захихикал.

– А потом я потихоньку и Жорика сюда, в яму, спроважу, – улыбнулся режиссер, – подведу к краю, он наклонится, а я его – ногой под зад!

Селедкин прибавил газку и совершенно некстати вспомнил, как изнывал от ревности много лет назад, когда доброжелатели сообщили ему о том, что актриса Зинченко, исполняющая роль Дездемоны и являющаяся по совместительству его, Селедкина, любовницей, крутит шашни с парнем, занятым в роли Яго. О, как взбесился тогда он, как затопал ногами! И вот результат – не удержался, в припадке гнева слегка придушил Зинченко, а она и скончалась. Кто же знал, что у нее слабое здоровье? И кто ж мог предположить, что в этот самый момент кое-кто его, Селедкина, сфотографировал через щель неплотно прикрытой двери?

– Ничего, – сказал сам себе Леня, – на этот раз меня никто не увидит.

В зеркало заднего вида он увидел, как синяя «десятка», в которой просматривались контуры двух мужчин, неспешно движется в правом ряду в том же направлении, что и его, Селедкина, «Форрестер».

– Понял! Спасибо! – крикнул Диане хозяин «Хладожарпромторга» и заглушил двигатель. Диана опрометью бросилась назад, к «УАЗу».

– Держи трос, – сказала подруге Люда, – беги, привязывай к фаркопу. И если машина начнет уходить под воду, не вздумай нырять и пытаться спасти своего принца на железном зеленом коне. Температура воды около нуля, сердце сразу остановится.

Грицак посмотрела на Чайникову дикими глазами и, схватив трос, побежала назад к «Крузеру». Коровкин вылез из кабины и стоял теперь рядом со своим внедорожником и смотрел, как задние колеса скрываются в мутной ледяной воде вслед за передними.

– Привязывай! – прокричала ему Диана, незаметно и не без умысла переходя с Коровкиным на «ты».

Владелец «Хладожарпромторга» привязал трос к фаркопу. Машина угрожающее кренилась, ее зад поднимался все выше и выше по мере того, как нос уходил по воду.

– Какой ужас, – пробормотала Люда, запрыгивая в кабину «уазика».

Двигатель бывшего бутафорского реквизита взревел, покрышки автомобиля с визгом заскользили по льду. Коровкин и Диана кинулись прочь от «Крузера».

– Это идиотизм! – прокричал хозяин «Монтеро». – Они сейчас и «УАЗ» утопят! Тем более там девка за рулем! Она же чайник! Филолог по образованию! Я читал ее личное дело!

– Фигня, – спокойно ответил ему миллионер Коровкин, – «УАЗ» очень хорошая машина. И девушка тянет моего «Крузера» очень грамотно. А то, что филолог – это даже хорошо. Представляю, как литературно она сейчас там, в кабине, выражается! Уж точно не матом кроет!

«Уазик» взревел мотором, все четыре его покрышки отчаянно цеплялись за лед.

«Хорошо, хоть шины шипованные, – думала Люда, – иначе вообще шансов не было бы никаких, „Крузер“-то тяжелее».

В этот момент зеленый внедорожник вздрогнул и медленно, нехотя, двинулся назад, вылезая из воды на твердый лед. «УАЗ» ревел двигателем, колеса визжали, поднимая изо льда морозную пыль, на которой тут же начинала переливаться радуга. «Крузер» медленно, но верно выползал на безопасное место.

На плечо Дианы легла тяжелая рука.

– Спасибо, – сказал Коровкин.

– Да не за что, – покраснела Грицак.

– Вы молодцы – добавил Юрий Борисович. – Поужинаете сегодня вечером со мной? Например, мы можем встретиться в ресторане «Лимпопо» около девяти вечера. Там подают чудесные шашлыки из крокодила по-сенегальски.

– Конечно, – заулыбалась Диана, тут же забывая о том, что у нее холодные и мокрые ноги, – мы придем. А как ваша невеста на это посмотрит? Ревновать не будет? – подмигнула Грицак.

– Ну, мы же чисто по-дружески, – недоуменно прогудел Коровкин. – По-дружески же можно!

Люда тем временем вытащила «УАЗом»«Крузер» на сухое место. Зрители закричали «ура» и захлопали, а Юрий Борисович расцеловал Люду в обе щечки и еще раз повторил приглашение на ужин.

Ева все копала и копала, когда из силосной ямы раздался какой-то шум, послышалось пыхтение и над ее краем появилось толстое женское лицо с вытаращенными глазами.

– Ой, – воскликнула Ева, – мадам Гнучкина, неужели вам удалось выкопать ступеньки!

– Не сгла-а-а-зь, – завопила голова, потом послышался шелест и что-то гулко ударилось о дно ямы.

– О, ужас, – задохнулась от волнения Ершова и перестала копать, – мадам Гнучкина! Извините! Вы живы?

Из ямы не доносилось ни звука. Видимо, актриса не удержалась на краю и рухнула вниз.

– Мадам! Отзовитесь!!! – закричала Ершова. – Что с вами? Вы меня слышите?

Тишина. Ева снова схватила палку и стала копать вокруг столба так быстро, как только могла. Ей показалось, что где-то вдали слышится звук подъезжающего автомобиля. Девушка подняла голову.

Нет, вроде послышалось. Она снова стала копать изо всех сил. Из силосной ямы больше не доносилось ни звука.

– Неужели это я виновата в том, что она упала, – пробормотала Ева, изо всех сил работая щепкой. Она разбивала комья земли и отгребала их ладонью в сторону так далеко, как ей позволяли наручники, обвитые вокруг столба.

– Мадам Гнучкина! – снова крикнула Ершова, начиная плакать.

Но в яме было тихо.

– У нас теперь никаких шансов, – сказала Диана, – мы отстали ото всех на целый круг.

В спину девушкам, только что стартовавшим от полыньи на озере, уже сигналил маленький грязный внедорожник «Сузуки Витара», который шел первым. Погода изменилась, солнце скрылось, начал идти снег и подул ветер.

– Все равно надо бороться да конца, – пожала плечами Чайникова, – может, никто из них не доедет. Видишь, «Монтеро» утонул, а у спасенного нами «Крузера» спасовала электроника. Уже минус два.

– Это все от влаги, – сказала Грицак, – «Крузеру» весь капот водой залило, еще секунду, и он бы утонул.

– Ничего, – улыбнулась Люда, – он высохнет и в следующий раз всех обгонит.

– Зато Коровкин нас вечером на ужин пригласил, – мечтательно вздохнула Грицак. – В ресторан «Лимпопо», около девяти вечера.

– Пойдешь без меня, – сказала Чайникова.

– Как это? – удивилась Диана. – Нас же вдвоем позвали. Он так и сказал.

– Ну подумай, – проникновенно сказала Люда, – ну зачем там я? Это же твой принц! К тому же там наверняка будет эта: с красным ртом и на шпильках, его невеста. Видела, как она его от нас оттаскивала! Прямо волоком по снегу.

Диана насупилась.

– Не переживай, – улыбнулась Люда, – если это действительно именно твой принц, то никого не бойся. Даже невесты на высоких каблуках. И уж, конечно, не комплексуй по поводу лишнего веса! Многим мужчинам нравятся именно такие девушки – пухленькие и мягонькие.

«Сузуки Витара», лидер гонки, и «УАЗ» Люды и Дианы – глубокий аутсайдер – приехали к первой контрольной точке одновременно. Но «Сузуки» обошел девушек на один круг. Впереди оставалось еще четыре.

Ева докопала до основания столба совершенно внезапно.

– Ура! Урр-р-ааа! – закричала Ершова.

Она остановилась, отложила щепку и растерла замерзшие руки, на которых отпечатались синяки от наручников, впивающихся в кожу, и ноги, которые отчаянно болели от холода.

– Еще полчаса порыть, и я смогу передвигаться, – сказала девушка.

Со стороны силосной ямы опять раздался шум.

– Мадам Гнучкина! Вы живы?! – воскликнула Ершова. – Я уже почти откопала столб! Держитесь, как только освобожусь, я попытаюсь вам помочь!

Тут девушке снова послышался звук двигателя. На этот раз он был гораздо ближе. В то же мгновение над краем силосной ямы появилось круглое лицо актрисы. С невероятной ловкостью она перемахнула через край и упала на четвереньки.

– Это он! Мой зять! – приглушенно прокричала она. – Я узнала его машину по звуку двигателя!

Ужас придал ей сил, она вскочила и довольно бодро сделала несколько шагов.

– Ой, – воскликнула Гнучкина, увидев Еву. – А вас-то, милочка, он точно убьет. Как свидетеля.

Шум автомобиля слышался все четче и четче. Гнучкина колебалась. Ершова стояла на коленях возле столба и молчала. Потом незадачливая актриса схватила какую-то железку, лежащую в углу барака, и принялась остервенело копать вокруг столба, к которому были прикованы руки Евы. Глаза Ершовой наполнились слезами благодарности.

Машина остановилась. Водитель заглушил двигатель. Гнучкина копала, тяжело дыша. Земля летела во все стороны. Ева обреченно смотрела на дверь. От ужаса она едва могла дышать.

– Есть! Давай! – коротко приказала Гнучкина. Ершова упала животом на колкий пол и просунула цепочку, соединяющую наручники, под столбом, повисшим в воздухе: теперь он держался только за счет того, что был прибит к балке, поддерживающей крышу.

Скрипнула старая рассохшаяся дверь.

– Бежим! – прошептала Гнучкина.

Но бежать Ева не могла. Он долгого сидения в одной позе у нее онемели ноги.

Солнце скрылось, налетел ветер и пошел снег. «Десятка» остановилась перед дорогой, ведущей в сторону фермы, которая виднелась вдалеке на пригорке.

– Проверим? – спросил Рязанцев Чабрецова.

– Можно. Но, по-моему, она действующая, – отозвался Денис Леонидович, – смотри, сколько туда ведет следов. За последние сутки сюда приезжали машины. Одна была здесь совсем недавно. А Чен в настоящее время находится у себя в квартире, мне только что звонили ребята.

Полковник остановил «десятку», вышел и посмотрел на колеи. Их быстро засыпало снегом.

– Три машины, – сказал он, глядя на следы. – Две проехали туда и назад, и одна – только туда. Совсем недавно. Надо бы посмотреть.

Чабрецов и Рязанцев посмотрели на далекую ферму.

– А проедем? – засомневался Денис Леонидович.

– В крайнем случае, будем толкать, – пожал плечами полковник. – Но проверить это место надо. Если бы ферма была действующей, дорога была бы более укатанной.

– Может, к ней есть подъезд с другой стороны, – предположил Чабрецов.

Они снова залезли в «десятку» и поехали по дороге, на которую падал белый пушистый снег, к ферме.

Получив отметку в контрольный лист, девушки снова поехали вперед. Теперь трасса шла по просеке. Под снегом был рыхлый песок, и автомобиль бросало из стороны в сторону. Девушки ехали быстро, и расстояние между «УАЗом» и «Сузуки», шедшим первым, постепенно сокращалось. Люда посмотрела в зеркало заднего вида. Из-за поворота вынырнул черный стремительный «Порш Кайенн». Он был так потрясающе красив, что у Чайниковой захватило дух.

Шедший впереди «Сузуки» тем временем полетел вниз по склону и с разгону врезался в воду ручья, текшего по дну балки.

– Эффектно, – пробормотала Диана, глядя на фонтан воды.

«Сузуки», ставший после проезда через ручей еще грязнее, преодолел ручей, пробрался через камыши и жидкую грязь на противоположном берегу потока и начал взбираться по склону балки.

– Диана, аккуратно, – предупредила подругу Чайникова, – каждый последующий подъем будет все более и более трудным – обрати внимание, каким скользким стал склон, утрамбованный колесами машин!

«УАЗ» на всем ходу врезался в воду. Взлетели брызги. В ту же секунду девушки ослепли – лобовое стекло залила вода пополам с жидкой грязью.

– Ой, – воскликнула Грицак, – куда мы едем? Я ничего не вижу!

– Должна видеть! Кто, в конце концов, у нас штурман? – рассердилась Люда. – Можешь открыть окно и высунуть голову.

– А иначе никак? – переспросила Диана тоненьким жалобным голосом. Совать голову в окно ей совсем не хотелось.

– А иначе будем ехать по приборам, – сказала Чайникова и засмеялась.

В этот момент дворники, метавшиеся по стеклу вправо и влево, наконец более-менее расчистили обзор. Прямо перед собой девушки увидели «Сузуки», медленно и с трудом поднимающийся по склону. Послышался глухой удар, «УАЗ» накренился, но удержался на колесах. От толчка «Сузуки», ставший таким грязным, что его цвет и вовсе было невозможно определить, немного продвинулся вверх, но потом начал стремительно съезжать по склону вниз, к ручью. Его колеса скользили по грязной снежной каше. «УАЗ» съезжал вместе с ним. А сзади уже подбирался черный «Порш Кайенн». Он с ревом прорвался через ручей, подняв тучу брызг и теперь стремительно приближался к «УАЗу» и «Сузуки», безнадежно скользящим вниз по склону – колеса обеих машин вращались изо всех сил, но жижа из снега, воды и грязи не обеспечивала должного сцепления. У «Сузуки» был погнут бампер, ржавый перед «УАЗа» болтался на одном винтике.

Торжествующий «Порш», видящий, что лидер гонки попал в такое сложное положение, тут же изменил траекторию и поехал в объезд дороги, через снег. Почти касаясь брюхом сугробов, прекрасная машина прорывалась по обочине. Вверх, вверх и вверх! С надсадным ревом черный внедорожник ехал прямо через снег, по девственному склону. И тут…

– А-а-а-а-а!!! – в ужасе закричали девушки.

«Порш Кайенн» наклонился и сорвался с обрыва, на который уже почти выехал. Передние колеса автомобиля взлетели в воздух, он тяжело упал на бок и, переворачиваясь, полетел вниз, в ручей.

Чен ждал завтрашнего дня. Решив поужинать, он хотел было сходить в ресторан, но потом счел, что безопаснее всего будет все же посидеть дома. Поэтому он купил себе пачку пельменей, местное национальное блюдо, сварил их, высыпал в тарелку и добавил туда же банку красной икры. По телевизору показывали футбол, играли «Челси» с «Барселоной». «Челси» Ли Минь люто ненавидел.

– Абрамович, – пробормотал он со злостью, – несколько миллиардов, бизнес, дом, дети, красивая жена, да еще и «Челси» в придачу! А я? Всего лишь миллионер, и все время в бегах, все время с чужими паспортами, без постоянной подруги, без детей и без спокойствия. Хотя футбольный клуб купить могу. Правда, не такой, как «Челси».

Он смотрел футбол и злился. Его беспокоила красивая русская контрразведчица.

– Я не знаю, не знаю, – сказал Чен по-английски, сверкая темными восточными глазами, – она мне в плюс или в минус? Будет ли она в итоге выигрышным козырем или из-за нее я провалю все дело? Ее ищут. Возможно, я успею первым – получу документы от Кондрашкиной, красавицы с лошадиным задом и корсетом а-ля Кармен, или они-таки успеют раньше?

Ли Минь встал и заходил по комнате туда и назад.

– Может, Еву надо было убить и закопать, – спросил он сам себя, – там такая яма рядом удачная была? Всего-то и дел, что земли сверху набросать, а потом еще немного снега. Впрочем, – продолжил он свою мысль, – поехать туда и убить ее я всегда успею.

Чен подошел к окну и выглянул вниз. Во дворе на скамейке сидели и беспечно курили два молодых человека. Ли Минь присмотрелся. Это были Олег и Николай.

– Нет, на ферму ехать нельзя, – процедил Чен сквозь зубы, – за мной следят, причем теперь наблюдение усилилось.

Олег и Николай терпеливо ждали. На подъезд Ли Миня они не смотрели, но тем не менее было ясно, что со входа не спускают глаз. То, что именно эти ребята – кадровые сотрудники ФСБ, Чен вычислил давным-давно.

Ли Минь подошел к окну, выходящему на проспект.

– Уйти от них – пара пустяков.

Он оделся, вышел на балкон и стал быстро, как паук, спускаться с пятого этажа по водосточной трубе.

Ноги Евы свело судорогой, и она упала прямо возле столба, под который так долго делала подкоп.

– Бежим! – прошипела ей в ухо Гнучкина.

– Не могу! Ноги, – простонала Ершова сквозь сцепленные от боли зубы.

Шаги приближались. Что-то звякнуло, как будто посетитель заброшенной фермы нес лопату и случайно зацепился ею за дверной косяк.

Гнучкина в ужасе оглянулась, а потом схватила Еву под мышки и, тяжело дыша, поволокла ее по полу. Острая замерзшая солома впивалась девушке в спину, блузка трещала по швам и рвалась. Актриса поскользнулась, упала, снова встала, еще раз рухнула прямо на Ершову, чуть не задушив ее своим полным тяжелым телом, но затем опять вскочила на ноги и потащила едва дышавшую Еву по неровному земляному полу. Окно было уже рядом. Из него дул ледяной ветер. В помещение влетал рой снежинок. С трудом дотащив девушку до окна, Гнучкина принялась подталкивать девушку вверх.

– Помогай! Цепляйся! – придушенно выла Гнучкина.

Сзади еще раз звякнуло. Ужас придал актрисе сил. Она напряглась и сделала хороший толчок, как штангист. Ева упала грудью на покосившуюся оконную раму, зацепилась цепочкой, соединяющей наручники, за какой-то выступ и, перевалившись, рухнула головой вниз в сугроб. Спустя мгновение прямо на нее обрушилось тяжелое тело Гнучкиной. От удара Ершова на мгновение потеряла сознание, но холодный снег быстро отрезвил ее.

– Бежим! Бежим! Быстрее в лес! – продолжала глухо завывать женщина, пытаясь тащить Еву по глубокому снегу. Снежинки падали и падали сплошной белой стеной.

Ершова с трудом встала на дрожащие ноги, упала, снова встала и медленно заковыляла в сторону больших елей, нижние ветви которых тонули в огромных сугробах.

«Десятка» ползла по дороге, стараясь попасть в колею, сделанную предыдущими машинами. Снег все шел и становился, казалось, со временем все гуще и гуще. Ферма, стоявшая на холме, медленно приближалась. Темное кирпичное сооружение казалось зловещим.

– Людей там не видно, – сказал Чабрецов, пристально смотрящий на здание, до которого оставалось около семисот метров.

– Проверим, – коротко ответил Владимир Евгеньевич.

Машина почти касалась поверхности дороги и каждую секунду могла сесть на брюхо. Колею, по которой ехала «десятка», быстро заносило снегом.

– Резина зимняя? – спросил Денис Леонидович полковника.

– «Вредештайнер Сноустар», голландская, – кивнул Рязанцев. – Может, и доедем.

– В крайнем случае, я подтолкну, – сказал Чабрецов.

Владимир Евгеньевич кивнул. В эту же секунду колеса «десятки» провалились в какую-то яму, невидимую под снегом. Колеса завизжали и сорвались в пробуксовку.

– Вот и наступил момент, когда нужно толкнуть, – вздохнул полковник.

Он поднял голову и посмотрел на здание вдали, полускрытое плотной пеленой падающих снежинок. Черное, приземистое, длинное, оно было похоже на лениво лежащего на холме зверя.

«Ева, Ева, где ты сейчас?» – с тоской подумал Евгений Владимирович, помимо воли вспоминая оливковую кожу девушки и ее темные восточные глаза.

Чабрецов вышел из машины и уперся руками в задний бампер застрявшей «десятки». Двигатель взревел. Раз! Два! Машина продвинулась на пару сантиметров и снова застряла в сугробах, которые росли не по часам, а по минутам.

Летящий с обрыва «Порш» тяжело переворачивался в воздухе. Люди стояли и смотрели, как огромная машина мнется и корежится с каждым ударом о землю, окна ее разлетались мелкой стеклянной пылью. Внедорожник сделал последний кульбит и тяжело приземлился в ручей, подняв тучу брызг. При этом машина глубоко зарылась в грязь. В наступившей тишине было слышно, как шелестит камыш и испуганно чирикают снегири.

– Обалдеть, – громко сказал пилот «Сузуки». Его штурман потрясенно молчал, открывая и закрывая рот, из которого не доносилось ни звука.

– Мама дорогая! – воскликнула Диана.

– Они там хоть живы? – прошептала Люда.

В следующий момент все вчетвером уже бежали к «Поршу», беспомощно лежавшему колесами вверх.

Зайдя в обжигающе холодную воду, Люда присела и заглянула в выбитое окно.

– Машина-то хоть не взорвется? – испуганно спросила ее полненькая Грицак.

– Нет, – покачал головой штурман «Сузуки», который наконец обрел способность внятно выражаться, – у этого автомобиля при перевороте на крышу автоматически глушится двигатель.

– Да! Но все равно машину жалко! – раздался из «Порша» женский голос, и в окно неспешно вылезла крупная девица. С другой стороны в воду плюхнулось еще одно тело, также выползшее из разбитого в хлам транспортного средства.

– Пупсик, ты не пострадал? – зычно крикнула девица.

– Нет, – радостно засмеялся стокилограммовый пупсик, выныривая из камышей, – у нас хорошая, крепкая, надежная и безопасная машина.

– Была.

– Да, – согласился пилот «Порша», – но это ничего. Мы купим новую.

– Только на этот раз не черную, – сказала штурман внедорожника, смотревшего в небо всеми четырьмя колесами, – черное мне не идет, лучше белую или розовую.

– Ладно, дорогая. Купим зеленую, как у Коровкина, – легко согласился пупсик.

В этот момент с противоположного склона ручья раздался рев и показался красный «Паджеро». Прямо за ним, впритирку, ехала бежевая «Нива». Они лихо форсировали водную преграду и, обдав грязной водой людей, собравшихся у перевернутого «Порша», помчались вверх по склону. При этом красный «Паджеро» аккуратно объехал по обочине грязный «Сузуки» и стоящий впритирку с ним ржавый «УАЗ» Люды и Дианы.

– Даже не остановились! – ахнули девушки. – А вдруг нужна какая-то помощь? У нас же ЧП! Перевернулась машина.

– А им все равно, – нахмурившись, ответил пилот разбитого «Порша», – им нужен приз.

– Нам тоже он нужен! Очень! – подала голос Диана.

– Им очень-очень нужен приз, – уточнила штурман «Порша», лежащего в ручье вверх колесами, – у них долги.

Красный «Паджеро» взобрался на вершину холма и исчез. За ним пробралась и бежевая «Нива».

– Они едут вместе! – осенило Диану. – «Нива» «паджерику» не конкурент! Наоборот!

– Правильно, – кивнул пилот синего «Ниссана», – на «Ниве» едут механик и штурман-дублер.

– А разве так можно? – спросила Грицак, наклоняя голову. Ее круглые глаза потемнели от гнева. – В регламенте написано, что гонка индивидуальная!

– Нельзя, – сказал хозяин погибшего «Порша», – поэтому предлагаю вам тоже ехать вместе. Из четырех участников получатся два экипажа. Тот, кто приедет первым, поделится призом с напарником.

Люда и Диана быстро и молча обменялись рукопожатиями с пилотом и штурманом грязного «Сузуки» и ринулись по машинам.

Звонок от Ивана Ивановича прозвучал совершенно внезапно. Селедкин стоял на краю ямы с лопатой в руках и недоумевал. На дне никого не было. Валялась какая-то трава, жалкие кучки соломы, комья земли, но мадам Гнучкиной не наблюдалось. В этот момент и зазвонил телефон. Совершенно ошарашенный режиссер взял трубку.

– Сынок! – сказал профессор.

– Да, – прошептал Леня замогильным голосом, не отрывая взгляда от дна ямы.

– Ты правда женишься?

– Не знаю, – прохрипел режиссер.

На него медленно накатывал ужас. Его будущая теща сбежала! О, нет! Нет!

– То есть ты еще не решил? – уточнил профессор.

– Я решил, но у меня проблемы с тещей, – выдавил из себя Селедкин, покачиваясь на краю силосной ямы.

– Большие? – заволновался Иван Иванович.

– Да! Она пропала! – выпалил режиссер, озираясь.

– Ах, эти женщины, – промурлыкал отец, – она, наверное, пошла в ближайший магазин, увлеклась примеркой вуальки, и вуаля!

– Она не просто пропала! Она сбежала! Вылезла из ямы! Тут нет ни одного магазина в радиусе пяти километров! – В голосе режиссера прорезались истерические нотки.

– Ты уверен, что она сбежала? Может, ее съели бешеные кроты? Или заклевали индюки-мутанты? – засмеялся Иван Иванович.

Леня прикусил губу. Он отключил связь, лег на живот и принялся осматривать края ямы. Спустя мгновение он обнаружил ступеньки, вырытые острой лучиной, а еще через минуту уже крался по следам Гнучкиной с острой лопатой в руках, принюхиваясь, как гончая. В живых будущую тещу режиссер Селедкин оставлять не собирался.

Чен неторопливо шел к базарчику. Ему была нужна машина, а где легче всего угнать автомобиль? У большой торговой точки, где припаркованы тысячи машин, а их владельцы бродят где-то по рядам, выбирая себе морковку, капусту и свеклу посвежее и подешевле.

Ли Минь быстрым шагом подошел к парковке и огляделся. Прямо у забора стояли грязные «Жигули» первой модели, номера были заляпаны до состояния полной нечитабельности. Чен улыбнулся, потом осмотрел машину.

Никаких намеков на сигнализацию.

Вытащив из кармана отвертку, Ли Минь надел перчатки, легко вскрыл замок, распахнул дверцу и нырнул внутрь. Резким движением руля сломал вставку в замке зажигания. Открыл капот. Вышел из машины и оборвал провод с плюсовой клеммы катушки зажигания. Вместо него он положил свой провод, снял фишку с управляющего провода стартера и установил контакт на плюс аккумулятора. Двигатель заработал. Улыбнувшись кривой, злобной полуулыбкой, Ли Минь сел на старенькое протертое сиденье и нажал на газ.

Он ехал за Евой. Ее нельзя было оставлять в живых.

Дрожа от холода и страха, женщины забились под ветви большой ели. Нижние лапы огромного раскидистого дерева доставали почти до земли, создав таким образом нечто вроде шатра с толстым шершавым стволом посредине. Внутри было сумрачно, холодно, но ветра не было.

– Посидим здесь! – предложила Ева, опускаясь на твердую землю.

– Нет, нельзя! Он нас здесь быстро найдет. Надо бежать дальше, – теребила ее Гнучкина.

Ершова с трудом поднялась на ноги. Ее голова уперлась в ветви ели. Актриса тем временем сняла сапожки и стянула с ног симпатичные махровые носочки фиолетового цвета с надписью Adidas.

– На! Надевай, – сказала Гнучкина, – они теплые.

Она быстро натянула на замерзшие и порезанные ноги Ершовой носки.

– Бедная девочка! Кто это тебя так? – впервые за время знакомства спросила она.

– Это все мировой терроризм виноват, – прохрипела Ева.

Гнучкина принялась снимать пальто на бархатной подкладке. Под верхней одеждой у нее был трикотажный джемпер.

– И это тоже надень, – сказала Гнучкина, протягивая девушке джемпер.

В носках и джемпере Еве стало теплее. Сразу же захотелось лечь, свернуться калачиком и заснуть тут, под ветками.

– Кстати, как вас зовут? – спросила Ершова, но Гнучкина вдруг сделала огромные глаза, зашипела, приложив палец к губам, и в ужасе дернула головой, показывая в сторону фермы. Что-то зашуршало, потом раздалось знакомое звяканье лопаты.

Режиссер Селедкин был уже совсем близко.

Маргарита Гнучкина сидела за столиком в импровизированном кафе, расположенном в шатре, наскоро собранном под открытым небом, и отчаянно мерзла. Ей хотелось выпить и закурить, но девушка не собиралась рисковать – а вдруг Коровкин, ее жених номер два, не поощряет распитие спиртных напитков? А вдруг его оттолкнет запах табака? Маргарита решила потерпеть и теперь с сожалением смотрела на молодого человека, лихо опрокинувшего стаканчик водки и удовлетворенно крякнувшего.

«Ничего, вечером дома выпью пивка и покурю», – подумала Риточка, заказывая третью чашку кофе.

Вокруг расположилась бойкая журналистская братия. Акулы пера веселились, болтали по телефонам и ждали финиша гонок. Девушка потягивала темную жидкость, в которой было мало кофе и мало сахара, но очень много воды, и думала, за кого бы ей выйти замуж.

«Коровкин богаче. Но зато Селедкин намного известнее!» – думала она.

Несмотря на очевидное благосостояние, кое-что в поведении хозяина «Хладожарпромторга» Риту искренне беспокоило. И этим что-то было желание Юрия Борисовича сделать из нее домохозяйку и многодетную мать большого дружного семейства, о чем он как-то обмолвился.

– Ах, Рита, – сказал Коровкин, не сводя с девушки зачарованного взгляда, – представляешь, как я буду счастлив, приходя домой, где ты будешь ждать меня с горячим ужином и в окружении симпатичных детишек.

– Да! Да, дорогой! – с энтузиазмом ответила тогда ему Маргарита, внутренне содрогаясь.

На самом деле она мечтала ходить по ночным клубам, показам, дефиле, салонам красоты и магазинам. Перспектива сидеть дома, готовить и рожать детей ее нимало не привлекала.

«Может, лучше Селедкин? – продолжала раздумывать Риточка. – С фотографиями, которые есть у Жоры, я буду держать его в ежовых рукавицах».

Тем не менее ее беспокоило неустойчивое финансовое положение Леонида Ивановича.

Совсем замучавшись из-за отсутствия сигареты, бутылки пива и необходимости принимать решение, Маргарита Гнучкина допила кофе и перевернула чашку, намереваясь погадать на кофейной гуще.

– Ха! Кольцо? Кто бы сомневался, – улыбнулась Рита, признав в неровном коричневом круге обручальное колечко. – Если бы мне небеса подсказали, от кого его лучше принять!

Рита хотела было позвонить маме, но потом вспомнила, что родительница бесследно исчезла, поэтому девушка никуда звонить не стала, а заказала четвертую чашку кофе и принялась ждать Коровкина, параллельно обдумывая его возмутительно патриархальные взгляды на брак.

– А может, выйти и сразу с ним развестись? – решила она. – Коровкин наверняка мне неплохо заплатит при разводе. А потом можно будет и за Селедкина замуж выйти!

«Это раньше для девушки было главное – хорошо выйти замуж, – вспомнила Риточка наставления своей подруги Ядвиги, уже год как томящейся в польской тюрьме, – сейчас же главное – хорошо развестись».

Гнучкина довольно засмеялась, прикрывая рот, накрашенный ярко-красной помадой, и смахнула с рукава невидимую пылинку. Идея о разводе ей очень нравилась.

Чабрецов толкал машину. Рязанцев газовал. Синяя «десятка» медленно и с трудом продвигалась вперед. За последние пятнадцать минут автомобиль преодолел лишь пару метров. Наконец полковник заглушил двигатель и выпрыгнул в снег.

– Денис Леонидович, – крикнул он красному, покрытому потом Чабрецову, – предлагаю бросить машину здесь. Пешком мы дойдем быстрее!

– Согласен, – кивнул Денис, потирая руки, на одной из которых было четыре пальца, – пойдемте, Владимир Евгеньевич.

Полковник взял из машины телефон, натянул капюшон и захлопнул дверцу «десятки». Коротко пикнула сигнализация. Мужчины быстро пошли в сторону фермы, едва видневшейся сквозь плотную пелену падающего снега.

Внезапно полковник остановился. Чабрецов тоже стал как вкопанный, но все было тихо.

– Что-то случилось? – спросил Денис Рязанцева.

Евгений Владимирович медлил с ответом. Ветер стих. Вокруг царила полная, глухая тишина, от которой звенело в ушах.

– Глупости, наверное, – медленно ответил он, – но я ее чувствую.

– Кого? – не понял Чабрецов.

– Еву.

Полковник поднял ладонь, очень широкую и очень мужскую, и положил ее под диафрагму, в район солнечного сплетения.

– Здесь. Она где-то здесь, – сказал он.

Чабрецов едва скрыл скепсис, хотя в душе у него что-то екнуло.

– Быстрее, – коротко сказал Рязанцев, срываясь с места, – у нее проблемы.

– С вами раньше такое бывало? – спросил полковника Чабрецов, с трудом переводя дух. Его ноги застревали в высоком снегу, бежать было тяжело. – В смысле, э-э-э, экстрасенсорные озарения?

– Нет, – ответил Владимир Евгеньевич, – раньше никогда не было, потому что раньше я никого не любил. Во всяком случае, не любил так, как ее.

Ферма приближалась, но медленно. Очень медленно.

«УАЗ» полз вверх по склону, как улитка, и тащил за собой «Сузуки».

– Эх, надо было раскошелиться-таки на новые покрышки, – сетовал Рома, пилот маленького грязного внедорожника, глядя на задние фонари «УАЗа», один из которых был разбит. Трос, которым были связаны обе машины, натянулся, как струна, и чуть не лопался.

Штурман посмотрел на него темными умными глазами, но ничего не ответил. С его точки зрения, говорить о покрышках в такой момент было уже поздно.

– Ничего, – сказал Рома, – «УАЗ» очень хорошая машина, по проходимости ей равных нет. Они нас вытащат.

В это время в кабине «УАЗа» Диана выкручивала мокрые носки.

– У нас совсем нет шансов на победу? – спросила Грицак.

– Никаких, – подтвердила Чайникова. – Но у «Сузуки» – есть.

– А за третье место приз дадут? Осталось же четыре машины всего, и мы сейчас идем третьими.

Люда засмеялась. От непрерывной борьбы с непослушным рулем у нее очень устали руки.

– Регламент надо читать внимательнее, штурман, – сказала она. От утомления ее веснушки, казалось, стали ярче, а рыжие волосы, напротив, потускнели. – Все получает победитель.

– Все пятьдесят тысяч долларов?

– Да, – кивнула Люда. – Впрочем, нам наверняка вручат грамоту.

Машины ползли вверх, как две большие грязные черепахи.

Чен ехал в сторону фермы на угнанных у базара «Жигулях». По-прежнему шел снег, и это Ли Миню было очень на руку – меньше становился шанс нарваться на пост ГИБДД.

– Завтра утром, – сказал Чен вслух на своем родном языке, – у меня будет то, что нужно моему шефу.

«Приходите в понедельник в половине десятого, за полчаса до начала заседания. Иван Иванович попросил кое-что вам передать. Я вам это принесу», – вспомнил он слова доцента Кондрашкиной.

Чен приоткрыл окно и закурил, потом попал в колею, но вырулил. Бензина было мало, требовалась заправка. На заднем сиденье угнанной машины лежал большой розовый заяц. Ли Минь посмотрел на часы.

– Скоро потемнеет, – пробормотал он, – и тогда никто не помешает мне добраться до фермы и убить Еву. А завтра утром я получу обещанное, переправлю все нашему человеку, ждущему меня в Хабаровске, и исчезну, растворюсь, пропаду с тем, чтобы через пару месяцев материализоваться на границе с новым паспортом.

В Хабаровске Чена ожидал человек, связанный с их террористической группировкой. У него был новый паспорт для Ли Миня.

Справа показалась заправка «ЛУКойла», и Чен, поморгав поворотником, свернул. Он любил, когда бак был залит бензином доверху, это была одна из его маленьких слабостей.

Мадам Гнучкина прорвалась через плотные еловые ветки, таща за собой Еву. Она пыхтела, как паровоз. Ужас придавал женщине сил. Ершова упала в снег, но актриса тут же подняла ее. Идти, а тем более бежать с наручниками ужасно неудобно, но деваться было некуда: за спиной женщин раздавалось шуршание – это за ними гнался режиссер Селедкин, вооруженный острой лопатой.

– Быстрее! Быстрее! – шептала Гнучкина.

Ева старалась, как могла. Два раза она падала в снег, но актриса поднимала ее, и они бежали дальше. Сверху падали снежинки, сугробы все углублялись, осложняя беглянкам продвижение, но также затрудняя перемещение режиссеру, жаждущему еще раз примерить амплуа убийцы.

Они не бежали, а брели по колено в снегу, иногда проваливались по пояс. Сзади за ними прорывался сквозь ветви Селедкин.

– Стой! – зарычал он, но женщины только прибавили ходу.

Темнело.

– Это наш шанс, – задыхаясь, сказала Ева, – если стемнеет, он нас не поймает.

– Фигушки, – парировала актриса, потрясая обширными телесами, – на снегу нас все равно хорошо будет видно. Снег-то белый.

– Эй, почему вас двое? – вдруг раздался сзади растерянный голос режиссера, вынырнувшего из веток густой ели. – Кто там?

Женщины улепетывали во весь опор.

– У меня что, в глазах двоится? – пробормотал Леонид Иванович, опуская лопату.

Он присмотрелся. Правая фигура, петлявшая среди кустов, точно принадлежала его будущей теще, в этом он был уверен. А вот вторая, длинноволосая, стройная, но как странно держащая руки…

– Определенно девушка, и молодая, – сделал вывод Селедкин. – Что ж мне, убивать обеих?

Так как другие варианты все равно не просматривались, режиссер снова схватил лопату и, оскалившись, продолжил преследование.

Люда давила на газ. Диана так устала и замерзла, что вообще почти ничего не соображала. Ее хватало лишь на то, чтобы изредка подавать на контрольных точках бумаги, которые молча штамповал представитель ассоциации автоспорта. Грязный «Сузуки» ехал впереди, девушки держались позади. В какой-то момент Диану от беспрерывной тряски и швыряния из стороны в сторону стало тошнить.

– Держись, подруга, – сказала ей Люда, хвостик ее рассыпался по плечам. Рыжие волосы казались медными. – Лучше подумай, что ты купишь, если мы победим. Имей в виду, что мы можем рассчитывать только на половину суммы.

– Вечернее платье, – не раздумывая, ответила Диана. – Такое, чтобы скрывало мою полноту.

– Не глупи, – рассмеялась Чайникова, – ты пухлая, как булочка. Чего тебе скрывать-то? На самом деле, шансов за то, что мы победим, очень мало, – честно сказала она Грицак, – у второй команды две машины, при поломке одной из них вторая продолжит борьбу. А у нас только «Сузуки». Мы-то на целый круг отстаем.

– Мы вообще можем их обойти? – спросила Диана. – Хотя бы теоретически?

Зад красного «Паджеро» и бежевая «Нива» маячили метрах в ста перед «Сузуки», впритирку за которым ехал, громыхая, ржавый «УАЗ» девушек.

– Да, – кивнула Люда. – Теоретически обойти можем. На озере. Там много места. Наверняка Рома попытается сделать это. А мы будем отвлекать конкурентов.

– Ой, – вдруг пробормотала Диана, – меня тошнит уже невыносимо. У меня морская болезнь!

Со стороны сиденья штурмана раздались характерные звуки.

– Если бы только это, – ровным голосом отозвалась Чайникова, не выпускающая руль из побелевших от напряжения пальцев, – у нас странно гудит правый подшипник. Как бы он не полетел!

«Сузуки» тем временем подъехал к бежевой «Ниве» уже вплотную. Лес закончился. Впереди тускло засияла серебром поверхность озера, скованного льдом. Лед был покрыт слоем снега и представлял собой совершенно гладкую белоснежную поверхность.

– Там же где-то полыньи, – проговорила Диана, – ты точно помнишь, где?

– Да, – ответила Люда.

На самом деле она вовсе не была в этом уверена.

Четыре машины вылетели на лед. Теперь они ехали, практически упираясь друг другу в бамперы.

Заправщик скользнул по Чену равнодушным взглядом и заправил ему полный бак 92-го бензина.

– Ну и погода, – сказал он, принимая деньги, – видимости вообще никакой.

– Да, – кивнул Ли Минь, – типично российская зима.

– Ничего, – пожал плечами заправщик, почесав небритую щеку, – скоро начнется глобальное потепление, у нас все растает, а в Сибири зацветут яблони.

– Но зато затопит весь Лаос, – насупился Чен Ли Минь.

– Ну и фиг с ним, – легко согласился заправщик, закручивая пробку бензобака. – Кому он нужен, этот Лаос?

На асфальте, слегка припорошенном снегом, виднелась небольшая лужа бензина, вытекшего из заправочного шланга.

«Мне нужен. Это моя родина!» – хотел было сказать Чен, но сдержался.

Вместо этого он вытащил из кармана зажигалку.

«Щелкнуть, подождать, пока загорится огонек, бросить в лужу, – злобно думал Чен, – узнает тогда, что такое Лаос и кому он нужен».

Он сцепил пальцы и сдержался.

– Ничего, – бормотал Ли Минь, отъезжая с заправки, – вот сделаем мы бомбу, и тогда все запляшут под нашу дудку.

До фермы оставалось совсем немного. Дорога сворачивала в лес. И там было по колено снега. Чен остановился, вышел из машины и посмотрел на покрышки угнанной «копейки».

– «Морозко», – прочитал он по слогам. – И шины, судя по рисунку протектора, зимние. Вполне и по снегу могут проехать.

Он удовлетворенно кивнул, нащупал под задником ботинка тонкий длинный стилет, а потом сел в машину и поехал дальше.

– Можно не спешить, – сказал он по-лаосски, – я не могу себе представить ситуацию, чтобы русская разведчица выбралась из той западни, где я ее оставил. Стальные наручники, столб и почти полное отсутствие одежды. Да, она все еще там. И я ее убью!

Автомобиль повернул, и Ли Минь увидел стоящую на холме ферму. До нее было всего несколько сотен метров.

Полковник шел вверх по склону. Летящий прямо в лицо снег набивался в нос, рот и залеплял глаза. За его спиной пыхтел Чабрецов.

– Владимир Евгеньевич, вы знаете, почему генералы не бегают? – спросил Денис полковника.

– Нет, – отозвался Рязанцев, – если бы я был генералом, то, возможно, и знал бы.

– Потому что в мирное время это вызывает смех, а в военное – панику.

Несмотря на нервное напряжение, Владимир Евгеньевич улыбнулся, а потом повернул голову и посмотрел назад. Снег сразу же засыпал все следы. Ферма была уже совсем близко. Черные провалы окон зловеще зияли. Темнело.

– Этот анекдот мне рассказал тамада на нашей с Алевтиной свадьбе, – сказал Чабрецов.

– Вы женаты? – спросил Рязанцев.

– Да, на профессоре, – улыбнулся Чабрецов. – Мы познакомились в поезде.

– На профессоре? – переспросил Евгений Владимирович.

– Почему-то при слове «профессор» у людей в сознании сразу же возникает образ седого старичка, – сказал Денис Леонидович, – а не молодой и красивой женщины. Но в моем случае это именно так.

Ферма еще немного приблизилась. Мужчины тяжело дышали на ходу.

– Вон там! – вдруг приглушенно воскликнул Денис, показав рукой куда-то в сторону от здания.

Они побежали. Спустя мгновение полковник вскрикнул и провалился в снег по пояс.

Чабрецов остановился.

– Беги один! Проверь, что там! – воскликнул полковник. – Похоже, я застрял. Тут что-то типа заброшенного люка. Я сейчас попытаюсь выбраться.

Чабрецов секунду колебался, а потом вытащил пистолет и побежал в ту сторону, где ему послышался женский крик.

Доцент Кондрашкина ходила туда-сюда по квартире. Даже у себя дома она была одета вычурно и кричаще – на ней был шелковый оранжевый пеньюар, подпоясанный кушаком, и розовые атласные туфли с помпонами. Волосы, выкрашенные в цвет воронова крыла, лежали на плечах упругими завитками. Запах духов был такой силы, что перехватывало дыхание. Впрочем, саму Веронику Гавриловну запахи не особенно волновали. Сегодня она нервничала по гораздо более серьезному поводу.

– Я же точно слышала разговор, – говорила Кондрашкина сама себе, – и у меня нет никаких сомнений, что я правильно поняла ситуацию. Конечно, Чен не тот, за кого себя выдает. Ха! Женская интуиция у меня колоссальная.

Она прошла в кухню и налила себе зеленого чая с жасмином.

– Конечно, я принесу Ли Миню то, что ему нужно, – пробормотала Вероника Гавриловна, делая маленькие глоточки из фарфоровой чашки с изображением дракона. – Правда, он ничего не говорил о цене. Но надеюсь, что сумма меня не разочарует.

Тем не менее доцент Кондрашкина очень, очень беспокоилась.

Ева едва передвигала ноги, налившиеся свинцовой тяжестью.

– Все! Не могу! – прошептала она, останавливаясь перед густыми зарослями каких-то колючих кустов.

Гнучкина подтолкнула ее под спину. Из рта актрисы вырывались клубы пара, а глаза горели фанатичным огнем. Не удержавшись, Ершова едва не упала, но Гнучкина подхватила ее под мышки и потащила через кусты, колючки которых больно впивались Еве в руки и в ноги, а также царапали ее спину.

Режиссер, лопата которого тускло поблескивала, был уже совсем близко. При виде него у Евы проснулись новые силы. Она вскочила на ноги и принялась продираться через кусты вместе с Гнучкиной. Скорость их передвижения при этом несколько повысилась. Сзади опять звякнуло – Селедкин зацепил лопатой за ствол дерева.

Ева повернула голову. Бешеный режиссер был уже совсем близко. До Евы доносилось его хриплое дыхание.

– Нам от него не уйти! – прохрипела Ершова.

– Бежим! – закричала в ответ Гнучкина. – Я вижу дорогу, а по ней едет какая-то машина!

С радостными криками женщины ринулись вперед. У них проснулись новые силы, открылось второе дыхание. Не чувствуя ни холода, ни боли, они мчались в сторону, как они верили, спасения.

По дороге ехала старая грязная «копейка».

– Нам надо вырываться вперед, – прошептала Люда, отирая одной рукой пот, выступивший как от физического напряжения, так и от ужаса, – мы сейчас свернем направо. Есть шанс, что наш маневр отвлечет пилотов «Паджеро» и «Нивы», и тогда «Сузуки» сможет обойти их слева.

Грицак послушно закивала.

– Диана, – сказала Люда подруге, – готовься. Сейчас мы будем жертвовать собой.

Штурман «УАЗа» посмотрела на нее с ужасом.

– А может, не надо? – спросила она.

– Не надо. Но что делать? – философски отозвалась Чайникова.

Прищурившись, Люда оценила расстояние. Маневр, который она задумала, был очень рискованным, но она понимала, что других шансов может и не представиться. Вся поверхность озера была покрыта слоем снега, колеи видно не было, и совершенно непонятно, где именно проходила трасса. На это она и рассчитывала. Перекрестившись и глубоко вздохнув, Люда повернула руль в сторону полыньи.

Проводив глазами убегающего Чабрецова, застрявший в люке Рязанцев отчаянно пытался освободиться. Его нога была словно зажата в тиски. Полковник попытался расслабиться, но нога сидела крепко. Тогда Владимир Евгеньевич, не привыкший сдаваться на волю обстоятельств, принялся раскапывать снег вокруг себя. Он работал и работал, пока не показалось металлическое кольцо, в которое он провалился примерно по колено. Кольцо было старым, ржавым и перекошенным.

– Коммунальщики совсем не следят за порядком, – выругался Рязанцев, пытаясь пошевелить ногой.

Нога явно была цела. Полковник продолжил копать. Через несколько минут выяснилось, что ботинок Евгения Владимировича попал в узкую щель между двумя кирпичами. Присмотревшись, Рязанцев удивился: кирпичи были клейменными.

– Лет сто этому люку, не меньше, – удивился он.

Оставив попытки вырвать ногу из плена, полковник согнулся в три погибели и вытащил ногу из ботинка. Оказавшись на свободе, Рязанцев изо всех сил побежал в ту сторону, куда скрылся Чабрецов, глубоко проваливаясь в снег ногой в белом носке.

Чен проехал мимо полузасыпанной снегом синей «десятки» со служебными номерами, и сердце у него заколотилось.

– Кто это? – прошипел Ли Минь, пристально глядя на машину. – Неужели ФСБ?

Он еще мог повернуть назад. Оставался шанс, что Ева умерла от холода и уже ничего не расскажет. В то же время могло быть и так, что появление машины в окрестностях заброшенной фермы не имеет к пропавшей девушке никакого отношения.

На секунду Чен задумался, а потом осторожно двинул машину вперед. За всю свою карьеру он никогда не избегал опасности, стремясь встретиться с ней лицом к лицу. Некоторые коллеги восхищались им, некоторые считали, что он часто идет на неоправданный риск – свойство глупцов, а не героев.

– Ты должен беречь себя, – укорял его духовный наставник, читавший им проповеди о благе, которое несет терроризм планете, – конечно, ты попадешь в рай, в отличие от тупой толпы, которую мы развеем по ветру, но стоит ли спешить? Земля перенаселена, мы убьем лишних, а на их место поселим наших братьев и сестер и их потомков! Поэтому ты не должен рисковать понапрасну – у тебя еще слишком много задач впереди. Ты опытный воин, Чен, тебе доверяет наше руководство, поэтому береги себя, не дай овцам, обреченным на уничтожение, затоптать тебя.

Но Чен был слишком нетерпелив, слишком горяч. Ему нравилась идея сделать ядерную бомбу, взорвать ее в каком-либо большом городе – прежде всего на ум Ли Миню приходил Лондон – и потом наслаждаться людским ужасом и паникой, а также тем фактом, что планета очищается от – как он верил – «лишних» людей.

– Меня никто не остановит, – прорычал Чен по-английски, – если надо будет, я убью их всех, включая тех, кто приехал на ферму за Евой!

До здания было всего около ста метров, когда Ли Минь увидел, как по лесу бегут две женщины, в одной из которых он без труда узнал Ершову в наручниках. За ними бежал какой-то мужчина с острой лопатой наперевес.

– Офигеть, – в изумлении воскликнул Чен и выскочил из машины, прихватив тяжелую стальную монтировку, лежавшую в угнанном автомобиле. – Хай! – крикнул он Еве, бегущей к нему с радостным выражением на измученном лице.

Радость на лице девушки сменилась изумлением, потом – ужасом.

– Не-е-ет! – закричала Ершова, хватая женщину постарше за рукав, – это тоже убийца! На этот раз мой!

– Вот гады! – откликнулась женщина постарше и в сердцах выругалась.

Ли Минь засмеялся, потом взмахнул монтировкой и двинулся навстречу женщинам, объятым смертельным страхом.

«УАЗ» набирал скорость, подпрыгивая на неровностях льда, скрытых под слоем снега. Диана вжалась в кресло и зажмурилась. Краем глаза Люда видела, что красный «Паджеро» притормозил, сбитый с толку, но потом снова двинулся вперед. А вот бежевая «Нива» резко свернула направо, пустившись в погоню за девушками.

– Ага! Попался! – торжествующе воскликнула Люда. – Диана, держись!

Грицак зажмурила глаза и сморщилась от ужаса, изо всех сил упираясь ногами в пол. Впереди показалась небольшая впадина, снег над которой был чуть темнее, чем у окружающего льда, – полынья, в которую провалился серый «Монтеро», уже затянулась тонким свежим льдом, ее присыпало снегом. Диана открыла один глаз, увидела приближающуюся впадину на поверхности озера, ойкнула и снова зажмурилась. «УАЗ» храбро ехал прямо к полынье, скованной тонким молодым льдом. За ним мчалась бежевая «Нива».

– Люся, я не исландец! – простонала Диана, возведя глаза к небу.

Чайникова, чье лицо от нервного и физического напряжения обильно покрылось испариной, из-за чего рыжие волосы прилипли ко лбу, взглянула на подругу с изумлением.

– Известно, – пояснила Грицак, чьи полные щеки подпрыгивали в такт колдобинам, – что у четверти исландцев подкожный жир плотный и толстый, как у тюленей. Из-за этого они спокойно могут плавать в холодной воде. Генетическая мутация! А-а-а-а!

В этот момент передние колеса «УАЗа» с красными звездами выехали на тонкий лед. Снег разлетелся. Прозрачная корка, под которой плескалась темная вода и смутно угадывались контуры утонувшего ранее «Монтеро», прогнулась, хрустнула, но внедорожник на большой скорости преодолел опасное место и выехал на твердый безопасный лед.

– Ура! Ура!! – закричали девушки.

«Нива», ехавшая сзади, слегка притормозила – ее пилот увидел растекавшееся по снегу мокрое темное пятно. Это было ошибкой. Передние колеса машины успели выехать на место с толстым льдом, а вот задние – нет. «Нива» накренилась назад. Из приоткрытого окна раздался забористый мат. В этот момент лед проломился, и бежевый покоритель полей и ланов встал «на попа». Радиатор уставился в серое зимнее небо. Что-то булькнуло, и двигатель заглох. В тишине, нарушаемой только треском льда, плеском воды и непрерывными матюгами экипажа, автомобиль погружался в воду, как «Титаник», – сначала медленно, потом все быстрее и быстрее.

– Они же утонут! – закричала Диана. – Мы будем убийцами!

– Спокойно, – оборвала ее Чайникова, глядя на погружающуюся «Ниву». – Не нервничай.

В этот момент погружение автомобиля замедлилось, а потом и вовсе прекратилось.

– Они уткнулись в утонувший ранее «Монтеро», – пояснила Люда, излучая олимпийское спокойствие. – Дальше тонуть некуда.

У стоящего носом вверх бежевого внедорожника открылось окно. Оттуда показалась рука с сигаретой.

– Твою мать, – негромко выругался штурман «Нивы», стряхивая пепел в воду.

Красный «Паджеро» и грязно-серый «Сузуки» стояли на льду неподалеку. Их экипажи наблюдали за разыгравшейся драмой. Увидев, чем все закончилось, оба внедорожника рванули с места. Но в этом случае «Сузуки» был быстрее. Машина, громко воя мощным дизелем, успешно проехала через озеро и, взобравшись по склону, первой подъехала к контрольной точке. Подъехавший красный внедорожник с угрозой ткнул «Сузуки» в бампер.

– Поехали, – махнула рукой Люда, – еще неизвестно, чья возьмет. «Паджеро» так просто не сдастся.

Чайникова нажала на газ, и девушки поехали к контрольной точке по белой гладкой поверхности, пролагая в снегу глубокую колею.

Чабрецов бежал по снегу. Пистолет, который он вытащил из кобуры, был благополучно засунут обратно, чтобы не мешался. Плотные белые хлопья, падающие с неба, не давали Денису Леонидовичу возможности хорошенько рассмотреть окружающее пространство. Он шел вдоль длинного забора, частично поваленного, из которого кое-где торчали балки, колья и прогнившие доски. Забор окружал ферму, создав возле заброшенного здания, зияющего выбитыми стеклами, нечто вроде двора.

Пару раз Денису казалось, что он слышит женские крики. Чабрецов остановился и прислушался.

– Может, это птицы? – проговорил он.

Крики больше не повторялись. Денис – невысокий, крепкий и темноволосый, пошел вперед, внимательно прислушиваясь и глядя вперед своими глазами-буравчиками.

Чабрецов прошел мимо перекошенных ворот, одна половина которых качалась на одной петле, а вторая – отсутствовала вовсе, и хотел было пойти дальше, как вдруг его взгляд зацепился за что-то массивное и металлическое.

Во дворе фермы, сразу за забором, стоял автомобиль «Субару Форрестер». Присвистнув, Денис свернул к автомобилю, на ходу вытаскивая пистолет.

Женщины все бежали и бежали, не желая сдаваться и принимать лютую и неминучую погибель. За их спинами звучали издевательский смех Чена и звяканье лопаты режиссера Селедкина. Преследователи приближались. Они были молодыми здоровыми мужчинами, а Ева и мадам Гнучкина – измученными и физически истощенными представительницами слабого пола, одна из которых к тому же была закована в наручники.

– Все, больше не могу, – прошептала Ершова, – пусть убивают!

– Ни за что, – отчеканила актриса. – Будем сражаться до последнего!

– Все равно нам осталось недолго, – простонала Ева, вздымая к небу красивые темные глаза, еще более прекрасные, чем тогда, когда она скрывала их естественный цвет голубыми контактными линзами. По ее грязной, покрытой пылью щеке ползла большая прозрачная слеза. – Еще пару минут, и они нас догонят!

– Долго – недолго, – проворчала актриса, тяжело дыша. – А сдаваться нельзя! Нельзя! Мы же все-таки не в дикой прерии! Тут же где-то люди могут быть!

Гнучкина зацепилась за кусты и упала в сугроб. Она ворочалась, пытаясь подняться, но только еще глубже погружалась в снег.

– А-а-а-ах, – вдруг выдохнула актриса.

Ева, повернувшаяся к преследователям, которые были уже в паре метров, вдруг потеряла Гнучкину из виду. Она посмотрела направо, налево, пытаясь сфокусировать взгляд слезящихся от боли и мороза глаз, но увидела только воронку на том месте, где еще секунду назад барахталась Гнучкина.

– Прыгай! – раздался откуда-то из-под земли приглушенный голос мадам. – Быстрее!

Сцепив зубы и стараясь не упасть от усталости, Ева сделала два шага вперед и поставила свои многострадальные оледеневшие ноги в то место, где она видела Гнучкину в последний раз.

Ш-ш-ш-ш-ш!

Земля под ее ногами поддалась, по ее лицу ударили кусты, потом мелькнула грязная, мокрая почва и какие-то кирпичи, а потом Ева полетела вниз, в кромешную тьму.

Коровкин стоял возле ленточки финиша и ждал. Рядом нервно мерзла Рита. Для постороннего наблюдателя могло показаться, что хозяин «Хладожарпромторга» ожидает победителя ралли, но на самом деле ему очень хотелось еще раз увидеться с девицами из экипажа «уазика», доблестно вытащившими его на крепкий лед.

– Особенно мне та толстенькая понравилась, – пробурчал себе под нос Юрий Борисович, стараясь, чтобы его не услышала невеста.

Мысль о том, что они пойдут вечером в ресторан, грела его. Он скользнул глазами по тонкому лицу Риты, потом посмотрел на ее худощавую фигурку. Его невеста, спору нет, была хороша, красива и гламурна. Но пампушечка из «УАЗа» его странно волновала.

– Блин, – выругался Юрий Борисович, не в силах выбросить толстушку из головы. Почему-то она его задела. А ведь он, миллионер и частый герой светской хроники, давно устал от обилия женщин вокруг себя, многие из которых были признанными красавицами.

Сердце у Коровкина сжалось. Это было совершенно новым для него ощущением.

– Странно, очень странно, – пробурчал он, – я как-то необычно себя чувствую.

– Что-то случилось? – спросила Юрия Борисовича его красивая невеста.

– Не знаю, – честно ответил Коровкин. – Помнишь двух девушек из «УАЗа»?

– Помню, – улыбнулась Рита, мгновенно насторожившись. – Очень симпатичные, – добавила она светским, нейтральным тоном.

– Да, хорошие девушки. Особенно та, что пониже, – добавил хозяин «Хладожарпромторга», – они мне здорово помогли на трассе, и сегодня вечером я иду с ними в ресторан. Ты не против, дорогая?

Риточка ласково улыбнулась. Конечно, она не против. Маргарита скосила глаза, посмотрела на жениха и с презрением прищурилась. Конечно, ни в какой ресторан он не пойдет. Уж она, Рита Гнучкина, сумеет организовать обстоятельства так, что они помешают Коровкину встретиться с этими колхозницами!

Посланник мирового терроризма Чен Ли Минь и модный режиссер Селедкин стояли у сугроба и таращились на гладкую поверхность.

– Секунду назад они были здесь, – прорычал Ли Минь, размахивая монтировкой.

– Да! Я их тоже видел! – хрипел, тяжело дыша, Леонид Иванович. – Где они? Куда подевались?

Он обвел сугроб красными, как у Ивана Грозного, полубезумными глазами и на всякий случай перекрестился.

– Как сквозь землю провалились, – сказал Чен.

– Может, на дерево залезли? – Селедкин посмотрел вверх.

Ли Минь тоже посмотрел на ветки ближайшей елки.

– Нету, – сказал он. – Наверное, все-таки провалились. Давай копай. У тебя лопата есть. А если они будут вылезать, мочи их по голове своим садовым инструментом.

Леонид Иванович подошел к сугробу и, смахнув со лба пот, принялся копать.

«Сузуки» боролся изо всех сил. Он несся через лес, легко подпрыгивая на кочках. Он пролетал между деревьями и лихо входил в повороты. Его мощный дизельный двигатель ревел. И все же красный «Паджеро» не отставал. Он ехал за «Сузуки» впритирку, буквально ударяя в задний бампер японского внедорожника. Ржавый «УАЗ» с красными звездами и пулевыми отверстиями еле-еле плелся сзади. Заднее колесо у него отчаянно стучало.

– Боюсь, что мы до финиша не доедем, – грустно сказала Люда, поправив прядь рыжих волос, – колесо вот-вот отвалится.

– А его потом можно привинтить назад? – спросила Диана.

– Теоретически можно, – вздохнула подруга. – Но практически денег на ремонт нашего пепелаца у нас нет и не будет. Так что мы сдадим его в металлолом. Других вариантов нет.

Диана грустно засопела носом.

– Не печалься, – пожала плечами Чайникова, – ты же вечером идешь на свидание со своим принцем. А будешь шмыгать носом, он распухнет, покраснеет, и Коровкин в тебя не влюбится.

Грицак испугалась и шмыгать перестала.

Грязно-серый «Сузуки» и шедший за ним впритирку «Паджеро» скрылись за поворотом.

– Мы можем хоть чем-то помочь Роме? – спросила Диана.

Люда отрицательно покачала головой.

– Теперь все зависит только от него, – сказала она.

Ева упала на что-то твердое и на секунду потеряла сознание. Придя в себя, девушка попыталась открыть глаза, но ей на лицо сыпалась земля, падали куски засохшей глины и кирпичная крошка, попадая в рот, забиваясь в нос и мешая дышать. Преодолевая боль и головокружение, Ершова села. Вокруг была кромешная тьма. Девушка несколько раз закрыла и открыла глаза, но света не прибавилось. Рядом кто-то застонал.

– Мадам Гнучкина! Вы живы? – спросила Ева. Ее голос прозвучал тихо и хрипло. Девушка облизала сухие потрескавшиеся губы и подумала, что она уже много часов ничего не ела и не пила.

– Кажется, жива, – простонала актриса из темноты. – Но, по-моему, я сломала ногу!

– О, ужас, – воскликнула Ершова, – мало того, что мы неизвестно где! Мало того, что я в наручниках! Так еще и нога!

– Главное, чтобы мы тут не задохнулись, – сказал из темноты голос Гнучкиной, – нас, по-моему, завалило в каком-то подвале.

В этот момент откуда-то сверху раздалось знакомое звяканье лопаты. Преследователи копали.

– Ой, мамочки, – пискнула актриса, – они даже здесь пытаются нас найти.

– Да. Они готовы достать нас из-под земли, – поддакнула Ершова.

– Бежим? – спросила Гнучкина, но не шевельнулась.

– Ага, – согласилась Ершова, укладываясь на твердый пол.

Сил у женщин больше не было. Ни на что.

Рязанцев бежал вдоль полуразвалившегося забора. В отличие от Чабрецова, который начал обходить ферму, двигаясь на запад, полковник шел на юг. По дороге полковник заглядывал в каждую щель. Здание фермы зияло выбитыми окнами. Быстро темнело. Снег все валил и валил. Увязая по колено в сугробах, Евгений Владимирович шел вперед, напряженно прислушиваясь. Внезапно забор закончился, дальше из снега торчали только редкие балки. Оглядев здание, полковник подошел к нему и понял, что находится у задней стены длинной приземистой фермы – дверей с этой стороны не было. Подтянувшись, Рязанцев нырнул в ближайшее разбитое окно, рама которого покосилась и качалась на ветру, жалобно скрипя.

В помещении было гулко и темно. Полковник, который хорошо видел в темноте, пошел вперед, зорко глядя по сторонам.

Он увидел столб с подрытым основанием и упал рядом с ним на колени. Поломанные щепки. Контуры женского тела в пыли и соломе на полу. Короткий волос цвета вороного крыла.

– Ева, – прошептал Владимир Евгеньевич, – Ева!

Наконец-то он напал на след.

Было уже совсем темно, когда «Сузуки», красный «Паджеро» и еле-еле плетущийся «УАЗ» добрались до ручья, после которого начинался подъем, едва не стоивший жизни пилоту и штурману черного «Порша». Пострадавший внедорожник уже выволокли из камышей трактором и утащили, оставив в грязи глубокие, частично обледенелые борозды.

– Почему ручей не замерз? – спросила Грицак подругу, сжимающую руль из последних сил.

– Потому что тут много подземных ключей, – пояснила Люда. Финиш гонки был уже близок, но силы Чайниковой таяли с каждой секундой. От усталости у нее начала кружиться голова.

«Сузуки», прошедший воду первым, ринулся на склон. Жидкая грязь, нанесенная предыдущими участниками, теперь замерзла и блестела, как каток.

– Не пройдет, – сказала Чайникова.

– Может, подтолкнем? Или подтянем? – предложила Грицак. – Надо же что-то делать…

«Сузуки» тем временем попытался забраться на скользкий, будто отполированный склон. Колеса автомобиля бешено вращались, но сам он не двигался ни на миллиметр.

– А по снегу? Рядом с дорогой? Проедет? – спросила Диана.

– Нет, – покачала головой Люда, – слишком глубоко и к тому же опасно. Видела, как «Порш» перевернулся?

В этот момент из «Паджеро», тоже отчаянно буксовавшего, выпрыгнул штурман с ведром песка в руках. На глазах у изумленных наблюдателей мужчина принялся посыпать лед. Красный внедорожник спокойно и даже отчасти глумливо двинулся вперед.

– Вот что значит тщательная подготовка! – сказала Люда.

«Паджеро» медленно, но верно ехал вперед. «Сузуки» отчаянно буксовал, но не продвигался ни на миллиметр.

– Неужели он не понимает, что «Ниссан» тоже прекрасно поднимется по посыпанной песчаной дорожке? – хихикнула Диана.

– Ну и что? – пожала плечами Чайникова, – зато «паджерик» окажется впереди. И вряд ли его потом удастся обогнать.

– Прямо-таки, – фыркнула Грицак, – ты сама говорила про возможность внезапных поломок! И потом же уже совсем темно, в сумраке «Паджеро» вполне может врезаться в дерево или улететь в кювет.

В этот момент пилот красного внедорожника как будто услышал разговор девушек и включил фары. Мощные снопы света ударили вперед. Через секунду включились и дополнительные фары, на крыше.

– С таким светом им никакая ночь не страшна, – вздохнула Люда, – тем более что до финиша осталось не больше двух километров.

Они переглянулись, потом вздохнули. Их «уазик» стоял посреди ручья, как печальный одинокий ослик Иа. «Сузуки» медленно пополз вперед по песчаной дорожке.

– Поехали, – наконец махнула рукой Грицак. – Хоть грамоту получим за то, что до финиша добрались.

«УАЗ» задрожал и пополз вперед, с трудом волоча сдувшееся правое заднее колесо, которое, помимо всего прочего, еле-еле держалось на оси.

Маргарите было холодно и скучно. К тому же она злилась. Спрашивается, ну почему она должна весь день торчать на морозе в платье из люрекса и невесомой шубке из щипаной норки и смотреть на автомобили, которые ей совсем неинтересны?

– Полюбуйся, дорогая, какие тут клапана! – говорил Коровкин, демонстрируя невесте двигатель под капотом грязного горбатого автомобильчика на большущих колесах.

Риточка изобразила любопытство.

– А что это за рычажок? – спросила она Юрия Борисовича, чтобы хоть как-то поддержать разговор.

Коровкин пустился в пространные объяснения, от которых у Марго свело зубы.

– Обрати внимание, – продолжал хозяин «Хладожарпромторга», – как интересно размещен бензонасос относительно трамблера!

И он взял Гнучкину за руку и ткнул ее пальчиком, украшенным полуметровым маникюром с лепниной, в какую-то грязную железку, покрытую темным маслом.

Риточка скривилась, испуганно отдернула пальчик и захлопала глазами, стараясь скрыть охватившую ее брезгливость.

О пропавшей матери она не вспоминала уже давно. Гораздо больше ее волновал вопрос, как бы сделать так, чтобы Коровкин вечером не пошел в ресторан с толстой девицей из «УАЗа».

Олег курил. Николай ходил вдоль скамейки по колено в снегу. Они сидели на лавочке, стоявшей в глубине двора и частично закрытой зарослями, уже несколько часов, но Чен не входил и не выходил. В окнах его квартиры горел свет.

– Как ты думаешь, – спросил Олег Николая, – ему нужны чертежи ядерной бомбы, которую можно было бы изготовить в домашних условиях? Так эту информацию можно даже в Интернете найти. Или какого-нибудь третьекурсника купить. Профессор для этого не нужен.

– Да, концы с концами не сходятся, – кивнул Николай, – я тоже сомневаюсь в том, что Ли Миню нужны именно чертежи.

Он выбросил окурок в урну и продолжил:

– Наше руководство и британская разведка считают, что это именно так. Хотя чертежи – это не главная проблема. Нужен обогащенный уран. Без него бомбу не сделаешь. Поэтому большинство ядерных держав берегут свои арсеналы как зеницу ока.

– Но все равно его и продают, и воруют. Такие заметки время от времени появляются в газетах. Может, ему наш уран нужен? У нас немного есть в лаборатории.

– Да, но только его кот наплакал. Ты не хуже меня знаешь, сколько нужно урана, чтобы была превышена критическая масса.

Олег встал со скамейки и потянулся.

– Много, – сказал Николай, глядя на светящиеся окна квартиры Чен Ли Миня.

– Да.

– Столько у нас нет.

– А может, он об этом не знает?

– Чушь. Конечно знает. Впрочем, этого количества вполне достаточно для того, чтобы сделать грязную ядерную бомбу – просто положить в ящик с ураном тротиловую шашку, взорвать, и радиация распылится на большой территории.

– Фу, прекрати, – ответил побледневший Николай. – Нам еще таких ужасов не хватало!

– Я просто думаю, что ему у нас на кафедре надо? То, чего больше ни у кого нет? Может, наш полковник чего-то не знает? Он ведь не физик и на кафедре нашей не работает.

– Не знаю. У тебя есть какие-нибудь идеи?

– Есть. Я думаю, что ему нужен калифорний.

Николай остолбенел. Его волосы встали дыбом, а глаза вылезли из орбит. Сигарета упала в снег.

– Что?! Это только слухи, у нас его нет, – хрипло ответил он.

– Есть, – кивнул Олег. – Есть. В свинцовом сейфе, в лаборатории. Просто студентам о нем не говорят. Калифорний стоит больше миллиона долларов за грамм, это искусственный элемент, и его очень трудно добывать. Зачем людей вводить в искушение? Тем более что для учебного процесса калифорний не используется.

– А с чего ты взял, – поморщился Николай, потирая замерзшими руками виски, – что он у нас есть? Калифорний! Это неслыханно!

– Видел опись. Инвентарную. На столе у Селедкина. Она там довольно долго валялась, но кого у нас интересуют бюрократические бумажки? Нам сказал полковник, что Чен Ли Миня интересует информация – но я сейчас думаю, что информация ему совершенно ни к чему. Информация у него уже есть. Ему нужен калифорний.

Несколько секунд молодые люди смотрели друг на друга.

– Ты хоть понимаешь, что это значит? – прошептал Николай. – Для того чтобы сделать ядерную бомбу, достаточно нескольких граммов калифорния – и критичная масса будет превышена! А у нас там на кафедре сколько? Полкило, мелко расфасованного в свинцовые ячейки?

Повисла гнетущая тишина.

– А почему Селедкин не сказал ФСБ о том, что у него хранится в лаборатории калифорний? – наконец спросил Николай.

Олег, щурясь, посмотрел на горящие окна в квартире, которую снимал Чен.

– А его разве спрашивали? – пожал он плечами. – Или, второй вариант, Селедкин сам в этом замешан.

– Вряд ли. Он – милейший старикан, – покачал головой Николай.

– Тогда кто? Кондрашкина?

Они синхронно выхватили свои мобильные телефоны и принялись звонить руководству.

– Копай, они там, – сердился Чен.

Селедкин копал. С него градом лил пот.

– А зачем копать? Их же, наверное, насмерть завалило, и это просто отлично, – сказал он через несколько минут. – Просто редкая удача! Нам не надо их убивать и закапывать. Они сами это сделали. Самоликвидировались!

Ли Миню длинное русское слово «самоликвидировались» очень понравилось.

Он подошел к месту, куда провалились женщины, и тщательно все осмотрел. Ничего. Рыхлая земля, покрытая сугробами.

– Ладно, – кивнул посланник мирового терроризма, – поехали. У тебя есть машина?

– У тебя тоже есть, – запротестовал режиссер, – ты же на чем-то сюда приехал!

– Ту я угнал, – махнул рукой Чен. – Поехали, отвезешь и спрячешь меня в своей квартире. Потом кое-что для меня сделаешь, а я за это дам тебе… сколько тебе… кстати, нужно денег?

– Сто тысяч долларов, – ни секунды не колеблясь, выпалил Леонид Иванович.

– Вах! – удивился Чен. – Зачем тебе столько денег? Снять фильм ужасов про заброшенную ферму?

– Меня шантажирует будущий зять, – угрюмо огрызнулся Селедкин. – То есть, если я заплачу ему сто тысяч, мне не обязательно становиться его зятем.

– Он хочет, чтобы ты женился на его дочери? – ужаснулся Чен. Даже для него это было слишком.

– На сестре. Она жаждет выйти замуж и стать женой известного деятеля искусств.

– Тебя то есть? – скептически поднял бровь Ли Минь.

Мужчины шли к ферме, возле которой Селедкин оставил свою машину.

– Между прочим, в прошлом году мои фильмы посмотрели два миллиона триста пятьдесят тысяч человек, – сказал Леонид Иванович.

Чена эта информация не впечатлила.

– А по поводу чего тебя шантажируют? – спросил он деятеля искусств. – Убил кого-нибудь?

– Да. Давно. Из ревности, – вздохнул режиссер. Он почему-то ни секунды не сомневался, что информация, которую он сообщит этому молодому человеку, никогда не дойдет до представителей правоохранительных органов. В то же время Селедкин, обладавший хорошим чутьем на людей, благодаря чему, собственно, он и сделал хорошую карьеру, прекрасно понимал, что ухо надо держать востро и не расслабляться.

– А ты почему девицу хотел убить монтировкой? – спросил Селедкин Чена.

– Зачем тебе это знать? – улыбнулся Ли Минь, сверкнув острыми зубами.

Режиссер не стал настаивать на ответе. В глубине души у него шевельнулся страх.

«А вдруг он убьет меня, как только я открою машину и достану ключи? – запаниковал Леонид Иванович. – Впрочем, – подумал он через несколько секунд, – ничто не мешает ему убить меня сейчас, а ключи просто вытащить из кармана».

Мужчины шли по глубокому снегу в сторону фермы. Когда до полуразрушенного здания оставалось несколько десятков метров, Чен резко толкнул Селедкина вбок, и они вместе рухнули в сугроб.

– Караул! Убивают! – закричал было режиссер, но Ли Минь стремительно зажал ему рот рукой.

– Идиот, – сказал он в ухо бывшему мужу Люды Чайниковой, – да ты мне сто лет не нужен, убивать тебя еще. Лучше посмотри на того типа, что так тщательно осматривает твою машину! Он тебе никого не напоминает?

Селедкин перестал вырываться и поднял голову. Возле его «Форрестера» ходил невысокий плотный мужчина с короткой стрижкой. Леонид Иванович присмотрелся: на одной из рук у парня не хватало пальца.

– Ба! – сдавленно воскликнул Селедкин. – Это тот мент, беседовавший со мной о пропаже тещи!

– Со мной он тоже беседовал, – мрачно сказал Ли Минь. – Это милиционер. Вот его и будем мочить.

Ли Минь взвесил в руке монтировку и быстро пополз по снегу в сторону Чабрецова, увлеченного изучением автомобиля. Селедкин зажмурил глаза. Он был творческой натурой и не хотел смотреть, как кого-то «мочат» в реальности, а не по телевизору.

С огромным трудом Еве удалось встать. Ее голова уперлась в земляной потолок, помещение было очень низким. Из земли торчали какие-то полусгнившие балки. Вокруг стояла кромешная темень, и было трудно дышать.

– Мадам Гнучкина! – позвала Ершова. – Как ваша нога?

– Я зде-е-есь. И нога вроде цела, – ответил ей тихий, но энергичный голос актрисы. – Пытаюсь понять, куда нам идти.

В углу зашуршало.

– Крысы? – испугалась Ева.

– Нет, это я шуршу, – ответила мадам. – Пытаюсь выяснить диспозицию.

Во тьме вспыхнул огонек. Гнучкина зажгла зажигалку. Ева закрыла глаза, потом, пару раз моргнув, открыла. Они стояли в невысоком, наполовину засыпанном землей помещении. С потолка что-то сыпалось. Где-то капала вода. Пол был твердым.

– Кирпичи? – спросила Гнучкина, наклоняясь. – Интересно.

– Что нам делать? – спросила Ева, тоже внимательно оглядываясь по сторонам и потирая руки в наручниках.

– Ползти вон туда, – сказала мадам, показывая на темное пятно в дальнем углу помещения. – По-моему, там есть проход!

Ева поежилась. Дыра выглядела очень неуютно и вела вниз.

– Проползем, – оптимистично сказала полная Гнучкина, – в крайнем случае, расширим проход. Тут на полу осколки кирпичей, будем ими копать.

Ева вздохнула и грустно позвенела наручниками.

– Ах да, дорогая моя, – просипела мадам, погасив слабый, колеблющийся огонек, – ты же в наручниках!

Ершова кивнула. Руки у нее болели просто ужасно.

– Ну ничего, – прогудел в темноте голос актрисы, – сейчас мы сделаем тюремный автоген и снимем с тебя эту неудобную штуку.

– Тюремный что? – удивилась девушка.

В темноте послышался шорох. Гнучкина что-то искала в карманах.

– Вот, – сказала она наконец, – это подойдет. Я нашла в кармане старый чек и пустой пакет из-под соленого арахиса. Из этого надо скрутить тонкую трубочку.

Совсем рядом с Евой раздался шелест. Гнучкина сворачивала из пакета и чека тугую трубочку.

– Сейчас я объясню тебе теорию вопроса, – сказала мадам, – обычное пламя зажигалки не способно перерезать металл, потому что температура огня слишком низка, около восьмисот градусов. В свою очередь, пламя имеет низкую температуру потому, что ему не хватает кислорода. Если энергично дуть на пламя через узкую трубочку, температура огня резко возрастает. Этот метод многократно проверен и называется, как я уже сказала, «тюремный автоген».

– Я потрясена вашими познаниями, – сказала Ева. В ее голосе сквозило искреннее восхищение.

– Да ладно, – засмеялась Гнучкина, – я про этот метод по телевизору слышала. В передаче «Что? Где? Когда?». И почему-то запомнила.

Из угла помещения послышались странные звуки. В темноте вспыхнули два красных огонька глаз и мгновенно исчезли.

– Таки крысы, – сказала мадам. – Ну, куда же тут без них? Но ничего, я знаю, как их готовить! Если будет совсем нечего есть, попробуем.

– Тоже по телевизору видели? – спросила Ева, думая о том, что она явно недооценивала силу и полезность телевидения.

– Конечно! – подтвердила мадам. – Садись, клади руку на пол и старайся не шевелиться, – приказала она Ершовой.

Ева с трудом опустилась на каменный пол.

– Ой, не могу! – сказала она, – все болит!

– Не хнычь, – строго прикрикнула на нее Гнучкина. – Помни, что я тебе жизнь спасла. Уже дважды, как минимум!

Она зажгла зажигалку, поднесла пламя к стальным звеньям наручников и принялась осторожно дуть на огонь через узкую трубочку. Желтый язык пламени изогнулся, лизнул сталь, и начал менять цвет. Ева смотрела на огонь, как завороженная. Огонь постепенно позеленел, потом стал голубым, как в газовой горелке. Секунда – и пламя стало почти прозрачным, с легким фиолетовым отливом. На поверхности стального звена появился красный след, который медленно углублялся. В то же время горячий язычок зажигалки стал под действием потока воздуха узким и длинным, как игла, как вдруг все кончилось, и огонь снова приобрел привычный желтый цвет.

– Дыхания не хватило! – пожаловалась Гнучкина. – Надо еще раз попробовать. Главное, чтобы газ в зажигалке не закончился раньше времени.

– Или кислород здесь, – прошептала Ева, которой показалось, что атмосфера в помещении заметно сгустилась.

Мадам вздохнула, потом набрала в грудь побольше воздуха и снова принялась дуть.

Чабрецов подошел к «Форрестеру» и положил руку на капот машины. Он был еще теплым. Мужчина повернулся и посмотрел на колею. Ее полностью засыпал снег. Денис заглянул в салон автомобиля, потом смахнул рукой белую пелену с номеров. Денис Леонидович огляделся. Автомобиль стоял так, что его было сложно заметить за забором, к тому же его укрывал слой снега. В случайные совпадения Денис Леонидович не верил.

– Сейчас мы все выясним, – сказал он и принялся нажимать на кнопки мобильного, намереваясь позвонить в ГИБДД и попросить выяснить, кому принадлежит «Форрестер».

Где-то недалеко хрустнула ветка. Чабрецов на мгновение насторожился. Огляделся. Никого. Он снова принялся набирать номер.

Удар был очень сильным и пришелся ему прямо по затылку. Охнув, Денис Леонидович выронил мобильник из ослабевшей руки, на которой было четыре пальца, и рухнул в снег. В глазах потемнело. На белоснежную поверхность земли закапала горячая алая кровь.

Было уже совсем темно, когда уныло дребезжащий «УАЗ» с трудом переполз за финишную черту и тут же заглох. Внедорожник весь перекосило от тяжелой дороги, капот приоткрылся, казалось, что машина, как большое усталое животное, сейчас завалится на бок и уснет. Зрителей оставалось совсем мало, большинство не выдержало мороза, снега и сгущавшихся сумерек. Прямо за отметкой финиша стоял красный «Паджеро», его пилот – маленький, толстый и улыбающийся змеиной полуулыбкой – о чем-то разговаривал с хозяином «Хладожарпромторга», который отказывался уезжать домой, несмотря на уговоры Маргариты. Грязный «Сузуки», занявший почетное, но – увы – второе место, расположился у входа в шатер, в котором располагалось кафе.

– Юрий Борисович! – радостно воскликнула Диана. – Как вы себя чувствуете? Как ваша машина?

Риточка скривилась, как будто проглотила что-то очень противное.

– Привет, – широко улыбнулся ей Коровкин, – мой автомобиль уехал на эвакуаторе, а я жду на финише, как и полагается главному спонсору соревнований. А как вы добрались? Наверное, очень устали! Надеюсь еще поговорить с вами о соревнованиях за вечерним ужином в ресторане «Лимпопо», – добавил он.

Он наклонился и дружески чмокнул Грицак в щечку. Та мгновенно покрылась от удовольствия красными пятнами. Рита Гнучкина позеленела.

– Милый, – проворковала она, закатывая глаза и отводя Коровкина в сторону, цепко схватившись за рукав его куртки, – что-то меня тошнит. Может, это из-за переживаний о маменьке?

Миллионер Коровкин тут же всполошился.

– Конечно, конечно, – заволновался он, – я представляю, как ты страдаешь из-за мамы. И еще… Дорогая, ты случайно не беременна? – с надеждой прошептал он.

– Возможно, – выдохнула Марго.

– Сильно тошнит? – продолжал Коровкин, провожая Маргариту, которая притворно морщилась, в машину организаторов. О Диане он мгновенно и думать забыл.

– Ты слышала, – между тем радовалась Грицак, – он еще раз подтвердил, что мы пойдем в ресторан!

Хитрых телодвижений Маргариты простодушная и доверчивая Диана совершенно не заметила.

Мобильный Рязанцева зазвонил в тот момент, когда он собирался выйти из холодного неуютного барака, в котором, как он чуял сердцем, недавно была Ева.

– Да, Николай, – негромко сказал он в трубку младшему лейтенанту Яровенко. – Что-то срочное?

– Срочное, Владимир Евгеньевич, – подтвердил агент, – мы с Олегом знаем теперь, что нужно Чену на нашей кафедре! Это калифорний, искусственный элемент, очень дорогой, и у нас его много, весь Нью-Йорк хватит взорвать, одна воронка останется! Поэтому факт его наличия у нас и не афишировался.

В этот момент Рязанцев услышал, как на улице заработал двигатель автомобиля.

– Что это?! – прорычал полковник, сунул телефон в карман и ринулся из барака, на ходу доставая пистолет.

Он выбежал на улицу, но увидел только, как автомобиль, явно на полном приводе, быстро скрылся за деревьями. На снегу в луже крови лежал человек. Охнув, Рязанцев бросился к нему.

Скрючившись и подтянув под себя одну ногу, в сугробе лежал Денис Леонидович Чабрецов. Он был без сознания. Из большой раны на затылке у него вытекло много крови.

– Денис! – позвал Владимир Евгеньевич, аккуратно переворачивая Чабрецова.

Тот не отозвался. Холодея от ужаса, полковник набрал номер.

– Санитарный вертолет. Срочно! – закричал он, приблизительно назвав координаты района.

А потом снял куртку, свитер, порвал свою футболку на лоскуты и принялся перевязывать Денису рану на голове.

Селедкин дрожал так, что «Форрестер» вибрировал.

– Ну вот, мы еще и мента замочили! – говорил режиссер, кусая губы и задыхаясь от паники.

Ли Минь сидел на переднем сиденье спокойно, словно лев на отдыхе в саванне.

– Ничего, – пожал плечами Чен, – я тебе отдам за услуги сто тысяч, а ты потом откупишься. Никто твою машину, кроме того полицая, которого я завалил, не видел. А он уже ничего никогда никому не расскажет.

– Не полицая, а милиционера, – поправил Леонид Иванович Ли Миня, но тот посмотрел на него с таким откровенным глумлением, что режиссер покраснел и отвернулся.

– Куда мне ехать? – продолжал нервничать Селедкин.

– Заправь машину и поедем к тебе домой, – холодно сказал Чен, – если кто и видел твой автомобиль, ты всегда сможешь сказать, что искал по окрестностям любимую будущую тещу, которая сейчас покоится с миром в трех метрах под землей.

Селедкин кивнул.

– Кстати, я пока поживу у тебя, – сказал Ли Минь, – никто и никогда не будет искать меня там. А ты, модный режиссер, фильмы которого посмотрели, если я не ошибаюсь, аж два миллиона триста тысяч человек, пойдешь в понедельник на кафедру и кое-что там возьмешь для меня. Такую небольшую серую коробочку, очень тяжелую.

– На какую кафедру? – спросил Леонид Иванович, хмурясь.

Чен назвал. Селедкин охнул.

– Так это же кафедра моего отца! Он ее возглавляет! Час от часу не легче! – простонал режиссер, хватаясь за сердце.

– Это прекрасно, – спокойно отозвался Чен. – Возьмешь у папеньки коробочку и айда ко мне. Главное, не уронить ее по пути. А я отдам тебе деньги. Идет?

– Нет! – закричал Леня. – Как я объясню отцу свое появление? К тому же в коробочке наверняка будет лежать какая-нибудь плохо пахнущая радиоактивная гадость! На этой кафедре вообще одни только гадости или вонючести, другого они не держат!

– Трус не играет в хоккей, – прикрикнул на него Ли Минь, – а насчет папеньки придумаешь что-нибудь. Ты у нас натура творческая, человек с богатым воображением, вот и думай, что будешь говорить. Понял?

Селедкин судорожно кивнул.

– И еще, – добавил Чен, гнусно улыбаясь, – я люблю морепродукты, бутерброды с паштетом из печени и блондинок. За блондинками ты будешь ездить, о’кей? Хотя нет, – добавил он после паузы, – не хочу я больше блондинку. Хочу смуглянку с короткой стрижкой! Понял?!

Селедкин кивнул. Он действительно все понял.

Чем ближе было утро понедельника, тем сильнее нервничала доцент Вероника Гавриловна Кондрашкина. Жадность боролась в ней со страхом и осторожностью. С одной стороны, она не сомневалась, что корейский аспирант заплатит ей в случае успеха, и немало. С другой стороны, рыльце у Кондрашкиной и так уже было в пуху, и рисковать еще раз ей совсем не улыбалось.

– Но мне постоянно не хватает денег, постоянно! – поморщилась Вероника Гавриловна, с досадой отбрасывая в сторону пульт от телевизора. – Я не могу себе купить духи от Диора, не говоря уже о костюме от Гуччи! Недавно я видела в магазине чудесное жемчужное платье, на бретельках, бархатное, восхитительное! Но мне же надо работать полгода, чтобы его купить! И при этом ничего не есть, никуда не ездить и не платить за квартиру.

Платье и правда лишило Кондрашкину сна и аппетита. Оно являлось ей в горячечных снах, Вероника Гавриловна чувствовала прохладную мягкость бархата и наблюдала, как оно, струясь, выставляет ее фигуру в самом выгодном свете.

– Но почему, почему педагогам так мало платят? – возмущалась Кондрашкина. – Так мало, что мы, работники народного образования, вместо того чтобы сеять разумное, доброе и вечное, вынуждены идти на преступление!

Она фыркнула и завернулась в плед. Веронику Гавриловну трясло.

– Конечно, лучше всего было бы выйти замуж за миллионера, – вздохнула доцент, – но что-то никто не попадается…

Она закрыла глаза, и жемчужное платье снова явилось перед ее внутренним взором во всей своей дразнящей красе.

Газ в зажигалке закончился в тот момент, когда мадам Гнучкина смогла перерезать тонким языком пламени только половину звена. Актриса печально засопела. Ева, лежавшая на полу, заплакала от отчаяния.

– Сейчас что-нибудь еще придумаю, – сказала мадам, ощупывая звено. – Я думаю, что от постоянного нагревания металл стал хрупким, и его можно будет легко сломать.

Она наступила на цепочку каблуком сапога, стараясь не задеть при этом руки Ершовой, и подпрыгнула. Раздался тихий треск, и закопченное звено распалось на две половинки.

– Ура! Победа! – закричали женщины во весь голос.

Ева встала и принялась разминать руки, размахивая ими во все строны.

– Как хорошо, – сказала она, – обычно не ценишь свободу движений, воспринимаешь ее как должное.

– Мудрая мысль, – похвалила ее Гнучкина. – Правда, тебе пока придется побыть в браслетах.

– Нет проблем, – отозвалась Ева.

Мадам наклонилась и на ощупь нашла пустую зажигалку.

– Мало ли что, а вдруг пригодится, – пробормотала она. – Надо отсюда выбираться, – добавила актриса после паузы. – Тут нас никто и никогда не найдет. Сначала разведаем обстановку.

И она решительно затопала в темный угол, где совсем недавно женщины видели блеск красных глаз и слышали топот крысиных ног.

Диана крутилась перед зеркалом уже целый час. Уставшая Люда лежала на продавленном диване в холодной квартире подруги и смотрела в потолок. Шевелиться ей не хотелось. Думать – тоже.

– Ну как? – возбужденно спросила ее Грицак. – Так сойдет?

Чайникова с усилием скосила глаза. Подруга стояла перед зеркалом в узком бордовом платье, подчеркивающем каждую складочку жира.

– Ты как шарик, – улыбнулась Люда. – Что-нибудь другое надень. Хотя, возможно, именно в такой одежде ты ему особенно понравишься. Мужская душа – потемки. Вернее, не душа, а либидо.

– Какое либидо?! – возмутилась Грицак. – Это же мой принц. Тут не либидо должно быть, а любовь!

– У мужчин это одно и то же.

– Фигня!

– А вот и не фигня!

– Я лучше знаю!

– Ну тогда иди в этом! Ты самой себе в нем нравишься?

Диана заулыбалась и соблазнительно повела полным голым плечиком.

– Очень, – выдохнула она.

– Это самое главное, – сказала Чайникова, повернулась к стене и заснула, а Грицак пошла в ресторан, купаясь в море романтических надежд.

Через несколько часов, ближе к полуночи, Люда была разбужена отчаянными рыданиями подруги. Хозяин «Хладожарпромторга» миллионер Коровкин в ресторане так и не появился. Сердце Дианы было разбито.

– Ну, лезь! Ты более худая, – сказала Гнучкина, и Ева поползла в узкий проход, стараясь не дышать и втягивая живот, в котором и так уже давно урчало от голода.

– Что там? – нетерпеливо спросила мадам.

– Не знаю. Ничего не вижу. Темно. Мокро. Холодно! – засопела Ершова, чувствуя, как ледяная вода капает прямо за шиворот. Она повернула голову и начала ловить капли пересохшим ртом. Девушке показалось, что плотная масса земли стала давить на нее еще больше, еще сильнее, и стало тяжело дышать.

«А вдруг меня сейчас завалит? – с ужасом подумала Ева, представив свою лютую смерть в таких суровых и некомфортных условиях. – И никто никогда нас не найдет, правильно Гнучкина сказала».

– Ну что там? – прокричала актриса. – Какие новости?

– Пока никаких, – прохрипела Ева.

По ее ноге пробежало что-то маленькое, с цепкими острыми коготками.

– Крыса! – взвизгнула Ершова.

– Ну и что? – закричала издалека актриса. – Крыса – это же не скорпионы! Это еда! Их можно ловить и есть, если больше ничего нет!

Девушка прислушалась к своему урчащему желудку и поняла, что мысль о том, чтобы поймать и съесть крысу, уже не кажется ей такой уж неприятной.

Где-то впереди послышался тихий шелест.

– Там что-то шуршит! Как будто ползает кто-то! – закричала Ева.

Наступила тишина. Актриса думала. Шелест сместился куда-то в сторону и стал почти неслышным.

– Будь осторожна! – закричала наконец Гнучкина. – Это может быть гадюка!

Ева похолодела. Она попыталась было поползти назад, но поняла, что ничего не получится. В узком проходе не было никакой возможности развернуться.

Чабрецов лежал на белой больничной кровати. Рядом с ним на скрипящем стуле сидела рыжеволосая женщина – его жена, Валентина Вениаминовна. Она плакала. Рязанцев ходил по палате, скрестив руки на груди. Его лицо было бледным. Электрический свет падал на смуглую четырехпалую руку Чабрецова, в вене торчала игла. Валентина сжимала пальцы мужа руками, стараясь согреть их своим теплом. Уродливые стальные конструкции капельницы нависали над раненым Денисом Леонидовичем, как будто собирались упасть на него.

– Удар был очень сильным, – вполголоса сказал врач, обращаясь к Вале и Рязанцеву, – у пострадавшего сотрясение мозга, пробит череп. Нападавший явно рассчитывал его убить. Но, во-первых, Денис Леонидович обладает богатырским здоровьем, а во-вторых, я думаю, что он успел в последний момент увидеть нападавшего и попытался увернуться. Из-за этого удар пришелся не точно по затылку, а слегка сбоку. И у нас есть надежда его спасти.

– Пожалуйста, сделайте все, что можно, – попросил его Владимир Евгеньевич.

– Конечно, – ответил врач, пожимая полковнику руку.

– К сожалению, мне надо ехать, – сказал Рязанцев плачущей Валентине, – наша сотрудница все еще в беде, и после произошедшего с Денисом Леонидовичем я окончательно потерял надежду на то, что ее могли оставить в живых.

Алевтина Вениаминовна смотрела на полковника, по ее лицу струились слезы.

– Но надо бороться до последнего. Чудеса иногда случаются, хотя я в них и не верю, – добавил Владимир Евгеньевич, поцеловал жене Чабрецова тонкую дрожащую руку и вышел на улицу в глухую зимнюю ночь. Он должен был найти Еву – живую или мертвую.

Риточка лежала на кровати, притворно постанывая. Коровкин носился вокруг нее с мокрым полотенцем, стаканом воды, успокоительным и пузырьком но-шпы.

– Ну как? – спрашивал он поминутно. – Как ты себя чувствуешь? Это стресс? Или это беременность?

Маргарита ничего не отвечала.

– Может, все-таки в больницу съездим? – спросил Юрий Борисович.

– Не надо, – ответила Риточка слабым голосом.

– Тогда я вызову врача домой, – предложил Коровкин.

Рита задумалась. Только врача ей не хватало!

– Мне уже лучше, – сказала она наконец, решив, что потрепала жениху нервы вполне достаточно для того, чтобы он и думать забыл о толстухе из «УАЗа». – Может, прогуляемся? Съездим в «Атриум» или «Наутилус»? Может, это меня отвлечет?

«Прогуливаться» в понимании Маргариты можно было только по магазинам.

Чен сел в любимое кресло режиссера Селедкина и вытянул ноги. Леонид Иванович варил кофе, поминутно вздрагивая. Присутствие этого подозрительного типа, знавшего слишком много, его нервировало.

«Может, его тоже убить? Отравить кофе? – с надеждой подумал Селедкин. – Так я не знаю, что сыпать, чтобы наверняка. Все же такой способ убийства – больше по женской части».

Он вздохнул и решил как-нибудь снять кровавый триллер по реальным событиям. Это его воодушевило, и Леонид Иванович повеселел.

– Кофе подан! – сказал он, ставя перед Чен Ли Минем подносик с чашкой, сахарницей и сливочником. – Извини, булочек нет.

Чен взял в руки чашечку с кофе, отхлебнул и задумался.

Кондрашкина недвусмысленно сказала ему, что принесет то, что ему нужно, но в понедельник утром. Он посмотрел на часы. Вечер воскресенья. В принципе, если калифорний уже у Вероники Гавриловны, его можно забрать прямо сейчас, и тогда завтра утром он, Чен Ли Минь, будет уже очень далеко отсюда. Другое дело, что вряд ли кто-то решится хранить радиоактивный металл дома. Хотя кто знает?

Ли Минь подвинул к себе телефон, стоявший на деревянном столе с резными ножками.

– Вероника Гавриловна, – сказал он в трубку. – Это Чен. То, что вы мне обещали, у вас дома?

Повисла пауза.

– Да, – ответила наконец доцент Кондрашкина. Ее голос звучал сдавленно.

– Вы бы могли подвезти это мне прямо сейчас? – спросил Ли Минь. На его лице заиграла злобная усмешка.

– Хорошо, – обреченно вздохнула Вероника Гавриловна после некоторой заминки.

Чен положил трубку.

– Скоро женщина принесет свинцовую коробку с калифорнием, – повернулся он к Селедкину, который до сих пор не понимал, что происходит, – приготовь что-нибудь металлическое, например чугунную кастрюлю.

Режиссер стоял посреди комнаты и тупо хлопал глазами. До него наконец начало доходить, как он вляпался.

– Бегом! За кастрюлей! – приказал Чен.

Леонид Иванович очнулся.

– Ты что наделал?! – заорал он. – Ты же меня попалишь!!! Передача калифорния у меня дома, охренеть!!! Я вообще не понимаю, на что вы все рассчитываете! Он же ужасно радиоактивный! Следы его перемещения можно будет элементарно проследить даже полгода спустя! Ты никакой не аспирант, ты шпи…

Режиссер осекся и замолчал. Прямо ему в живот смотрело черное дуло пистолета.

– Хватит плакать! – сказала Чайникова.

Диана пила на холодной кухне коньяк и беспрерывно всхлипывала.

– Не плачь, встретишь другого, – добавила Люда. – Еще лучше, еще краше.

Грицак тихонько завыла.

– На свете три миллиарда мужчин! – назидательно сказала Чайникова.

Девушка налила себе еще коньяка.

– Многие любят кругленьких и аппетитных!

По лицу Дианы текли слезы. Она плакала так горько, что у Чайниковой разрывалось сердце.

– Завтра опять на базар, – сказала Грицак. – И никакой надежды.

Люда молчала. Она не знала, что сказать.

– На морозе. Каждый день. Никто на меня и не смотрит. Я толстая. Нос красный. Зубы кривые. В платке и в тулупе выгляжу на десять лет старше. Никуда не хожу. Ни с кем не знакомлюсь. А так хочется сказки! Чуда! Чтобы в один момент все изменилось!

Диана глотнула еще конька и опьянела окончательно.

– Скажи, Люська, чудеса бывают?

– Да каждый день, – с готовностью подтвердила Чайникова.

– И сегодня были? – прищурилась Грицак.

– Сегодня – нет, но, может, завтра случится сразу два? – растерялась Люда.

Диана на секунду замолчала, сделала еще один глубокий глоток, а потом опять горько заплакала.

– Как он мог так жестоко со мной поступить? – спросила она. – Он же пообещал. Он же дал мне надежду!

Чайникова молчала.

– Там точно гадюка! – закричала Ева. От страха ее короткие темные волосы встали дыбом. – Она шелестит!

– Ползи назад! – воскликнула Гнучкина. – На всякий случай!

Ершова задумалась. Шуршание то отдалялось, то приближалось.

«Вряд ли это змея, – подумала Ева, – гадюки зимой спят».

И она опять поползла вперед.

Проход был узкий, дышать становилось все тяжелее. Мокрые холодные стены, глиняные, склизкие, нависали над головой девушки.

– Эй, как ты там? – послышался сзади голос мадам.

– Ползу! – отозвалась Ершова.

Внезапно ее руки уперлись во что-то твердое, отличающееся от липкой грязи. В кромешной тьме девушка ощупала то, на что наткнулись ее ладони.

Ступеньки.

– С ума сойти! Тут ступеньки! – закричала Ева.

Мадам молчала, обдумывая поступившую информацию.

– Я в шоке! Не может быть! Это что, немецкий бункер? – наконец закричала она в ответ. Голос звучал глухо и был сильно искажен эхом.

– Почему немецкий? – удивилась Ершова. – Да и на бункер совсем непохоже.

– Значит, фашистские казематы! – не унималась Гнучкина. – Или тайник дореволюционный!

Она встала на колени и поползла вслед за Евой. Любопытство гнало ее вперед.

Рязанцев шел пешком по глубокому снегу. Ферма виднелась на холме, только на этот раз, в слабом свете луны, она выглядела еще более зловещей. У полковника сжалось сердце.

«Неужели я больше никогда ее не увижу? – подумал он, чувствуя, как его сердце наполняется отчаянием. – Я не понимал, как она мне дорога, пока не потерял ее».

Изо рта Рязанцева вырывался пар. Впереди, в сугробе, показалась его «десятка». Автомобиль стоял там, где его оставили Владимир Евгеньевич и Денис Чабрецов, тогда еще живой и здоровый.

Полковник скрипнул зубами, потом открыл багажник и взял мощный фонарь с галогенной лампой. Закрыв машину, он пошел дальше, к зданию. Рязанцев не знал, что именно будет искать там, один и в темноте, но его влекло к этому месту, словно магнитом. Владимир Евгеньевич совершенно ясно понимал, что Ева, скорее всего, мертва, но хотел быть как можно ближе к ней, живой или мертвой.

– Господи! – сказал он, поднимая голову к небу. – Мне нужно чудо! Одно маленькое, небольшое чудо. Пусть она останется жива. Пусть я смогу ее найти!

Полковник опустил голову, закурил и решительно пошел к ферме.

Кондрашкина тяжело дышала, пытаясь успокоиться. Она нервничала, женщину бил озноб. Вопреки обыкновению, Вероника Гавриловна не стала накладывать макияж и надевать ничего яркого, кричащего или сильно пахнущего, ограничившись простым коричневым пальто. Одевшись, доцент Кондрашкина поставила на пуфик в прихожей большую тяжелую сумку и посмотрела на себя в зеркало. Там отразилось усталое лицо, серое, землистое, с морщинками вокруг глаз.

Женщина ужаснулась. Она присмотрелась внимательнее. Между бровей залегла глубокая складка, щеки были дряблыми, овал лица потерял форму. Она так часто скрывала свое лицо под слоем косметики, что уже забыла, как на самом деле выглядит.

«Срочно! Отнести Чену то, что он хочет, потом пойти к косметологу, вколоть ботокс, заполнить морщины рестилайном и оплатить курс омолаживающих масок с водорослями», – в панике подумала она.

Вероника Гавриловна, не спуская глаз со своего отражения, тяжело опустилась на стул рядом с пуфиком.

– А смысл? – спросила она вслух себя. – Смысла-то нет. Ну омолаживающие маски, ну сброшу я пару лет. И что? Чего я этим добьюсь? Для чего цепляюсь за уходящую молодость? Жду принца?

Она засмеялась. Вероника Гавриловна Кондрашкина не была дурой и ясно понимала, что принца у нее никогда не было, нет и не будет.

«Разве что Слава? – спросила она саму себя, вспоминая о молодом человеке, который когда-то ухаживал за ней в институте. – Может, Слава и был моим принцем?»

Он любил ее, юную Веронику, так, как больше не любил ее никто и никогда. Тогда, много лет назад, Кондрашкина отказалась выходить за него замуж – ей грезились толпы поклонников, лимузины под окнами, моря алых роз и горы разбитых сердец. Слава был для нее слишком прост.

Теперь, после многих лет бесполезного ожидания, она поняла, что лучше него в ее жизни никого не было, нет и не будет.

Она сидела на стуле, смотрела на свое постаревшее лицо и представляла себе, как все было бы, стань Слава ее мужем, как бы он приходил домой, садился бы ужинать, какие бы у них были дети…

А в реальности она, уже зрелая женщина, без семьи, без детей, без перспектив, собиралась совершить должностное преступление ради платья жемчужного цвета. У нее таких платьев был целый шкаф – и синих, и красных, и золотых, и серебряных.

Сидя в прихожей рядом с тяжелой сумкой, Кондрашкина со всей очевидностью осознала глубокую ничтожность и бессмысленность своего существования. Ни семьи. Ни детей. Ни собаки. Ни кошки. Ни одной родной души кругом. Только гора платьев в шкафу.

Она заплакала, горько и отчаянно, впервые в жизни не боясь размазать макияж.

Маргарита же, напротив, пребывала в отличном настроении. Испуганный Коровкин купил ей чудесный костюмчик цвета сливочного мороженого, сережки с бриллиантами и пару розовых босоножек. Мать Риты так и не объявилась, и девушка изображала по этому поводу глубокое страдание. Они с Коровкиным улеглись в широкую постель, покрытую белоснежной шелковой простыней, и миллионер нежно обнял убитую горем подругу, но тут счастливое уединение нарушил звонок Маргаритиного мобильника.

– А вдруг это мама? – всполошилась красавица, изображая волнение.

Но это была не мама. Это был режиссер Селедкин. Увидев его номер, Марго быстро бросила жениху: «Это просто подруга» – и пулей помчалась в ванную.

– Чего тебе? – сурово спросила она запасного претендента на ее руку и сердце. – Че надо?

– Рита, – быстро и сдавленно прошептал Леонид Иванович, – спаси меня!

– Ого, – удивилась Марго, включая воду, чтобы ее беседа не достигла ушей Юрия Борисовича.

– У меня дома террорист!

– А-ха-ха-ха! – засмеялась Марго. – Ты еще скажи, что сам бен Ла… ну, самый главный мировой террорист, сидит у тебя на кухне и мастерит ядерную бомбу.

– Рита, это не смешно! Он меня убьет! Как только получит свой калифорний!

– Какую травку куришь? – заинтересовалась девушка. Стенания Селедкина ее ужасно смешили.

– Это не смешно! Это страшно! – зашипел режиссер. – Спаси меня! Я женюсь на тебе хоть завтра!

Маргарита подумала.

– Нет, завтра не надо, – ответила она после паузы. – Попозже, завтра я буду занята.

– Рита, будь человеком!

Девушка устроилась поудобнее и переложила телефон из левой руки в правую.

– А почему ты в милицию не позвонишь? – спросила она.

Леонид Иванович представил, как Чен рассказывает стражам порядка о его, Селедкине, охоте на будущую тещу с лопатой наперевес, и его передернуло от ужаса. Бомбы он боялся определенно меньше.

– В общем, звони в милицию, они тебя спасут, – с легким сердцем сказала Рита, отключила мобильный телефон и пошла обратно, на шелковые простыни, к верному Коровкину.

Подозрительный шелест Ева перестала слышать очень быстро – все звуки заглушила мадам Гнучкина, пробирающаяся по подземному ходу с грацией бегемота среднего размера. Она ухала, хлюпала, сопела, ругалась, застревала, а потом вновь продвигалась вперед.

– Где ступеньки, где? Далеко еще? – с любопытством спрашивала актриса.

Ершова подумала, что мадам, наверное, жалеет, что не стала в свое время археологом.

– Я на них лежу, – ответила Ева, – и чувствую их ладонями. Но тут ничего не видно!

– А впереди – что? – спросила Гнучкина.

– Ну откуда я знаю! – простонала Ершова. – Говорю же, не видно ничего. Сейчас я туда проползу и пощупаю.

Ева двинулась вперед, но вдруг рванулась назад, отчаянно завизжав.

– Там что-то мягкое! Прямо ковер целый! Шевелится!

В голосе Евы появились панические нотки.

– Наверное, это крысы, – пропыхтела мадам, – у них мягкие шерстяные шкурки.

В этот момент Ершова опять завопила.

– Меня кто-то укусил, – кричала она, – зубами! Они нас сейчас съедят!

– Мы так просто не сдадимся, – рявкнула актриса, надежно отгороженная от крыс Евой.

– Дайте мне что-нибудь тяжелое! – попросила девушка. – Мне надо от них чем-то отбиваться. Они голодные, и их много. Эти гады нас просто количеством возьмут.

Пыхтя, Гнучкина сняла с ноги сапог.

– На, сражайся, – сказала она. – Ты же вроде как бы человек военный. Лейтенант!

Размахивая сапогом, девушка поползла вперед. Актриса двинулась за ней.

Люда уложила в постель полубесчувственную подругу, которая была невероятно тяжелой, и со стоном опустилась на старенький продавленный диван. В этот момент ей позвонил бывший муж. Чайникова долго смотрела на экран телефона, не в силах поверить в то, что видит.

– Он, наверное, ошибся номером, – пробормотала Люда.

Сердце у нее опять заболело, засаднило и сжалось в комок. Она очень любила его, своего бывшего мужа. Ее любовь не ослабевала со временем, а казалось, становилась все острее, все болезненнее.

– За что ты любишь его? За что? Что он тебе хорошего сделал? Ну кроме того, что женился, конечно, – спрашивала Людмилу Диана.

Чайникова не могла ответить на этот вопрос. Когда-то она увидела Леню впервые, посмотрела ему в глаза – и все. Влюбилась. Мгновенно, глубоко, остро. Первое время он тоже относился к ней хорошо, а потом как-то мгновенно потерял интерес. Она, Люда, стала пустым местом. Больно при этом ей было невероятно. Она ждала, что все вернется, надеялась на это, пыталась угодить мужу, растормошить, заинтересовать его, но все без толку.

И вот теперь он звонил. Понял, что любит только ее? Раскаивается? Хочет помириться?

– Але, – сказала Люда в трубку. Голос прозвучал жалко и хрипло.

– Люся, – прошептал Селедкин в трубку. – Люся, привет. У меня неприятности. Поможешь?

От звука его голоса у Чайниковой закружилась голова. Она была готова мчаться на край света.

– Что случилось? – спросила она у бывшего мужа.

– Я в беде! У меня дома сидит террорист с пистолетом и ждет, когда ему принесут чемодан с калифорнием. После этого он всех убьет, чтобы следы замести. И меня, и ту женщину, что принесет чемодан!

– Калифорний, калифорний… Что-то знакомое, – пробормотала Люда.

– Это жутко радиоактивная дрянь, – пояснил Селедкин, – достаточно двадцати граммов, чтобы сделать ядерную бомбу, которая сможет снести с лица Земли половину Нью-Йорка.

– И что, какая-то женщина принесет эту гадость к тебе домой в чемодане? – не поверила Чайникова.

– Дорогая! За деньги люди готовы на все, что угодно. А ей посулили большие деньги!

– Хорошо, – сказала девушка, – говори, что надо делать.

На последние деньги она вызвала такси и поехала к дому бывшего мужа.

«Ничего, – думала Людмила, – завтра продадим на металлолом „УАЗ“, и деньги появятся».

До завтра дожить она очень надеялась.

Селедкин, пугливо озираясь, жарил картошку. В дверном проеме, сияя белоснежной улыбкой, маячил Чен. Его темные миндалевидные глаза смотрели при этом с угрозой. Он был похож на оскалившегося тигра – такой же дикий и опасный.

– Сальца положи побольше, – сказал Ли Минь.

– Разве ты не мусульманин? – удивился режиссер.

– Ха! – ответил Чен. – Я верю в победу мирового терроризма. И все!

Леонид Иванович принялся строгать сало.

– А у тебя в предках нету украинцев? – спросил режиссер после паузы. – Они тоже сальце любят. На Украине это чуть ли не национальная еда.

Он тянул время и не хотел злить террориста, изображая дружелюбие, хотя внутри у него все сжималось от леденящего ужаса. Наоборот, Леонид Иванович пытался задобрить Чена, умаслить его, настроить на благодушный лад. Селедкин ждал, когда приедет его бывшая жена, и надеялся, что Люде удастся освободить его. В том, что он будет убит после получения калифорния, режиссер не сомневался и надеялся только на то, что бывшая супруга появится скорее, чем доцент Кондрашкина. Как хрупкая и женственная Люда будет спасать его из лап злодея, Селедкин не знал, но надеялся, что Люда что-нибудь придумает, коня остановит, в избу горящую войдет и спасет его, творческую личность, от ужасного конца.

– Вообще-то я люблю жаренных скорпионов в соусе из вермута больше, чем картошку, – сказал Ли Минь, – но ты вряд ли сможешь приготовить их правильно.

Картофель тихонько шипел, поджариваясь.

– Ты нашел кастрюлю для калифорния? – спросил Чен.

– У меня есть сковородка, – отозвался Леонид Иванович. – Чугунная.

– С крышкой?

– Нет.

– Тогда не годится.

Картошка продолжала шипеть.

– Может, я в магазин сбегаю? – предложил с надеждой Селедкин. – Куплю там даже две кастрюли, мы их поставим одна в одну, при этом свинцовую коробочку с калифорнием положим во внутреннюю.

– Щас! – скептически поднял одну бровь Чен. – Так я тебя и выпустил в магазин. Ты ищи лучше кастрюлю, потом поможешь положить мне туда калифорний и перенести его в свою машину.

– В смысле? – не понял режиссер. – Ты что, хочешь испачкать этой радиоактивной гадостью не только мою квартиру, но и машину?!

– Ты, толстый наивный человек, – сказал Ли Минь, и его темные глаза с угрозой засверкали. – Я заберу у тебя машину, паспорт и кастрюлю. Понял?!

– А паспорт зачем? – искренне удивился Леонид Иванович. – Мы же совсем не похожи.

– Ничего, я переклею фотографию, – махнул рукой Чен. – Мне нужен билет на самолет до Хабаровска.

– Хе-хе, – злобно захихикал Селедкин, совсем забыв о своем плане, согласно которому он должен был веселить террориста и втираться к нему в доверие, – я же известный режиссер, с моим паспортом ты далеко не уедешь! Тем более что я сразу после твоего отъезда заявлю в милицию!

– Да? – искренне удивился Ли Минь. – Серьезно? В милицию заявишь?

Сердце режиссера ухнуло и упало вниз. Он понял, что его догадка была верна и Чен действительно не собирался оставлять свидетеля в живых.

Кондрашкина, потея, несмотря на мороз, тащила тяжелую сумку к стоянке такси.

– Славик, – бормотала она, – Славик, ну почему же я не понимала, что именно ты был мне нужен!

Скромный, невысокий парень по фамилии Третьяков, надежный, как танк, любивший ее, Веронику, готовый жениться на ней и заботиться до конца дней.

– А если бы не получилось, я бы всегда могла развестись, – говорила Вероника Григорьевна, уворачиваясь, чтобы сумка не била ее по ногам. – Но я думаю, что все было бы хорошо.

Осознание упущенного шанса стучало в ее сердце, словно пепел Клааса.

– Я позвоню ему, – решила Кондрашкина. – Прямо утром. А вдруг он еще не женат? А вдруг уже развелся или овдовел? Может быть, он помнит меня…

В этот момент что-то затрещало, ручка сумки оторвалась, и поклажа упала Веронике Гавриловне под ноги, прямо в снег. Вздохнув, она подняла ее, отряхнула, неловко прижала к груди и продолжила свой путь.

Рязанцев тщательно исследовал каждый сугроб, каждую кучу веток, заглянул в каждую яму, приподнял тяжелые ветки заснеженных елей, присмотрелся к каждому темному пятнышку на снегу. Потом он так же методично изучил внутренние помещения фермы. Никаких следов Ершовой. Полковник вышел из покосившегося барака, немного прошел вперед и опять попал ногой в люк.

– Дежавю! – выругался Рязанцев, едва не застряв во второй раз. Он сменил обувь, но тот потерянный ботинок все еще, похоже, был на месте, зажатый между кирпичами.

Полковник разгреб снег. Перед ним было круглое отверстие, наполовину засыпанное снегом и старыми битыми кирпичами.

«Интересно, зачем здесь люк? – подумал Владимир Евгеньевич. – Тут же вряд ли проведены центральные коммуникации, ферма-то на отшибе».

Он встал на одно колено перед люком и принялся нашаривать свой забытый ботинок. Тот действительно все еще торчал в узкой щели. Поднапрягшись, Рязанцев ухватил рукой за шнурки и принялся тянуть. Ботинок не поддавался. Тогда полковник лег на снег и принялся тянуть двумя руками. Он повернул ботинок на бок, и тогда наконец его обувь выскользнула из щели. Продолжая лежать на животе, Владимир Евгеньевич свесился вниз и принюхался. На него пахнуло сыростью.

«Погреб? – задумался Рязанцев. – А что, если Ева там?»

– Эй! Есть там кто-нибудь? – закричал он.

Тишина.

Полковник встал, нашел какую-то старую доску и принялся разгребать снег. Вскоре он наткнулся на остатки фундамента, выступавшего из земли в стороне от дороги неподалеку от люка.

– Здесь когда-то стоял дом, – сообразил Рязанцев. – Возможно, люк ведет в сохранившиеся подвальные помещения.

Он развернулся и быстро пошел назад к машине. В багажнике у него была саперная лопатка.

Крысы совсем не боялись сапога. Напротив, они лезли на Еву и перепрыгивали через нее, царапая своими острыми коготками шею и лицо девушки.

– Куда они бегут? – удивилась Гнучкина. – Как на пожар!

Грызуны перепрыгивали через женщин и бежали наверх. Ева закрыла лицо руками.

– Ползи дальше! – скомандовала сзади актриса. – Ничего, пусть прыгают!

Ева продвинулась еще на пару сантиметров, продолжая орудовать сапогом, хаотические движения которого крыс слегка отпугивали, вынуждая их изменить направление.

Через несколько минут Ершова остановилась.

– Ой, да тут вода! – воскликнула она.

В этот момент сзади раздался тяжелый шлепок, перешедший в грохот. Ева завизжала. Через несколько секунд наступила тишина.

– Все, – сказала Гнучкина, – нас завалило. По этому туннелю уже лет сто никто не лазил, мы там что-то нарушили, и его крыша упала. Крысы почувствовали, что дела плохи, и пытались спастись, убегая вверх по туннелю.

– Что же нам теперь делать? – прошептала Ершова. – Тут же мало места, а еще меньше – воздуха. Мы скоро задохнемся!

– Ползи вперед, – сказала мадам. – Это наш единственный шанс.

– Тут вода, – в ужасе выдохнула Ева.

– В воду, – приказала Гнучкина. – Пока еще есть чем дышать.

– Это безумие! – покачала головой Ершова. – У нас нет шансов.

– Без паники! – загрохотал голос актрисы. От этого звука сзади послышалось еще пару шлепков упавшей глины. – Вперед!

Гнучкина набрала в грудь побольше воздуха, зажала нос и рухнула животом в липкую холодную жижу, в которой кое-где еще копошились не успевшие убежать крысы.

Коровкин не спал. Он лежал на шелковой простыне рядом с довольно сопящей Риточкой и думал. К тридцати пяти годам он сколотил большое состояние и вовсе не был дураком. Да, он любил Маргариту глубокой, трепетной любовью, которая проснулась в сердце и затопила его целиком, но разумом он все понимал.

Он видел, что девушку вовсе не волнует ее мать.

Понимал, что она не любит детей, а родить ему готова для того, чтобы удержать его, Юрия Борисовича. Одного ребенка. Заботу о нем она тут же переложит на няню, которую ему, Коровкину, тоже придется оплачивать.

Он все это понимал, но все равно любил ее и все ей прощал – и дешевые манипуляции, и эгоизм, и зацикленность на своей персоне.

«Любят не за достоинства, любят за недостатки», – прочитал как-то Коровкин в каком-то журнале.

Маргариту он любил не за хорошее, не за плохое: просто любил – и все тут. И готов был жениться на ней и прожить рядом всю жизнь просто потому, что был счастлив видеть ее и радовался, когда удавалось ей угодить. Хотя и понимал, что им пользуются.

Но иногда Юрия Борисовича брала тоска. И тогда он лежал без сна, смотрел в потолок и видел другое: женщину – крупную, веселую, решительную – в окружении ватаги кругленьких ухоженных ребятишек, которые бегут к нему, виснут на шее, кричат «папа», а она говорит, что папа устал, папа хочет борща, и мяса, и отдыха, а вот когда он поест и отдохнет, они все вместе пойдут гулять с собакой, играть в мяч, смеяться, дурачиться и читать «Веселые картинки».

Юрий Борисович покосился на Риту и понял, что она никогда не будет читать ребенку «Веселые картинки», как делала его мама, которую он обожал. И что у них никогда не будет собаки. И борща она ему не сварит. Он вспомнил о ресторане «Лимпопо», о крупной, веселой и решительной девушке, встал и принялся быстро одеваться. Выяснить у организаторов ралли адрес экипажа «УАЗа» с красными звездами на борту ничего не стоило. Он ехал к Диане домой.

– Доктор, как он? – спросила жена Чабрецова, сжимая рукой ладонь мужа – ту, на которой не хватало одного пальца.

– Держится, – ответил хирург, – мы постоянно контролируем давление и сердечный ритм. Главное, чтобы не началось заражение крови и не наступил отек мозга, ваш супруг получил тяжелую травму черепа.

Валя заплакала. Денис лежал на кровати, бледный, только его широкая грудная клетка поднималась и опускалась в такт дыханию. За окном в свете фонаря тихо падали снежинки.

– Не надо плакать, – продолжил врач, – ваш муж – сильный человек, мы капаем через капельницу антибиотики, рентген показывает сложное положение, но не угрожающее.

Женщина кивнула.

– Вы давно женаты? – спросил врач, чтобы как-то ее отвлечь.

– Шесть лет, – ответила Валентина.

– А дети есть?

– Две девочки. Обе похожи на папу.

– Ну, – сказал хирург, улыбнувшись, – тогда он точно не умрет. Не может же такой мужчина оставить трех своих любимых женщин!

Он повернулся и вышел из палаты. Валя наклонилась и поцеловала мужа в бледную, будто восковую, щеку.

Селедкин чуть не умер от инфаркта, когда в дверь позвонили.

«Люда! Это Люда! – подумал он про себя. – Сейчас Чен откроет дверь, она огреет его кирпичом по голове и спасет меня».

Он продолжал жарить картошку, стараясь сдержать дрожь в руках. Ли Минь вытащил пистолет.

– Иди, открывай, – рявкнул он режиссеру, – но если дернешься и попытаешься убежать, я тебя пристрелю.

Похолодев, Селедкин вытер мокрые руки о кухонное полотенце и поплелся в прихожую.

– Иди, трус, иди, – подгонял его Чен.

Леонид Иванович споткнулся, ушиб большой палец ноги и снова пошел вперед. Он отчаянно боялся, от страха у него перехватывало дыхание.

Чен толкнул его дулом пистолета в спину.

– Не веди себя, как тряпка. Ты же мужчина, – насмешливо сказал он, – вспомни, как ты гонялся за своей будущей тещей. Как отважный лев!

Селедкин покраснел. Дрожащей рукой он взялся за замок.

«Если там Люда, я рвану вперед, и будь что будет. Она умная девушка, догадается, сразу захлопнет дверь, а может быть – и прикроет меня своим телом от пуль. Моя бывшая жена способна на самопожертвование и обожает меня!»

Селедкин слегка приободрился, глубоко вздохнул и распахнул дверь, готовый к самому решительному бегству.

На лестничной площадке стояла незнакомая женщина средних лет, прижимающая к груди большую сумку. Сердце режиссера ухнуло вниз и застучало, как сумасшедшее. Это была не Люда. Селедкин приготовился умереть.

Полковник копал саперной лопаткой, отбрасывая в сторону кирпичи. Он старался по возможности расширить проход вниз. Из темной глубины тянуло промозглой сыростью. В этот момент у Рязанцева зазвонил мобильный.

– Владимир Евгеньевич, это капитан Сергеев, – доложил Григорий, – у меня тут Николай и Олег. Я думаю, что они правы и все дело в калифорнии!

– Да, они мне говорили, – сказал полковник, вспомнив, что ребята звонили ему за секунду до того, как он увидел на снегу распростертое тело Чабрецова с пробитой головой. – Где он хранится?

– В лаборатории на кафедре, в специальном сейфе.

– Надо проверить, там ли еще калифорний, и организовать постоянное наблюдение. Кстати, известно, где Чен?

– Нет. Как сквозь землю провалился! – ответил Сергеев.

Рязанцев задумался.

– Подожди-ка, – сказал он капитану, – проверка наличия калифорния наверняка спугнет сообщника Ли Миня на кафедре. Надо сделать это очень осторожно. Пусть этим завтра утром займутся Олег и Николай. Ночью просто наблюдайте, утро уже скоро.

– А сообщник у Ли Миня точно есть?

– Убежден, что да. Поэтому Чен так поступил с Евой. Он думает, что решит свою проблему с калифорнием очень быстро. К тому же возникает вопрос, как он вообще узнал о его наличии на этой кафедре? В общем, почти наверняка сообщник есть, а возможно – и не один.

– Олег и Николай сказали мне, что информация об искусственном элементе нигде не светилась. Именно для того, чтобы не привлекать лишнего внимания, которое может вызвать проблемы. Из того количества, что хранится на кафедре, можно сделать полсотни ядерных бомб, каждая из которых поместится в свинцовую спичечную коробку, но взорвется с невероятной силой. Этот калифорний – результат промышленной мощи Советского Союза, сейчас такое количество искусственного элемента изготовить невозможно ни технически, ни финансово.

– Наблюдайте, – сказал Рязанцев, – будем надеяться, что калифорний еще изъять не успели.

– Есть, – сказал Сергеев и отключил связь.

Рязанцев вновь принялся копать, расширяя проход.

Люда остановилась перед подъездом. На третьем этаже, в доме, где она раньше жила в статусе жены Селедкина, горел свет.

– Да, он там, – негромко сказала Чайникова.

Девушка подошла вплотную к дому, увязая в глубоком снегу, и посмотрела наверх. Стену дома плотно увивал виноград. Люда сняла перчатки, засучила рукава, а потом быстро, как обезьяна, полезла вверх.

Она легко преодолела первый и второй этажи, но дальше у нее возникли проблемы: виноградные лозы стали слишком тонкими, качались под ее весом и грозили оборваться. Люда продвигалась вверх осторожно, сантиметр за сантиметром, пытаясь как можно плотнее прижиматься к холодной стене.

– Ну еще чуть-чуть! Еще капельку! – прошептала девушка.

Она была уже в полуметре от края балкона третьего этажа, когда шаткая опора под ее ногами затрещала. Ноги Чайниковой потеряли опору, и она повисла в воздухе, удерживаясь только руками. Девушка изо всех сил пыталась зацепиться за что-нибудь ногами, морозный воздух обжигал ее легкие, пальцы резали тонкие ветки. Наконец Люде удалось отыскать опору, и она снова двинулась вверх, с трудом пытаясь отдышаться. Еще через минуту Чайникова добралась до края балкона и тихонько перелезла на него. В большой светлой комнате, гостиной, вся обстановка которой была ей до боли знакома, стояли трое – невысокий худощавый мужчина восточной наружности, женщина лет сорока в пальто неброского цвета и ее бывший муж Леня Селедкин.

При виде любимого мужчины сердце Люды заколотилось, как сумасшедшее. Женщина в комнате тем временем поставила сумку на ковер. Темноглазый мужчина, который, как поняла Чайникова, и был тем самым опасным террористом, о котором говорил ее бывший муж, подался вперед. Его глаза алчно блестели. Селедкин же, напротив, подался назад, испуганно закрывая руками причинные места.

«Боится радиации», – поняла Люда.

Селедкин двигался боком прямо к балкону. Открытой была только форточка. Не теряя ни секунды, Чайникова подошла к ней, просунула руку, полускрытую от наблюдателей в комнате шторой, свисающей с карниза, и повернула ручку стеклопакета. Она знала, что ленивый Селедкин никогда не закрывает оба замка – только верхний. Так и оказалось. Окно бесшумно приоткрылось. Леонид Иванович заметил это краем глаза и аккуратно засеменил в сторону своей спасительницы, полный самых радужных надежд.

– Что это?!! – вдруг загремел Чен, поднимая голову от чемодана. – Что вы мне принесли? Где калифорний?!

Селедкин вздрогнул и остановился. Люда отпрянула от окна и присела. Кондрашкина вытаращила глаза. В чемодане лежала большая пачка бумаги.

– Это диссертация новозеландского ученого, – пролепетала Вероника Гавриловна, – если вы хотите защититься, вам нужно только перевести ее, и все! Вы же на это намекали?

Чен тряхнул головой. Это был неожиданный провал. Он был уверен, что калифорний уже почти у него в руках, а тут вдруг оказалось, что цель по-прежнему далека. Его маленькие темные глазки, еще недавно полные алчности, теперь налились страшной бычьей яростью.

– Дура! Убью! – закричал Ли Минь, выхватывая пистолет.

Вероника Гавриловна взвизгнула и бросилась удирать по коридору, а Селедкин в два прыжка достиг подоконника и щучкой выпрыгнул в окно, приоткрытое верной бывшей женой.

Ева, корчась от омерзения и ужаса, нырнула в липкую холодную жижу и попыталась нащупать руками проход. Туннель действительно продолжался и под водой, но оценить его длину, а также предположить, чем он заканчивается, было совершенно невозможно. С трудом пятясь, девушка вынырнула.

– Туннель идет вниз, – сказала она, – нырять туда бессмысленно. Это самоубийство.

Гнучкина молчала.

– Мы попали в неприятную ситуацию, – глубокомысленно сказала она наконец, – даже в очень неприятную. Это уже становится опасным. Мы закупорены с двух сторон, причем с одной стороны у нас завал, а с другой – вода. И что нам делать?

Ева молчала. Она тоже не знала, что предпринять.

– Может, попытаться поползти обратно? – предложила она. – Назад, в уютный подвальчик, где было много места и много воздуха! И зачем мы полезли в эту дыру?

– А кто бы нас нашел там, в том «уютном подвальчике»? – грустно отозвалась мадам. – Никто. Надо было выбираться.

Атмосфера в туннеле ощутимо сгустилась. Дышать стало тяжело.

– Воздух заканчивается, – прошептала Ершова, – скоро наступит конец.

– Делать нечего. Надо нырять и надеяться, что туннель в какой-то момент повернет вверх.

– В какой? – жестко спросила Ева. – Это равнозначно тому, чтобы просто утопиться.

Она тяжело дышала. Воздуха становилось все меньше и меньше.

– Это наш единственный шанс, – сказала актриса.

– Вероятность того, что туннель быстро выведет меня на поверхность – один из миллиона. Нет, один из ста миллионов!

– Но не ноль.

Повисла тяжелая пауза.

– А как вы узнаете, что я добралась благополучно? – спросила Ева.

– Никак, – ответила актриса. – Я в любом случае через несколько минут поплыву за тобой.

Ершова тяжело перевела дух.

– Крысы же откуда-то бежали, – добавила Гнучкина. – Они проплывали под водой и выныривали. Значит, недалеко. Лишь бы не застрять!

Дышать становилось все тяжелее. Перед глазами у Евы задрожали мелкие яркие пятна – очевидный признак кислородного голодания.

– Давай! – крикнула мадам, и девушка ринулась вперед.

Она нырнула в липкую жижу, изо всех сил работая руками, и поползла по туннелю под водой.

Диана смотрела в окно. Она уже слегка протрезвела, и в душе у нее бушевала смертная тоска. Люда куда-то исчезла, ее мобильный не отвечал. Грицак, как была – в бордовом парадном платье, сидела у окна и смотрела вниз. Ей хотелось туда прыгнуть, не давал этого сделать только врожденный оптимизм. Да еще ответственность перед родителями, бабушками и дедушками.

– Хоть бы я совсем его не встречала, этого Коровкина, – вздохнула Диана.

Внизу, под окнами, раздался шум двигателя. У подъезда припарковался зеленый «Ленд-Крузер». Грицак икнула и с сомнением посмотрела на почти пустую бутылку коньяка на столе.

– Так, Дианочка, ты доигралась, – вслух сказала она, – сейчас из зеленой машины появятся зеленые человечки.

Она привалилась к подоконнику и с любопытством уставилась на «Крузер». Дверца автомобиля отворилась, и оттуда появился мужчина, совсем не похожий на инопланетянина, а наоборот – очень смахивающий на Юрия Борисовича.

Сердце Дианы ухнуло куда-то вниз. Горло перехватило.

– Не может быть, – пробормотала она, глотая слезы, которые полились у нее из глаз бурным потоком. – Не может быть!

Коровкин скрылся в подъезде. Грицак вскочила, бросилась к двери, но на полпути остановилась.

«А вдруг он не ко мне? Это просто совпадение, – мелькнуло у нее в голове. – Еще одного разочарования я не переживу».

В дверь позвонили. Зареванная Диана с потекшим макияжем подошла к двери, распахнула ее, посмотрела Коровкину в глаза и рухнула без чувств на пороге своей квартиры.

Рязанцев копал. Проход все расширялся. Вскоре он стал таким широким, что туда можно было пролезть. Владимир Евгеньевич лег на живот и посмотрел вниз, в темноту. Потом нашел небольшой камешек и бросил. Неглубоко. Полковник привязал к поясу фонарь и саперную лопатку, опустил в дыру ноги, потом повис на руках, всматриваясь в кромешную тьму и принюхиваясь к запаху болотной сырости. Кирпич под его руками поддался, и Рязанцев полетел вниз. Помещение действительно оказалось невысоким, всего около трех метров. Оказавшись на полу, Владимир Евгеньевич вытащил фонарь и осветил все вокруг.

– Винный погреб, – сказал полковник, разглядывая большие круги на полу. – По всей видимости, очень старый. Вот здесь стояли бочки.

Владимир Евгеньевич обошел помещение. Никаких следов Евы в подвале не было, но в западном направлении шел невысокий сводчатый коридор. Он постепенно опускался вниз, повторяя рельеф холма. Рязанцев взял в руки ярко светящийся фонарь и пошел по коридору.

Олег и Николай наблюдали за входом в университет и окнами кафедры.

– Ты думаешь, он – преступник – придет сегодня за калифорнием? – спросил Олег.

– Не знаю, – вздохнул Николай, – но с сейфа нельзя спускать глаз.

Они сидели в машине с тонированными стеклами, выключенными габаритами и служебными номерами, специально запорошенными снегом, чтобы не бросались в глаза. Следить за входом в университет на улице было невозможно – стоял сильный мороз.

– А как он вообще может попасть ночью в университет? – спросил Олег. – Вход же закрыт, а охрана спит. Разве что он знает про черный ход через спортзал или через подвал. Надеяться на то, что он пойдет через главный вход – абсолютно наивно.

– А может, – отозвался Николай, – наш герой пойдет через главный вход и придумает для охраны какую-нибудь байку типа срочной работы?

– В три часа ночи? – засмеялся Николай.

Олег кивнул.

– Значит, он уже там, – сказал Олег.

– Или придет рано утром, – добавил Николай.

– Тогда мы его никак не узнаем, многие приходят на работу рано утром. Но в любом случае ты прав – надо наблюдать не за главным входом, а за входами в спортзал и в подвал. Так что разделяемся и…

В этот момент в окне лаборатории, принадлежащей их кафедре, мелькнул слабый лучик фонаря.

– Смотри! – воскликнул Коля. – Там кто-то есть!

– Где? – спросил Олег, присматриваясь.

Некоторое время молодые люди сидели, пристально вглядываясь в темные окна.

– Может, тебе показалось? – спросил Олег.

В этот момент свет мелькнул во второй раз.

– Он там! – воскликнул Николай. – Вызывай группу захвата, а я пойду туда.

Он выскочил из машины и бросился к черному ходу в университет. Дверь закрывалась всего на один замок.

– Будь осторожен! – закричал другу вслед Олег.

Николай бежал к университету, держась под деревьями, которые скрывали его от глаз, наблюдающих, возможно, из темных окон кафедры.

Селедкин вылетел на балкон, упал и снова вскочил, мелко дрожа.

– Быстрее! – закричала Люда. – Сюда!

Она перепрыгнула через перила и повисла на тонких, дрожащих ветках винограда.

– Ты что? – испуганно взвизгнул Селедкин, – я же разобьюсь!

Стеклопакет за его спиной взорвался со звоном и грохотом. Чен стрелял режиссеру в спину.

– А-а-а-а, – громко, по-заячьи завизжал Леонид Иванович, быстро перелез через перила и вцепился пальцами в ветви.

Виноградные лозы затрещали.

– Леня, спускайся! – сказала Чайникова, голова которой кружилась от счастья. Он позвонил ей! Она ему нужна, она спасает его! И уж теперь точно, точно он, обязанный ей жизнью, будет с ней всегда.

Селедкин, в душе которого бушевали чувства, бесконечно далекие от какого-либо пафоса, принялся спускаться. Несколько веток под его ногами сломались. Режиссер замер, но хрупкие, скованные морозом палочки продолжали трескаться и оседать под его тяжестью.

– Люся, – громко сказал режиссер, ежась от мороза, – виноград не выдержит двоих. Кому-то надо спрыгнуть.

И он покосился на бывшую жену.

Чайникова посмотрела вниз. Земля была где-то очень далеко внизу.

– Люсенька, – проворковал Леонид Иванович, – там большие сугробы, они мягкие, как пух.

Люда молчала.

– Милая моя, – проникновенно продолжал Селедкин, – я очень, очень люблю тебя. Всегда любил, обожал, страдал и ни на секунду не забывал. Я исправлюсь, буду носить тебя на руках, мы снова поженимся, у нас родятся чудесные детишки. Только спрыгни, Люся. Спрыгни!

Вокруг стояла чудесная зимняя ночь. Падали большие пушистые снежинки. Фонари бросали на белоснежный снег круги уютного желтого цвета. Деревья были покрыты белоснежными шапками. Приближался Новый год, кое-где вспыхивали гирлянды, в некоторых окнах были видны украшенные лампочками елки. Запах тихого, семейного праздника уже разливался в воздухе.

Люда закрыла глаза.

– Хорошо. Я люблю тебя, Леня, – сказала она.

И отпустила руки.

Задыхаясь, Ева плыла вперед. Продвигаться было трудно, туннель был скользким, зацепиться – не за что. Желание открыть рот и вдохнуть становилось все нестерпимее. В груди появилась острая боль, разум практически перестал подчиняться девушке. Она действовала только согласно инстинкту самосохранения, который не давал ей расцепить зубы. Внезапно Ершова ударилась головой о какое-то препятствие впереди. Стена? Рефлекторно, уже ничего не соображая, она рванулась вверх.

И вынырнула на поверхность. Воздух был чистым и прохладным, откуда-то дул ветерок. Не сдерживаясь, девушка заплакала, и ее слезы смыли с глаз жидкую грязь. Она дышала, дышала и никак не могла надышаться.

– А ведь Гнучкина, – громко сказала Ева в темноту, – гораздо толще меня. Точно застрянет. Да и возраст уже не тот.

Набрав в грудь как можно больше чистого, прозрачного, как слеза, воздуха, девушка снова нырнула в липкую жижу.

– Дай мне поесть, – попросил Диану Коровкин, – я сегодня ничего не ел. Ты знаешь, я сначала участвовал в ралли, потом завез машину на СТО, затем ухаживал за Маргаритой, после этого забрал машину из ремонта, потом бегал с Ритой по магазинам, а после этого лег спать, но заснуть не смог.

– Это от голода, – кивнула Грицак, роясь в холодильнике, – голодный мужчина – зрелище одновременно жалкое и страшное. Он способен на любые выкрутасы.

Диана, чисто умытая, переодевшаяся в хорошенькое домашнее платьице на бретельках, вытащила из холодильника большую кастрюлю.

– Что это? – прошептал Юрий Борисович, надеясь на чудо.

– Борщ.

Чудо свершилось! Коровкин глупо заулыбался и привалился к стене.

Через минуту девушка поставила перед мужчиной дымящуюся тарелку с большим куском говядины.

– Ты, наверное, дипломированный повар, – сказал Юрий Борисович несколько минут спустя, отодвигая тарелку, уже совершенно пустую.

– Нет, я дипломированный филолог, – отозвалась Диана. – Но применение моей специальности трудно найти. Моя мама – учительница русского языка и литературы, но в Москве я не могу устроиться, потому что я – гражданка Украины, уроженка Севастополя, и у меня нет прописки.

– Ты даже не представляешь, какие это мелочи, – пробормотал Юрий Борисович. Он был сыт и доволен, как кот. Впервые за много месяцев Коровкин почувствовал, как его отпускает внутреннее напряжение, в душе воцаряются тишина и покой, и недостижимая мечта о крупной, веселой, решительной женщине в окружении ватаги кругленьких ухоженных ребятишек и собаки перестает мучить его своей недостижимостью, потому что она – уже почти реальность.

– Извини, но я хочу спать, – пробормотал он, – ты живешь одна?

– Нет, – всполошилась Грицак, – то есть ты оставайся и живи, сколько хочешь, но у меня есть подруга Люда. Правда, она куда-то ушла. Я проснулась, а ее уже нет!

– Она – пилот «УАЗа»? – спросил Коровкин, с трудом приоткрывая один глаз.

– Да, – кивнула Диана.

Юрий Борисович встал и пошел в спальню вслед за Дианой.

– А для твоей подруги борщ остался? – уточнил миллионер, падая на продавленный диван, застеленный по случаю его визита белоснежным батистовым постельным бельем, – а то, может, я съел ее ужин?

– Там еще много, – успокоила его девушка и легла на диван рядом с Коровкиным.

Но как только Диана оказалась на горизонтальной поверхности рядом с Юрием Борисовичем, сон с молодого человека мгновенно сдуло без следа.

Люда пролетела всего пару сантиметров, когда ее поймала за шиворот чья-то крепкая рука. Через мгновение трепыхающаяся и протестующая Чайникова оказалась на балконе.

– С ума сойти, – сказал Чен, – какими преданными бывают русские женщины!

Он перегнулся через перила.

– Эй ты, слизняк! – рявкнул Ли Минь висящему на ветвях Селедкину. – Вылезай!

Вместо этого режиссер стал быстро спускаться. Чен перегнулся через перила и подергал за виноградные лозы. Селедкин, успевший было добраться до уровня второго этажа, испуганно заметался.

– Я же сказал тебе, вылезай! – повторил Чен. – А то я просто пристрелю тебя, и все.

И он прицелился в режиссера из своего большого черного пистолета. Снизу раздался испуганный визг.

– Вот видишь, – сказал Ли Минь, – твой кавалер мало того, что подлец, он еще и трус.

Люда тяжело дышала. Воспоминание о том, как она разжала руки и летела в воздухе, было острым и страшным. Смерть казалась слишком близкой.

– Спасибо, – сказала она, тяжело дыша, – это был с твоей стороны благородный поступок, хоть ты и террорист.

Чен заулыбался.

– Это у тебя Стокгольмский синдром начинается? – спросил он.

Чайникова, ничего не ответив, села в кресло, стоящее в углу балкона. Когда-то, будучи замужем за Селедкиным, она очень любила в нем дремать.

– Я прежде всего мужчина, – продолжил Чен, – и я ценю преданность и благородство. И уверяю тебя, что творческая личность, готовая в любой момент предать, ничуть не лучше меня. Чтобы спасти свою шкуру, некоторые беспринципные личности вроде твоего кавалера могут делать любые пакости.

Он замолчал и пристально посмотрел на Люду.

– Ты и правда была готова умереть за него? – спросил Чен.

– Ага, – кивнула Чайникова.

Ли Минь перегнулся через перила и стрельнул вниз. Режиссер опять испуганно заскулил.

– Вылезай немедленно! – крикнул он вниз. – Не бойся, я не кусаюсь!

Ветви задрожали. Селедкин, подвывая от ужаса, лез наверх. Он добрался до перил и тяжело перевалился на пол. На Люду, сидящую в кресле, ее бывший муж смотреть избегал.

– Молодец, – сказал Чен. – А теперь пойдем звонить. Время идет, а я все еще без калифорния!

Он повернулся и ткнул в Люду пальцем.

– А потом, когда я получу наконец то, что надо, ты поедешь со мной в Хабаровск, – сказал он. – Машину водить умеешь?

Чайникова кивнула.

– Помни, что я спас тебе жизнь, – добавил он. – И ты передо мной в долгу.

– Я помню, – сказала Люда.

– Поедешь со мной?

– Нет.

– Не «нет», а «да», – рявкнул Чен с угрозой, – поспорь еще со мной!

Он взял телефон и набрал номер. Он хотел получить калифорний и уехать в Италию, в дом с бассейном, к гаражу на четыре машины. Местный российский цирк Ли Миню уже начал надоедать.

Вероника Гавриловна Кондрашкина заперлась в ванне и забаррикадировалась там, используя все доступную мебель.

– Ужас! – шепотом причитала она. – Я-то думала, что он защититься хочет, что ему ученая степень нужна, а парень-то, оказывается, совсем за другим охотится!

Кондрашкина, крупно дрожа, присела на коврик перед дверью, к которой чуть раньше придвинула шкаф. Впрочем, пока в ванную никто не рвался, но Вероника Гавриловна не сомневалась, что это – вопрос времени. Она сидела и прислушивалась так старательно, что у нее начало шуметь в ушах.

– Ему нужен калифорний! – шептала Кондрашкина, держась рукой за сердце. – А я ему принесла готовую диссертацию. Теперь он меня убьет, это точно!

Находясь в полном отчаянии, женщина распахнула дверцы шкафчика, набитого мужской косметикой: туалетной водой, средствами по уходу за кожей, гелями, муссами, пенкой для волос и всевозможными дезодорантами. Режиссер Селедкин знал толк в том, как должен выглядеть современный метросексуал творческой профессии. Чуть повыше на полке шкафчика стояла большая стеклянная ваза, в которой лежал набор для педикюра.

– Лучшая защита – нападение, – пробормотала Вероника Гавриловна и сжала в руках тяжелый стеклянный сосуд, предварительно вытряхнув из него все педикюрные аксессуары.

Потом она принялась тихонько отодвигать шкафчик и освобождать выход из ванной комнаты.

Почти бесшумно Олег выдавил замок и проник в темный спортзал. Кафедра располагалась на шестом этаже, туда вела широкая пустая лестница. В университете было совершенно темно, на улице – пасмурно, луна не светила, и Олег с трудом находил дорогу. В кармане у него лежал пистолет. Молодой человек шел вверх быстро, но бесшумно – в университете было тихо, как в склепе, и его легкие шаги все же отзывались эхом.

– Он там, там, – прошептал сам себе Скляров, – сейчас я узнаю, кто он – тот, кто готов продать террористам сырье для производства ядерной бомбы.

Внутри у него все закипело.

«К сожалению, некоторые люди готовы на все ради денег, – подумал он, поднимаясь все выше и выше, – даже на преступление. А потом из этого калифорния сделают бомбу, которая посеет смерть, страдания и принесет огромное горе. Но этому человеку все равно – он получит свои деньги, а дальше – хоть потоп. А ведь ему, этому человеку, доверяли – и руководство университета, и в министерстве, где знают, что за сокровище хранится у нас на кафедре».

Внезапно Олег остановился.

– И вообще, – в ужасе прошептал он, – никто не знает, сколько он – преступник – уже продал калифорния из того полукилограмма, что хранится у нас в сейфе в лаборатории! Может, это уже не первый случай?

Он крепко сжал в ладони пистолет и побежал вверх еще быстрее.

Ева ушла под воду, изо всех сил работая руками. Она доплыла до места, где проход сужался, пошарила там и, никого не обнаружив, вынырнула обратно. Несколько раз хрипло вдохнув, девушка снова ушла под воду. Но и в этот раз проход оказался пустым.

– У нее закончился воздух, – прошептала Ева, – у Гнучкиной закончился воздух. Она так и не поплыла! Только не это!

По щекам Ершовой покатились слезы.

– Она мой друг, – негромко сказала Ева вслух, вспоминая, как актриса делала подкоп под столб, к которому она была прикована Чен Ли Минем, как они бежали по снегу, как мадам отдала ей свой свитер и носки, хотя сама дрожала от холода, и как Гнучкина расплавила струей пламени цепочку наручников Евы, освободив ее руки.

Захлебываясь рыданиями, Ершова снова нырнула. На этот раз девушка проплыла дальше. Она изо всех сил отталкивалась руками и ногами, ощущая боками скользкие стенки туннеля и ударяясь коленями об остатки ступенек на его дне.

Ни на что уже не рассчитывая и находясь в полном отчаянии, Ева протянула руки вперед. Ее пальцы нащупали ладони мадам Гнучкиной. Женщины изо всех сил сцепили руки, Ершова подалась назад, но актриса не сдвинулась с места. Она застряла.

Коровкин покосился на лежащую рядом Диану. Девушка встретилась с ним глазами, и ее щеки покрыл легкий румянец. Юрий Борисович приподнялся на одном локте и с удовольствием посмотрел на Грицак. Она была такой круглой, такой аппетитной и такой натуральной, что у него перехватило дух.

– Иди сюда, – шепотом сказал он Диане, хотя та и так была совсем рядом с ним.

Он сдавил ее руку. Ее ладошка оказалась удивительно крепкой.

– Филолог, – засмеялся Коровкин.

Он приподнял девушку, стянул ее платье через голову, и она обвила руками его шею.

– Ты похожа на восточную одалиску, – пробормотал Юрий Борисович, – почему мне раньше попадались только худые и нехозяйственные!

– И не филологи.

– Да, – подтвердил хозяин «Хладожарпромторга», – ни одного филолога. Даже удивительно.

Он расстегнул рубашку, снял ее, бросил на пол и перевернулся на спину.

– Иди сюда, наверх, – сказал он Диане, – я хочу тебя видеть.

Девушка поменяла позицию, слегка стесняясь своего слишком – по ее мнению – пышного бюста.

– Мне нравится твоя грудь, – промурлыкал Коровкин, чувствуя себя котом, который добрался до цистерны с валерьянкой.

И он слегка ущипнул Диану за сосок. Девушка вспыхнула, как от удара током, а потом наклонилась и впилась в губы Коровкина страстным поцелуем.

Рязанцев шел по туннелю. Сквозило. Где-то впереди послышался плеск. Владимир Евгеньевич напрягся, прислушался, но все было тихо.

«Показалось, – подумал полковник, – или, может, крысы?»

Он посветил на стены. Луч света упал на старинные замшелые кирпичи. На полу лежали какие-то коробки с полуистлевшей бумагой.

– Архивы? Библиотека? Потом разберемся, – сказал он, перешагивая через ящики.

Ему снова послышался плеск, как будто в воду упало что-то тяжелое. Рязанцев замер, прислушался, а потом побежал, пригибаясь в узком проходе и стараясь не цепляться плечами за выступающие кирпичи. Луч света плясал в коридоре, выхватывая пятна плесени и свисающую паутину. Раз или два полковник поскальзывался, наступив на какую-то липкую грязь, и с трудом удерживался на ногах. Сквозняк становился все сильнее и сильнее.

Внезапно Владимир Евгеньевич выбежал на открытое пространство. Он оказался в высоком пустом помещении. Плеск послышался громче и явственнее. Луч света от его фонаря высветил основание ступенек, уходящих под воду, на поверхности которых никого не было – только небольшие волны. Отбросив фонарь, полковник рухнул животом на неровный кирпичный пол и запустил обе руки в воду.

Кондрашкина пробиралась по коридору, сжимая в руке тяжелую вазу. Она слышала голоса – Ли Минь разговаривал с кем-то на балконе.

«Это он с сообщниками общается, обсуждает свои преступные планы», – поняла Вероника Гавриловна, прижимаясь к стене.

Она взвесила на ладони вазу и крадучись двинулась вперед. Добравшись до комнаты, Кондрашкина юркнула за кресло и там притаилась. Потом она осторожно выглянула. Чен стоял на балконе и разговаривал с кем-то по телефону. Рядом с ним стояла рыжая девушка. По полу были рассыпаны осколки стеклопакета. Селедкина видно не было.

«Предатель, – подумала Вероника Гавриловна, – сын великого ученого, знаменитый режиссер, а туда же! Спрятал в своей квартире террориста и помогает ему добыть сырье для производства ядерной бомбы! Позор!»

Кондрашкина заскрежетала зубами. Она терпеть не могла терроризм и террористов.

– Мне нужен калифорний, – тем временем громко сказал Ли Минь в трубку. – А Кондрашкина принесла мне какую-то поганую диссертацию! За кого она вообще меня держит!

Вероника Гавриловна густо покраснела. Голос в трубке что-то ответил, но ни слов, ни голоса разобрать было нельзя.

– Возле университета? У черного входа? Через полчаса? – переспросил Ли Минь. – О’кей, я буду! Пошли, – махнул он рукой Люде.

В эту секунду из-за перил показалась голова режиссера.

– Я здесь, – сказал Леонид Иванович, перелезая на балкон, – боюсь спускаться, уж больно ветки тонкие.

Ли Минь захохотал, а потом поднял пистолет и выстрелил в сторону Селедкина. Режиссер испуганно взвизгнул и отпрыгнул. Чен снова поднял пистолет и прицелился.

– Помогите! Убивают! – закричал Леонид Иванович, в ужасе глядя на оружие.

– Ага, – согласился Ли Минь и выстрелил еще раз.

На этот раз пуля прошла совсем рядом с головой Леонида Ивановича. Режиссер, которого сложившаяся ситуация страшно нервировала, подбежал к перилам и начал быстро перелезать, хватаясь за виноградные ветки, уже порядком потрепанные, но зацепился брюками. Ли Минь выстрелил в воздух. Ткань затрещала. Потерявший равновесие Селедкин повис вниз головой. Одна его нога в ботинке торчала над краем балкона, другой он дрыгал в воздухе.

– Люся, держи меня! – закричал режиссер.

Но Чайникова не успела даже пошевелиться. Чен выстрелил еще один раз, Селедкин дернулся, раздался треск разрываемых брюк, и нога исчезла.

– А-а-а-а-а!!!

Крик оборвался, послышался глухой удар о землю.

– Вот и проверим, – сказал Ли Минь, засовывая пистолет в карман, – такие ли там мягкие сугробы внизу, как тебе вешал на уши твой кавалер.

Люда кинулась к перилам и посмотрела вниз. Леонид Иванович лежал на снегу без движения. Через секунду, впрочем, он зашевелился и принялся отползать в сторону. В этот момент Вероника Гавриловна бросилась вперед и изо всех сил огрела Чена, с неподдельным интересом наблюдающего за ползущим режиссером, вазой по голове. Она думала, что Ли Минь рухнет, как подкошенный, но вместо этого мужчина удержался на ногах и медленно к ней повернулся. Его лицо было искажено яростью.

– Я убью тебя, Кондрашкина! – закричал он и вновь выхватил из кармана пистолет.

С диким криком Люда бросилась вперед и вцепилась террористу в руку. Грянул выстрел. Пуля попала в телевизор, взорвавшийся со страшным звоном и грохотом. В наступившей после этого тишине стали слышны крики всполошившихся соседей. Ли Минь взмахнул рукой, пытаясь стряхнуть повисшую на нем Людмилу.

Кондрашкина, чья отвага уже совершенно иссякла, кинулась бежать по коридору обратно в ванную, отступая на заранее подготовленные позиции.

– Спасите! Милиция! Караул! – истошно кричала она.

В этот момент Ли Минь стряхнул Чайникову, бросил ее на пол, придавил ногой и направил пистолет ей прямо в лоб.

– Уходим, – негромко сказал Чен Люде, – будешь моей заложницей. Если вякнешь или дернешься, пристрелю!

Он схватил Люду за шиворот и поволок ее по коридору.

Олег, тяжело дыша, остановился перед входом в лабораторию. За дверью послышались шаги – человек, который собирался продать ценный радиоактивный металл террористам, был там. Что-то звякнуло. Яровенко осторожно спустил пистолет с предохранителя. В здании стояла полная тишина и была темно, и только под дверью лаборатории иногда мелькал лучик света.

– Кто там? – спросил сам у себя Олег, – кто же преступник?!

Он подошел к двери и тихонько потянул ее на себя. Створка бесшумно поддалась. Яровенко зашел, стараясь не шуметь. Возле стола, на котором лежал маленький зажженный фонарик, стоял человек в костюме химзащиты и респираторе. Он складывал в большой металлический ящик небольшие свинцовые контейнеры.

– Руки вверх! – воскликнул Олег, направляя на человека пистолет.

Тот быстро повернулся и снял респиратор. Яровенко изумленно опустил пистолет. Он узнал своего шефа, профессора Ивана Ивановича Селедкина.

Ершова задыхалась, но не отпускала пальцы Гнучкиной, которые с каждой секундой слабели.

«Сейчас мы умрем вместе, – подумала Ева, из последних сил стараясь вытащить мадам, – я не могу ее отпустить, просто не могу».

Вдохнуть хотелось все нестерпимее. Девушка с ужасом почувствовала, как пальцы Гнучкиной потеряли силу и отпустили руки Ершовой. Последним усилием Ева вцепилась женщине в рукав и вдруг почувствовала, как чьи-то руки крепко схватили ее за ноги. Инстинктивно девушка поджала ноги, но руки не отпустили ее, а настойчиво потащили наверх. При этом девушка изо всех сил держалась за одежду актрисы. Через секунду кашляющая и задыхающаяся Ева показалась на поверхности и рывком вытащила подругу.

– Быстрее, быстрее, – бормотала девушка.

Чьи-то сильные руки одним движением подняли ее из воды и поставили на пол. Потом человек взял на руки мадам, перебросил ее через колено и сильно нажал на спину.

– Кхе-кхе! – закашлялась Гнучкина, отплевываясь.

Ева сидела на полу и беззвучно плакала. Сил встать у нее не было.

Кто-то провел ладонью по ее волосам. Девушка почувствовала знакомый запах – табак, туалетная вода «Данхилл», капелька мужского пота и чуть-чуть бензина – и ее сердце застучало часто-часто.

– Привет, – сказал прямо у нее над ухом голос Владимира Евгеньевича Рязанцева.

От этого простого слова у Ершовой навернулись на глаза слезы. Девушка повернула лицо и посмотрела на полковника. Он осунулся и посерел от усталости, но глаза светились счастьем.

– Привет, – сказала девушка и, вопреки всякой субординации, обняла Рязанцева за шею.

Он прижал ее к себе – отчасти по-отечески, отчасти по-мужски, чувствуя, как она похудела и как под тонким свитером выпирают кости.

– Я люблю тебя, Володя, – сказала Ершова, – я влюбилась в тебя много лет назад. С первого взгляда. И я рада, что ты мой начальник и нашел меня сегодня.

Рязанцев ничего не сказал. Он улыбнулся, потом отпустил Еву и поднял с пола фонарь.

– Идти сможете? – спросил он женщин. – Тут недалеко. Надо только выбраться на поверхность, а потом я отвезу вас домой.

Ершова и Гнучкина вцепились в правую и левую руки полковника, и он потащил их, усталых и шатающихся, к выходу из лабиринта.

Рязанцев и Ева приехали прямо на работу. Гнучкина отправилась в больницу.

– Не хочу я домой, – грустно вздыхала актриса, – мои дети – эгоисты, они, наверное, и не заметили моего отсутствия и даже не ищут маму. А все потому, что в детстве я работала на трех работах, чтобы купить все, что они хотят, и разбаловала их. Так они и выросли жуткими материалистами.

Когда Рязанцев и Ева, все перепачканные грязью, прибыли в кабинет полковника, туда уже доставили профессора Селедкина, который держался уверенно и с достоинством.

– Ну что вы? – изумленно развел руками Иван Иванович. – Я просто хотел проверить, на месте ли калифорний! Периодически необходимо проводить инвентаризацию. Я забочусь о сохранности этого элемента денно и нощно! Кстати, у меня на пропуске написано: «Доступ в учебные помещения – круглосуточный». Так что я просто делал свою работу!

Рязанцев переглянулся с Сергеевым и Яковенко. Ева, глаза которой ярко выделялись на измученном лице, покачала головой – она понимала, что доказать, скорее всего, ничего не удастся.

Чайникова горько рыдала.

– А вдруг он сломал ноги? – говорила она, давясь слезами. – Или руки? Или, например, голову? То есть шею!

Чен вел «Форрестер» Селедкина по улицам Москвы, направляясь к университету.

– Нет, – просто ответил Ли Минь, – голову он не проломил, он же полз, видела? Люди без головы не ползают, уж я-то знаю. Только курицы.

– Как ты мог так жестоко с ним поступить? – продолжала рыдать Люда, заламывая руки.

– Я вообще ужасный человек, террорист и убийца, – с удовольствием пояснил Чен, – но твой кавалер был не лучше – помнишь, как он уговаривал тебя прыгнуть вниз?

– Это не кавалер, – всхлипнула Чайникова, – это бывший муж.

– Ну да, полная беспринципность – весь в своего папеньку, – сказал Чен. – Яблоко от яблони недалеко падает.

– Ничего подобного, – взвилась Людмила. – Иван Иванович – золотой человек, просто немного рассеянный.

– Ха-ха, – окончательно развеселился Ли Минь, – насчет «золотого» ты несколько погорячилась. Особенно если учесть, что именно профессор Селедкин долго предлагал руководству нашей террористической организации купить у него калифорний. Мы сначала думали, что это ЦРУ выманивает членов нашей группы – на живца, так сказать. А потом оказалось, что все правда – профессор предлагает казенный радиоактивный металл по своей собственной инициативе. Вот я и приехал. Мы, вообще-то, не предполагали никаких осложнений, но мне тут, в России, все принялись активно мешать – и ФСБ, и рядовые граждане вроде тебя и Кондрашкиной, из-за которой я чуть не схлопотал сотрясение мозга. Гады! Правда, некоторые помогали, типа слизняка Селедкина, но содействие его зиждилось на страхе и желании спасти свою поганую шкурку. Ты знаешь, что он чуть не убил свою будущую тещу? Вернее, пытался убить, но не получилось?

Люда слушала Чена ни жива ни мертва.

– Почему ты мне все это говоришь? – спросила она наконец. – Думаешь, я никому не скажу?

– Конечно, не скажешь.

– Потому что убьешь меня? – уточнила Люда.

– Обязательно, – кивнул Ли Минь.

Он свернул к университету и подъехал к черному входу. Там в тени деревьев стояла высокая человеческая фигура.

– Вот он, наш профессор, – сказал Чен.

В этот момент Людмила рывком выхватила пистолет из кармана террориста и нажала на курок. Грянул выстрел, лобовое стекло «Форрестера» разлетелось вдребезги. Высокая фигура, которая принадлежала вовсе не профессору Селедкину, а Олегу Склярову, лейтенанту ФСБ, бросилась вперед. Ли Минь дрался, как лев, пачками раскидывая в сторону бойцов группы захвата, которые появились на месте действия буквально из-под земли, поднявшись из высоких сугробов, но в конце концов Чена удалось скрутить. В последний момент Олег сумел вытащить изо рта Ли Миня капсулу с ядом, которую террорист намеревался проглотить.

– Нет, так не пойдет, – сказал Скляров, разжимая зубы Чена ножом и вытаскивая капсулу, – ты пойдешь под суд, сволочь террористическая!

Потом Олег подошел к Люде и взял пистолет из ее дрожащих пальцев.

– Молодец, – сказал он девушке, – не растерялась! Такая красивая девушка – и такая смелая.

Люда несколько секунд молчала, пытаясь осмыслить произошедшее и понять, что все уже закончилось.

– Как вы себя чувствуете? – продолжал интересоваться Олег, и в его голосе засквозил не только профессиональный интерес к этой стройной рыжей красавице.

– Я хочу домой, торта и спать, – заплакала Чайникова. – Отвезите меня, пожалуйста! Только сначала надо подобрать Селедкина, это мой бывший муж, который хотел убить свою будущую тещу. К сожалению, он выпал с третьего этажа.

– Конечно, – заулыбался Олег, обрадовавшись информации о том, что в настоящее время мужа у девушки нет. Бывший муж, да еще и выпавший с третьего этажа, не считался. – Сейчас сдам рапорт полковнику и поедем домой.

Через полчаса Скляров с удовольствием приступил к выполнению обещания. Селедкину, сломавшему правую руку, левую ногу, два ребра и получившему сильное сотрясение мозга, было предъявлено обвинение за покушение на убийство мадам Гнучкиной, а Люду Олег, купив большой торт с черной смородиной, повез к себе домой. Проводить антишоковую терапию.

– Вот и все, – сказал Рязанцев Еве. Только что они передали Чен Ли Миня генералу Томпсону, специально прилетевшему за террористом из Англии, а после этого навестили Чабрецова, который быстро шел на поправку.

– Он много знает? – спросила Ершова шефа.

– Чен-то? Очень, – кивнул полковник.

Сильно похудевшая Ева сидела в его кабинете на высоком стуле, и он не мог отвести взгляд от ее коленей.

– Может, еще кофе? – спросил Владимир Евгеньевич, вставая из своего кресла и обходя стол кругом.

– Давайте я сделаю, Владимир Евгеньевич, – сказала Ершова. – А вы пока посидите, отдохните.

Она встала – высокая, худая и очень стройная, и подошла к кофеварке, повернувшись к нему спиной. Рязанцев смотрел не только на ее затылок и чувствовал, что от его сердца словно летят искры. Он вытащил из ящика стола две чашки, достал две ложечки и поставил все это рядом с кофеваркой, слегка коснувшись плечом Евы.

Она вздрогнула, как от удара током, повернула голову и встретилась с ним глазами. В этом взгляде было такое море скрытой страсти, что полковник больше не колебался. Он протянул руку, обхватил Еву за талию, запустил пальцы в короткие смоляные волосы и провел рукой по тонкой дрожащей спине. Он целовал ее – долго, сладко, чувствуя все ее трепещущее тело.

Потом он взял ее на руки и понес на стол – дубовый, с толстыми устойчивыми ножками и полированной столешницей. Посадив девушку на край, Рязанцев смахнул все документы на пол. Бумаги упали с тихим шелестом. Через секунду туда же полетело и платье. Ева засмеялась.

– Ничего, потом все положим обратно, – сказал полковник, укладывая девушку на блестящую гладкую поверхность.

Его взгляд упал на синяки, густо покрывающие тело Евы, несмотря на ее довольно смуглую от природы кожу, и помимо воли нахмурился.

– Больно? – спросил Владимир Евгеньевич.

– Володя, – решительно ответила Ева, – не говори ерунды. Все у меня пройдет! Лучше иди сюда.

Рязанцев закрыл глаза и растворился в полном, тотальном и безмерном счастье.

– Рыба и округлый предмет? – удивилась лжецыганка Ира, глядя на двух молодых людей и двух девушек, стоящих перед ней и наслаждающихся теплым майским солнышком. Зима давно закончилась, беременная Диана уже несколько месяцев не работала на базаре, а «УАЗ» Люды сиял новеньким хромированным бампером.

– Да, – подтвердила Людмила, держа за руку Олега Склярова, – этот вопрос не дает нам покоя. Почему про принца с табуном зеленых коней подтвердилось, а про убийство рыбы круглым предметом – нет?

Четыре пары глаз с любопытством смотрели на Иру и ждали ответа.

– А то мы все ждем, ждем, на рыбалку вот ездить начали, – нарушил молчание миллионер Коровкин, в последние месяцы почти удвоивший свое состояние.

– Если честно, – смущенно ответила Ира, залившись краской, – я совсем не удивляюсь, что не совпало про рыбу, но донельзя шокирована тем, что моя импровизация про принца на зеленых лошадках воплотилась в жизнь. Я просто хотела вас развлечь. А вы что, верите в гадание?! Вы же все с высшим образованием!!!

В ответ все четверо громко расхохотались…

Content

Ольга Хмельницкая
Шпион в костюме Евы

* * *