Марина Крамер

Королева мести, или Уйти навсегда

Часть 1

Ноябрь – самый противный месяц в году. Еще не зима, но уже и не осень – все раскисло, снег идет с перерывами, никак не желая укрывать голую землю. Небо становится низким, серым и мрачным.

И настроение соответствующее. Самая мучительная пытка – в ноябре выходить из дома и ехать куда-то. Отвратительный месяц… Во всяком случае, Марина была искренне в этом убеждена, потому что только в ноябре ее мучили припадки немотивированной агрессии. В этом году, правда, все началось немного раньше…

… – Господи, да прекратите вы маразм! – Коваль просто кипела от злости, меряя шагами кабинет Барона в офисе «Империи удачи». – Ребенку год, с какой стати я буду закатывать вечеринку, как на вручении «Оскара»?

– Марина Викторовна, это не моя идея, мамой клянусь! – божился взмокший от напряжения Барон, вытирая большим клетчатым платком плешивую голову. – Это Жека приезжал неделю назад, просил все сделать.

Опять слишком самостоятельный Хохол решил что-то без ее ведома! Как же она устала от его упрямства! И Барону, бедному, досталось под горячую руку.

– Ладно, Михалыч, извини, погорячилась, – признала Марина, садясь за стол и вытаскивая из сумочки пачку сигарет. – Просто Женька рехнулся от сознания, что у него есть сын, вот и чудит. Значит, так – никаких вечеринок не будет, я даже думать об этом не желаю, день рождения сына отмечу дома и без всякой помпы.

– Клоунов хотя бы закажите, – посоветовал Барон, роясь в визитнице. – Дети это любят.

– Да?

– А то! Себя не помните в детстве?

В ее детстве не было никаких клоунов, если не считать таковыми постоянно меняющихся мамашиных собутыльников. Но зачем об этом знать управляющему?

– Не помню, – она докурила сигарету и попросила: – Вот это ты на себя возьми, ладно?

– Как хотите. Значит, по бумагам все? – он принялся убирать со стола огромные папки с договорами, аккуратно расставляя их на полках.

– Да, Михалыч, ты молоток, все правильно сделал. Если возникнут проблемы, звони.

Марина подхватила с вешалки свое пальто и попрощалась. В приемной ждали охранники, болтали с хорошенькой секретаршей Оленькой, та кокетничала, сидя на краешке стола, закинув ножку на ножку и заливисто хохоча. Рыжеволосый улыбчивый Сева что-то рассказывал вполголоса, секретарша то и дело наклонялась к нему, чтобы лучше слышать, а серьезный, чуть мрачноватый Гена снисходительно улыбался, наблюдая за тем, как легко и быстро умел его напарник расположить к себе любую девушку.

– Все, гастроли цирка окончены! – объявила Коваль, берясь за ручку двери, и Сева с Геной сорвались с дивана. – До свидания, Ольга. Кстати, сидеть на столе – примета плохая, говорят, замуж не выйдешь.

– До свидания, Марина Викторовна! – смущенно пробормотала она, одергивая короткую юбочку.

На улице Марина насмешливо посмотрела на своих телохранителей:

– Что, дрогнуло сердце спецназовцев?

Они заулыбались, но не ответили. Эти двое были очень серьезными мужиками, никаких шашней ни с кем не заводили, во всяком случае, хозяйка об этом не знала. Она уселась в машину, велев ехать домой, и набрала мобильный Хохла.

– Дорогой, ты закончил? – Женька ездил к Марининому племяннику Николаю в футбольный клуб за списком игроков, с которыми собирался перезаключить контракт на следующий сезон новый главный тренер.

– Да, котенок, жду вас на выезде из города, – отозвался он. – У меня для тебя сюрприз.

«Ага, один сюрприз от тебя я уже сегодня получила, и ты за него ответишь дома!» Но вслух она проговорила мяукающим тоном:

– Ты заинтриговал меня, родной мой…

Женькин смех в ответ подсказал, что Коваль сделала все правильно, именно такой реакции он от нее и ждал. За последние два месяца, с появлением в их жизни маленького Егорки, очень многое поменялось, в том числе и сам Хохол.

Он стал мягче, все больше времени проводил с малышом, отказываясь иногда даже от поездок с Мариной, поручал ее телохранителям. Но если она была дома, то и ей старался уделить как можно больше внимания. Было ощущение, что он искренне верит в то, что мальчик – их с Мариной сын, а не ребенок ее погибшего мужа и молодой девчонки, случайно разбившейся в автомобильной аварии. Егорка звал его папой, к нему первому бежал с ревом, ударившись или проснувшись ночью от страшного сна, и за это Хохол был готов подпрыгнуть и достать ему с неба звезду. Марина иногда даже ревновала, когда из двух пар протянутых рук Егорка выбирал Женькины. Хохол смеялся и утешал:

– Котенок, просто я чаще бываю с ним, вот и все, а любит он нас одинаково. Ты бы видела, как он ждет тебя по вечерам, как на каждый шум у ворот отвлекается, чем бы ни был занят!

Но ей от этого не становилось легче – Марина прекрасно знала, что мать она никудышная, дома бывает редко, а с тех пор, как вернулся из-за границы Гриша Бес, времени на сына почти не остается. Найти няню они так пока и не смогли, поэтому все заботы о ребенке взяли на себя Хохол и домработница Даша.

На прошлой неделе Марина опять заезжала в агентство, но предложенные кандидатки ее снова не устроили – то не тот возраст, то образования нет, то просто неприятная внешность. Тупик.

Вспомнив об этом сейчас, она постучала по плечу телохранителя Гену:

– Слушай, что там с твоей сестрой? Она вообще собирается ехать сюда или нет?

Гена повернулся и расстроенно сказал:

– Ох, Марина Викторовна, проблемы там у нее, стала продавать квартиру, а ее кинули какие-то гастролеры, ровно на половину суммы нахлобучили.

– Так ты-то чего здесь сидишь? Езжай, помоги.

– Я ж на работе…

– Ой-ой-ой, какие мы незаменимые! Сева возьмет пока Данилу, вот и все, – пожала Марина плечами. – Ты ж понимаешь, что я еще и о себе думаю – доверить ребенка чужому человеку у меня рука не поднимается, а Дашка, бедная, и так по горло в делах, куда ей еще и Егорка! Кстати, горничную я взяла новую, а то скоро Дарья свалится – нас трое, да вас бригада целая, всем угоди, всех накорми, за всеми убери.

Эта мысль уже не раз приходила ей в голову, но Даша упорно отказывалась пустить на свою территорию еще кого-то – она много лет работала в доме, еще до появления Марины, считала всех живущих членами своей семьи и не желала делить ни с кем. Но она не становилась моложе, и ей было тяжеловато везти этот воз. Так в доме появилась Катя. Сегодня вечером она должна была впервые приехать в «Парадиз».

На выезде из города, сразу за постом ГАИ, стоял Женькин «Навигатор», а сам он курил, облокотившись о дверку. Юрка посигналил, и они пронеслись мимо не останавливаясь. В зеркало Марина увидела, как Хохол отбросил окурок, прыгнул в машину и сорвался с места, догоняя «Хаммер».

– Так, Юрик, тормозни-ка на обочинке, – велела она, прищурившись, и водитель тяжело вздохнул, зная, что за этим последует.

Они поменялись местами, Коваль выждала, пока Женька пронесется мимо, и только после этого надавила на газ. «Хаммер» с ревом сорвался с обочины, в считаные секунды догоняя «Линкольн» и оставляя его далеко позади. Сидящий на первом сиденье Сева проклял, кажется, все на свете, глядя, как за окном на бешеной скорости мелькают голые деревья. Марина поехала чуть помедленнее, давая Хохлу возможность догнать, а потом снова поддала газу, стремительно отрываясь от него. Словом, до самого дома она травила и любовника, и охрану, пока, наконец, не показались ворота коттеджа. Остановив джип перед гаражом, Марина вышла и насмешливо посмотрела на въезжающего в ворота Женьку.

– Ну что, черепаха? Дополз? – спросила она, когда Хохол вышел из машины, бросив ключи подошедшему Коту.

Он сгреб ее и встряхнул так, что у нее едва не отвалилась голова.

– Спятил, на хрен?! Отпусти сейчас же! – заорала Марина, но Хохол рявкнул еще громче:

– Еще раз увижу, будешь ездить на электричке! Совсем башки нет? Когда начнешь думать о ком-то, кроме себя? Ребенок с кем останется, если что с тобой случится, дура беспонтовая?

– Перебор, Женя! – зло ответила Марина, сощурив глаза и глядя на него из-под челки. – Не смей приближаться ко мне сегодня – пришибу на хрен!

Высказавшись, побежала в дом, где ждал сын. Сегодня с ним оставалась Виола, специально приехавшая из города, так как Даше одной было не управиться. Едва Марина успела повесить на вешалку пальто, как по лестнице застучали шажки маленьких ножек, раздался детский крик:

– Мама! Мама! – а за ним голос подруги:

– Егорка, осторожнее, упадешь! Стой, бандюга!

Но кто мог остановить Марининого сынулю, если он собирался первым добежать до мамы! Уж точно не Ветка! Коваль подошла к лестнице и протянула руки, подхватывая Егорку на руки и кружась с ним по холлу.

– Привет, родной мой! Я так соскучилась! – Он тыкался мордочкой ей в шею, делая вид, что целует – подсмотрел у Хохла, тот всегда с утра будил Марину поцелуем. – Ах ты, котенок мой! – Она поцеловала его в щечку и тут только заметила Ветку, стоящую на нижней ступеньке лестницы – она вся цвела и пахла, излучая счастье.

– Ты чего это? – удивилась Коваль, перехватывая Егорку под коленки и поворачиваясь к ней.

– Слушай, Бес приезжал, привез тебе цветы, – сказала она, показывая рукой на огромную корзину красных роз, стоящую у входа в каминную.

– С чего бы? – удивилась Марина.

– Сказал – мириться хочет.

«Ну понятное дело! Наорал, как на проштрафившуюся малолетку, а теперь мириться!»

Из-за того, что Коваль обзавелась ребенком, Бес едва не сожрал ее, ругая последними словами. Узнав, кто отец, немного остыл, но все равно дал понять, что это самый глупый поступок в ее жизни. Но это уже его проблема, и Марине они «до звезды», как любит говорить ее племянник.

– И по какому поводу ты так возрадовалась жизни? – полюбопытствовала она, направляясь вместе с Егором в спальню. – Хочешь, угадаю? Он тебе свидание назначил?

– Как ты узнала? – порозовела пойманная на слове ведьмочка.

– Блин, тоже мне секрет! Да он когда еще меня просил его с тобой свести! – фыркнув, Коваль посадила Егора на кровать. – Посиди, котенок, я переоденусь. Так что?

– Ну да, назначил, – призналась Ветка. – Пригласил в ресторан.

– Подозреваю, в какой именно! На скидки не рассчитывайте, взяли моду! Я так разорюсь на фиг!

Ветка захохотала:

– Не бойся, твой «Шар» не пострадает, мы идем в другое место! Ты же знаешь, я терпеть этих твоих выпендрючек не могу, Коваль!

– Мне полегчало! – сообщила Марина из гардеробной, меняя костюм на домашние джинсы и майку.

– Слушай, а чего это Хохол на тебя во дворе орал?

– Сбрендил совсем, придурок! Погоняла на джипе немного, так он чуть по швам не лопнул! – она вышла, надев мягкие тапочки – ноги ныли от непривычно высокой шпильки, хотелось чего-то уютного. – Вошел в роль отца семейства на все сто, теперь только успеваю уворачиваться. Да, мой сладкий? – Марина подхватила на руки мальчика, сосредоточенно вертевшего в ручках ее сотовый. – Совсем наш папка спятил, за руль маму не пускает, охране хвосты накрутил так, что теперь костьми лягут, а меня только на заднем возить будут. Пойдемте ужинать, а? Есть хочу – аж в голове шумит.

– Я поеду, Маринка, – заторопилась Ветка, снимая халатик и набрасывая на себя какое-то необыкновенное платье из тонкой шерсти ярко-бирюзового цвета. – Мне ж еще собраться надо, волосы уложить, то-се…

– Ага, и про «то-се» не забудь, а то вдруг разочаруешь «смотрящего», а он мне потом голову отвернет! – насмешливо поддела Коваль. – Чтоб все в ажуре было!

– Отвали, дорогая, ревнуешь, что ли? – не осталась в долгу противная Виолка, показав язык и выскочив из спальни. – Я тебе позвоню потом! – раздалось уже с лестницы.

– Вали-вали, – пробормотала Марина, спускаясь следом за ней.

Они с Егоркой проводили Ветку до двери и отправились в кухню, где колдовала Даша.

– Ой, Марина Викторовна, у меня не все еще готово, – виновато сказала та, помешивая что-то в кастрюле. – Закрутилась с этой девочкой новой, пока все показала, рассказала, объяснила!

– А она приехала все-таки? – усевшись за барную стойку и отобрав у Егора мгновенно схваченное яблоко, спросила Марина.

– Что она, дурочка, от такого места отказаться?

– Молодая?

– Нет, не очень – лет за тридцать.

– Спасибо, Дашенька!

– Ой, Марина Викторовна, а вы все про свои годы переживаете! – засмеялась она. – Во-первых, вам тридцать четыре всего, во-вторых, на них вы никогда не выглядели, а в-третьих, все неизбежно состаримся, вот что!

Они посмеялись, Даша продолжила готовить ужин, а Марина рассеянно наблюдала за тем, как Егорка рвет на мелкие кусочки попавшую ему в руки бумажную салфетку. Сзади раздались шаги, в кухню вошел Женька, поздоровался с Дашей и потянулся к Егорке, но Коваль отвернулась, не дав даже прикоснуться к мальчику.

– Так! Обиделась? – Он развернул ее к себе, заглядывая в глаза, но Марина опустила их, уткнувшись лицом в Егоркину макушку. – Серьезно, что ли?

– Отстань от меня, я же тебе сказала!

– Котенок, перестань! – попросил Женька, садясь на корточки и глядя на нее снизу вверх. – Я просто испугался – на такой скорости гоняешь, аж жутко! Егор, скажи маме, чтоб не злилась, – попросил он, взяв Егорку за ручку. – Смотри, он сейчас заплачет!

– Не заплачет.

– Нет, скажи, сынок, заплачет, и я заплачу тоже! Заревем Дарье всю кухню, пусть плавает, раз нас мама не любит, – продолжал дурачиться Хохол, и Марина не выдержала, фыркнула. – Вот, уже лучше! Ну-ка, теперь поцелуй папу… – Он встал на колени и дотянулся до ее губ. – Не сердишься больше?

– Толку-то на дурака сердиться! Егор, не надо! – это относилось к сыну, пытавшемуся затащить в рот подвеску, висевшую на цепочке. – Что ж ты в рот-то все тянешь, хулиган?

Он поднял головенку, хитро глядя матери в лицо, но подвеску выпустил.

– Зубки у него по бокам режутся, Марина Викторовна, – заметила Даша, накрывая на стол. – Сегодня Виолу Викторовну так за плечо укусил, она аж подпрыгнула!

– Вот-вот! Это точно твой сын, Коваль, – ты ж тоже все время за плечо зубами рвешь! – прошептал ей на ухо Хохол, незаметно для Даши сжав зубами мочку, и Марина вздрогнула. – Я соскучился по тебе, котенок, с ума сойду до ночи…

– Сходить, к счастью, не с чего, так что я не волнуюсь! – пошутила она, поцеловав его в лоб.

– Готово, Марина Викторовна, можете садиться, – позвала Даша, подвигая к столу высокий Егоркин стульчик. – Вот твоя большая ложка, вот твоя большая чашка, – приговаривала она, подавая Егорке ложку и специальную тарелку на присоске, чтобы не соскальзывала со стола.

Все эти штучки и приспособления отыскивал где-то Женька, считавший, что у сына должно быть все только самое лучшее и удобное. Марина не мешала, хотя Ветка часто говорила, что зря они приучают ребенка к роскоши с таких лет.

– Знаешь, я не боюсь его разбаловать – у меня достаточно средств, чтобы он жил так, как привыкнет, до конца своей жизни.

– Все равно зря! – не соглашалась подруга, хотя и сама не прочь была побаловать Егорку то новой машинкой, то мягкой игрушкой.

– Ветка, его отец оставил такую кучу денег, что хватит еще и внукам, так что пусть.

Наблюдая за тем, как сын возит ложкой по тарелке, Коваль чувствовала себя самой счастливой. Оказывается, никакая операция не в состоянии убить материнский инстинкт, он просыпается как-то сам по себе, не подчиняясь ни рассудку, ни обстоятельствам жизни. Вот сидит ребенок, появление которого не входило в ее планы, а она уже не может представить себе, что его могло и не быть, если бы не слепой случай, не судьба, вмешавшаяся в их жизнь. Егорка повернул к Марине измазанную кашей мордочку, и она не удержалась от смеха:

– Жень, смотри!

Но Егорка почему-то вдруг обиделся и, надув губы, разразился ревом на весь дом. Хохол покачал головой, взял полотенце и вытер ему личико:

– Не реви, ты ж мужик! Подумаешь, мама смеется! Давай я тебе помогу.

Но Егор брякнул по столу зажатой в кулак ложкой:

– Сам!

– Ну сам, так сам, – согласился Хохол, поправляя на нем нагрудник. – Никогда не смейся над ним, котенок, – тихо сказал он, обращаясь к Марине. – Ты же видишь, он копия Малыш, и характер у него такой же.

– Скажите пожалуйста! – пробормотала она. – От горшка два вершка, а уже с характером!

– А что ты хотела? Вспомни, кто его отец.

– Ты его отец, и хватит об этом! – отрезала Коваль, не желая погружаться в тягостные и болезненные воспоминания о погибшем муже. – Можно поужинать спокойно?

– Можно. Но ты плохо ешь, не нравится?

– Я устала, – она бросила на стол палочки, которыми ела рис с креветками, и пошла к себе, оставив Хохла с Егоркой заканчивать ужин.

Приняв душ и облачившись в ночную рубашку, Марина забралась в постель, на самом деле почувствовав себя больной и разбитой. Взяв в руки книгу Сайгё, без которого теперь почти не засыпала, она стала рассеянно перелистывать страницы, но ничего подходящего к случаю не нашла, закрыла глаза, отложив книжку в сторону. Дверь едва слышно открылась, вошел Женька, присел на край кровати, положил руку ей на лоб, но Марина стряхнула ее.

– Где Егор?

– С Севкой мультики смотрит. Ты лежи, лежи.

– Его купать нужно.

– Я сам, ты не переживай, я его и уложу, и сказку почитаю.

– Могу представить! – с сарказмом откликнулась Коваль. – После твоего чтения он всю ночь спать не будет.

– Да ладно тебе! – улыбнулся Женька, пристраиваясь на кровати рядом с ней и обнимая. – Что с тобой, котенок?

– А что там за история с Егоркиным днем рождения?

– Ой, не рамси, котенок, давай до завтра отложим, – попросил он, морщась. – Мне Барон позвонил уже, рассказал, что ты гневаться изволила. Не хочешь – устроим все дома, посидим семьей, шарики там, фонарики и все прочее. Я погорячился, хотел праздник устроить, но раз ты против…

– Я не против, но, Женя, ты ведь понимаешь, что не стоит афишировать, что теперь у нас есть сын, это опасно, Женя! Мало ли что и кому взбредет в голову! Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось, не хочу подвергать его риску!

– Все-все, успокойся, не шуми, – попросил Хохол, поглаживая ее по голове. – Я не подумал. Хочешь, я тебе чаю сделаю?

– Не надо. Егора пора укладывать. – Марина попробовала встать, но Хохол не дал.

– Я сам уложу. Тебе телевизор включить?

– Кассету принеси какую-нибудь.

Он принес ее любимого «Крестного отца» с Марлоном Брандо в главной роли. Марина смотрела на экран, и из глаз сами собой текли слезы. Брандо чем-то неуловимо напоминал ей Егора, ее любимого Малыша…

Она отчетливо помнила его лицо до того, как он сделал пластическую операцию, его яркие синие глаза, его улыбку. Память причиняла невыносимые страдания, хотя прошло уже какое-то время и она не осталась одна – рядом всегда был Женька, а теперь еще и маленький Егорка. Но как можно забыть то, что связывало ее с Малышом? То, как он любил ее и был готов на любые жертвы, на любые безумства, только бы она оставалась с ним? Сколько раз он подставлял свою голову, пытаясь оградить Марину от неприятностей, рисковал деньгами и жизнью… И сколько он прощал ей…

– Мама, мы пришли сказать «Спокойной ночи», – виновато произнес Хохол, появляясь из двери, ведущей из спальни в детскую, с наряженным в пижамку Егоркой на руках.

– Мама! – вторил ему и сын, потянувшись к ней ручонками.

– Ни в какую – к маме, и все! Я ему говорю, мол, пусть отдыхает мамочка, пусть спит, а он орет и не ложится.

Марина взяла Егорку на руки, покачала его немного, прижав к груди. Он привык засыпать, положив ручку ей на грудь. Заметив, что мальчик клюет носом, Марина попыталась передать его Женьке, но Егорка сразу же вцепился в ее рубашку:

– Нет!

– Все-все, нет, конечно, – согласилась она, снова прижимая его к себе. – Конечно, нет, мой родной, я тебя никому не отдам.

Только через полчаса он наконец-то уснул, и Коваль осторожно унесла его в детскую, уложила в кроватку и прикрыла одеяльцем.

Вернувшись в спальню, забралась под одеяло и закуталась, стуча зубами. Женька пощупал лоб:

– Ты не заболела?

– Нет, просто холодно что-то…

– Я ж тебе подарок приготовил, совсем забыл!

Он ушел куда-то, вернувшись с большим пакетом, из которого вывернул на постель черную норковую шубу. Марина улыбнулась:

– Ты с ума сошел!

– Не нравится?

– Я же говорю – с ума сошел! Такая красотища… погоди-ка… – Она встала с постели и надела шубу – та оказалась в пол, прямая и с капюшоном, как Марина и любила. – Женька… обалдеть, какая вещь! – искренне сказала она, разглядывая себя в зеркале.

– Носи на здоровье, – улыбнулся довольный Хохол, любуясь ею.

Коваль повернулась к нему и увидела, как блестят его глаза, как он смотрит на нее… Опустившись на кровать прямо в шубе, она поцеловала его в губы, взяв в ладони лицо:

– Мне уже неловко, ей-богу! Ты меня совсем разбаловал.

– Мало. Мало я тебя балую, котенок мой. Чем я могу удивить такую женщину, как ты?

– Женечка, мне ничего не нужно. Я люблю тебя не за то, что ты делаешь мне какие-то подарки, а за то, что ты просто мой. Теперь зиму хочу – надо обновить, – пошутила Марина, погладив мех рукой.

– Ничего, котенок, скоро снег выпадет – обновишь.

Коваль бережно сняла обновку, повесила ее на вешалку и убрала в гардеробную.

Она легко относилась к подаркам, не замечала их стоимости. А Хохол постоянно испытывал дискомфорт: не всегда он мог подарить любимой женщине то, что хотел и считал нужным.

Через неделю, как раз накануне Егоркиного дня рождения, в офис без предупреждения посреди дня ворвался Хохол. Он без объяснений вытащил Марину из-за стола и подтолкнул к вешалке с одеждой.

– Что происходит? – недоумевала Коваль.

– Не волнуйся, все в порядке. Просто приехала-таки наша долгожданная Лида! – Женька подал куртку, натянул Марине по самые брови черную вязаную шапочку и замотал шею шарфом. – Вот так.

– Что Лида? – поинтересовалась Коваль, уже сидя в машине.

– Ты знаешь, нормальная баба, простая такая, сразу со всеми перезнакомилась, освоилась, и Егор к ней пошел без вопросов, даже со мной не поехал.

Марина почувствовала легкий укол ревности – ее мальчик не поехал встречать маму, предпочел остаться с почти незнакомой теткой… А Хохол, словно не замечая ее состояния, продолжал:

– И теперь у нас с тобой есть время, чтобы заехать в «Шар» и посидеть там вдвоем, хочешь?

– Не знаю.

– Ну что опять? – развернув ее лицом к себе, поинтересовался он.

– Женька… я так хотела эту няню, а теперь, когда она появилась… ведь она будет проводить с Егором все время, и мне уже не будет места рядом с ним, он отвыкнет…

– Господи, да тебе самой еще няня нужна! – вздохнул Женька, целуя ее в нос. – Как он может от тебя отвыкнуть, когда ты – его мать?

Возле ресторана было на удивление пусто, хотя время обеденное, обычно яблоку негде упасть. В зале за столиками сидело человек десять, не больше, и Коваль недовольно оглядела это безобразие, спросив у бессменного мэтра Кириллыча:

– Что так-то? Народу надоело?

– Да бог с вами, Марина Викторовна! – замахал руками тот. – Просто я, зная, что вы приедете, никого не пускаю, а выгонять тех, кто уже пришел, не в правилах заведения.

– А-а! Тогда понятно. И чем сегодня меня удивит повар? – привычным жестом протягивая Хохлу ногу на входе в татами-рум, поинтересовалась она.

– А что придумаете, то и подадим! – улыбнулся он.

Марина секунду подумала, а потом быстро произнесла несколько слов по-японски. Мэтр кивнул, сделал какие-то пометки в блокнотике и вышел, а Хохол улыбнулся:

– Ну ты даешь, котенок! Как на родном!

– Да я-то ладно, только кулинарию и знаю, а вот Череп, тот мог стихи по-японски часами рассказывать. – Коваль чуть задумалась. – Знаешь, мы с ним иногда на матрасе в бассейне лежали, и он мне в любви объяснялся… Так странно, вроде понимаешь, про что говорит, но язык-то чужой, а слова чудные какие-то…

– А Малыш?

– А что Малыш? Ему и говорить ничего не надо было, просто в комнату войдет – и все, я готова. И иногда страшно делалось – разве можно ТАК понимать друг друга, чтоб без слов совсем? – Марина села очень прямо, вытянув ноющий позвоночник, и Хохол вдруг сказал:

– Ты так вписываешься в это место, Коваль, словно специально для него и родилась.

– Никогда не думала об этом, если честно. Мне просто нравится здесь, я столько вложила в этот ресторан, что теперь даже не представляю, как можно без него жить.

Официантка принесла заказ, и они принялись за еду. Марина жмурилась от удовольствия, наслаждаясь тонким вкусом блюд, а Женька поглядывал на нее с легкой улыбкой:

– Ну что, кайф?

– Не то слово!

Марине вдруг страшно захотелось Женькиных поцелуев, объятий, его придурей… Он, видимо, тоже это почувствовал, отложил хаси и провел по ее губам пальцем:

– Что, котенок, продолжения хочешь?

– Хочу…

– Здесь?

– А что? Разве не за этим ты предупредил мэтра о приезде? Я ведь знаю, что ты задумал…

– Котенок… ты сумасшедшая… девочка моя…

«Беспредел полный, не ресторан, а дом свиданий! Но черт с ним, пусть».

Хохол отлично помнил, как она уединялась в татами-рум с Егором и в день его рождения, и в свой собственный, а он, верный телохранитель, только с тоской смотрел на раздвижную дверь, не смея ворваться и отнять свою любимую у ее мужа. Права не имел. А теперь все его, делай, что хочешь. Вот он и гасит ее на столе в татами-рум ее же ресторана, сбросив на пол посуду и даже не удосужившись снять джинсы, вот так ему захотелось, видите ли… Хорошо, что нет никого, а то ментов бы вызвали – к бабке не ходи, такие звуки несутся из-за плотно задвинутой двери, что сразу ясно становится – не суши ребята едят…

Оторвавшись от Марины, удовлетворенный Хохол рухнул на диван и простонал:

– Обалдеть… Давно уже такого не было…

– Я тебе больше скажу – вообще никогда! – засмеялась она, вставая со стола и подбирая свои вещи, разбросанные по всей татами-рум. – Ты меня совсем опустил, как вокзальную девку, в ресторане прямо гасишь… В следующий раз хоть заплати, что ли.

– Ты обиделась? – расстроился Женька, и она, засмеявшись, села к нему на колени, обняв за шею:

– Дурачок, разве я могу на тебя обижаться? Мне с тобой хорошо, ты же знаешь. И сегодня все было отлично.

– Правда? – Его теплые руки лежали на ее талии, и Марина чувствовала, как они слегка подрагивают.

– Разве я тебя когда-нибудь обманывала?

– Поедем домой, котенок, хочу с тобой в сауну, помнишь, как у нас там бывало? Ты такая теплая, нежная, я даже думать об этом не могу спокойно… как ты лежишь рядом со мной, а я тебя трогаю…

– Родной, все, что захочешь… – пообещала она, коснувшись губами его щеки.

Дома ждал неприятный сюрприз – явилась Ветка, сидела в каминной с чашкой кофе и сигаркой, пускала дым колечками. Марина испытала легкое раздражение и досаду – ее появление слегка нарушило их с Женькой планы на остаток вечера.

– Ты чего явилась? – не особенно любезно поинтересовалась Коваль, развязывая пояс куртки.

– В гости. Что – нельзя? – с вызовом ответила ведьма, затягиваясь сигарным дымом. – Навязываюсь?

– Навязываешься, – согласно кивнула Марина, садясь в кресло и вытягивая ноги. – Женечка, будь добр, сапожки сними! – Хохол вырос как из-под земли, опустился на колени, игнорируя Веткино присутствие, стянул сапоги, выкинув их в коридор.

– Устали ноги? – заботливо спросил он, разминая пальцами правую ступню.

– Я вам не очень мешаю? – насмешливо осведомилась Ветка, глядя на их упражнения.

– Очень, – подтвердил Женька, не оборачиваясь. – Но не выкидывать же тебя на ночь глядя!

– Я не претендую! – фыркнула она. – Приехала к подруге поговорить, но ей не до меня – кобель слюной исходит!

– Так, за базаром следи, лярва! – вмиг вскипел Хохол, но Ветка никогда его не боялась, поэтому усмехнулась и спросила:

– Что, в точку попала? А ты молодец, Хохол, не потерялся по жизни! Пригрелся возле Коваль, теперь почти хозяин в этом доме, важный стал! Будто никогда на побегушках у Строгача не был!

– Ветка! Сдурела, на хрен?! – рявкнула Марина, схватив вскинувшегося Женьку за руку. – Что за бред?!

– Бред, говоришь? А ты взгляни со стороны на себя и на него! – посоветовала нимало не смущенная Веточка. – Полгорода ухохатывается, на вашу семейку глядя!

– И что? Мне должно быть до этого дело?

– Должно! Ты слишком заметная персона, чтобы так себя вести!

– И что теперь? – спокойно спросила Коваль.

Ветка недоуменно посмотрела на нее, перевела взгляд на руку, пальцы которой побелели, стискивая Женькино запястье, узрела новое кольцо и моментально сменила тему:

– Ой, какое колечко! Когда купила?

– Женька подарил, а что?

– Ух ты, какой богатый стал! Платина, бриллианты! Дела идут, Хохол?

– Ты чего догреблась до меня сегодня? Не получала давно? – мрачно спросил он, погладив Маринину руку. – Так честно признайся, мы все исправим.

– Как ты его терпишь, Коваль? – закатила глаза подруга, откинувшись на спинку кресла. – Ведь хам трамвайный!

– Так, все! Я устала от тебя, Ветка, говори, зачем явилась, и сваливай, я еще сына не видела, а у него день рождения завтра, между прочим. – Марина решительно поднялась с кресла, и Ветка вслед за ней тоже пошла к двери каминной.

– Я приехала просто так. Ты привыкла, что всем от тебя что-то нужно, Маринка, уже и подумать не можешь о том, что к тебе единственная подруга может прийти без дела. Пока, дорогая!

– Постой! – Коваль перехватила ее за руку. – Ты обиделась? Прости меня, просто Женька хотел провести этот вечер со мной. Егорке наконец-то нашли няню, поэтому все так… У тебя действительно ничего важного?

– Хотела с тобой про Беса пообщаться, но ладно, в другой раз.

– Тогда до завтра? Ты ведь приедешь?

– Не стыдно спрашивать? – укоризненно покачала головой подруга. – Разве я могу не приехать поздравить своего любимого мужчину?

Они засмеялись, обнялись, и Ветка исчезла за дверью. Марина побрела наверх, в детскую, откуда доносился смех Егорки. «Надо же, я почти час дома, а он даже не вышел ко мне! Что же там за Мэри Поппинс?»

Посреди детской на полу возился с железной дорогой сын, а рядом сидела невысокая худощавая женщина с каштановыми волосами до плеч, одетая в строгие серые брюки и простую голубую водолазку. Они одновременно обернулись на звук открывшейся двери, и Егорка проворно пополз на четвереньках к Марине:

– Мама!

Она присела на корточки, подхватила его на руки:

– Привет, мой родной! Я так соскучилась по тебе, Егорушка!

Он тыкался мордочкой ей в шею, ручками вытащил шпильки из узла волос, распустив их по спине.

– Мама! – Это он тоже подсмотрел у Женьки, Хохол всегда распускал ей волосы, едва только Марина возвращалась домой.

– Ну все сделал? – улыбнулась она, забирая у него шпильки. – Так лучше?

– Да!

– Отлично. А теперь дай-ка мне познакомиться с твоей няней, Егорка, – Коваль повернулась к вставшей с пола женщине: – Вы, насколько я понимаю, Лидия, сестра Гены?

– Да, Марина Викторовна. Здравствуйте.

– Как ваше отчество?

– Не нужно, просто Лида.

– Мне неудобно – я моложе вас, а вы зовете меня полным именем.

– Ну и что? – пожала она плечами, убирая выбившуюся прядь волос за ухо. – Мне совершенно все равно, а Егору и вам удобнее будет звать меня просто по имени.

– Как хотите. Я вижу, вы уже присмотрелись немного к моему мальчику…

– Да, очень доброжелательный ребенок, только сразу идет к чужим на руки, это плохо.

Вот этого Марина и сама всегда боялась – Егорка абсолютно лишен осторожности и недоверия.

– А с этим можно как-то справиться?

– Попробовать можно, конечно, – с сомнением сказала Лида. – А вообще… хороший парень, спокойный.

– Да ладно! – засмеялась Марина, ущипнув Егорку за щеку. – Это он просто не в духе, да, сынок? Обычно мы такие заводные – куда там волчку! Ну что, на сегодня вы свободны, Лида, я устала и хочу прилечь, а Егорку мы потом с Евгением Петровичем сами уложим, это традиция такая. Завтра у молодого человека именины, а послезавтра мы с вами обговорим все условия, зарплату, жилье, хорошо?

– Это не срочно, Марина Викторовна. Деньги у меня пока есть, жить буду у Генки, – начала она, но Коваль перебила нетерпеливо:

– Лида, правило номер один в этом доме – тут работают и тут же живут, уезжая только на выходные. В коттедже охраны свободны три комнаты, выбирайте любую, Даша покажет.

– Как скажете. – Она вышла из детской, помахав Егорке рукой.

– Ну что, приятель, – обратилась Марина к сидящему на руках сыну. – Идем на кухню, там папа ждет.

Они поужинали вместе, и Марина все время ловила на себе странные взгляды Хохла. Потом она возилась с Егоркой, купала его, читала на ночь книжку до тех пор, пока он не уснул в своей кроватке, сунув под щеку кулачок. Коваль погладила его по голове, примостила рядом его любимого медвежонка и тихонько вышла из детской.

Хохол лежал в спальне на кровати, смотрел новости.

– Жень… – Марина села рядом, положив руку на его расписанную татуировками и шрамами грудь. – Ну что с тобой?

– Ничего, котенок, не бери в голову, – он погладил ее руку, но даже головы не повернул.

– Если ты о том, что тут Ветка намолотила, так выбрось из головы – мне безразлично…

– Ты ошибаешься, котенок, – мягко перебил он. – Ветка права – кто я по сравнению с тобой? Уголовное быдло, портящее тебе жизнь…

Марина ударила его по щеке со всей силы, даже ладонь заныла, Женька дернул головой, но промолчал, только смотрел на нее собачьими глазами.

– Никогда, слышишь, никогда больше не смей говорить этого! У меня никого нет ближе, чем ты и Егорка, слышишь? Ты не себя, ты меня обижаешь этими словами! – зашипела она ему в лицо.

– Прости, я испортил тебе вечер…

– Родной мой, никого не слушай, я ведь люблю тебя… – прошептала Коваль, положив голову ему на плечо. – Ведь ты знаешь это, да?

– Да, котенок, знаю, – его руки обняли ее, прижали к широкой груди. – Я хотел тебе сегодня праздник устроить, а видишь, что вышло…

– А что? – Марина закинула руки ему на шею. – По-моему, все очень даже замечательно – Егорка спит, мы с тобой кайфуем, никто не мешает… Погладь меня еще, знаешь ведь, как я это люблю…

У нее было ощущение, что Женька старается вытеснить из ее головы Веткины слова, но их там и так уже не было – Марина прекрасно понимала, что все это ревнивый бред ее дорогой подружки. С Егором-то тягаться она боялась, а вот Хохла подкусывала регулярно, не понимая, что, если бы Коваль не удерживала взрывного Женьку, он уже давно открутил бы ей голову.

…С утра Марина с Хохлом на цыпочках вошли в детскую и остановились у кроватки, в которой мирно посапывал розовый спящий Егорка. Вскинутые кверху ручки были сжаты в кулачки, он чему-то улыбался, и личико было просто ангельским. Правда, проснувшись, ангелочек мгновенно превращался в чертика, но это позже, а пока у Марины даже сердце защемило.

– Жень, смотри… улыбается… – прошептала она, коснувшись руки Хохла.

– Снится что-то, будить жалко.

Но Егорка уже проснулся сам, открыл глаза и сел, зацепившись руками за борт кровати. Марина вытащила его и поцеловала, прижав к себе:

– С днем рождения, котенок!

Хохол подхватил их на руки, и Егорка завизжал от восторга. Так, в охапке, Женька и снес обоих на первый этаж, где в гостиной был приготовлен подарок. Марина тоже видела его впервые, Женька занимался этим сам, пока она отлеживалась в больнице, – посреди комнаты красовался маленький джип, точная копия Марининого «Хаммера». Поставив Марину на пол, Хохол забрал Егорку и усадил в машину:

– Вот так! Твоя мама не признает ничего другого, а ты все же сын Коваль, так что держи фасон.

– Где ты взял этого монстрика? – поинтересовалась Марина, разглядывая крошечный джип, за рулем которого восседал сын.

– Пацаны из Германии привезли, только пару дней назад Комбар вернулся.

– Специально заказывал? – удивленно спросила она, глядя на огромного Хохла снизу вверх, и он улыбнулся:

– Ну да. «Ауди» у него уже есть, так пусть и «Хаммер» будет.

Украдкой от увлекшегося Егорки он поцеловал Марину, подняв за подбородок голову, но ребенок заметил его маневры:

– Нет! Моя мама!

– Ух, чертенок глазастый! – захохотал Женька, вытащив его из машины и подкинув вверх. – Твоя, говоришь? Нет, дорогой, она и моя тоже, моя любимая, вот так!

Егорка, однако, был другого мнения, надул губы и замахал кулачками:

– Нет, моя! Моя!

Хохол со смехом уворачивался от него, а Егор разошелся не на шутку, и Марина решительно вмешалась:

– Прекрати! Ты зачем папу обижаешь? Я тебя накажу, Егор!

– Нет!

– Что значит – нет? Я сказала – прекрати!

– Не ругай его, котенок, он же маленький! – вступился Хохол. – Он ведь не понимает.

– Все он понимает, глянь только на эту хитрую мордаху! – Она ущипнула Егорку за щеку, и он тут же спрятал личико на груди у Женьки, вцепившись руками в черную рубашку. – Ага, как припекло, так к папе!

Но что-то нашло на мальчика, и вдруг он решил поспорить с Женькой за права на мать, хотя обычно ни на шаг не отходил от Хохла, гонялся за ним так, что Марине бывало даже обидно. Но вот сегодня он решил почему-то, что хочет быть только с ней, причем один на один, и орал дурным голосом, едва только кто-то приближался к ним.

– Вот приклеился! – смеялась Даша. – То от Женьки не отходит, а то Марину Викторовну оседлал – не оторвешь!

А Егорка сидел у Марины на руках за столом, прижавшись, как мышонок, сверкал хитрыми глазенками по сторонам и только успевал открывать рот навстречу ложке с кашей. Коваль посмеивалась, целуя его в макушку, но на душе скребли кошки – Малыш не дожил до того дня, когда смог бы увидеть ее с ребенком на руках. С его ребенком. Марина знала, втайне он очень хотел, чтобы у них был сын, но знал, что это несбыточная мечта, и потому почти не разговаривал с женой на эту тему. И теперь вот она сидит в его доме, в его кухне, и на руках у нее его сын. И мальчик радостно пачкает ее шелковый халат овсянкой, а самого Малыша уже нет и никогда не будет…

Женька, неплохо изучивший Марину за эти годы, моментально заметил перемену в настроении и даже причину понял:

– Котенок, родной, не надо. Не трави себя.

– Все, Женя, все, не буду. – Она вытерла глаза салфеткой и посмотрела на Хохла. – Видишь, я уже не плачу…

Женька подошел к ней и обнял вместе с Егоркой, который тут же завопил недовольно. Словом, парень никак не желал делить Марину даже с ним.

– Хватит киснуть, идите наряжаться! – велел Хохол, поднимая их со стула. – У нас праздник или что?

День рождения прошел очень удачно, приехали Ветка и Колька, позвонил из Москвы отец, ужасно довольный тем фактом, что он снова дед, звал к себе на новогодние праздники, и Марина обещала подумать. Все было очень весело, даже охрана обрядилась в ушки на пружинках, доведя хозяйку до икоты, настолько комично выглядели немалой комплекции ребята в детских масках.

– Твоя идея? – корчась от смеха, спросила она у Женьки, но тот и сам был удивлен не меньше.

– Нет.

– Да ладно!

– Котенок, зуб даю – не я!

– Это Сева! – тут же сдал начальника Данила, и Марина закатилась еще громче, повернувшись к Севе, у которого еще и красный поролоновый нос был прицеплен.

– Сева… кошмар!

– Зато весело! – безапелляционно заявил он, улыбаясь и демонстрируя вставные клыки.

Короче говоря, праздник удался, Егорка умотался так, что уснул сразу, едва его головенка коснулась подушки. Марина с Женькой пошли в каминную, сели у огня, достали бутылку «Хачиеды».

– Что, котенок, все ушли, давай с тобой отметим? – предложил Женька, и она согласилась:

– Давай.

– Вот оно, котенок – семья. Ты и сын – что еще надо?

Глаза Хохла влажно блеснули, и он спешно отвернулся, чтобы не показать Марине: безбашенный Жека тоже может иметь внутри нечто человеческое.

– …Что-то вы бледная, Марина Викторовна, – заметила за завтраком Даша, подавая кофе. – Не выспались?

Хохол фыркнул, а Марина томно прикрыла глаза:

– И не говори, Дашенька! Пойду прилягу, пожалуй.

Она и в самом деле легла в спальне, растянувшись на кровати с контрактом господина главного тренера, срок работы которого истекал через неделю. Нужно было придумать что-то, чтобы удержать его здесь, продолжить работу с командой, которую ему удалось вывести на седьмое место с последнего.

Пока Марина вчитывалась в строчки контракта, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, вошел Женька, молча закрыл на ключ дверь, игнорируя ее удивленный взгляд, и забрал бумаги.

– В чем дело? – недовольно поинтересовалась она, глядя снизу вверх.

Хохол вздохнул, сел рядом на кровать и взял Марину за руку.

– Знаешь… Мне иногда кажется, что я вообще тебе не нужен.

– К чему сейчас ты затеял этот разговор? – разозлилась она, садясь и внимательно глядя на него. – Устал спокойно жить? Встряски захотелось?

– При чем здесь это? Просто ты ведешь себя так, словно между нами нет ничего, словно для тебя нет разницы между мной и тем же Севой, например.

– А ты хочешь, чтобы я орала на каждом углу – смотрите, люди, я сплю с Жекой Хохлом? Давай фотографии в газетку подарим, пусть все знают.

– Я же не о том…

– А о чем тогда? Я подозреваю, к чему весь этот цирк – опять будешь замуж звать? – Марина встала и взяла сигарету, закурила, отвернувшись к окну.

– И буду, – согласился Хохол, садясь в постели. – А чего, собственно, ты так упираешься?

– Объяснить для тех, кто на броне?

– Ну объясни мне, тупому уголовнику, – насмешливо отозвался он, щелкая зажигалкой.

– Женя, – Коваль повернулась к нему, взглянув прямо в глаза, – Женя, не корчи из себя идиота, ты ведь прекрасно знаешь, почему я отказываюсь. Неужели тебе доставляет удовольствие мучить меня этим вопросом снова и снова?

– Я не могу понять, долго ли еще ты будешь хранить верность мертвому Малышу? Пока он был жив, у тебя не было такого понятия – верность, ты помнишь, Коваль? – прищурился Хохол, затягиваясь сигаретой. – Ты была и с ним, и со мной, а может, и еще с кем. А теперь вдруг на тебя напало…

– А может, поэтому и напало, а, Женечка? Потому, что раньше всякое бывало? Может, я жалею, что была с тобой, пока Егор был жив?

– Ну да, совесть мучает!

– Это что – смешно?

– Нет, дорогая, это печально. Ништяк ты меня сейчас опустила – на место, псина, как сказал бы покойный Строгач, – грустно улыбнулся Женька, вставая с постели. – Ну прости, если что не так сказал. Знаешь, Коваль, я устал от тебя. Люблю до одури, а устал, словно пять вагонов разгрузил.

С этими словами он вышел из комнаты, оставив Марину одну.

Она сначала разозлилась так, что искры из глаз полетели, а потом решила – пусть повыделывается, защемило мужское достоинство! Сам же и приползет на брюхе, в первый раз, что ли?

Марина приняла душ и снова легла, углубившись в изучение контракта, от которого ее так бесцеремонно оторвал Женька. Зацепок не было никаких, значит, придется встречаться с Младичем лично и выслушивать его требования, ничего не поделаешь. Она позвонила племяннику и попросила организовать встречу с главным тренером завтра вечером.

– Тебе отец звонил? – спросил Колька, и Марина не сразу поняла.

– Чей?

– Ну чей-чей, мой, разумеется!

– Нет, а был должен?

– Был, – вздохнул Колька. – Новость хочешь?

– Ну?

– Разводятся предки мои, вот тебе и «ну»!

Марина растерянно отвела от уха трубку, словно не веря, что из нее донеслась такая нелепость и странная весть, потом переспросила:

– Как разводятся?

– Мариш, ну ты маленькая, что ли? Официально разводятся, то есть перестают быть мужем и женой.

– Погоди, Коля, я плохо соображаю. – Она села, нашарила сигареты. – Давай подробно.

– Подробно я и сам еще не знаю, отец позвонил, говорит, все, мол, Колян, ты уже парень взрослый, самостоятельный, а мы с мамой решили разойтись. Ну и погнал про то, что меня от этого меньше любить никто не станет, что быть родителями они не перестают и все такое в том же роде. Прикинь, тетка, какая тема?

– Да-а! – протянула Марина, ошарашенная новостью. – А мне-то он почему должен звонить?

– Ну как? Ты ж ведь сестра, вдруг чего посоветуешь!

– Ага, нашел советчицу по вопросам семьи и брака! – фыркнула она. – От меня вон Хохол свалил час назад, тоже развод и девичья фамилия!

– А чего это Петрович взбрыкнул? – удивился Колька.

– Вот знала б прикуп, не страдала бы! Ладно, если хочешь, приезжай ко мне вечером, посидим, подумаем.

– Ночевать оставишь?

– Блинчиков на завтрак захотелось? – поддела Коваль, зная его любовь к Дашиным блинам с вареньем.

– Что тебе, блинов жалко? – засмеялся он.

– Конечно, нет, дорогой ты мой! Приезжай.

– Тогда до вечера?

– Да. И Младича разыщи, не забудь. Хочу пообщаться на тему, как жить дальше.

– Придумала что-то? – заинтересованно спросил Колька, и Марина только вздохнула:

– Пока не знаю. Крутится что-то в голове, а оформиться в здравую мысль никак не может. Но вдруг…

– А-а! Молодец ты, тетка, вечно изобретешь что-нибудь. Ну давай, до вечера тогда.

«Легко ему говорить – изобретешь! – подумала она, выключая телефон. – А мне бы вот знать, что именно и как изобрести… Чем я могу заинтересовать искушенного москвича, чтобы он остался в нашей дыре и работал на всю катушку? Денег у него, видимо, и так нормально, раз он не настаивал на повышении зарплаты, квартира здесь ему тоже вряд ли нужна, не жить же ему в нашем городе, не Москва все-таки. Черт… И посоветоваться абсолютно не с кем, никому не нужен этот гребаный футбол в этом гребаном регионе… Мэру, что ли, звякнуть, помнится, он заикался о каком-то попечительском совете, который якобы создал мой покойный супруг и его корпорация».

Стоп! Корпорация! Корпорация, черт ее возьми! Как же она выпустила это из поля зрения, ведь у нее все права на эту контору после гибели Егора! Ведь Коваль законная жена погибшего владельца, у нее контрольный пакет акций, и она даже знает, где хранятся все бумаги и документ, подтверждающий ее права на наследство. Незадолго до своей гибели Егор оформил свою корпорацию на жену… Все, как в первый раз, только конец у истории был абсолютно другим. Вспомнив об этом, Коваль сразу сообразила, что именно может предложить главному тренеру, и в том, что идея его заинтересует, тоже не сомневалась.

Вечер провели втроем – Марина, Колька и Егорка, которому сумасшедший дядюшка привез огромную мягкую собаку.

– Коля, это же просто монстр какой-то! – смеялась Марина, наблюдая за тем, как сын и племянник возятся на барбосе, затеяв борьбу.

– Зато смотри, какой чудесный коврик получился! – ответил Колька, повалив Егорку на спину и щекоча его под мышками.

– Мама! На, на! – вопил Егорка, имея в виду, что мать должна взять его на руки, и ей пришлось подчиниться.

– Идемте ужинать, мальчики. – С сыном на руках она пошла на кухню, где Даша оставила накрытый стол.

– А где Петрович-то? – спросил Колька, усаживаясь рядом с высоким Егоркиным стулом.

– А черт его знает, не хочу про это, – отозвалась Коваль, повязывая сыну фартук и протягивая ложку. – Ешь сам, Егор, ты ведь большой мальчик.

Колька с любопытством поглядывал в ее сторону, но Марина старалась не подать виду, что переживает и нервничает по поводу Хохла, сосредоточенно наблюдала за возившим ложкой по тарелке сыном. Племянник пожал плечами и принялся за жаркое из кролика, которое у Даши всегда выходило просто изумительно аппетитным. Коваль потягивала текилу, изредка забрасывая в рот оливку, и молчала, погрузившись в свои мысли. Строптивый Женька решил проучить ее, уехал куда-то и, не исключено, не вернется сегодня ночевать. «Ну можно подумать, я его вдруг приревную к кому-то! Я мужа собственного не ревновала ни к кому, а уж этого-то! Тоже мне, сокровище!» Это она непроизвольно сказала вслух, и Колька удивленно вскинул глаза от тарелки и переспросил:

– Кто?

– Что? – не поняла Марина.

– Кто сокровище?

– А-а… да так, о своем думаю.

– Не ври ты мне, тетка, – проникновенно произнес племянник, положив свою руку поверх ее. – Я же понимаю, о чем ты, – Петрович где-то шастает, а ты переживаешь.

– Не хватало еще! – запальчиво отозвалась она, выдергивая руку и хватая пачку сигарет. – Я не из тех, кто переживает из-за подобной мелочи!

– Ну-ну, – ехидно высказался Николай, снова углубляясь в содержимое своей тарелки. – И не кури – тут ребенок, между прочим!

– Ты посиди, я его уложу, и поговорим.

Вытащив из стула упирающегося Егорку, Марина под мышкой унесла его в ванную, переоделась в халат и сунула недовольного сына под душ. Под теплыми струйками настроение у мальчика наладилось, он, как и мать, любил воду, мог купаться подолгу, но сегодня она решила вымыть его на скорую руку. Уложив Егора и почитав ему на ночь сказку, Марина чуть сильнее повернула регулятор температуры на батарее, укрыла сына одеялом, поцеловав в макушку, и на цыпочках вышла из детской, притворив дверь.

Колька переместился в каминную, развалился там в кресле с чашкой чая. Коваль уселась напротив, закинув по привычке ноги на решетку камина.

– Ну, давай о делах. Младича нашел мне?

– Да, он согласен встретиться с тобой завтра вечером.

– Ой, спасибо-то ему какое! Снизошел до бестолковой в футбольных делах бабы! Вот радость-то! – Она закурила, выпустив облако дыма в потолок.

– Прекрати дурачиться, – поморщился Колька. – Ему вообще до звезды, кто ты и что, он поднял здесь денег и теперь свалит со спокойной душой, а мы опять в творческий поиск…

– А не будет никакого поиска, Коленька, – спокойно сказала Марина, разглядывая тлеющий кончик сигареты. – Никуда этот хрен с горы не денется, вот увидишь.

– Ага! С чего ты это взяла?

– Я тебе говорю – не денется. Есть вещи, от которых не в силах отказаться никто. И Младич тоже не сможет.

– Ты намекаешь, что заставишь его остаться? – нажав на слово «заставишь», переспросил племянник, поставив кружку на столик.

– Зачем так? Нет, не заставлю, просто сделаю ему такое предложение, что у него глаза загорятся от предвкушения. Ты только прикинь, Коля, – город у нас небольшой, и вдруг здесь, на ровном месте, вырастет команда, способная играть в Высшей лиге. Ты отказался бы работать здесь при этом раскладе? – Марина внимательно смотрела на обалдевшего парня, а он не знал, что ответить – то ли рассмеяться, то ли пальцем у виска покрутить. – Что ты молчишь, не веришь?

– Ты что, фамилию сменила? Сестра Стругацкая? Писатель-фантаст? – Колька никак не мог взять в толк, о чем она вообще говорит. – Да эта команда едва-едва зацепилась во Второй лиге, чудом просто, а ты на «вышку» замахиваешься! Это ведь совсем другой уровень, другие вложения, да стадион другой, наконец, база тренировочная! Где ты возьмешь это все за два-три года?

– Построю, – спокойно ответила Марина. – Возьму – и построю.

– Блин, тебе лампочку стряхнули где-то! Как ты построишь, на какие деньги?

– На свои.

– Да если даже ты продашь все, что у тебя есть, включая машины, дома и даже тряпки, тебе все равно не хватит даже на сотую часть!

– Коля, это уже не твоя печаль. Откуда ты знаешь, что есть у меня? Может, я богаче арабских шейхов, а?

– Тетка, ты ведь не всерьез сейчас, признайся! – попросил он. – Прикалываешься?

– Давно уже я так серьезно ни с кем не разговаривала.

– Блин, ни фига не понимаю! – Колька вцепился в волосы, подергал их, словно проверяя на прочность, и жалобно посмотрел на нее. – Это я такой кретин или ты замутила что-то непонятное?

– Поживем – увидим! – подмигнула Коваль, поднимаясь из кресла. – Все, дорогой, идем спать, я устала, а завтра тяжелый день.

День-то днем, а вот ночь предстоит тоже еще та – Хохла ведь так и нет дома, и где болтается этот гад, непонятно. А спать одна Марина отвыкла, ей просто необходимо чувствовать рядом с собой мужское тело, к которому она может прижаться… «Блин… И не позвонил даже, урод!»

Но сама звонить тоже не стала – пусть знает, что она не переживает. В принципе, у Марины было подозрение, что уехал самолюбивый любовник в Горелое к своей бабке, больше некуда ему ехать, нет у него никого, но ведь могло же и случиться что-то, не дай бог… Она пролежала без сна очень долго, пока, наконец, глаза сами собой не закрылись от усталости.

Утро ничего нового не принесло, если не считать приехавшей Ветки, ввалившейся в спальню прямо в мокром пальто и сапогах.

– Спишь еще? Уже утро давно!

– Черт тебя побери, Ветка, – заголосила Коваль, взглянув на часы, – половина восьмого… Я ненавижу вставать в такую рань, ты ведь знаешь! – Она накрылась с головой одеялом, но настырная подруга стянула его.

– Вставай, соня! Я пойду скажу Даше, чтобы кофе варила, а ты не лежи, иди в душ!

– Чтоб тебя в старости внуки так будили! – пробурчала Марина, нехотя вставая с кровати и прислушиваясь к звукам, доносившимся из детской – там явно плакал мальчик. – Ну что случилось, маленький мой? – Она вошла в комнату и протянула руки к сидящему в кроватке Егорке, который тихонько хныкал, уткнувшись личиком в плюшевого мишку. – Ты почему плачешь?

– Папа… – прорыдал Егорка, хватаясь за ее руки и вставая в кроватке на ножки. – Папа…

– Ну, сволочь, я тебе припомню! – пробормотала Марина в адрес Хохла, вытаскивая сына и беря его на руки. – Не плачь, мой родной, мама с тобой. Пойдем умываться?

– Нет! Папа… – закатывался Егор, заливая слезами ее халат.

Марина ходила с ним по комнате туда-сюда, заговаривала зубы как могла, и он понемногу успокоился, дал умыть себя и переодеть и теперь сидел на кровати, играя телефонной трубкой. Коваль переодевалась, поглядывая в сторону сына, и едва не упала, заметив, как он прикладывает трубку к уху и бормочет в нее:

– Папа… папа…

«Надо же, как привязался он к Хохлу, про меня, небось, и не вспомнил!» Подхватив сына на руки, она спустилась на кухню, где за столом сидела Веточка, а у плиты колдовала Даша, то и дело сбрасывая со сковородки румяные блинчики.

– Доброе утро, Марина Викторовна! – улыбнулась она, отрываясь от своего занятия и подавая чашку кофе. – Сейчас я Егоркину кашу принесу, остывает.

– Привет, мой сладкий! – Ветка потянулась к посаженному в стул Егору, чтобы поцеловать его в щеку, но он отвернулся. – Мы не в духе сегодня?

– Все утро вопит – папа, папа! – с досадой высказалась Марина, отпивая кофе.

– А где, кстати, Хохол? Бегает?

– Где-то бегает, наверное.

– Что значит – «где-то»? – удивилась Ветка, отставив чашку.

– Ой, отвали хоть ты! – сморщилась Коваль. – Не знаю я, где он, вот и все!

– Поругались?

– Не знаю даже. Как в анекдоте – выхожу утром из ванной, а мы, оказывается, уже в разводе! Егор, не балуйся! – она отняла у мальчика салфетку, которой он возил по столу. – Он дома не ночевал, я даже не знаю, где он.

– Ты смотри-ка, характер демонстрирует, быдло уголовное, – протянула Веточка, и Марина вдруг моментально озверела:

– Заткнись!

– Ты чего, Коваль? – захлопала накрашенными глазками Веточка.

– Я же сказала – не сметь говорить хоть что-то про Женьку при мне! Плохо доходит, Ветуля?

– Ты точно крышей двинула, подруга! Что я сказала-то такого? Можно подумать, что-то новое открыла!

– Я больше на эту тему не говорю, – отрезала Марина, вытаскивая Егорку из стульчика и вытирая его мордашку. – Пойдем, мой маленький, Лиду поищем, а то у мамы дела, а тебе гулять нужно.

Лида обнаружилась в детской, сидела на маленьком стульчике и задумчиво крутила в руках Егоркину машинку. При Маринином появлении она даже головы не повернула, так и сидела, уставившись в одну точку, и Коваль это очень не понравилось. Она подошла ближе, тронула няню за плечо:

– Лида, что с вами?

Она вздрогнула, бросила машинку на пол и посмотрела на хозяйку совершенно пустыми глазами:

– А? Здравствуйте, Марина Викторовна…

– Лида, вам плохо?

– Нет-нет, все в порядке, задумалась просто. Егорушка, пойдем, маленький, оденемся и на улицу, дождик кончился.

Взяв у Марины мальчика, Лида пошла к шкафу с одеждой, начала доставать оттуда какие-то вещи, и Коваль немного успокоилась, чмокнула Егорку в щеку и пошла к Ветке.

Та уже перестала обижаться, характер у нее был такой легкий, что Марина всякий раз удивлялась. Если бы с ней кто-то обошелся подобным образом, она вообще бы больше слова не сказала, даже не посмотрела бы, а Ветка прощала все и всем на удивление быстро, совсем не помня зла. Коваль села рядом с ней, обняла, положив голову на худое плечико:

– Ветулечка, прости меня, родная, я не хотела… просто я отвыкла жить одна, понимаешь? А Женька… он ведь один у меня остался, нет больше никого, никому я не нужна…

– Не плачь, Маринка, – поглаживая ее по голове, проговорила Ветка. – Я же не потому так сказала, что хочу повлиять на ваши отношения, я прекрасно понимаю, что ты не такая, как я, ты не можешь жить без мужика, а Хохол, какой бы он ни был, любит тебя и делает счастливой. Ты не переживай, он никуда не денется, пофыркает и вернется – куда ему идти?

И тут до них донесся душераздирающий вопль – кричал Егорка где-то во дворе, Марина вскочила, схватила с вешалки куртку и, выбежав на улицу, замерла прямо на крыльце от жуткой картины. Посреди двора стоял сын в окружении оскалившихся собак… Они замерли, ожидая неверного движения со стороны ребенка, чтобы наброситься и…

Дальше раздумывать было некогда, она закричала, но собаки не реагировали, наблюдая за плачущим мальчиком. Марина сунула руку в карман куртки, вспомнив, что ее «вальтер» должен быть там, позавчера упражнялась в стрельбе и забыла убрать его. Так и было, пистолет лег в руку сам, Коваль достала его, и сзади заорала Лида.

– Заткнись, идиотка! – процедила Марина, вскидывая руку и думая только о том, как не напугать ребенка выстрелом.

– Марина Викторовна, не надо, лучше я! – крикнул Кот, высовываясь из сторожки у ворот и щелкая затвором «калаша», но она запретила:

– Не смей, придурок, в ребенка попадешь! – И сама выстрелила в ближайшего к ней пса – тот завизжал и упал, остальные двое отскочили, залившись лаем.

Кот уже бежал из сторожки, пинками раскидывая тычущихся ему в ноги собак. Коваль бросилась к Егорке, схватила на руки, прижимая к себе вздрагивающее от плача тельце:

– Все-все, котенок, успокойся, мама с тобой. Кот! Привяжи эту кодлу и надень намордники, иначе сейчас сам на цепь сядешь! И труп убери! А ты, – обернулась она к стоящей на крыльце Лиде, – марш в мой кабинет, я буду через пять минут! – Развернувшись на каблуках домашних туфель, пошла в дом, на ходу крикнув Ветке, чтобы поднялась в детскую. Егорка продолжал плакать, вцепившись ручками в ее халат, Марина на ходу раздевала его, швыряя на пол вещи. – Детка моя, не плачь, больше никому тебя не доверю, будешь со мной…

Ветка прибежала следом, на ее личике было беспокойство:

– Господи, кошмар какой! Кто спустил с цепи этих монстров? Ребенок во дворе, а эти звери без намордников! Напугался сильно?

– Прилично. Ветуля, побудь с ним пять минут, я только эту идиотку вышвырну и вернусь, а охрану попозже нахлобучу, не до этого…

Коваль вошла в кабинет, где на краешке стула сидела бледная как смерть Лида, вытянувшаяся в струнку при ее появлении:

– Марина Викторовна…

– Так, молчать и слушать! – отрезала она. – Через час чтобы духу твоего здесь не было, иначе – не обижайся, скормлю этим самым собакам! Поняла?

– Марина Викторовна, я не виновата… Это ведь не я собак отпустила… – не совсем уверенно произнесла Лида. – Ведь это не могла быть я, правда же? – Она смотрела на хозяйку растерянно и словно спрашивала, а не утверждала.

– Ты спятила? Я откуда это должна знать?

– Но ведь я не могла… не могла же я сама, своими руками, правда же? – шептала Лида, глядя на Марину расширившимися от ужаса глазами. – Ведь правда, Марина Викторовна, не могла же?..

«Черт возьми, да она же ненормальная! – дошло вдруг до Коваль. – И этой помешанной я доверила своего ребенка…»

Не сводя глаз с по-прежнему бормочущей что-то Лиды, Марина набрала номер мобильного Генки и велела бегом явиться к ней. Когда тот вошел, она молча кивнула в сторону его сестры, и охранник опустился перед стулом, взяв ее за руку:

– Лидуся, что с тобой? – Но она только бормотала о том, что не могла отпустить собак. – Марина Викторовна… – Гена поднялся и виновато посмотрел на хозяйку. – Я подвел вас… Она вроде нормальная была, а тут вдруг… Видимо, сына вспомнила, его собаки порвали… Простите меня.

– Да ты-то при чем? Ты ж не психиатр, а ей лечиться нужно. Позвони Валерию Михайловичу, он тебе поможет, в стационар сестру твою определит. И сделай так, чтобы я никогда больше ее не видела.

Марина вышла из кабинета, оставив охранника разбираться с сестрой, и побрела в детскую. Надо же, как бывает, – сгорел какой-то предохранитель, и женщина спокойно поставила чужого ребенка в ситуацию, при которой погиб ее собственный малыш… Выйди Марина на крыльцо на пять минут позже, не умей она обращаться с оружием – и страшно подумать, что могло бы случиться… Ее всю трясло, так всегда бывало после сильного нервного напряжения, сейчас еще бы в обморок не упасть, успеть до стула добраться. В детской она бессильно опустилась на пол, чувствуя, как внутри все опустело, никаких эмоций, ничего… Ветка испуганно смотрела на подругу, держа на руках успокоившегося Егорку:

– На тебе лица нет, что случилось?

– Давай не сейчас, – попросила Марина, прикрыв глаза. – Слишком много событий для одного утра.

– Может, ты приляжешь? А я пока с Егором побуду, – предложила ведьма, присаживаясь на корточки и заглядывая в глаза. – Давай, Маришка, ложись…

Она проводила Марину в спальню, прихватив с собой и ребенка, помогла лечь, укрыла одеялом, но та вдруг потребовала:

– Дай его мне! – и уложила мальчика рядом с собой, прижав к груди и уткнувшись лицом в его макушку.

– Я тут, поспите, – прошептала Ветка, выходя из спальни и закрывая за собой дверь.

Егорка притих, отходя от пережитого кошмара, прилепился к Марине и только иногда вздыхал со всхлипом. Она поглаживала его по спинке, обтянутой теплой рубашкой, шептала на ухо какую-то чушь, целовала, прижимая к себе, и он уснул, вцепившись ручкой в полу ее халата, чтобы не сбежала ненароком. Они проспали до вечера, встали только к ужину, поели и опять ушли в спальню. Всю ночь Егорка проплакал, то и дело вскакивал с постели, Марина ловила его, пыталась успокоить, но через какое-то время он опять просыпался и начинал плакать. Она мучилась с ним почти неделю, вызывала врача, но и приехавшая Лариса Алексеевна не смогла выявить причину. Егорка потерял аппетит, все время капризничал, выматывая и себя, и Марину, и Дашу, иногда сидевшую с ним. Коваль забросила все свои дела, отменила встречу с Младичем, сославшись на болезнь ребенка, проводила все время рядом с мальчиком, но ему становилось только хуже. Егорка похудел, глазенки ввалились, все больше времени он проводил в кроватке, а не с игрушками. Да Марина и сама стала похожа на привидение, совершенно забыв о себе, отдаваясь только сыну. Наконец, не выдержав этого маразма, Ветка решительно запихала подругу вместе с Егором в джип и велела Юрке везти их в Горелое.

– Давай-давай, Коваль, там все-таки бабка, она Егорку полечит, испуг у него сильный, понимаешь? И не возвращайся сюда, пока не вылечишь!

Марина плоховато соображала, куда они едут и зачем, но вдаваться в подробности просто не было сил, а потому она молча сидела на заднем сиденье «Хаммера», прижав к себе одетого в теплый комбинезон Егорку. Машина затормозила у ворот бабкиного дома, Коваль вышла, велев Юрке ехать обратно:

– Я позвоню тебе, когда понадобишься.

Толкнув калитку, вошла во двор – у сарая стоял темно-синий «Навигатор»… И сам Хохол вышел из гаража, вытирая руки какой-то тряпкой.

– Ты? Зачем приехала? – голос звучал почти враждебно.

Марина подняла на него глаза, и выражение его лица моментально сменилось, став испуганным и озабоченным:

– Господи… случилось что-то? Котенок, что с тобой?

Он метнулся к ней, хватая за плечи и вглядываясь в лицо, потом прижал ее голову к груди и прошептал:

– Прости меня…

– Мне не до этого, – глухо проговорила она, пытаясь освободиться из его рук. – Женя, где баба Настя? Егорку нужно срочно лечить, у него сильный испуг, он заболел.

– Да что стоим-то, идем в дом, – засуетился Хохол, подталкивая ее к крыльцу.

В доме было жарко натоплено, очень чисто и как-то уютно и спокойно, и Марина почувствовала себя немного лучше. Баба Настя сидела в кресле со своим неизменным вязанием, обернулась на скрип двери и охнула, увидев ее:

– Маришка! Женька, не стой столбом, шалопут, помоги раздеться! Сейчас я, сейчас… – Она проворно встала и направилась к Марине, но, заметив у нее на руках спящего Егорку, остановилась. – Так это и есть ваш сын?

– Да… баба Настя, помогите мне, ради бога, я умру, если с ним что-то случится…

– Не мели ерунды! – рассердилась старушка, махнув в ее сторону рукой. – Что с мальцом-то?

– Собаки… собаки напугали…

– Наши, что ли? – удивился Хохол, осторожно забирая Егора и укладывая на кровать в маленькой комнате.

– Наши, Женька…

– Ну-ка, идите отсюда оба! – велела бабка, закрывая за собой дверь и оставаясь с Егоркой. – Не мешайте, позову, как управлюсь, а раньше этого в дом – ни-ни!

– Идем, котенок, поговорим на улице, – Хохол потянул Марину за рукав куртки, вывел на крыльцо. – Покурим?

Она молча взяла протянутую сигарету, закурила, стараясь унять дрожь в руках, но ей это не удавалось, и тогда Женька обнял ее, выбросив сигарету:

– Тебе плохо, котенок?

– Мне ужасно… – прошептала она и заплакала, пряча лицо на его груди. – Никогда больше не бросай меня… мне так ужасно без тебя…

– Прости меня… прости меня, котенок мой, я больше ни за что тебя не брошу. Ты мне веришь?

– Да, – прошептала Марина, слизывая с губ слезы. – И ты прости меня за все…

– Котенок, не говори глупостей, любимая. Ты устала? Хочешь, я тебе постелю хотя бы в сенях, на лежанке? – предложил он, но она отказалась:

– Нет… давай здесь посидим.

– Ты замерзла, вон, руки холодные какие, – заметил Женька, сжав ее пальцы и поднеся их к губам. – Давай погрею… – Он расстегнул на груди рубаху и сунул туда Маринины ледяные руки. – Вот так… Я соскучился по тебе, родная моя, так соскучился… Скажи, ты приехала бы, если бы не Егорка?

– Нет.

– Стерва! – захохотал Хохол, поднимая ее на руки. – А я ведь так и знал – не приедешь и не позвонишь, чертова сучка, ни за что первая не заговоришь! Что за характер у тебя, Коваль?

– Какой есть…

– Ну теперь-то я тебя не отпущу, не надейся!

Он закружил ее по двору, подбрасывая вверх, и тут неожиданно повалил снег, такой сильный, что, пока они добежали до сарая, оба оказались в пушистых белых шапках.

– В дом-то нельзя, бабка сама позовет, как закончит, – проговорил Женька, стряхивая с головы белые хлопья. – Придется здесь сидеть.

– Посидим, – согласилась Марина, сбрасывая куртку и оставаясь в черном, обтягивающем тонком свитере. Глаза Хохла опасно блеснули – его всегда возбуждала обтягивающая одежда, не скрывавшая ни одного изгиба ее стройного тела.

– Котенок… ты меня разводишь… – прошептал он, положив руки ей на бедра и касаясь губами мочки уха. – Скажи честно, чего ты сейчас хочешь?

– Ты ведь и сам все знаешь… но Егорка… я очень боюсь, Женька, так боюсь, если б ты знал… Представляешь, эта Лида оказалась психически больной – отпустила собак, стояла и ждала, что будет с моим ребенком. У нее сына точно так же псы разорвали, от этого она умом тронулась, а я доверила ей Егорку, даже не узнав, кто она и что за человек… Неужели теперь у Егора на всю жизнь испуг останется?

– Котенок, не волнуйся, бабка плохого не сделает, наоборот даже… Иди ко мне, – прошептал он, увлекая Марину за собой на сеновал, где на самом верху стога был разложен старый тулуп.

…Потом в волосах там и тут торчали соломинки и какие-то листья, а все тело пахло сухой травой, заставляя вспоминать происшедшее между ними. Хохол посмеивался, лежа в сене с соломинкой в зубах.

– Ты скучал по мне? Нет, молчи, я и так знаю… – Марина, отбросив за спину волосы, легла к нему под бок, обняла за талию и положила голову на грудь. – Ты ведь скучал по мне, Хохол, мучился, изводил себя мыслями о том, что я заменила тебя кем-то, да? И это тоже я знаю… Но ты поверь – мне не до этого было… И скучать по тебе мне тоже было некогда – столько навалилось всего…

Хохол слушал это молча, только перебирал ее волосы, накручивая пряди на палец. Марина знала, что уже в первый день без нее он проклял все на свете, в том числе и свое сокровенное желание жениться, неизменно приводящее к скандалам, но решил выдержать фасон и проучить строптивую бабу. И, если бы не так внезапно заболевший Егорка, он покобенился бы еще недельку и приполз на брюхе, как делал обычно. Ведь сама Коваль ни за что не приехала бы к нему, никогда, – страдала бы, мучилась, но не приехала бы, и только страх за сына пригнал ее в Горелое. Женька тоже это знал, а потому сейчас старался ничем не спровоцировать ее, не сказать и не сделать ничего, что заставило бы своенравную Марину собраться и уехать.

– Досталось тебе, моя дорогая?

– И не говори… Что ж так долго бабка твоя возится?

– Так это дело не быстрое, и не за один раз все вылечивается, я помню – она меня тоже от испуга лечила в детстве, воду какую-то с воском над головой лила, а потом из этого воска вышло то, что меня напугало, прикинь? – Хохол пощекотал ее соломинкой по шее, и Марина улыбнулась:

– Не надо, Жень…

– Я так рад тебя видеть, котенок, ты представить не можешь, – признался он, водя этой соломинкой по ее лицу. – Я соскучился по вас, по тебе и по Егору.

– Ты не представляешь, что мне пришлось пережить за то время, когда он плакал и звал тебя, когда по телефону с тобой разговаривать пытался. – Она уперлась подбородком в его грудь и заглянула в глаза. – Женька, теперь ведь не только я, теперь ведь еще есть и он, ты никогда не задумывался об этом? Он – твой сын, пусть и не родной, но он-то этого не знает…

– Котенок, я виноват перед вами, опять самолюбие взыграло, не смог справиться… Вы мне каждую ночь снились, я тут волком выл, бабку пугал. Она говорит – засунь ты, Женька, гордыню свою туда, куда Макар телят не гонял, езжай домой, повинись, она простит, я знаю. А я – нет, бабка, не поеду, пусть подумает! А она мне раз и говорит: ну и дурак ты, внучек, мол, довыделываешься, бросит тебя Маринка, тогда повоешь. Нашел, мол, причину – замуж баба не идет! Так ведь и не прежнее время-то, так живи, без росписи, никто не осудит. Я и задумался – а правда, чего я тебя в загс тащу так упорно? Ты ж и так жена мне, зачем что-то мутить? Ведь жена же, Маринка? – Он посмотрел на нее с надеждой, и Коваль не осталось ничего, кроме как согласиться:

– Конечно, Жень.

– Все, котенок, больше слова не скажу. Замерзла? – Он набросил ей на спину свою куртку. – Может, баню затопить?

– Давай, а то я опять простыну.

– Я мигом, котенок, ты пока тут побудь, а то снег-то валит. Закутайся теплее, а я на тебя еще сенца кину – в нем тепло.

Хохол выбрался из ее объятий и скатился с сеновала вниз, бегом направляясь в баню, а Марина закуталась в его куртку и тулуп, свернулась калачиком, подтянув ноги к груди. Сквозь щель в двери сарая она видела, как Женька принес охапку дров, как за ним под крышу крыльца бани подтянулись собаки, как из дома выглянула баба Настя, крикнув Женьке:

– Где Маринка-то? Пусть в дом идет, замерзла, поди!

– Иду, баба Настя! – отозвалась Коваль, спускаясь с сеновала и пробегая через двор к дому. – Ой, снег-то какой, неужели не кончится? – Она сбросила мокрую куртку в сенях и вошла в комнату.

Егорка, уже раздетый до колготок и футболки, возился на диване и, увидев Марину, заулыбался, задрав мордашку:

– Мама!

– Да, мой маленький, я пришла. Как ты тут? – Она усадила его на колени, пригладила волосенки на макушке и посмотрела на усевшуюся в кресло бабку. – Ну что, баба Настя?

– Дак что – испуг у парня, полечу, пройдет. Ты мне вот что скажи – больно знакомый парнишка, видала я его раньше, а где – не вспомню, старая стала, память не та уже.

Она внимательно смотрела на Марину сквозь стекла очков, и той было неуютно от этого взгляда, она поежилась и отвела глаза.

– Не знаю, баба Настя…

– Ты опять за свое, Маринка? – покачала головой бабка, и в голосе послышалась укоризна. – Я ж еще тогда тебе сказала – я хоть и старая, да из ума пока не выжила. Ведь парнишка этот – Нателкин, соседки моей, я его летом от сглаза лечила, ты тогда здесь жила, у меня. И что ж это вы надумали, безбожники?

– Почему – безбожники? – прижав к себе Егорку так, словно кто-то хотел отнять его, спросила Коваль.

– А матерь-то его где?

– Так погибла она, баба Настя, в сентябре еще погибла, на машине попала в аварию, и Егорка в больнице лежал. Я из больницы его и забрала…

– Сама, что ль, Нателка-то погибла или, может, помог кто?

– Да вы что?! – вполголоса закричала Марина, вскочив с дивана. – Как вы можете-то?!

– А что тут такого? Женьке человека убить – как курицу зарезать, я-то знаю, – спокойно перекидывая петли со спицы на спицу, сказала бабка. – А уж для тебя ежели, так он и думать не станет – любого порешит. В толк не возьму только, почему именно этот мальчонка вам понадобился?

– Да потому что он – сын моего погибшего мужа! – рявкнула Коваль, зажав Егоркины уши ладонями. – Вот почему! Потому, что эта тупая корова пыталась отнять все, что было в моей жизни – Егора моего, пыталась через ребенка вернуть его себе! И даже после его смерти она не оставила этих попыток, даже когда мы с Женькой пришли к ней и предложили денег, только чтобы она уехала отсюда! Она убила моего любовника, просто взяла и застрелила ни в чем не повинного человека только за то, что он любил меня, как и Егор! Не ее – меня! – Марина не могла остановиться, кричала уже во весь голос. – Всю мою жизнь меня ненавидели бабы, но только эта курица посмела отомстить мне таким диким образом, это ведь из-за нее чуть не сел Женька, которого там вовсе и не было! Она решила подставить меня, а подставила его! И не надо обвинять нас в том, чего мы не делали, ни я, ни ваш внук!

– Остынь, девка! – вдруг повысила голос спокойно до этого слушавшая бабка. – Я ведь не чужая вам, могу говорить все, что думаю. А про мальчонку так скажу – Нателкина родня на него не шибко-то претендовать будет, не нужен он им, лишний рот, а вот попробовать денег из тебя потянуть – запросто могут, алкаши поганые. Так что ты на улицу со двора с Егоркой не выходи, ни к чему это. И на меня не серчай, я как лучше хочу. И еще вот что скажу тебе, пока Женьки нет… Не гони ты его, любит ведь тебя, как ослеп вроде, ночами в подушку тут ревел, и это Женька-то мой, который с мальства не плакал! Взрослый мужик, а как ребенок малый – люблю, а справиться не могу с ней.

– Он давно живет со мной, а так и не понял, что справиться со мной никому не под силу. – Успокаиваясь, Марина села на диван, спустив Егорку на пол. – Такая уж уродилась непокорная. Егорка, не надо, сынок. – Она отобрала клубок ниток, который он схватил и попытался сунуть в рот. – Я тебе говорю – не надо! Отнеси бабушке. – И он заковылял к бабкиному креслу, держа клубок обеими руками. – Вот умница моя, помощник!

Баба Настя посмеялась над ними, не прерывая своего занятия, и тут появился Хохол, при виде которого Егорка взвизгнул и рванул навстречу. Женька присел на корточки, раскинув руки, и Егорка вмиг оказался в его объятиях, цепляясь ручонками за шею.

– Привет, мужичок! Вырос-то как! – Женька подбросил его вверх, потом усадил на руку и пощекотал животик. – У, пузо-то наел какое! Непорядок! Ты ж у меня спортсменом будешь!

– Ой, мама, второго марафонца я не переживу! – простонала Марина, хватаясь за голову, и Женька засмеялся:

– Видишь, сынок, мама не хочет спортсмена. А кого хочет наша мама?

– Вырастет – сам решит!

– Баня готова, пойдем? – Хохол ссадил Егорку на диван и повернулся к Марине. – Егора будем брать?

– Возьмите, я потом за ним приду, – откликнулась бабка.

– Ой, ходок еще нашелся! – фыркнул Женька. – Сам принесу, ты только постель приготовь нам.

Прихватив полотенца, они пошли в баню, где Егорка, к удивлению, долго и совершенно спокойно лежал на полке в парилке и даже позволил Женьке пару раз хлопнуть себя веником.

– Наш человек! – определил Хохол, заворачивая разомлевшего от пара мальчика в полотенце. – Ты погрейся пока, котенок, а я бойца унесу, спит вон уже. Смотри, как быстро разморило его… – Он заботливо прикрыл голову Егорки краем полотенца, закутал сверху еще и своей курткой и понес в дом, а Марина легла на полок в парилке, растянувшись на прогретых, чуть пахнущих смолой досках.

Женька вернулся быстро, закрыл дверь и скинул с себя спортивные брюки, присоединяясь к ней:

– Соскучилась, маленькая? – Его руки легли на ее живот, поползли вверх, к груди. – Господи, Коваль, я так по тебе тосковал… Кто бы мне сказал, что я буду мириться с девчонкой, которая моложе меня почти на десять лет, у которой такой стервозный характер, которая будет издеваться надо мной похлеще, чем вохра на учениях… Маринка, я ведь действительно тебя люблю.

Она засмеялась, ложась на бок и подпирая голову кулаком, Хохол устроился рядом, спрятав лицо на ее груди и прижавшись всем телом.

– Женя… не уходи больше, ладно?

– Родная моя, да теперь не выгонишь, даже если захочешь! – засмеялся он, водя языком по ложбинке между грудей. – Никогда… Знаешь, я понял одну простую вещь – вы моя семья, ты и Егор, и без вас мне просто жить незачем. Ну встал, поел, тусанулся туда-сюда – а потом-то что? А вот приехали вы, и все приобрело смысл какой-то, есть сын и есть ты, и каждому я должен время уделить, по головке погладить хотя бы…

– Да, а меня не только по головке. И не столько по ней! – Марина потянула его за ухо, и он совершенно серьезно согласился:

– Тебя – не столько. Но признайся, тебе приятно, что я стараюсь заботиться о тебе?

– Жень, а кому это не приятно? Все любят внимание.

– Ну все или не все, а ты-то просто королева среди прочих! И я даже понял, почему так. Тебя в детстве никто не гладил по головке, не дул на разбитую коленку, не прикладывал холодную ложку к синякам, правда? Ну так теперь ты в каждом мужике ищешь заботливого папочку.

– Это плохо?

– Нет, котенок, это нормально. Но при этом ты не умеешь принимать эту заботу, сворачиваешься в клубочек, как ежик, и колючки выставляешь. – Улыбаясь, Женька убрал с ее лица волосы и прикоснулся губами ко лбу. – А я ведь не сделаю ничего, чтобы тебе навредить, ты же сама знаешь.

Марина обняла его, прижимаясь к влажному телу, и молча кивнула головой. Во многом он был прав – она бессознательно искала среди мужчин того, кто смог бы заменить ей отца, который появился у нее только в очень взрослом возрасте, старалась компенсировать себе отсутствие отцовской любви и заботы. И эту заботу дарили сперва Череп, потом Малыш, а теперь вот и Хохол… Хотя, видит бог, непросто им это давалось.

Они спали втроем, прижавшись друг к другу вплотную, и Женька то и дело набрасывал край одеяла на Маринино голое плечо, боясь, что замерзнет. С утра, забрав проснувшегося Егора, он стал собираться:

– Идем-ка к бабушке, пусть мамуля наша поспит, только вот тряпки твои прихватим…

– Мама! – Егорка решил на дорожку все-таки разбудить мать, но Хохол решительно выставил его из комнаты:

– Тут постой и помолчи, горлопан! Сейчас приду.

Он порылся в сумке, которую никто вчера не разобрал, нашел Егоркины вещи и тоже вышел, закрыв плотно дверь. Марина снова задремала и проспала часов до одиннадцати, проснувшись от запаха пирожков с капустой, которые неизменно пекла в ее приезды баба Настя. Закутавшись в халат, Коваль вышла на кухню и застала там милую картину – бабка лепит пирожки, то и дело поворачиваясь к плите и сбрасывая очередную порцию со сковороды в большой таз, Хохол курит в углу возле русской печи, а Егорка восседает за столом, весь по уши в муке и с куском теста, который нещадно мнет ручками, повторяя бабкины действия.

– Вот и мамка встала, смотри, внучек, кто пришел! – не прерывая занятия, проговорила баба Настя, обращаясь к Егору, и тот повернулся к Марине.

– Мама! На! – И протянул кусок теста, который перед этим тискал.

Хохол засмеялся, сунув окурок в печку:

– Сынуля пирожок тебе состряпал, видишь, котенок, как хорошо двух мужиков иметь!

– Спасибо, родной! – она поцеловала Егорку в перепачканную мукой щеку. – Мы его сейчас на сковородку положим, и потом мама его съест, хорошо? Доброе утро, баба Настя.

– А мне – не доброе, что ли? – Хохол обнял ее сзади за талию и поцеловал в шею, отведя в сторону волосы.

– И тебе тоже, – Марина повернулась к нему, чмокнув в щеку. – Пойдем, польешь мне, умоюсь.

– Ну пойдем.

В сенях было холодно и сыро, Коваль поежилась, пробуя пальцем ледяную воду в ведре и представляя с содроганием, как Женька с утра обливался такой водичкой на улице.

– Сейчас чайник принесу, а то тебе неприятно будет. – Хохол прекрасно знал, что она с трудом переносит холод, потому принес чайник и урегулировал, так сказать, несоответствие.

Умывшись, Марина окончательно проснулась, подобрала волосы кверху и посмотрела на Хохла – тот улыбался.

– Ты чего?

– Никак не привыкну, что здесь ты просто моя жена.

Она потрепала его по затылку, поцеловала в нос и пошла в кухню, где баба Настя только закончила выпечку, убрав со стола муку и выставив таз с румяными теплыми пирогами.

– Где пропали? Садитесь, пока горячие. Жень, молоко прихвати из холодильника, – распорядилась она, доставая из шкафа кружки.

Марина усадила Егорку на колени, разломила перед ним на тарелке пирожок и подвинула стакан с молоком.

– Мама, на! – он тут же схватил половинку и попытался засунуть ей в рот. Пришлось подчиниться и откусить.

– А теперь сам.

– Нет, мама, мама! – Егорка не отстал до тех пор, пока она не съела весь пирог с его тарелки, и только после этого согласился есть сам.

– Смотри, какой заботливый! – покачала головой баба Настя, глядя на их маневры. – Как тут и был, надо же!

– Ну ты сказала, бабка! – возмутился Женька. – Он же наш, Маринка ему мать!

– Ну-ну, – кивнула бабка. – Только глядите, как бы Нателкина кровинка не проснулась в пацане, нахлебаетесь тогда. Не родной он вам.

– Опять?! – взвился Хохол, вскакивая из-за стола. – Что ты каркаешь все время, как ворона старая?! Что в нем проснется, когда он и не знал ее толком? Маринка – его мать, а отец у него был такой, что тебе и не снилось, – грамотный, образованный, не быдло какое-то! И не смей вообще больше об этом заговаривать!

– Сядь на место! – негромко приказала Марина, не поднимая глаз от тарелки. – Ну?! – И, когда Женька сел, взглянула ему в глаза. – Что разорался?

– Пусть думает, что говорит!

– Я сказала – не ори. Ребенка напугаешь.

– Да идите вы!.. – Он вскочил, перевернув табуретку, и выбежал из дома, хлопнув дверью.

Егорка вертел головенкой, пытаясь понять, что происходит, а потом вдруг заплакал, ткнувшись личиком Марине в грудь. Она встала, заходила по комнате, успокаивая его, но он не прекращал, всхлипывал, подрагивая плечиками, и тогда бабка поднялась и забрала его, направляясь в маленькую комнату и указав Марине глазами на дверь – выйди, мол. Та прихватила куртку и вышла во двор, закурила, сев на лавку. У сарая Хохол махал топором, раскалывая огромные чурки – злость разгонял.

– Жень, остановись на минутку. – Но он не реагировал, продолжая опускать топор на ни в чем не повинные чурки с такой силой, что они разлетались в щепки. – Хохол! Ты оглох, что ли?

– Ну?

– Что – ну? Сюда подойди, – покачивая ногой в такт его ударам, проговорила Коваль.

Женька отбросил топор и приблизился к ней:

– Говори.

Она отбросила окурок, встала и обняла его за шею, прижавшись всем телом. Хохол ошалел, ожидая чего угодно, только не этого.

– Ну что ты, мой мальчик? Что ты так вызверился на старую бабулю? Прослушай и не реагируй, мы-то с тобой знаем, что все будет так, как мы сами решим, как воспитаем. Ну, Жень… перестань, любимый мой, не надо так…

– Господи, котенок, я так испугался вдруг – а если она права и Егорка станет каким-нибудь…

– Ну каким? – перебила она, разглаживая пальцем складку между бровей. – Каким он может стать рядом с нами? Мы же все сделаем, чтобы он рос нормальным, чтобы все у него было, правда? И ты научишь его всему, что сам умеешь…

– Ага, как разборки вести и стрелки забивать! – вздохнул Женька, садясь на лавку и усаживая Марину на колени. – Мы ведь с тобой уроды, котенок, если по обывательским понятиям судить.

– Пусть. Нам нет дела до этого. И Егор никогда не будет таким, какие мы с тобой, никогда не будет заниматься тем, чем мы.

– Да, котенок, не будет, – эхом откликнулся Хохол, покачивая ее на коленях.

…Они прожили у бабки десять дней, пока она лечила Егорку, и все эти дни Марина пыталась помирить их с Женькой, но настырный Хохол не мог простить бабке слов о том, что Егор не их сын. Как Марина ни пыталась убедить его в том, что она не со зла сказала, ничего не помогало – Женька упорно игнорировал бабку, не разговаривая с ней. Но и сама баба Настя осталась при своем мнении, хотя к Егорке привязалась и проводила с ним много времени, рассказывая ему какие-то старые сказки. Да и он тоже доверчиво жался к бабкиным коленям, мог подолгу стоять возле ее кресла, завороженно глядя за тем, как мелькают спицы в ее вязании. В день отъезда Егорка назвал ее бабой, и старушка всплакнула, расчувствовавшись:

– Внучек ты мой, умница моя! Ты уж приезжай к бабушке, не забывай! Маришка, летом-то приехали бы, пусть бы Егор на воздухе побыл, тут все же лес рядом, речка, разве в городе-то так хорошо?

– Конечно, баба Настя, обязательно, – пообещала Коваль, обняв ее и целуя в морщинистую щеку.

Женька возился у машины, даже не подошел попрощаться, за что Марина всю дорогу его ругала.

– Перестань, котенок, это наши с ней разборки, ты ни при чем здесь! Тебя она любит, хотя я так и не понял, как это вышло, – она обычно всех девок моих шалавами называла, а с тобой, вишь, как дружит! – отмахнулся он, и Коваль засмеялась:

– Так до меня шалавы и были, сам же рассказывал! А я девушка серьезная и приличная!

– Ага! – фыркнул Женька. – Знала бы она про твои «приличия»!

– Так она и знает, и ей, кажется, все равно…

Через три дня после возвращения Марины из Горелого позвонил Младич:

– Марина Викторовна, я хотел бы увидеться с вами перед отъездом, это возможно?

– Вы уезжаете? – разыграла искреннее удивление Коваль, хотя прекрасно знала даже номер рейса.

– Да, контракт кончился. Так я могу рассчитывать на встречу?

– Хорошо, давайте встретимся сегодня вечером в моем ресторане. Не возражаете?

– Отлично. Тогда в семь?

– Договорились.

Хохол, наблюдавший за ней во время этого разговора, недовольно поморщился:

– Я думал, мы проведем вечер вдвоем.

– А я его и проведу вдвоем. Но не с тобой, к сожалению. Ты останешься дома, дорогой.

– А что так? – напрягся вдруг Женька, подозрительно глядя на Марину.

– А то – я не на свидание еду, а по делу, мне нужно заставить этого черта остаться здесь и работать с моей командой дальше. А если со мной поедешь ты, то все превратится в обычный вечер с выпивкой и ничего не значащим трепом. – Она поцеловала Женьку в щеку. – Не обижайся, любимый, я решу все проблемы и вернусь, а тогда – делай все, что захочешь…

– Смотри – ты сама это сказала, – хищно улыбаясь, прошептал Хохол ей на ухо, и Коваль вздрогнула от предвкушения умопомрачительной ночи.

Ровно в семь вечера она сидела в татами-рум своего ресторана в компании главного тренера, одетого, как всегда, в безупречный костюм от «Армани», благоухающего дорогущей туалетной водой и вообще излучающего удовлетворение жизнью. Он расслабленно возлежал на диване и смотрел на Марину с нескрываемым интересом.

– Ну что, господин Младич, давайте о делах, – предложила она после второй чашки саке, и он вальяжно улыбнулся:

– О каких делах, Марина Викторовна? Мой контракт закончился, я уезжаю в Москву, буду рассматривать другие предложения.

– А они уже есть?

– Пока нет, но, думаю, поступят.

«Самоуверенный какой, – подумала Коваль, внимательно глядя на него. – А если не поступят, тогда как?»

– А рассмотреть возможность продолжения нашего сотрудничества вы не желаете?

– Мне кажется, я выполнил условие, поставленное вами – команда удержалась в тройке лидеров, так чего вы еще хотите? Это, в принципе, потолок, даже выше, скажу честно. – Младич подцепил палочками суши и довольно ловко окунул в соус.

– Вы думаете?

– Тут думать не надо, и так все видно.

– Скажите прямо, Мирослав Йожефович, вы не хотите работать здесь потому, что президент клуба – женщина?

– Побойтесь бога, Марина Викторовна! – захохотал Младич. – Мне казалось, мы неплохо ладили, вы не лезли в мои дела, а я не вникал в ваши! Но Москва есть Москва, вы же понимаете! Там совсем другие возможности, другие задачи…

– Другие деньги, – подхватила Марина в тон ему, и он согласно кивнул.

– Да, и деньги другие.

– И дело только в этом? – Она продолжала изучать его лицо, но на нем не дрогнул ни один мускул, не пробежало ни тени.

– И в этом тоже, но отчасти. Скажу откровенно – у вашего клуба нет перспективы, и футбол здесь… местечковый, что ли. Уровня нет.

– Так давайте сделаем этот уровень – в чем проблема? – пожала плечами Коваль, вытаскивая сигарету.

Младич уставился на нее так, словно перед ним сидела не Марина, а какое-то инопланетное существо, предложившее ему полет в другую галактику.

– Вы понимаете, о чем говорите? Вы рассуждаете, как дилетант на трибуне, простой болельщик, не искушенный во всех подводных течениях и всей околофутбольной кухне. Что значит – сделаем уровень? Вы стадион свой видели? Это ж полигон для учений танковых частей, а не футбольный газон. А ваша база? Санаторий для умственно отсталых инвалидов! Куда вы лезете, милая барышня? – Младич кипел праведным гневом, а Коваль совершенно спокойно за ним наблюдала.

– Мирослав Йожефович, я прекрасно понимаю, что легче и быстрее взять почти готовую команду, с хорошей базой, отличным стадионом, приличной материальной поддержкой, где-нибудь поближе к Москве, а вообще идеально – в самой Москве, чуть-чуть доработать – и ты в полном шоколаде, супертренер. А вот если попробовать взять такую команду, как моя, далеко от центра, в глухой глубинке, создать все с нуля и привести ее в Высшую лигу? Вы не думали об этом?

– Куда привести?! Да с вашей командой только первенство водокачки можно выиграть, и то, если очень сильно напрячься! – заявил он, не понимая, шутит эта непростая девица или говорит серьезно.

– Да? А вы попробуйте, – посоветовала она, отпивая саке и обмахиваясь большим веером.

– Что? Стать чемпионом водокачки?

– Я не понимаю вашего сарказма, господин Младич. Ведь большинство игроков были приглашены сюда по вашей просьбе, если я ничего не путаю.

– Да, но…

– А не надо никаких «но», – подавшись вперед, перебила Коваль. – Я ведь абсолютно серьезно предлагаю – давайте создадим здесь команду, способную к соревнованиям на высшем уровне. Стадион я построю за год, причем такой, что и в Москве не снился никому – крытый, с раздвижной крышей и натуральным газоном, базу тоже приведу в порядок. Игроков начнем растить своих, создадим школу. Я понимаю, это выглядит нереально, но ведь если приложить усилия, то результат обязательно будет.

Младич был в шоке, он никак не мог переварить все, что она сейчас наговорила и напланировала. Коваль снова закурила и выжидающе смотрела на растерянного тренера.

– Мирко, соглашайтесь, я серьезно. Я сделаю все, что пообещала, я никогда не бросаю слов на ветер.

– Вы хоть понимаете, КАКИЕ это деньги? – выдохнул, наконец, Младич, проморгавшись.

– Разумеется.

– И они у вас есть?

– Есть, – кивнула она. – Я ведь богатая вдова, Мирко. Мой муж владел огромной строительной корпорацией, после его гибели она принадлежит мне. Да и без этого я весьма небедная девушка – у меня крупная сеть ресторанов и казино, если вы этого не знали. Так что деньги – самая меньшая из всех проблем.

– А самая большая?

– Вы, – абсолютно серьезно ответила Коваль.

– Я?!

– А что вас так удивило? Мне нужен тренер, способный воплотить мои мечты в реальность, и он есть, но почему-то сидит сейчас и тупо упирается, отказываясь от перспективы. Странно, да? Вы когда-нибудь работали в Высшей лиге, Мирко?

– Нет.

– Тогда я вообще ничего не понимаю – вам предлагают это на блюдечке, а вы отмахиваетесь. Да, это случится не завтра, но случится же! Даже если без вас. Представьте, как обидно будет сознавать, что именно вы могли бы привести мою команду к такому результату?

– Вы сумасшедшая, Марина Викторовна, – выдохнул Младич, и Коваль поняла, что выиграла.

– Я это знаю. Так вы обдумаете мое предложение?

– А есть выбор? – засмеялся он, беря ее за руку.

– Думаю, нет.

Младич еще долго смеялся, но смех этот был уже не издевательским, а каким-то скорее нервным – он и сам не понял, как дал так быстро уговорить себя ввязаться в эту авантюру. Но Марина никогда не отступалась, уж если ей что-то было надо, шла по головам, но свое получала, и на сей раз тоже это удалось. Вот он, главный тренер, сидит готовенький, предвкушает большие деньги и немалые перспективы. В принципе, он-то ничего не потеряет, в случае неудачи просто уедет в свою Москву, а вот она, Коваль, кучу денег вложит, и еще не факт, что все получится. Но теперь уже поздно отступать.

– Так может, мы все же перейдем на «ты», раз предстоит долгая и тяжелая работа? – предложил Младич, дотягиваясь до кувшинчика с саке.

– Почему нет? – согласилась она, обмахиваясь своим бело-черным веером.

Они выпили, глядя в глаза друг другу, и Младич вдруг улыбнулся:

– Знаешь, я подумал, что мне придется везти сюда жену, раз уж я тут надолго.

– Не проблема. Любая квартира в любом районе города – твоя, только выбери.

– Я не о том. Понимаешь, я не думаю, что это удачная идея – проводить с ней много времени вряд ли смогу, по роду деятельности буду вынужден общаться с тобой больше, чем с ней.

– Вынужден? Хорошее определение! – усмехнувшись, Коваль отложила веер, взявшись за палочки и дотягиваясь до блюда с роллами.

– Ты не так меня поняла – общение с тобой не в тягость, скорее наоборот, и этого-то я и боюсь. Моя жена жутко ревнива, хотя по идее ревнивцем должен быть я – она моложе меня на десять лет.

– Я была моложе мужа на четырнадцать и ревновала его крайне редко, да практически вообще не ревновала.

– Ты рано вышла замуж?

– Скорее поздно, мне было двадцать семь лет, – она закурила, удивляясь в душе самой себе – никогда не говорила с чужими о своей жизни, о своем муже. – По нынешним временам – старая дева.

– Ну, все бы такими были! Я уверен, что твой муж с тебя глаз не сводил, боялся, что уведут.

– Ты удивишься, но у нас был очень странный по обывательским понятиям брак – я гуляла, как кошка, а Егор практически никогда не выказывал недовольства, не пытался образумить меня, понимая, что бесполезно, – я такая, какая есть, и пытаться переделать меня смысла нет.

– Я убил бы тебя, если бы ты была моей женой.

– Так поэтому я и не твоя жена! И вообще – не слишком ли ты влез в мою личную жизнь, господин тренер? Пора домой, меня ребенок ждет.

– В двенадцать часов? Да он спит уже давно, – возразил Младич. – Может, мы поедем куда-нибудь в другое место?

– Нет, мы не поедем в другое место, – решительно отказалась Марина, вставая. – Тебя отвезти в гостиницу?

– Нет, доберусь сам. – Младич был явно раздосадован отказом.

– И все же я настаиваю. Ты поедешь с моими парнями, так будет спокойнее.

– Зачем тебе такая толпа охраны? – спросил он, когда они вышли на улицу, а рядом моментально оказались Сева и Гена.

– Жизнь такая. Гена, отвезете господина Младича в гостиницу, – распорядилась Марина, садясь в свой джип. – Увидимся через неделю, Мирко! – она помахала рукой в приоткрытое окно и велела Юрке ехать домой.

Хохол не спал, ждал, сидя в каминной перед огнем с банкой пива в руке.

– Ты опять из банки хлещешь? – Марина подошла и отняла у него жестянку. – Ну, Жень, ты ж не шпана в подворотне, правда?

– Иди ко мне! – игнорируя нравоучения, проговорил Хохол и, когда Коваль приблизилась к его креслу, усадил на колени и впился в ее рот, размазывая по лицу красную помаду. – Почему так долго?

– Упирался господин Младич, пришлось долго уговаривать, – обняв его за шею, промурлыкала она.

– Не спрашиваю, как тебе удалось это, – просто не хочу знать.

– Охренел совсем?! Ты это о чем? – Коваль уперлась руками в его грудь и отстранилась.

– Не кричи. Ну-ка… – Его рука скользнула под платье, и Марина инстинктивно сжала ноги, разозленная его подозрениями. – А что такое? Ты ведь любишь, когда я тебя глажу.

– Достал! Что ты себе позволяешь? – возмущенно спросила она. – Как ты можешь не доверять мне?

– Доверять – тебе? – усмехнулся Женька, одергивая платье. – Я что – лох какой-то? Как можно доверять бабе, у которой в мозгах один секс, а, Коваль?

– Хочешь, я тебе по морде врежу? – поинтересовалась она, убирая его руку со своей ноги.

– А если в ответ получишь? – в тон ответил Хохол, возвращая руку на место. – Ты ж понимаешь, что я могу и не стерпеть, как всегда, а просто взять и ответить.

– А сможешь?

– Да за не фиг делать! – совершенно серьезно заверил Женька, и что-то подсказало ей, что он не шутит.

– Может, мы прекратим ругаться? – попробовала Марина зайти с другой стороны. – Я устала…

– Ага, расскажи мне, как ты устала! – кивнул Хохол, осторожно выдергивая из ее прически прядь волос и наматывая ее на палец. – Устала языком молотить, что ли?

– И это тоже. Такой противный гад оказался!

– Ты мне зубы-то не заговаривай, между прочим, – не повелся Хохол.

– Нет… слушай, а пойдем в бассейн? – вдруг предложила она. – Прикинь, какое там эхо – ты рехнешься.

Хохол заржал от души, но остался доволен фантазией, встал и понес ее вниз, в выложенный изумрудной кафельной плиткой бассейн. Там было прохладно и темно, но Женька включил подсветку воды и повернул регулятор температуры, и, пока он неспешно раздевал ее, воздух нагрелся. Хохол получал удовольствие, прикасаясь к Марине то нежно и осторожно, а то грубо и больно, так больно, что она вскрикивала, и это еще сильнее возбуждало его. Она уже была раздета, а сам он продолжал стоять в джинсах и черной футболке, не торопился раздеваться – это несоответствие только усиливало эффект, Женька ощущал себя полновластным хозяином, которому стоит только головой кивнуть – и любое желание будет удовлетворено в полной мере и без возражений.

…Коваль плотнее закуталась в большое полотенце, поджав под себя ноги, и наблюдала за тем, как Хохол курсирует туда-сюда по зеленоватой воде, подсвеченной снизу маленькими яркими лампами. За эти годы она успела привыкнуть к нему, даже по-своему полюбить, он был ей нужен, ухитрился стать частью ее жизни. Марина смотрела на него и понимала, что, кроме него, ей и надеяться-то больше не на кого – отец далеко, да и нет с ним никакой близости в принципе, брату сейчас тоже не до нее – развод какой-то выдумал… А Хохол всегда рядом, он понимает ее и знает, он любит ее и старается принять такой, какая есть, хотя дается ему это с бо-о-ольшим трудом.

– Ты чего, котенок? – отфыркиваясь и мотая головой, Хохол выбрался из бассейна и присел перед ней на корточки. – О чем думаешь?

– О тебе, – улыбнувшись, Марина погладила его по выбритой наголо голове – недавно он все-таки вернулся к давнишней прическе, удивив и обрадовав Марину.

– И это приятно, – Женька склонил голову ей на колени, сев на пол. – Ты думаешь обо мне – это уже что-то, дорогая моя.

– Жень, перестань, не надо. Эти пустые разговоры так выматывают, если б ты знал! Почему я должна тебе вечно что-то доказывать, оправдываться? Тебе постоянно требуется подтверждение того, что я с тобой, что не свалила никуда.

– А чему ты удивляешься? – поднял глаза Женька. – С такой бабой, как ты, постоянно нужно рукой по койке шарить – на месте или нет.

Коваль засмеялась, вставая из шезлонга и направляясь в сауну:

– Идем, я так сильно замерзла, что уже ничего не чувствую.

Хохол оторвался по полной, натерев ее какой-то настойкой и плеснув на каменку своим любимым эвкалиптом, от которого в голове мутилось. Марина хватала горячий воздух ртом, как рыба, выброшенная на песок, но Женька не выпускал ее из сауны до тех пор, пока она не взвыла и не пригрозила не пускать его в спальню. Пока Марина приводила в порядок волосы, Женька заварил свежий зеленый чай с лотосом и принес прямо в постель, осторожно опустил поднос с чашкой на кровать и уселся рядом. Напиток источал такой изумительный запах, что Коваль зажмурилась от предвкушения неземного наслаждения.

– И как ты его пьешь с таким удовольствием? – поинтересовался Женька, забираясь под одеяло и устраиваясь поудобнее. – Ведь отрава форменная, ни вкуса никакого, ни цвета.

– Ага, чифирь из «Цейлонского» куда круче! – согласилась она, отпивая глоток чая.

– Да что ты про это знаешь, женщина? Это ж настоящий кайф, блаженство!

– Ну еще бы! – фыркнув, Марина поставила чашку на поднос. – Видела я, как ваши морды выглядят от этого блаженства! И вообще – давай спать, уже третий час ночи, если ты заметил.

– Устала? – Он обнял ее, укладывая на бок и пряча лицо в волосах. – Завтра будешь спать столько, сколько захочешь, никому не позволю подойти, даже Егорке.

Через неделю в офис «Империи» позвонил Младич и сообщил, что обдумал предложение и даже готов кое в чем помочь.

– Только предупреждаю сразу – мгновенного результата не жди, становление команды – процесс длительный, а с твоими амбициями…

– Да что ты знаешь про мои амбиции, Карлеоне! – перебила Марина, не понимая, откуда выскочило это прозвище, впоследствии намертво приклеившееся к главному тренеру. – Я просто хочу довести начатое дело до логического конца, вот и все. И я рада, что ты согласен помочь, поверь, я это очень ценю.

– Ловлю на слове – поужинай со мной завтра, – тут же попытался извлечь выгоду из похвалы Младич.

– Не выйдет. Но пообедать могу запросто.

– Отлично, тогда я заеду за тобой завтра в час.

– На трамвае? – пошутила она, зная, что машину он не водит. – Или на такси?

– По контракту мне положена «Тойота» с водителем, если я правильно помню.

– Правильно, однако есть одно маленькое «но» – контракт твой закончился, а вместе с ним и «Тойота» исчезла. Теперь у тебя нет выбора, Мирко, – придется подписать новый, потому что на трамвае я не езжу.

– Умеешь ты схватить за причинное место и больно сжать! – оценил ее юмор Младич. – Придется подписать!

На том и расстались.

Марина была уверена, что Женька не оценит ее согласия пообедать с главным тренером наедине, без него, но, в конце концов, это ведь не флирт. Убрав мобильник в карман, она нажала кнопку, и через секунду в кабинет вошла Ольга.

– Кофе, Марина Викторовна?

– Нет, чай и Хохлу позвони, пусть за мной подъедут.

Женька с Егоркой был в цирке, Марина долго пыталась убедить его, что ребенку еще рано посещать подобные места, все равно ничего не поймет, но упертый Хохол настоял на своем и повез-таки сына на представление. Они опять стали неразлучны, няню найти по-прежнему не удавалось, и Женька здорово выручал, взяв все заботы о Егорке на себя. Правда, постоянно беспокоился о том, что не может быть рядом с Мариной, доверяя ее Даниле и Севе с Геной:

– Котенок, ты уж сама повнимательнее, ладно? Пацаны, конечно, дело знают, но старайся не влезать никуда.

Влезать особо было некуда, Бес не напрягал, увлеченный Марининой подругой, все пытался уломать ее переехать к нему, но наученная горьким опытом Веточка не торопила события.

– Сама прикинь, – рассказывала она Марине, приезжая в гости, – ну на фиг мне опять головняк? Так я сама себе хозяйка, хочу – останусь у него, не хочу – встану и уеду, никто не помешает.

– Умнеешь, ведьмочка! Нечего очертя голову кидаться в авантюру, особенно с такими, как Гришка.

Но Гриня, видимо, увлекся всерьез, даже стал в делах помягче, а однажды приехал к Коваль посмотреть на Егорку. Он категорически отказывался видеть его, считая, что Наковальня сделала глупость, усыновив мальчика, и не реагировал на приглашения заехать, просто совсем перестал бывать в ее доме, хотя раньше частенько заглядывал пропустить стаканчик-другой. И вот вдруг явился в прошлое воскресенье, застав всех троих во дворе, – выпал снег, и Хохол катал Марину с сыном на санках. Когда ворота открылись, и «Крузер» Беса въехал во двор, они не прервали своего увлекательного занятия, продолжая дурачиться. Вальяжный Гришка в дорогой длинной дубленке выбрался из джипа, оперся о дверцу и наблюдал за происходящим снисходительно и с улыбкой. Наконец его заметили, и Хохол перевернул Марину с Егоркой прямо в сугроб. Мальчик радостно хохотал, щеки его раскраснелись, глазенки сверкали, он пытался сгребать ручками снег, чтобы насыпать его на мать.

– Весело у вас! – насмешливо протянул Бес, подходя ближе и подавая Марине руку, чтобы помочь подняться. – Привет, Наковальня.

– Привет-привет! – отряхивая снег с комбинезона, отозвалась она. – Какими судьбами?

– В гости заехал к родственнице, что – не могу?

– Можешь. Егор, поднимайся, снег холодный, – повернувшись к сыну, Марина поставила его на ноги, отряхнула снег, поправила шапку. – Домой пойдем?

– Нет! – заявил он, топая ногой. – Нет!

– Ох, какой характерный! – с каким-то даже уважением в голосе проговорил Бес, с интересом разглядывая Егорку. – Ну давай пять! – Он присел перед мальчиком, протянув ему руку, и Егорка, давно приученный Хохлом и всей охраной к подобному приветствию, протянул ему свою мокрую варежку. – Ты гляди! – изумился Гришка, пожимая маленькую ручку. – Наш человек!

– Ага, хрен вам всем! – заявила Коваль, беря сына на руки и прижимая к себе. – Он мой, и не будет таким, как вы.

– А как же? – тут же отреагировал Бес. – Наследник ведь.

– Он унаследует легальное, и хватит про это! – отрезала она. – Идем в дом.

Бес кивнул своим охранникам, и те вытащили из машины огромного медведя, ростом едва ли не с Хохла.

– Племяннику, – объяснил он Марине. – Не чужой, поди. А похож, Маринка, одно лицо просто… – добавил он вполголоса.

– Да.

Настроение у нее испортилось – упоминание о схожести Егорки с Малышом всегда причиняло боль, она расстраивалась оттого, что муж так и не увидел этого чуда, сидящего сейчас у нее на руках и тыкающегося носиком в ее шею. Бес тоже заметил помрачневшее лицо, слегка обнял за талию:

– Прости, я не хотел… Но он действительно очень похож на Егора, сразу в глаза бросается. И хорошо, что на него, – никто не станет копать, твой – не твой.

– Мне все равно, пусть копают: по документам его мать – я, а больше никто ничего не нароет. Ты проходи в гостиную, я сейчас Егорку раздену и тоже спущусь. – Марина сбросила ботинки и пошла к лестнице, крикнув Даше, чтобы накрыла стол в гостиной.

Егорка вдруг раскапризничался, никак не желал раздеваться, Марина злилась, но он все равно упирался и орал до тех пор, пока не пришел Женька и не забрал его, ноющего и трущего глаза кулачками.

– Иди, котенок, мы тут сами, ему просто спать пора. Я уложу и спущусь.

Бес был в шоке, услышав, чем занят Хохол.

– Охренеть, дорогая! Как это у тебя выходит? Жека Хохол – и вдруг нянька! Ты тигров дрессировать не пробовала?

– Пробовала – слишком примитивно, – улыбнулась Марина, садясь в кресло. – Хохла намного улекательнее.

– Ну еще бы! – не упустил своего Гришка. – Кнутом и пряником, знаем-знаем!

– Ой, расслабься уже, а? Ты чего вдруг ко мне приехал, родственник?

– Может, хоть по рюмашке предложишь?

– И предложу, – согласно кивнула она и, повернув голову в сторону двери, крикнула: – Даша, очень долго сегодня, очень долго!

– Уже готово, Марина Викторовна! – Даша с подносом появилась в гостиной, быстро и ловко накрыла на стол, достала из бара водку и текилу, и Бес удивленно вздернул брови:

– Сама, что ли, догадалась?

– Моя Дарья знает все и обо всех. Это просто ходячее досье по вкусам и привычкам нашего сообщества, Гриня. Вот если бы на твоем месте сидел Ворон, например, то на столе обязательно появилось бы ржаное шотландское виски, а чуть позже – печеные яблоки с медом и орехами. – Коваль протянула ему стакан.

– Слушай, а как ты ее этому научила? – наливая ей текилу, а себе водку, поинтересовался Гришка. – Это ж хороший тактический ход, любому приятно, когда его желания исполняются.

– Никто ее не учил, она по жизни такая, любит, когда всем хорошо. Дашка в этом доме раньше меня появилась и, как только мы с Егором поженились, на второй день уже знала обо мне почти все – какой кофе пью, как часто, что предпочитаю на завтрак, а что на обед, даже во сколько люблю вставать по утрам. Она и про охрану мою все знает – кому чай с сахаром, а кому с молоком, кто мед ложками ест, а кто варенье.

– Молодчина. Ну где там мужик твой, скоро явится? – нетерпеливо спросил Бес, покручивая стакан с водкой в руке.

– Что, не терпится шары залить?

– Давно не пил, поди, разучился…

– Ага, смешно очень!

– А не смешно, что ли? Твоя подруга прямо за ноздри взяла: не пей, много не кури, мяса поменьше, овощей побольше! – пожаловался Гришка. – Меня на зоне так не прессовали, как она!

– Я предупреждала – девушка серьезная.

Вошедший Хохол был не особенно доволен, что Марина держит в руке стакан с текилой, но промолчал, только головой качнул.

– Егорка спит?

– Куда ему деваться? Что празднуем? – спросил Женька, садясь за стол.

– Родственник заехал в гости в кои-то веки. Будешь? – она кивнула на бутылки, но Хохол отказался:

– Нет.

– А что так? – встрял Бес. – На службе не потребляешь?

– Я не на службе, а у себя дома. А пить не хочу, сорваться боюсь. – Женька спокойно набросал в тарелку салатиков и устроился поудобнее, берясь за вилку. – И тебе, дорогая, тоже можно пропустить. Давно голова не болела?

– А ты говоришь – Ветка! – повернулась Марина к Гришке, кивая в сторону Хохла. – Видал, у меня как? Так и смотрит, как бы чего не вышло!

– Если я за тобой смотреть не буду, ты такого начудишь – не дай бог! – Хохол посмотрел укоризненно, и Марина нахмурилась – к чему эти разборки при постороннем человеке?

Но и косые взгляды, и попытка забрать у нее бутылку до добра, естественно, не довели, и Коваль в компании Беса довольно прилично набралась. По ходу пьянки успела-таки выудить из Гришки кое-какую информацию – на ее многострадальный клуб начал претендовать недоброй памяти Гришкин приятель Кадет, вышедший с зоны не без бесовского участия. И это Марине совсем не понравилось. К тому же лейтмотивом беседы стала Гришкина мысль на тему, что, мол, если попросит, так ты добром отдай, Наковальня, а то хуже будет.

– Кому – мне? – Она прищурилась и глянула на развалившегося в кресле родственника весьма недобрым взглядом. – Ты не забыл, с кем разговариваешь?

– Да я-то не забыл, а вот ему по фигу, кто ты и что. Кадет хочет иметь футбольный клуб – и он его заимеет, будь уверена.

– Теперь меня послушай: хочет он что-то иметь, так пусть сам и поищет себе, а на мое рот не разевает! – вспылила Коваль, хватая сигарету. – Здесь его никто не ждет, можешь так и передать!

– Ох и дура ты, Маринка! – вздохнул Бес, беря из вазы яблоко и отхватывая от него приличный кусок. – Это ведь тебе не со мной зубатиться, Кадет – мужик серьезный, а к бабам у него вообще особый счет – слышала, наверное? Свернет тебя в бараний рог, и я не помогу ничем, просто не смогу.

– Подавится! – отрезала она, сунув окурок в пепельницу.

Бес внимательно и совсем трезво посмотрел ей в лицо, протянул руку, погладил по щеке и снова вздохнул:

– Жалко мне тебя, девочка, такая еще молодая, жить да жить… Хохол, ты береги ее, ладно? Больше ничем помочь не смогу.

Он тяжело поднялся, шатнувшись, побрел к двери, крикнул Бармалея. Марина продолжала сидеть в кресле, даже не отреагировав ни на его высказывание, ни на то, что он уезжает. Она не могла сказать, что не было страшно, это было бы ложью, но и поджилки не особо затряслись – слышала она и еще более крутые угрозы. Уступать какому-то черту свой клуб она не собиралась, но теперь нужно было подумать о безопасности маленького Егорки, не дать кому-либо причинить ему вред.

– Женя, к Егору нужно приставить отдельного охранника, давай Севе поручим, – подняв глаза, сказала она курившему рядом Хохлу.

– Как скажешь, – равнодушно откликнулся он, и это равнодушие укололо.

– Как скажу?! А сам как думаешь?

Он развернул ее к себе, вцепился в плечи железными пальцами и зашипел в лицо:

– Я скажу тебе, как я думаю! Я думаю, что ты рехнулась, на хрен, со своими понтами! Ты готова рискнуть даже жизнью годовалого пацана, только бы никто не сказал, что Наковальня отдала свое! Только чтобы никто не усомнился в твоей бесконечной крутизне! Ладно, тебе наплевать на меня, я к этому привык, но ребенок! Подумай об этом! Не доводи все до беспредела, я тебя прошу, ради Егорки – не доводи!

– Нет! – отрезала она, оттолкнув его и направляясь в спальню.

В душе Марина была абсолютно согласна с Женькой, могла подписаться под каждым его словом, но просто так, без сопротивления, отдать команду… Это не укладывалось в голове. Она сделает все, чтобы не пострадал ребенок, но и клуб тоже постарается не отдать, не для того вложила в него столько денег и нервов, чтобы запросто подарить кому-то.

Хохол не пришел, давая понять, что сердится и не желает разговаривать, а Марина долго не могла уснуть, ворочалась с боку на бок в постели. «Да, опять я перегнула, опять влезла во что-то, не подумав ни о ком, кроме себя, а в этой ситуации такое поведение чревато очень большими неприятностями».

Она встала, накинула халат и тихонько пошла в детскую, где в своей кроватке, разметавшись во сне, посапывал Егорка. Подвинув к кроватке стул, села и положила голову на скрещенные на перилах руки, глядя на спящего мальчика. Он чему-то улыбался, и на щечках появлялись ямочки, а носик смешно морщился, как у кролика. Коваль просидела возле него всю ночь, до самого утра так и не сомкнув глаз, и все время напряженно думала, как же уберечь мальчика от возможных неприятностей. Егорка проснулся и сразу потянул к матери ручки, сонно еще пролепетав:

– Мама…

– Да, мой хороший, я с тобой. – Она вынула его из кроватки и прижала к себе, укачивая, чтобы он подремал еще немного.

Егорка ухватился за борт халата, уткнулся мордашкой в грудь и снова засопел, пригревшись, как котенок. Вскоре появился Хохол, злой и небритый, мимоходом чмокнул Марину в макушку и буркнул:

– Доброе утро.

– Судя по тебе, вряд ли оно очень доброе, – заметила она шепотом, чтобы не разбудить Егора. – В чем дело?

– Спал плохо. А ты чего в такую рань подпрыгнула?

– Я и не ложилась. Ты ведь знаешь, я не могу спать, когда тебя нет рядом.

– То-то я и смотрю, глаза красные, а подумал – с похмелья болеешь. Давай мне Егора и иди ложись.

– Не хочу, – отказалась Марина. – Женя, ты злишься на меня?

– Злюсь?! Да я прихлопнуть тебя готов, ты не представляешь, как руки чешутся! – взревел шепотом Хохол, останавливаясь возле окна и опираясь руками на подоконник. – Я всю ночь ворочался, все думал, какими словами тебя убедить отказаться от мысли потягаться с Кадетом!

– Жень, а ведь еще ничего и не началось, что мы в панику ударились? Может, и не будет никакой тяжбы, может, это опять Бес решил меня за нервные окончания подергать?

– Ну да! – с сарказмом проговорил Хохол. – Такие, как Кадет, слов зря не произносят, и раз уж он обмолвился Бесу, то будь уверена, так и есть, как Гришка тебе рассказал.

Коваль подняла на Женьку глаза и твердо сказала:

– Я не отступлю, понимаешь? Лучше сдохну.

– Кому лучше? Мне? Или, может, Егорке лучше будет, если он во второй раз потеряет мать? Дура!

– Возможно. Но клуб не отдам.

– Да иди ты на хрен, Коваль! – заорал Хохол, выскакивая из комнаты. – Беспонтовая идиотка!

От его крика Егорка проснулся и заплакал, и Марина моментально отвлеклась от Женькиных слов, успокаивая ребенка. Кое-как уговорив мальчика, она понесла его в ванную, умыла, поменяла пижаму на спортивный костюм и спустилась с Егоркой на руках в кухню, где уже Даша накрывала стол к завтраку. Усадив сына в стульчик, Марина подвинула тарелку с овсянкой и протянула Егору ложку:

– Вперед, боец!

Рассеянно помешивая ложечкой кофе в чашке, она наблюдала за тем, как Егор пытается самостоятельно есть кашу, то и дело роняя часть содержимого на стол. Даша посмеивалась возле плиты:

– Нелегкая работа, да, Егорка?

– Сам! – пробурчал мальчик, и Даша закатилась еще громче:

– Вот настырный чертенок! Сам – и ваших нет!

– Давай помогу? – предложила Марина, потянувшись к нему рукой, но Егорка проворно убрал ложку за спину и заявил:

– Мама, нет! Сам!

Коваль покачала головой, удивляясь тому, насколько он похож в этом на нее – сам, мое, не трогай! Как будто он ее родной сын…

– Папа! – заголосил радостно Егорка, повернувшись к двери и заметив там Женьку, вернувшегося с пробежки.

– Привет, мужичок! – отозвался тот, вешая на крючок ветровку и направляясь в душ. – Ешь давай кашу, приду – проверю.

– Ты слышал, что папа тебе сказал? – строго спросила Марина. – Кушай быстро!

– Нет! – хитро сощурив глазки, заявил Егорка.

– Ну не обижайся тогда, папа придет и накажет тебя, дорогой мой.

– Нет!

– Да!

– Ну маму же папа не наказывает, хотя есть за что, – раздался за спиной голос Хохла. – А уж за тарелку каши ребенку точно ничего не будет. Давай помогу. – Женька сел рядом с Егором и взял ложку, которую тот беспрепятственно отдал. И даже позволил докормить себя кашей. Егор Малышев-младший не признавал женского участия, а вот мужское – запросто.

Марина ревниво наблюдала за ними, допивая кофе. Ее всегда удивляло вот это – Хохол, такой жестокий и отмороженный, при общении с ребенком становился совершенно другим человеком, заботливым, мягким. И Егорка тянулся к нему… Она же была чем-то вроде любимого плюшевого медвежонка – утром нужно поцеловать маму, на ночь мама должна читать сказку, но если это сделает папа, то будет еще лучше. Маму ждут вечером из города, звонят ей на мобильный, если вдруг задержалась, а вот папа всегда рядом, с ним весело и интересно, он разрешает многое и почти не ругает. Словом, мать из нее вышла никудышная, в этом она признавалась себе честно. Хорошо, что Хохол оказался настоящим отцом…

Следующие три дня они провели в молчании, игнорируя друг друга, – молча завтракали, Марина уезжала в офис, Хохол оставался с ребенком, – чем они занимались весь день, она не знала. Вечером так же молча ужинали и расходились по разным углам. Даже Егорка как-то присмирел, почти не хулиганил и все чаще сидел в своей комнате, тихонько возился с машинками. Марина понимала, что ситуация зашла в тупик, но уступать и просить прощения было не в ее правилах.

Прошла еще неделя, близился день рождения Малыша, в этот день Марина всегда ездила на кладбище и проводила там пару часов. Обычно ее сопровождал Женька, но теперь она даже не заговаривала на эту тему, собираясь ехать с Геной и Севой. Надев черную норку, Коваль присела в прихожей на пуфик, застегивая сапоги, и тут к ней подполз на четвереньках Егорка, схватившись за полы шубы и пытаясь встать на ноги. Она усадила его на колени и потрепала по волосам:

– Ты откуда? Маму провожать пришел?

Он задрал мордашку и заглянул ей в лицо. В его глазенках была такая недетская грусть, что у Марины защемило сердце, она уткнулась в его макушку и тяжело вздохнула. Они, двое упертых взрослых, заставляли страдать маленького, беззащитного человечка, который разрывался между ними. Он не мог ничего сказать, но понимал, что между родителями что-то происходит, раз они перестали приходить к нему в комнату вдвоем, раз перестали сидеть вместе у камина и пить чай, раз больше папа не поднимается в спальню, а сразу после ужина уходит к себе в комнату рядом с прихожей. Марина прижала Егорку к себе и зарыдала в голос, напугав его этими неожиданными слезами.

– Мама… мама… – лепетал он, пытаясь вывернуться из ее рук, и вдруг тоже заплакал.

Из гостиной выскочил Хохол:

– Что тут у вас? – и осекся, увидев, что они плачут оба. – Котенок, девочка моя, что случилось? – Он присел на корточки и попытался заглянуть ей в глаза, но Марина отворачивалась. Осторожно забрав сына, Женька убрал с ее лица волосы и спросил тихо: – Котенок, тебе плохо?

– Да… – выдохнула она, поднимая голову и глядя на него. – Мне плохо…

– Погоди-ка… – Он встал, отнес успокоившегося Егора на кухню, сдав Даше, а сам вернулся в прихожую, взял Марину за руку и повел в каминную. – Ну что с тобой, котенок?

– За что… за что ты со мной так, Женя? – всхлипывая, спросила она.

– Я хочу, чтобы ты задумалась о том, что делаешь. Я не хотел, чтобы ты мучилась, поверь, мне и самому невыносимо это молчание, я много раз хотел просто вломиться к тебе в спальню и прекратить это все, но останавливался уже на пороге. Я хочу научить тебя думать не только о себе, котенок.

– Не учи старую кошку новым трюкам, Хохол, – пробормотала Коваль, промокая глаза платком.

– Ты на кладбище собралась?

– Да.

– Хочешь, с тобой поеду? – предложил он, и Марина благодарно посмотрела на него. – Все, пять минут посиди, я только переоденусь.

Ей полегчало – когда Женька был рядом, она расслаблялась и чувствовала себя спокойно и уверенно. Через пять минут Хохол вышел из своей комнаты в черном костюме и дубленке нараспашку, поправляя на ходу кобуру с пистолетом под мышкой.

– Поехали, котенок, я готов.

В машине, однако, он отодвинулся от Марины, чуть приоткрыл окно и закурил, но одно то, что он сам предложил поехать, значило для нее много. У ворот кладбища Женька вышел из машины, купил в ларьке белые розы и протянул Марине. Она машинально поблагодарила, отключившись от мира и настраиваясь на общение с мужем. Так было всегда – она разговаривала с мертвым Егором, словно он слышал ее и мог ответить, просто не хотел. Всех это удивляло, и только Ветка понимала подругу, говоря, что там, за чертой, тоже есть жизнь.

Дорожка, ведущая к могиле, была расчищена от снега, в оградке тоже был полный порядок – кладбищенский сторож исправно следил за этим, отрабатывая зарплату. Коваль села на скамейку, теребя в руках цветы, охрана встала по периметру, шагах в десяти, чтобы не мешать, и только Хохол стоял, облокотившись на оградку. Было тихо и морозно, нетронутый снег искрился и переливался тысячами огоньков, и на Марину, как всегда здесь, опустилось спокойствие и умиротворение. Она смотрела на черный мрамор памятника, а перед глазами стоял Малыш – живой, любимый… Только теперь она начала понимать, как неправильно жила все эти годы, как мало внимания уделяла мужу, закрутившись в вечных своих проблемах и разборках, как обижала его своей категоричностью и непримиримостью. И ни разу за все время Егор не выказал своего недовольства, не сказал ни слова по этому поводу. Он относился к ней как к капризному, взбалмошному ребенку, которого долго ждали и которому теперь позволяют все, наверное, не надо было. Марина была почти уверена, что, если бы Егор раз и навсегда категорически запретил ей что-то, она не посмела бы ослушаться. Но Малыш был слишком деликатен и не считал для себя возможным такое поведение. Если бы не она, сейчас он был бы жив…

– Ты не замерзла? – вырвал ее из раздумий Женькин голос.

– А? Нет, не замерзла, – встрепенувшись, Марина надломила стебли у роз и положила букет к подножию плиты – белое на черном… – Поедем домой.

Не оглядываясь, она пошла по дорожке к машинам, всегда уходила именно так, просто боялась: оглянется – и уже не сможет уйти. У джипа зашарила руками по карманам шубы в поисках сигарет, но не нашла, вопросительно глянула на Женьку, и тот протянул ей свою пачку. Молча покурили, не глядя друг на друга, Коваль села в машину, надвинув на глаза капюшон и вынув из сумки черные очки. Слезы появились неожиданно, потекли по щекам, оставляя дорожки. Никогда в своей прошлой жизни она столько не плакала, как в эти последние два-три года, раньше считала слезы проявлением слабости, а теперь вдруг плачет по любому поводу…

– Поплачь, моя хорошая, легче будет, – глухо проговорил Хохол, притягивая ее к себе и прижимая голову к плечу.

Марина всласть порыдала, спрятав лицо на Женькиной широкой груди, почувствовала, как понемногу отпускает. Хохол, когда хотел конечно, умел быть настоящим психологом, знал, что и как сказать, какие слова найти, чтобы вернуть ей равновесие и уверенность, и за это Марина была ему очень благодарна.

– Может, прогуляемся? – предложил он, поняв, что она пришла в норму и способна соображать.

– Давай в «Мир игрушек» заедем, – попросила Марина, вытирая глаза платком. – Хочу Егорке что-нибудь купить.

– Шопинг – лучшее лекарство? – усмехнулся Женька. – Тогда лучше в салон белья заехать, тебе там всегда кайфово.

– Не хочу в белье, хочу в игрушки.

– Да как скажешь, в игрушки так в игрушки. Юра, давай на Советскую, – постучал в перегородку Хохол, и машина свернула в переулок с центрального шоссе. – Разбалуешь парня, котенок.

– Ну и что? Пусть. Я и сама не против поиграть во что-нибудь, – призналась она шепотом, и Женька засмеялся, чмокнув ее в нос.

– Ты сама еще такой ребенок иногда, даже странно.

Они долго ходили по огромному магазину игрушек, выбирая Егорке подарок, спорили, дурачились, как дети. В конце концов остановились на большом автодроме, по которому можно было гонять множество маленьких машинок, а Марине Хохол преподнес большую черную кошку с грустной мордочкой и печальными зелеными глазами.

– На тебя похожа, правда?

– Знаешь, мне никто не дарил игрушек, – вдруг произнесла она, обнимая подарок обеими руками. – Ни в детстве, ни потом. Цветы, бриллианты, духи, шубы и даже машины были, а вот простых мягких игрушек не было.

– Ну я рад, что хоть чем-то тебя удивил, – улыбнулся Женька.

– Я ее в спальне поселю, на кровати.

– Ну вот еще! – возмутился он, открывая тяжелую дверь и выпуская Марину из магазина на улицу. – В спальне на кровати живу я, и никого больше там не будет!

Она захохотала и побежала, прижимая к себе кошку, а Хохол скроил грозную мину и погнался за ней до машины. Охрана наблюдала с недоумением – утром не разговаривали, а сейчас носятся по улице, как малолетки, да еще с игрушками в руках.

– Марина Викторовна, вам Младич звонил, – отрапортовал Сева. – Вы трубку в машине оставили, а у него какой-то разговор к вам.

– А-а, я и забыла! Из-за тебя, между прочим, я сорвала деловой обед с главным тренером! – заметила Коваль, укоризненно взглянув на Хохла.

– И я при чем? – пожал тот плечами. – Езжай, обедай.

– Уже поздно – обед должен был состояться десять дней назад! И если сейчас обиженный Младич откажется от контракта… – Марина сделала угрожающее лицо и зашипела: – Ты сам будешь тренировать мою команду! Вот как я накажу тебя!

– Ой, напугала! – фыркнул Хохол. – Да я их враз научу в футбол играть, поломаю двоих, остальные задумаются!

– Ну да, ну да, о твоих методах убеждения мы наслышаны… – пробормотала она, набирая номер мобильного Младича. – Алло, Мирко? Добрый день, извини, что я пропала так надолго, проблемы были. Ты хотел мне что-то сказать?

– Да, хотел. Ты что-то говорила о квартире в центре? – произнес Младич с легким акцентом, к которому Коваль уже успела привыкнуть.

– Было дело. Ты нашел что-то стоящее?

– Нашел. Но цена…

– Вопрос не в том, – перебила она. – Лишь бы тебе было там удобно, остальное мелочи.

– Ты не понимаешь – хозяйка просит такую сумму, что даже в Москве это дорого.

– Это не твоя забота. Мне нужен адрес, и завтра ребята съездят и все там посмотрят и обговорят. Ты не обиделся, что я не приехала обедать?

– Обиделся, и теперь ты должна мне два обеда! – засмеялся Младич. – Поверь, я сумею получить с тебя этот долг!

– Ну попробуй, – согласилась Марина, прощаясь. – Все, парни, домой, я устала.

– Что, даже белье выбирать не поедем? – удивился Хохол, убирая в багажник огромную коробку с игрушками. – Я тебя не узнаю, это совсем не похоже на мою Коваль!

– Ну если ты настаиваешь…

Поехали в торговый центр, в Маринин любимый бутик белья «Соблазн», где она провела около часа в примерочной, выбрав несколько умопомрачительных комплектов всех цветов радуги. Хохол только ухмылялся довольно, предвкушая, видимо, как вечером она продемонстрирует ему обновки и чем это закончится. Уже на выходе из бутика Коваль нос к носу столкнулась с Веткой, которая едва не сгибалась под тяжестью огромных пакетов с покупками.

– О, как кстати! – обрадовалась она, целуя подругу в щеку. – Мне какой-то гад оба колеса в машине пробил, представляешь? Я с горя пошла вразнос, набрала вон всякой ерунды, как теперь до дома дотащить, просто не представляю!

– Не вопрос, поможем, – засмеялась Марина. – Женя, позвони Севе, пусть посмотрят Веткину машину, а мы пока кофе попьем.

Хохол вынул мобильный и отошел в сторону, что-то сказал Севе и вернулся, забирая у обеих пакеты:

– В машину брошу, не пойдете же вы с такими кулями в кафе.

– Женечка, ты – прелесть! – щебетнула Ветка, чмокнув его в щеку. – Идем, Маринка! – И она потянула Коваль в небольшую кофейню на втором этаже.

Сев за столик в углу, они заказали кофе и пирожные, закурили, ожидая заказ. Марина разглядывала неожиданно похорошевшую подругу с любопытством – она сделала новую прическу, макияж стал ярче, да и наряд был абсолютно не в ее стиле. Обычно она предпочитала светлые тона, а тут вдруг шоколадного цвета брючный костюм, красные сапоги на шпильке, сумочка в тон им и такие же перчатки, поверх коричневой шубки небрежно накинут длинный красный шарф.

– Что-то ты имидж поменяла, подруга, – заметила Коваль, гася в пепельнице недокуренную сигарету.

– Влюбилась! – хохотнула Ветка.

– Ну да! Расскажи вон официанту эту новость, а мне можешь не заливать, не поверю.

– Я тебе клянусь, Маринка! Такой мужик… – И она томно закатила тщательно подведенные глаза.

– Это Бес-то? Тоже мне, мужика нашла!

– О, вот тут ты не права, дорогая! Ты ж его совсем с другой стороны оцениваешь, а я его знаю как человека, – запротестовала Веточка, кидаясь на защиту своего любовника. – Он такой внимательный, галантный…

– Не хочу о неприятном, но, помнится, Строгач тоже сначала был галантен, щедр и внимателен, – перебила Марина. – Вспомни, чем закончилось.

– Ой, да ну тебя! – скривилась подруга, наблюдая за тем, как подошедший официант расставляет на столике приборы, тарелочки с пирожными и чашки с дымящимся кофе. – Умеешь ты пафос сбить! Гришка не такой.

– Все они, Ветуля, не такие, особенно сначала, – вздохнула Коваль, ложечкой снимая взбитые сливки с пирожного. – Откуда только потом что берется!

– Ты про Хохла, что ли? Смотрю, помирились?

– Мы и не ссорились. Просто он все время пытается меня перекроить под себя, а я этого не люблю, просто терпеть не могу. Я никогда не прогибалась ни под кого, такой уж характер, а Женька не понимает, постоянно старается сделать из меня образцовую жену и мать. Из меня!

Ветка засмеялась, помешивая горячий кофе:

– Да, Коваль, это ты сейчас верно подметила – какие из нас с тобой жены? Один сплошной головняк! Вот почему я и не хочу замуж – зачем напрягаться самой и напрягать еще кого-то?

– Ну меня-то никто особо не напрягает, – заметил вернувшийся Хохол, усаживаясь рядом с Мариной и по-хозяйски кладя руку на плечо. – И потом, согласись, котенок, я не так много требую от тебя, правда? Я не ломаю твоих привычек, не заставляю стоять у плиты и шарить по углам с пылесосом, но немного внимания и понимания хочу, как любой нормальный мужик.

– Это ты-то нормальный? – удивилась Ветка, поставив на блюдце чашку. – Не льсти себе, дорогой, – среди вас просто не бывает нормальных, и Коваль твоя – тоже бешеная!

– Согласен, – смиренно кивнул он, поглаживая Маринино плечо, обтянутое пушистым черным свитером, и незаметно для Ветки пробираясь рукой под распущенные волосы. – Возможно, ты права, но ведь и жизнь у нас тоже – не дай бог никому, сама знаешь. И в этой жизни я хочу иметь что-то только мое.

– Да? А ты хоть раз поинтересовался у нее, чего она-то хочет в этой своей чокнутой жизни? Она, женщина, к тому же не совсем здоровая? – подавшись вперед, Ветка вперила в лицо Хохла свои прозрачные голубые глазищи, и тому явно стало не по себе. – Я тебе скажу, Женечка, – никто из вас, кобелей, ни разу в жизни о ней не подумал, вы только вид делали, что заботитесь о ней, любите ее, а ведь это совершенно не так! Вы любили только себя и заботились только о том, как бы не остаться без нее!

– Ветка, прекрати, – велела Марина, потрясенная ее словами, – ей никогда не приходила в голову подобная мысль.

– Да помолчи ты! – с досадой отмахнулась подруга. – Дай мне хоть раз в жизни сказать все, что я хочу! Тобой пользуются, а ты даже не замечаешь этого, жертва тяжелого детства! Ты искала себе папочку, а эти скоты в брюках делали из тебя куклу для удовольствий! Все, что им было нужно, это только твое тело, только власть над ним – и ничего больше, понимаешь? Сознавать, что вот эта шикарная телка принадлежит тебе – это ведь мечта, я сама знаю!

– Хватит… Я прошу тебя – хватит… – Марина уже не могла сдерживать себя, вскочила, оттолкнув Хохла, едва не упавшего со стула, и побежала на улицу.

Неслась, не разбирая дороги, прохожие шарахались, как от чумной, – начало декабря, а она в свитере и брюках, без шапки… Завернув в какую-то подворотню, Марина оказалась в небольшом дворике, опустилась на запорошенную снегом скамейку и замерла. В висках стучали Веткины слова, и от них было больно и противно – получалось, что никому в этой жизни Коваль не была нужна как человек, скорее только как игрушка… Вот так и бывает – за внешним благополучием и красивым фасадом скрывается что-то неприглядное. Ей уже тридцать четыре, а что хорошего было в ее жизни? Только Егор…

– Вот ты где! – рядом на скамейку приземлился Хохол, переводя дыхание. – Так бегать… Господи, замерзла ведь. – Он снял дубленку и набросил ее Марине на плечи. – Мариш, котенок, поедем домой! – голос звучал почти жалобно. – Поедем, я прошу тебя, простудишься и опять заболеешь.

– Мне все равно, – произнесла она бесцветным голосом, уставившись в одну точку.

– Не пугай меня, котенок, поедем, там ведь сын ждет…

– Какой сын? – Коваль вообще ничего не понимала, находясь где-то не здесь.

– Наш, твой и мой, Егорка – помнишь? – Хохол был в шоке.

– Нет.

Поняв, что с ней происходит что-то странное, он позвонил Севе:

– Севка, тачки подгоните к большому дому с аркой, мы во дворе. И быстрее – не месяц май, а она раздета совсем!

Пока машины ехали, Женька обнимал Марину, прижавшись к затылку губами и плотнее закутав в дубленку. Она молча изучала стену дома, словно важнее занятия в жизни не было. Когда из подлетевших джипов выскочила вся охрана, Коваль недоуменно обвела эту толпу взглядом – зачем столько народа?

– Марина Викторовна… идите в машину, – Сева взял было ее за руку, но Марина вырвалась:

– Не хочу.

Телохранители переглянулись, и Хохол одним махом поднял ее на руки, преодолевая сопротивление, уселся на заднее сиденье джипа, прижав к себе.

– Гони, Юрка, ей врач нужен срочно! Севка, набери Валерию Михайловичу, пусть подъедет к нам срочно с психиатром.

– Зачем? – удивился Сева, высовываясь между сидений.

– Затем! Было уже такое, она сама не справится. Ну сука Ветка, жаль, времени не было, но я ей еще объясню популярно! Вот тварь, прекрасно знает, что Маринка на слова ведется, как кролик на удава, и все равно! Больше близко не подпущу, лярву розовую!

Марина слушала все это так, словно речь шла не о ней, не о ее подруге и вообще ни о ком, в голове было пусто и гулко… Во дворе дома к ним кинулись отвязанные собаки, и Женька пнул одну из них, чтобы не прыгали и не пытались достать хозяйку лапами. Кобель, заскулив, бросился в будку, а сука ощерилась, шерсть на загривке поднялась дыбом.

– Кот! – заорал Хохол, поднимаясь на крыльцо. – Опять?! Кто, на хрен, собак спустил посреди дня?! Я, сука, тебя рядом привяжу!

– Все, Жека, сейчас уберу. – Кот бежал от ворот с цепью в руке. – Тайга, на место!

– Уроды! – бушевал Женька, пинком открывая дверь и входя в прихожую. – Пора гайки закручивать, совсем оборзели! – Поднявшись в спальню, он осторожно опустил Марину на постель, стянул сапоги и брюки, укрыл одеялом. – Вот так, котенок, сейчас приедет доктор…

– Не надо никого…

– Перестань, – попросил он, ложась лицом ей на грудь и обнимая обеими руками. – Мариша, выброси из головы все, что эта дура наговорила, это неправда. Ты вспомни – Малыш любил тебя, жизнь был готов отдать и отдал, разве это значит, что он тобой пользовался? А Череп? А я? Разве мне что-то нужно от тебя, кроме того, чтобы просто быть рядом? Родная моя, да делай что хочешь, я ни слова не скажу, только не уходи от меня. Ну хочешь, я сам с этим Кадетом встречусь? Не поймет нормально, я ведь и по-другому могу. Котенок, ты только не сомневайся во мне, нет ничего страшнее. Я же люблю тебя, Коваль, я в жизни никому этого не говорил, только тебе.

Марина молча слушала его монолог, но смысла почти не понимала, в ее мозгу плавала только одна мысль: «Я не нужна никому, я, такая, как есть…»

В это время дверь приоткрылась, и в комнату, шатаясь и опираясь руками за стену, вошел Егорка. Что случилось с Мариной в этот момент, она ни тогда, ни потом так и не смогла объяснить, но, увидев ребенка, вдруг заорала нечеловеческим голосом:

– Уберите его! Уберите его отсюда, я не могу! Я не хочу его видеть!

Хохол винтом слетел с постели, схватил перепуганного мальчика в охапку и выскочил с ним из спальни, крича на лестнице:

– Даша! Даша, иди сюда, быстро! Возьми Егора, иди погуляй с ним! Сева, Дашка с пацаном на улицу собирается, с ними будь! Да быстрее вы все!

Он вернулся к Марине, пытаясь успокоить, но она продолжала кричать и молотить кулаками по подушке, и тогда Женька просто скрутил ее, выдернув пояс из валявшегося на пуфике махрового халата. Коваль попыталась вцепиться ему в плечо, но он, увернувшись, дал ей две ощутимые пощечины, и Марина сразу замолчала и перестала вырываться.

– Прости… – пробормотал Хохол, сбегал в ванную, намочил полотенце и приложил к ее горящим щекам. – Больно?

– Уже нет.

– Может, поспишь?

– Нет.

– Мне уйти или с тобой побыть? – Он погладил ее по взлохмаченным волосам, пригладил.

– Мне все равно, – процедила Марина. – Руки развяжи.

– Драться не будешь?

Она зло посмотрела на Хохла:

– Не разговаривай со мной так, словно я чокнутая! Развяжи!

– «Развязали, но вилки попрятали», – засмеялся Женька и распутал узлы пояса, стягивающие ее запястья. – Чаю хочешь?

– Лучше текилы.

– О, подруга, вот это лишнее! – весело проговорил, входя в комнату, Валерка Кулик. – Здорово, Жека! – Они с Хохлом пожали друг другу руки. – Ну колись, что с тобой, – спросил он, присаживаясь на край кровати и беря Марину за руку.

– Со мной?! – искренне удивилась она. – Я в порядке. Вообще не понимаю, что за шухер здесь?

– Шухер?! – заблажил Женька. – Да ты из кафе рванула в одном свитере и неслась, как почтовый экспресс, я еле догнал! И потом – Егорку велела убрать с глаз, это нормально, что ли?!

– Выйди вон! – негромко сказал Валерка, и Хохол неожиданно подчинился. – Так, подруга моя дорогая, дошла ты со своей жизнью до ручки, пора отдыхать. Я бы на твоем месте…

– Вот когда будешь на моем месте, тогда и начнешь свои идеи реализовывать! – отрезала Коваль, садясь и поджимая ноги. – Но тебе, Валерик, это не грозит, как ты понимаешь, поэтому побереги свои советы тому, кому они нужнее, чем мне.

– Дура ты, Коваль, – вздохнул он. – Я ведь помочь хочу, а ты брыкаешься.

– Не надо мне помогать! Сама справлюсь.

– Вот от этой твоей самостоятельности все твои проблемы. Ты просто подумай о том, что люди хотят тебе помочь – я, Женька твой, да мало ли, кто еще.

– Мне ничего от вас не нужно, понимаешь? Я не верю в вашу искренность, мне все время кажется, что мной пользуются. И это, кстати, недалеко от истины.

– Да не пори чушь, – поморщился Валерка. – Мне от тебя ничего не надо, и вспомни – ты сама предложила работать на тебя, я не напрашивался. А Женька, по-моему, вообще ничем, кроме тебя, не интересуется – вот ты есть, все у тебя в порядке, и ему достаточно. Не ищи в людях подвох, Маринка, это может закончиться тем, что вокруг тебя и в самом деле никого не останется. И потом, чем ребенок-то провинился? Ему тоже ничего не нужно, кроме любви и заботы, он же не понимает еще ничего.

– Вырастет – поймет! – она поежилась, как от холода, хотя в спальне было даже душно. – Поймет и станет таким же, как и все.

– Ты точно ненормальная.

– Да будь я нормальная в вашем понимании, разве стала бы я той, кто есть? Ни фига подобного! Колотилась бы в больничке денно и нощно, получала бы три копейки и радовалась, что есть рабочее место! Но я изначально не такая, я родилась не такой и выросла не такой, потому и живу не так, как все! – Марина взяла сигарету из пачки, валявшейся на тумбочке. – Тебе не понять этого, Валерка.

– Ну где уж мне! Нам до вас, как до Австралии пешком! И не курила бы ты столько.

– А еще мне пить вредно, я слышала.

– И это тоже. Так что? Поговоришь с моим приятелем?

– Давай я за тебя дальше расскажу – он у тебя психиатр, много лет практикует, душевный человек и все такое, да? – Коваль выпустила дым колечками и задумчиво посмотрела на кончик сигареты. – Валера, мне ведь не пять лет, и я не лохушка с улицы. Я прекрасно знаю, что ты привез с собой врача, он сейчас сидит в гостиной с Хохлом и пьет кофе, так что не надо меня на суету сажать.

Валерка засмеялся, похлопав ее по руке:

– Ну ты же умница, сама все понимаешь и знаешь. Так разговаривать будешь?

– Нет, Валера, не буду, – спокойно сказала Марина, ткнув окурок в пепельницу. – Не буду, даже не уговаривай. Вот таблеток мне оставь каких-нибудь, это можно, а врача своего вези туда, откуда взял.

– Ну смотри, – вздохнул он, открывая свой кейс и доставая стандарт элениума.

– А что так мало? – удивилась она, оглядывая десять таблеток.

– А чтобы соблазна не было!

– У-у, это ты зря, приятель! Я не из тех, кто таким способом из жизни уйдет! Меня завалят из огнестрельного оружия или взорвут в джипе, только так умирают в моем мире, Валерик! А таблетки – это для лохов.

Валерка молча покрутил у виска пальцем и поднялся, собираясь уходить, на пороге задержался, повернулся к Марине и хотел что-то сказать, но потом вдруг только махнул рукой и вышел, закрыв за собой дверь.

С этого дня жизнь Марининых домочадцев превратилась в кошмар. Она придиралась ко всем, начиная с Даши и заканчивая охраной на воротах, постоянно ходила злая и всем недовольная, орала по поводу и без – словом, вела себя как самодур-помещик, которому все не так. Хохол из сил выбивался, стараясь не выпускать ее из виду, чтобы не терроризировала домашних, делал все, чтобы на глаза Марине не попадался маленький Егорка, плач которого она слышала каждый вечер через стену, отделяющую спальню от детской. Ребенок ревел и звал маму, но Коваль не подходила к нему, не обращала внимания.

– Котенок, ну нельзя ведь так, – пытался образумить ее Хохол. – Он ведь ничем не виноват, он маленький, скучает, тебя ищет.

– Скажи, что я умерла.

– Тьфу, беспонтовая! Что ты городишь?

– А что? Я могу умереть в любой момент, ты ведь знаешь, – спокойно возражала Марина, не обращая внимания на выражение его лица, становившееся одновременно растерянным и каменным. – Пусть привыкает к этой мысли.

– Мариша, прекрати, ты уже перегибаешь палку. Пожалей ребенка – он страдает ни за что.

– А я? За что страдаю я?

– Да потому, что тебе это нравится! – не выдержал однажды Женька, когда она в сотый раз задала ему этот вопрос. – Ты от этого удовольствие получаешь! Сидит тут, на хрен, и жалеет себя – ах я несчастная, ах мне плохо, ах меня не любят и не понимают! А ты-то сама? Ты любишь кого-нибудь, кроме себя? Понимаешь других? Да хрен-то! Только свои проблемы, свои придури! Никого не жалко – ни меня, ни ребенка!

Марина недоуменно воззрилась на него, не понимая, что случилось, почему вдруг Хохол посмел так с ней разговаривать. Но что-то было в его словах такое, что заставило задуматься, – а ведь и правда, она всегда думала только о себе, забывая часто о тех, кто находится рядом.

Тот же Хохол вынужден постоянно быть начеку, чтобы вовремя сгладить ее формулировки, которые Марина в последнее время частенько допускала в общении с охраной и горничными, а взамен получает только фырканье и припадки злости. Он спит вместе с ней, но прикоснуться не решается, потому что в ответ сразу слышит что-нибудь грубое и откровенно хамское. Как терпит – загадка. Другой мужик уже давно врезал бы, и все встало бы на свои места, а чего ждал Хохол, разыгрывая картину смиренного терпения, Марина понять не могла, да и не хотела.

Ночью она вдруг проснулась от плача в соседней комнате. Егорка заходился, а Хохла почему-то не было, и тогда Коваль встала и пошла в детскую, чтобы избавиться от рвущего душу рева. Мальчик сидел в кроватке, обняв обеими ручками медвежонка, раскачивался из стороны в сторону и плакал так по-взрослому, что у Марины внутри все съежилось от жалости к крошечному человечку. Она приблизилась к нему и протянула руки:

– Иди сюда…

Егорка поднял на нее прозрачные от заполнивших их слез глаза и пробормотал:

– Ма-ма… мамуя… на, на меня!

Марина вытащила его из кроватки и прижала к себе, чувствуя, как он вздрагивает и всхлипывает, цепляясь ручонками за ее рубашку.

– Ш-ш-ш! Не плачь, мой родной, я с тобой, с тобой… Пойдем спать к маме, да?

Егорка успокоился почти сразу, едва они улеглись на водяной матрас в Марининой спальне и укрылись одеялом, но руку, крепко державшую бретельку рубашки, так и не разжал, словно боялся, что Марина опять оставит его одного. А в ней щелкнул какой-то механизм, заставивший вернуться на землю и с ужасом увидеть, во что она превращается. Она замкнулась на себе, на своей драгоценной персоне, и ничего не видит вокруг себя, просто не хочет. Вот лежит рядом теплый маленький комочек, сопит носом ей в грудь и счастлив оттого, что мама с ним, что она защитит, если что, пожалеет, погладит по голове, успокоит. Разве в детстве она сама не мечтала о том же? Разве ей не хотелось, чтобы рядом была мама, а не вечно синяя от запоев пьянчужка в нестираном халате, растрепанная и лохматая? Разве она не мечтала о том дне, когда мать бросит, наконец, пить и станет такой, как другие мамы, – нежной, заботливой, любящей? Что станет интересоваться Мариниными делами в школе, спрашивать, с кем она дружит, какие книжки читает, что ее волнует? И сколько раз Марина клялась себе, что никогда не будет такой, как она, что ни за что не заставит страдать своего ребенка, будет любить его и что он будет для нее всегда на первом месте. И что же теперь? Она отталкивает сынишку совсем так же, как когда-то ее отталкивала мать. Когда это дошло до Марины, она обхватила спящего Егорку руками и тихо заплакала, роняя слезы на его макушку, на темные завитки волос, совсем таких же, как у его отца.

– Прости меня, родной мой… прости, Егорушка, мальчик мой любимый… Я больше никогда не сделаю так, клянусь тебе всем, что у меня есть…

– Вот он где! – Дверь распахнулась, и в луче света появился Хохол. – А я зашел в детскую – нету…

– Закрой дверь! – шепотом приказала Коваль, прикрыв Егоркины уши руками. – Что разорался? Ночь на дворе, а он бродит… Ложись уже!

Женька закрыл дверь и начал раздеваться, потом осторожно нырнул под одеяло, прижимаясь к ней:

– Котенок мой…

– Егора разбудишь.

– Я ничего… просто соскучился очень… – Его губы коснулись ее шеи. – Тебе лучше?

– Мне и не было хуже. Давай поговорим обо всем завтра, хорошо? – Она дотянулась рукой до его щеки и погладила. – Мне очень многое нужно тебе сказать, родной мой, очень многое.

Она проснулась от мягкого прикосновения крошечных ладошек к лицу – Егорка сидел рядом и трогал ее, словно проверяя, мама ли это. Когда Марина открыла глаза, он заулыбался, демонстрируя свои восемь зубов:

– Мамуя…

– Иди, поцелую, – предложила она, и он подполз к ней, забрался верхом и прикоснулся губками к щеке. Марина засмеялась, повалила его на кровать и стала целовать куда придется. Егорка визжал от восторга, барахтался, пытаясь освободиться, но она не давала, продолжая свое занятие. – Ты мой сладкий… Съем тебя сейчас! Нет, иди сюда! Ах ты, хулиган, куда пополз?

Они дурачились до тех пор, пока не явился Женька и не заставил встать и идти в душ. Он приучал Егорку к обливанию холодной водой, хотя Марина всякий раз протестовала, считая подобные методы закаливания зверством.

– Молчи, женщина! – смеялся Хохол, опрокидывая на стоящего в ванне Егорку ведро воды. – Было бы ему плохо, стал бы он так хохотать? – Мальчик в самом деле, вопреки здравому смыслу, не ревел, а хохотал во все горло. – Он же мужик у нас, да, Егор? Иди-ка сюда, вытираться будем.

Он вытащил ребенка из ванны, завернул в большое полотенце и понес в детскую, и тогда Марина спокойно смогла встать под душ.

Даша рот раскрыла от изумления, когда Коваль вышла к завтраку и смиренно попросила у нее прощения за все, что ей пришлось услышать за последнее время.

– Да что вы, Марина Викторовна, подумаешь! Вы же не со зла, я не первый день в этом доме работаю, никогда от вас ничего плохого не видела.

– Даша, мне на самом деле очень неудобно, поверь, я не хотела тебя обижать. Просто… такая полоса, что ли, в жизни…

– Прошло – и ладно, – отмахнулась домработница, ставя перед ней чашку кофе. – Может, салатик?

– Нет, спасибо. А где мой боец?

– Егорка-то? Одеваются с Женькой, сейчас спустятся.

– Смотри, сынок, мама без нас завтракать села! – объявил Хохол, пригибаясь в дверном проеме, чтобы не ударить сидящего у него на шее Егора. – Мы-то бы ее подождали, а она – нет!

– Я не завтракаю, а пью кофе.

– Все равно, могла нас дождаться.

Любовь Хохла к семейным посиделкам за столом была неистребима и Марине непонятна, но он постоянно настаивал на том, что за стол должны садиться все вместе, и ей приходилось хоть иногда с этим считаться. Даша подвинула Егорке тарелку с оладьями и пиалку с вареньем, поставила огромное блюдо, полное дымящихся золотистых оладушек, на середину стола.

– Завтракайте, я пока пойду в спальне белье поменяю.

Хохол, дождавшись, когда она выйдет, сунул палец в свою пиалку с вареньем и, глядя Марине в глаза, провел им по ее щеке и губам, ожидая реакции. Но ее не последовало, и тогда он, притянув Коваль к себе, стал медленно облизывать варенье, пока, наконец, не добрался до рта, в который и впился. Краем глаза она видела, как с интересом наблюдает за ними Егорка, забывший даже сунуть в рот оладью. Потом он вдруг мазнул себя по лицу испачканной вареньем рукой и заявил:

– Папа, на, на!

Марина с Хохлом так и покатились от смеха, глядя на эту забавную мордаху, всю вымазанную смородиной.

– Ах ты, хитрюга! Нет уж, вот тебе салфетка, сам вытирайся! – Женька протянул ему салфетку, но Егор был совершенно другого мнения на этот счет – ему хотелось, чтобы и его умыли таким странным способом, поэтому он сморщил нос и заревел. Марина вынула его из стульчика, посадила к себе на колени и поцеловала в щеку, потом взяла салфетку и вытерла остатки варенья с его личика.

– Вот так. Не плачь, ты у меня и без смородины самый сладкий. Давай лучше оладьи кушать, а то остынут совсем.

Но Егор, как обычно, сначала стал толкать кусочки ей в рот, и только после этого начал есть сам.

– Может, на санках покатаемся? – предложил Женька после завтрака, сидя в гостиной перед телевизором. – На улице не холодно вроде, да и солнышко припекает.

– Мне поработать надо, документы по «Империи» лежат, отчеты, договора. Вы идите, а я попозже.

– Вечно ты… – начал было Хохол, но осекся. – Ладно, мы с Егором вдвоем покатаемся, а ты работай, раз нужно.

Он поцеловал ее в макушку и пошел в детскую, подхватив возившегося на полу Егорку под мышку. Минут через десять хлопнула входная дверь – они ушли.

Коваль заперлась в кабинете и стала рассеянно просматривать бумаги, привезенные Бароном. А ведь еще нужно как-то начинать реализовывать свой грандиозный проект, касающийся футбола… «Черт, кто тянул меня за язык? И теперь умри – но сделай, иначе грош цена моей хваленой репутации человека, всегда держащего свое слово. И посоветоваться не с кем…»

Она сняла трубку и позвонила Ивану – компаньону погибшего Малыша. Он обрадовался, наивный, не ждал подвоха, приветливо болтал о какой-то ерунде, и Марине наконец надоело тянуть резину:

– Иван, а я ведь не про погоду поговорить позвонила. Я хочу свою долю корпорации.

– Не понял… – растерянно проговорил обескураженный таким заявлением Иван. – Ка-какую долю?

– Давай не будем дурака валять. Ты прекрасно знаешь, что настоящая фамилия твоего погибшего компаньона вовсе не Грищенко, а Малышев. Егор Сергеевич Малышев. А я – его вдова. И как вдова имею право на часть корпорации, а уж если быть до конца откровенной, то мне принадлежит контрольный пакет акций «МБК», – произнеся это, Коваль закинула на угол стола ноги и затянулась сигаретой. – Теперь ты понимаешь, о чем речь?

– Нет. С чего ты решила вдруг, что я куплюсь на эту туфту?

– С того, что у меня в банковском сейфе хранится документ, подтверждающий мое право собственности и право распоряжаться контрольным пакетом акций.

– Я должен лично просмотреть эти бумаги, – заявил Иван, но и это Марина предусмотрела.

– Как ты понимаешь, подлинники документов я тебе не предоставлю, но заверенные нотариусом копии могу прислать с секретарем в офис хоть сегодня.

– Хорошо, но я все равно ничего не понимаю.

– И не вникай, – посоветовала она проникновенно. – Дольше проживешь. Всего доброго тебе, Ваня, позвони, как ознакомишься с бумагами.

– Да, всего доброго, – машинально ответил выбитый из колеи москвич, явно не ожидавший такой прыти от женщины.

Марина положила трубку и задумалась. Половину дела она сделала: в том, что трусоватый Иван не дернется и искать правды в разных государственных учреждениях не станет, она не сомневалась. Осталось найти хорошего грамотного архитектора, который воплотит ее мечты в наброски и проекты, отыскать поставщиков качественных материалов… «Господи, сколько всего…» Она обхватила руками голову и застонала, прекрасно понимая, что в одиночку ей ни за что не справиться с этим проектом. Как же не хватало сейчас мужа, ее погибшего заместителя Сереги Розана… Они-то помогли бы как никто, дали бы нужные советы, поддержали… Но что толку страдать о том, чего уже никогда не будет? Нужно отрывать зад от кресла и начинать делать.

Марина решила немного развеяться, наскоро оделась и вышла во двор, где катались на санках Хохол и Егорка. Щеки мальчика раскраснелись на легком морозце, он хохотал, нарочно падая с санок в снег, а Женька возвращал его на место, и через минуту все повторялось снова.

– Весело у вас! – с завистью проговорила Коваль, глядя на них с легкой улыбкой.

– Иди к нам, котенок! – позвал Хохол, довольный тем, что Марина все-таки вышла на улицу.

– И что, ты меня тоже прокатишь? – с сомнением спросила она, приближаясь к ним.

– Кот! – заорал Женька, оглянувшись в сторону сторожки. – Возьми пацана на пять минут!

Костя, на ходу набрасывая на плечи спортивную куртку, прибежал к ним и подхватил Егора на руки:

– Пойдем, я тебе порулить дам! – И утащил мальчика в гараж.

Хохол проводил их взглядом и повернулся к Марине:

– Ну садись, что ли?

Он катал ее по двору до тех пор, пока санки, наткнувшись на ледяной ком, не перевернулись и Марина не упала в сугроб. Хохол прыгнул следом, наваливаясь на нее и целуя в холодные щеки и губы:

– Котенок… красавица моя, как же я тебя люблю!

– И я тебя, Женька… Спасибо тебе за терпение. – Она смотрела в его серые глаза, обрамленные пушистыми ресницами, и видела, как ему приятно то, что она сейчас говорит.

– Котенок, разве же я тебя терплю? Я люблю тебя такой, какая ты есть. – Он убрал выбившиеся из-под шапочки волосы, снова поцеловал. – Маришка, не пугай меня больше, я тебя прошу.

– Я сама не понимаю, что произошло, – тихо призналась Коваль. – Мне вдруг стало так паршиво, словно Ветка заглянула мне в душу и нашла там что-то такое, что я старательно прятала от всех. А с Егоркой… я не прощу себе этого никогда, я ребенка чуть от себя не оттолкнула, зарывшись в свои проблемы. И ты во всем прав был, Женька, мне даже страшно иногда оттого, что ты бываешь настолько прав.

– Я немножко больше пожил и чуть-чуть больше видел в жизни, особенно всякого дерьма. И мне очень хочется, чтобы ты этого не знала или знала как можно меньше. Хватит валяться, замерзнешь. – Он помог ей подняться и заботливо отряхнул снег с комбинезона. – Пойдем водителя своего забирать – сейчас реву будет… Кот, поганец, приучил его в «Хаммере» руль крутить, теперь не оттащить.

Егорка действительно восседал за рулем джипа, сосредоточенно крутя его в разные стороны и издавая какие-то звуки.

– Маму прокатишь? – поинтересовалась Марина, открывая дверку и садясь на пассажирское место, и Егорка, улыбнувшись во весь рот, согласно кивнул. – Ну заводи, поехали.

Ей пришлось просидеть в джипе минут двадцать, пока удалось, наконец, уговорить сына пойти домой. Марина вытащила его из-за руля и понесла, прижав к себе.

– Давай, я, – предложил Женька, но Егор, на удивление, отказался и отвернулся от протянутых к нему рук. – Ого! – вздернул брови Хохол. – Маме тяжело, между прочим!

– Не тяжело, – улыбнулась она, пошлепав Егорку по попе. – Это же мой котенок. Да? – И они с сыном потерлись носами, в самом деле как кошки. – Видишь? Я же говорю – котенок мой.

После обеда Марина с Егоркой прилегли в спальне, она тихонько рассказывала ему на ухо сказку до тех пор, пока он не задремал, посапывая носиком. Тогда Коваль осторожно выбралась из-под одеяла и вышла из спальни, спустившись в каминную к кайфовавшему в кресле с сигаретой и банкой пива Хохлу.

– Опять? – возмутилась она, отбирая у него жестянку. – День Сурка – вхожу в комнату, а там ты с банкой пива!

Хохол засмеялся, привлекая ее к себе и усаживая на подлокотник кресла.

– Не могу отвыкнуть, из стакана не тот вкус, сама попробуй.

– Я не пью пиво.

– А почему, кстати?

– Не знаю. Возможно, потому, что хорошо помню, как мать с утра за пивком бегала, чтобы здоровье поправить. А возможно, потому, что любовники сразу к дорогим напиткам приучили. – Марина улыбнулась, чмокнув Хохла в щеку. – Разозлился?

– А должен?

– Ну-у-у… хотелось бы… – промурлыкала она, чуть сжав зубами мочку его уха. – Ты разозлился бы… сгреб бы меня в охапку… отнес к себе…

– Говори… – Хохол закрыл глаза, прислушиваясь к постепенно захватывавшему его возбуждению.

– Ты содрал бы с меня халат… а под ним, сам знаешь…

– Все, хватит, идем ко мне! – не вынес Женька, подхватывая ее на руки и унося в свою комнату, где бывал теперь редко, только переодевался. Он сделал все именно так, как Коваль ему рассказала, не упустил ничего, основательно замучив ее и оставив на теле пару синяков. Заметив, наконец, что она устала, Хохол выпустил ее тело из своих ручищ, бережно укрыл одеялом и прошептал на ухо:

– Котенок мой… ты самая лучшая…

– Принеси попить, во рту пересохло, – тоже шепотом попросила Марина.

Женька принес минералку, поднес стакан к ее губам, и Коваль жадно выпила воды, немного отдающей лимоном. Хохол смотрел с нежностью, это было так странно и трогательно, ему удивительно шло это выражение лица. В такие моменты никто и не подумал бы, что почти половину жизни этот человек провел за решеткой.

– Жень… полежи со мной, пока Егорище не проснулся, – попросила Марина, сворачиваясь в клубок.

– Конечно, родная, я ведь знаю, как ты любишь так полежать. – Он устроился рядом, обняв ее и дыша в шею. – Поспи, пока есть время, а я на тебя посмотрю, на мою красавицу… Знаешь, я помню, как впервые тебя увидел. Я еще тогда подумал – а грудь у этой ляльки настоящая или нет?

– Ну хорошо, хоть не врешь, – сонно заметила она, прижимая к груди его руку с синей вязью татуировки. – А то начал бы – мол, глаза твои увидел… Все так говорят. А ты по-честному – сиськи, мол, и все тут.

– А чего? Так и было, – целуя ее в ухо, отозвался Женька. – Мне тогда так захотелось к тебе прикоснуться, раздеть тебя, зацеловать до синяков… вот как сейчас… А ты была недоступная, чужая. Потом стала чужая жена, и снова нельзя… а потом приехала… и я тебя получил, ты сама мне отдалась, я и не надеялся, даже не мечтал, понимал, что не допрыгну. Котенок, я люблю тебя больше всего на свете, нет ничего дороже тебя.

– Как ты живешь со мной? – Марина повернулась к нему и обняла, прижимаясь и заглядывая в глаза.

– А как? Мне неважно, что ты думаешь по этому поводу, я хочу быть с тобой и буду. – Он провел пальцем по губам, по носу. – Ох, Коваль, какая же ты трудная! Тебе постоянно хочется выглядеть каким-то чудовищем, а на самом-то деле ты совершенно другая. Ты просто ребенок, который попал в такие условия, при которых ему пришлось резко вырасти, стать взрослым и бороться за право жить в этом мире.

Марине иногда было даже не по себе от этих его приступов проницательности, когда Хохол вдруг начинал рассказывать ей про нее же. В такие моменты из его лексикона начисто пропадали блатные словечки и жаргон, он говорил очень связно и интересно, и Коваль потом всегда удивлялась, почему в обычной жизни он не говорит так, как наедине с ней.

– Имидж, котенок, – так, кажется, ты любишь говорить? – смеялся он. – Я все же Жека Хохол, а не ботаник из университета.

– А тебе бы это подошло. Кстати, откуда ты слов таких нахватался? Говоришь, как пишешь, – поинтересовалась она сегодня.

– Котенок, я до восьмого класса отличником был, это потом, как в город переехал, так и перестал в школу ходить. А потом на малолетке книги читал – времени-то вагон. Ну и у Строгача тоже ведь непростые люди бывали, приходилось соответствовать, не с Бармалеем же равняться!

– Это точно! – засмеялась Марина. – Вот уж у кого мозг с булавочную головку! За что Гришка его так приблизил, не понимаю!

– За то, что не башкой работает, а кулаками сначала. Это ты у нас умных любишь, а Бес – нет, он хочет, чтобы вокруг него не думали, а тупо исполняли то, что он прикажет. – Хохол чуть пошевелил затекшими пальцами, погладил ее грудь. – Может, хватит воспоминаниями делиться?

– Золотой ты мой, ты ж так редко мне что-то про себя рассказываешь! – сладко потянулась Марина, подставляя грудь его жадным губам. – Поцелуй меня еще…

Уговаривать не пришлось, конечно… Они еще долго ласкали друг друга, забыв обо всем и обо всех, а Егорка, проснувшись и не обнаружив рядом маму, заорал так громко, что Марина сорвалась с кровати, едва накинув халат, и побежала наверх, перескакивая через ступеньку. Влетев в спальню, она упала рядом с сыном, обхватив его и прижав к себе:

– Маленький мой, я здесь, я никуда не ушла. Не плачь, котенок, мы с тобой сейчас пойдем, умоем личико, потом спустимся к Даше, она нам даст покушать чего-нибудь вкусненького, да? – говоря это, она поднялась вместе с Егоркой с кровати, пошла в ванную, умыла его прохладной водой. – Все? Успокоился? Вот и умница моя.

Они спустились вниз, где на кухне уже сидел Женька, фыркнувший в кулак при их появлении:

– Успела?

– А то! – Марина подмигнула, усаживая Егорку в стульчик. – Умеючи-то…

– Папа! – заулыбался мальчик, протянув Хохлу ручку, которую тот бережно погладил пальцами.

– Выспался, парень? Сейчас перекусим и поиграем с тобой, а мама пусть займется чем-нибудь. Котенок, ты сегодня никуда не собираешься?

– Вроде бы нет, – пожала плечами Коваль, поправляя волосы и плотнее запахивая халат. – А вы меня не хотите взять поиграть?

– Нет, дорогая, это игры для мальчиков, да, Егор? – подмигнул сыну Женька.

– Ой, можно подумать! Я всю жизнь играю только в те игры, которые предназначены исключительно для мальчиков! Но раз вы оба так решили, то я займусь тем, чем положено девочке. Приму ванну, расслаблюсь и лягу спать пораньше, вот так! – Она показала им язык, и Егорка засмеялся, глядя на то, как дурачится мама.

Марина и в самом деле улеглась в джакузи, насыпав в воду морской соли с яблочным экстрактом, и долго нежилась в зеленоватой пузырящейся воде, мечтательно глядя в потолок. Но, разумеется, весь кайф был испорчен звонком драгоценного родственника Гриши.

– Привет, дорогая, давно тебя не видел! – радостно заблажил в трубку Бес. – Слышал, ты приболела?

– Было немного, но сейчас уже все в порядке, – неохотно сообщила она – надо же, и заболеть нельзя так, чтобы никто об этом не узнал.

– А я тебе вот по какому поводу звоню – мой приятель хочет встретиться с тобой…

Ну, елки, началось!

– А я вот не хочу с ним встречаться! – резко ответила Марина, понимая, что, возможно, вот этого-то и не стоило говорить.

– Ты что – не понимаешь, да? – изумленно переспросил Бес, начиная терять терпение. – Я же сказал – Кадет хочет тебя видеть.

– И я должна удовлетворить это его желание?

– Нет, бля, ты не должна – ты обязана! – взревел Гришка. – И прекрати эти свои понты! Завтра вечером чтобы у меня была как штык, и никаких выкрутасов! – взбешенный родственничек бросил трубку.

Коваль закрыла глаза и погрузилась в воду с головой, задержав дыхание. Спокойной жизни опять пришел конец, опять кто-то чего-то хочет от нее… «Как же надоело-то все, господи! Я ж прекрасно понимаю, зачем меня зовут завтра эти два урода – будут окучивать на тему команды. С кем бы мне поговорить об этом, кому предложить долю, чтобы не впустить в свой огород чужого?» – И тут ее осенило – Ворон! Спокойный, серьезный мужик, и потом, у него какие-то разногласия с Бесом, на этом тоже можно запросто сыграть… Вынырнув из воды, Марина схватила трубку и нашла в записях номер Ворона. Он ответил не сразу, и голос его показался каким-то раздраженным.

– Алло, кто это? – спросил Ворон неприязненно.

– Это Коваль.

– А-а! – тон моментально поменялся. – Здравствуй, дорогая, где пропала? Не заезжаешь ко мне совсем, и Женька твой бывать перестал.

– Некогда, Ворон, да и вообще – мы ж теперь люди семейные, не до куража!

– Ой не смеши – ты, и вдруг не до куража? Не поверю! Серьезно говорю – приехала бы, посидели бы с тобой, пообщались.

– Между прочим, есть повод – я хочу обсудить с тобой один вопрос.

– Заинтриговала! – засмеялся Ворон. – Когда красивая женщина хочет обсудить что-то, то лучше согласиться – вдруг передумает? Когда мы увидимся?

– В принципе, еще не поздно, может, приедешь ко мне?

– А не лучше на нейтралке?

– Ты меня боишься, что ли? – удивилась Марина совершенно искренне. – Мне казалось, что между нами нет ничего, что могло бы заставить тебя относиться ко мне с подозрением.

– Не в том дело. Просто я люблю говорить о делах не в домашней обстановке, чтобы не расслабляться. А у тебя Дашка накормит до отвала, и сам не заметишь, как подпишешься на что-нибудь! – засмеялся в ответ Ворон, и Коваль перестала напрягаться.

– Хорошо, тогда где?

– Приезжай в «Тишину», посидим у меня в кабинете.

Не совсем нейтралка, конечно, но Марина сейчас была не в той ситуации, чтобы диктовать условия, а потому согласилась:

– Хорошо, договорились.

Она выбралась из джакузи и начала собираться, позвонив предварительно Севе и предупредив о наметившемся визите. Когда Марина уже почти была готова к выходу, в спальню ввалились Хохол и Егорка. Ее вид сразу не понравился Женьке, он ссадил сына с шеи на кровать и недовольным тоном поинтересовался, куда это Марина направляется на ночь глядя.

– У меня встреча с Вороном, – застегивая пуговицы на черной кофточке, отозвалась она.

– Почему я не в курсе? Мне ведь тоже собраться надо, не ехать же в спортивном костюме!

– Уже в курсе. И ехать со мной не надо. Жень, мне нужно срочно увидеть Ворона, и именно сегодня, пока не стало поздно, иначе потом все осложнится, понимаешь? – Марина подошла к нему вплотную и посмотрела снизу вверх прямо в глаза. – Я хочу подстраховаться.

– От чего?

– Мне звонил Бес, завтра он ждет меня для беседы с Кадетом. Ты ведь понимаешь, что за тему они хотят со мной обсудить.

– Слушай, я не пойму политику твоего родственничка, – положив руки ей на плечи, произнес Хохол задумчиво. – То он тебя любит, аж заходится, а то начинает подлянки строить.

– Да тут родственные чувства вообще ни при чем, – поморщилась Коваль. – Когда речь идет о деньгах, Бес перешагнет через любого, ты ведь сам мне об этом говорил. Он брата не постеснялся шантажировать, а что уж обо мне говорить.

– А с Вороном-то ты что собралась обсуждать?

– Хочу попросить поддержки и помощи, если что.

– А взамен что собираешься предложить? – подозрительно поинтересовался Женька, перемещая руки с плеч на ее талию.

– Успокойся, не то, о чем ты подумал, – улыбнулась Марина, встав на цыпочки и целуя его в губы. – Я же не стану испытывать судьбу и проверять, на что способен мой ревнивый мужчина!

– О, я способен на многое! – заверил он, поднимая ее над полом. – Против меня и этот черный, ну который свою бабу задушил…

– Отелло, что ли? – усмехнулась Коваль, глядя ему в глаза.

– Вот, точно, Отелло. Так вот – он против меня просто плюшевый мишка, запомни это! – шутливо зарычал Хохол, подбрасывая ее вверх.

Егорка вдруг надул губы и заревел:

– Папа! Папа, нет! Нет!

– Папа шутит, Егор, – отбиваясь от Женьки, сказала Марина. – Иди ко мне, мой маленький.

Сын тут же залез на руки и обхватил ручками за шею, прижимаясь всем тельцем и пряча мордашку в ее волосах. Марина погладила его по спинке, обтянутой синей маечкой, вдохнула исходящий от ребенка молочный запах.

– Ты что кушал сейчас? Печенье с молоком?

Егорка кивнул, не переставая дышать ей в шею.

– Даша только начала ужин готовить, а он есть запросил, – объяснил Женька. – Егор, иди ко мне, мама на работу поехала. Котенок, я тебя прошу – будь осторожна, подумай о нас, ладно? Или, может, мне все-таки с тобой поехать?

– Нет, Женя, не надо – а Егор как же? Не волнуйся, любимый, я буду осторожна, обещаю тебе.

– Ох, твои бы слова да богу в уши! – вздохнул Хохол, забирая у нее сына. – Позвони мне сразу, как только поедешь домой, хорошо?

– Позвоню.

Коваль взяла сумку, сунула в нее мобильник и пачку сигарет и вышла во двор, на ходу застегивая черную норку – Женькин подарок. Машины уже стояли, готовые к выезду, возле «Хаммера» курили охранники и водитель. При виде хозяйки бросили окурки и как по команде вытянулись в струнку. Марина удивленно вздернула брови:

– Я что – генерал на плацу? Что за цирк?

– Пошутить хотели, – смутился Сева, открывая ей дверку машины.

– Не прошло, – заметила она, подбирая полы шубы и садясь в джип. – Юмористы!

Марине почему-то было совсем не до смеха, она нервно растирала ледяные пальцы, даже теплые перчатки не грели, а левая рука вообще не согревалась, сказывались переломы, полученные в ходе близкого знакомства с местной милицией.

– Юра, включи печку, мне холодно.

– Да что вы, Марина Викторовна, кочегарит на всю катушку! – отозвался Юрка, глядя в зеркало заднего вида.

– Странно, а я мерзну, – пробормотала она под нос, набрасывая на голову капюшон шубы и пряча в рукава руки.

Уже стемнело, все-таки зима, а через три дня – день рождения. И хороший подарочек преподнес родственник Гриша – завтра попробуют они на пару с этим Кадетом окучить Марину так, что мало не покажется.

– Приехали, Марина Викторовна, – коснувшись ее плеча, произнес Гена, и Коваль очнулась от своих мыслей:

– Что? А, хорошо, выходим.

Стоянка перед «Матросской тишиной» была почти совсем пуста, если не считать трех машин, принадлежащих Ворону и его охране, и еще четырех иномарок посетителей. Ну оно и понятно – завтра будний день, поэтому народа в кабаке немного. Хотя завсегдатаи этого заведения вряд ли трудятся на государственных предприятиях, да и вообще вряд ли где-либо трудятся. В полутемном зале сновали официанты в полосатой униформе, напоминавшей зэковскую робу, негромко играл ансамбль на сцене. А вот и сам хозяин – спускается по лестнице со второго этажа, где располагаются у него кабинет и небольшие апартаменты на случай, если Ворон не в состоянии будет покинуть заведение.

– Молодец, не опаздываешь! – Ворон поцеловал ее в щеку и небрежно кивнул охранникам: – Располагайтесь, парни, отдыхайте. Надеюсь, ты доверяешь мне, дорогая? – повернулся он к Марине, беря под руку.

– Теперь уже поздно думать о недоверии, – улыбнулась она, идя вместе с ним наверх.

– Ты умница, Коваль, – похлопывая ее по руке, сказал Ворон, пропуская перед собой в кабинет. – Всегда удивлялся, как тебе удается выворачиваться из любых ситуаций почти без потерь.

– Да уж, без потерь, – машинально проговорила Марина, сбрасывая шубу ему на руки и садясь в кресло рядом с низким стеклянным столом. – Давай о чем-нибудь другом, только не обо мне, хорошо? Терпеть не могу таких разговоров.

– Как скажешь. Текилу? – Ворон стоял у бара, перебирая бутылки.

– Лучше коньяк, замерзла что-то.

Он поставил на стол широкие коньячные рюмки, достал бутылку французского «Наполеона» и коробку каких-то импортных конфет. Расположившись напротив Марины и налив золотистый напиток в рюмки, Ворон поднял свою и внимательно посмотрел на гостью:

– Ну выкладывай, что у тебя ко мне?

– Понимаешь, – начала она, покручивая в ладонях рюмку, – у меня начинаются большие неприятности. Тебе о чем-нибудь говорит имя Кадет?

– Да. И что?

– А ты знаешь, что он – лучший друг нашего дорогого Гриши Беса?

– И это знаю, – кивнул Ворон, отпивая глоток коньяка.

– Так вот, этот самый Кадет нацелился на мой футбольный клуб, а я, как ты понимаешь, совершенно не собираюсь уступать его никому. Я вложила много денег и начала крупный проект по развитию футбола в нашем регионе и теперь поворачивать назад не имею никакого желания.

– И что ты хочешь от меня?

– Помоги мне, если вдруг что-то начнется. – Коваль смотрела в черные глаза Ворона и ждала реакции.

Он не торопился, смаковал коньяк и разглядывал Марину, но она видела, что мысли его где-то далеко, он взвешивает что-то, прикидывает.

– Ты просишь у меня защиты, Наковальня? – наконец произнес он, стряхивая с себя эту задумчивость.

– Да.

– Это странно и нехарактерно для тебя, ведь так? В чем подвох?

– Подвоха нет, – честно сказала она. – Больше того – я готова предложить тебе долевое участие в проекте.

– Мне нужно подумать.

«О, черт, только не это! Мне нужен четкий и конкретный ответ именно сегодня, потому что завтра вечером может быть уже поздно».

– Ворон, я клянусь тебе своим сыном – нет никакого подвоха, мне действительно нужно, чтобы ты вступился за меня перед Бесом, если что. Подумай о том, что сегодня прижмут меня, а ведь будет еще и завтра, когда Кадету может понадобиться что-то твое. И к кому ты обратишься тогда? А ведь ты меня знаешь – я не забываю ни добра, ни худа. – Марина не сводила глаз с его лица, по которому пробежала тень сомнения. – Решайся, Ворон, завтра будет поздно.

– Не дави на меня, – окрысился тот, и она замолчала.

Пауза затягивалась, Коваль закурила, нервно барабаня ногтями по подлокотнику кресла.

– Слушай, а где Хохол твой? – вдруг спросил Ворон, потянувшись к своей пачке и вытягивая из нее сигарету.

– Дома, с сыном.

– Как же он выпустил тебя одну?

– Я не одна – у меня шесть человек охраны.

– Думаешь, помогут, если что?

– Ты о чем? – подозрительно спросила она, ткнув в пепельницу окурок.

Ворон захохотал, откинувшись на спинку кресла, потом вдруг успокоился и серьезно ответил:

– Ты слишком многим поперек горла, Наковальня. Черные затаили на тебя зло за Мамеда и Азамата, да и макаровские тоже. Я недавно разговор слышал, будто убрать тебя хотят.

– Тоже мне, новость, – вздохнула она. – Регулярно кто-то собирается меня убрать.

– Напрасно ты так легкомысленно относишься к этому, девочка, – покачал головой Ворон.

– Ну что мне теперь, в бункер закрыться? Так кому надо, и там достанут. От смерти не спрячешься, Ворон, значит, такая судьба. Вспомни, как погиб мой муж, – тихо сказала Марина, глядя прямо перед собой.

Он неловко обнял ее за вздрагивающие плечи, встряхнул:

– Ну что ты, девочка, успокойся. Что ж теперь поделаешь… Малыш хорошую жизнь прожил, все имел.

Она поднялась, выпрямившись во весь рост:

– Мне пора. Спасибо, что выслушал.

– Погоди, не уходи так, – задержал ее Ворон. – Я согласен помочь тебе, если что. В конце концов, ты мне как родная. Рассчитывай на мою поддержку.

– Мои условия в силе – ты можешь войти в долю в проекте.

Она поцеловала его в щеку с чувством искренней благодарности. Ворон снял с вешалки ее шубу и проводил вниз, в зал, где неожиданно пригласил на танец. Марина не танцевала медленных танцев со дня гибели Егора, просто не могла, но тут вдруг согласилась, и они кружились с Вороном в вальсе, а Маринина охрана изумленно таращилась на хозяйку, стоя по периметру зала. Когда музыка кончилась, Ворон поцеловал ее руку и сам довел до машины, помог сесть и попросил позвонить ему сразу после визита к Бесу.

– Домой, Юра, – велела Марина водителю, откидываясь на спинку сиденья и закрывая глаза.

– Все нормально, Марина Викторовна? – тихо спросил Сева, высовываясь между сидений.

Она молча кивнула, не открывая глаз.

– Красиво танцуете, хозяйка, – заметил Гена, касаясь ее руки. – Замерзли руки? Юра, печку подкочегарь.

– Не надо, потерплю, – пробормотала Марина. – А про танцы… накатило что-то, сама не поняла. Женьке не говорите, бзыкнет опять.

– Как скажете.

В доме было темно, только в каминной горел огонь, уютно потрескивали березовые поленья. Хохол сидел в кресле с книжкой Сайгё, курил и читал. Услышав, что Марина вошла, бросил сигарету в камин и вышел в прихожую, опускаясь на колени и снимая с нее сапоги.

– Все в порядке?

– Вроде да.

– Удалось? – Женька поднялся, помогая снять шубу, мимоходом чмокнул в шею. – Соскучился…

– Я устала, Жень… – Она виновато посмотрела на своего любовника, потерлась носом о его майку.

– А я тебя жду, чай заварил, думал, посидим вдвоем, поговорим…

– И посидим, почему нет?

– Так устала ведь. – Женька поднял ее на руки и понес в каминную, где в кресле лежал ее халат. – Давай помогу переодеться.

Марина подчинялась его рукам с удовольствием, поворачивалась так, как он просил, до тех пор, пока не оказалась переодетой в черный шелковый халат и домашние туфли. Женька усадил ее в кресло, заботливо прикрыл ноги теплым пледом и подвинул кресло ближе к камину, зная, как Марина любит сидеть у огня и смотреть на пламя, языки которого медленно лижут лежащие в камине дрова, превращая их в угли. Она взяла обеими руками протянутую ей чашку с зеленым чаем, согреваясь, а Хохол, усевшись напротив, открыл книгу и наугад прочел:

«Несчастный!» – шепнешь ли ты?

Когда бы могло состраданье

Проснуться в сердце твоем!

Незнатен я, но различий

Не знает тоска любви.

– Ты о чем? – Марина сделала глоток и зажмурилась от удовольствия.

– Ни о чем, просто понравилось.

– А мне показалось, что ты решил опять пожалеть себя. Любишь ты, Женька, индийские мелодрамы!

– Терпеть не могу! – засмеялся он, закрывая книгу и откладывая ее на столик. – Мне просто захотелось отвлечь тебя от твоих проблем. Давай поедим? – И жестом фокусника он сдернул салфетку, накрывавшую поднос, на котором оказались тарелки с суши и сашими из семги, салаты из капусты и соленых огурчиков, Маринины любимые дынные шарики и чашечки с соусами и васаби. – Прошу!

– С ума сошел! – выдохнула Коваль. – Ночь на дворе, а тут такое!

– Давай-давай, знаю ведь, что ты у Ворона вряд ли что-то съела.

Это было ее правилом – никогда не есть в том месте, где ведет переговоры или разборки, если только это не ее точка: мало ли что. Поэтому Марина ужаснулась только для вида, а на самом деле была рада возможности побаловать себя любимыми блюдами, да и Женькина забота всегда была приятна. Они ужинали долго, и Женька обстоятельно пересказал все, что произошло за время ее отсутствия с Егоркой, – как он играл, как ел, как купался, какую книжку они читали перед сном. Марина слушала внимательно, не желая пропустить ничего из этого рассказа. Как же повезло, что Хохол настолько увлекся своей новой ролью, что Егорка стал ему родным сыном… Марина понимала, что он делает это не только из любви к ней и из уважения к ее мужу, а еще и потому, что мальчик действительно пришелся ему по душе и помог исполнить давнюю мечту иметь ребенка. Все-таки в Хохле оказалось намного больше человеческого, чем в Марине. Иногда ей в голову приходила одна странная мысль – стоит оглянуться назад, и весь ее жизненный путь окажется обычным кладбищем, на котором похоронены ее враги, ее друзья, ее любовники, ее муж… Вот Коваль – и вот могильные плиты, отмечающие какие-то этапы ее жизни… В такие моменты Марине становилось страшно и пусто на душе.

– О чем задумалась? – дотронувшись до ее щеки, спросил Женька, и она машинально ответила:

– Ни о чем…

– Не ври, я же вижу. Опять вспоминаешь? – Он пересел на подлокотник ее кресла и обнял Марину за плечи. – Котенок, время идет, а ты все стараешься уцепиться за прошлое, нельзя так. Надо сейчас жить, сегодня, понимаешь?

– Если бы это было так же просто сделать, как сказать! – вздохнула она, уткнувшись лбом в его бок и обнимая руками за талию. – Женька, мне иногда так тяжело, так противно, что жить не хочется…

– Не говори этого! А как же мы – Егорка, я?

– Знаешь, мне порой кажется, что я не настолько уж и нужна вам. Подожди, не перебивай! – Видя, что он собирается возразить, Марина закрыла его рот ладонью. – Помолчи, ладно? Ты только не подумай, что сейчас мне просто хочется, чтобы ты пожалел меня и утешил, нет. Я на самом деле так считаю. Я плохая мать, я плохая жена, и не ты первый попал на этом, Малыш тоже… Иногда я думаю – а зачем, собственно, я живу, когда от меня только неприятности? Что хорошего я сделала?

– Дура ты! – рявкнул Женька, отрывая ее ладонь ото рта. – Мне по фигу, что и кому ты мечтаешь сделать, мне достаточно того, что ты рядом, что я вижу тебя и слышу, что я живу с тобой! И перестань думать обо всем человечестве, подумай о себе! Нам хорошо рядом с тобой, и мне, и Егору, а до остальных нам и дела нет! И вообще – хватит, задолбал этот разговор, давай о чем-нибудь другом.

– Например?

– Например, о том, что послезавтра у тебя день рождения. И по этому поводу я приглашаю тебя туда, куда ты сама захочешь, и там выполню все, чего потребуешь. Даже если придется голым по улице бегать, – засмеялся Хохол, целуя ее в макушку. – Но надеюсь, что все-таки не придется.

– А это заманчивая идея, кстати, спасибо, что подсказал! – промурлыкала Коваль, и Женька взмолился:

– Я ж просто для примера сказал!

– Ой, зачем ты штору открыл? – заканючила Коваль, накрывая простыней голову и пытаясь спастись от бьющего в глаза солнечного света. – Ну, Женька-а!

– Вставай, засоня! – смеялся Хохол, открывая окно настежь и впуская в комнату морозный воздух.

– Не хочу, у меня сегодня день тяжелый! Дай мне хоть немного поваляться!

– Ну валяйся. Кофе сварить тебе? – Он присел на край кровати и погладил ее через простыню.

– Свари, только не очень крепкий.

– Сейчас принесу.

Женька чмокнул ее в плечо и пошел вниз, а к Марине из соседней комнаты пришлепал сын, забрался на кровать и стал ввинчиваться под руку, тихонько поскуливая.

– О боже мой! – простонала она, обнимая Егорку и прижимая к себе. – Что ж ты полежать-то мне не даешь?

– Мамуя… – довольно промурлыкал Егорка, погладив ее ручкой по лицу и хитровато глядя в глаза.

– Ах ты, хитрюга! – засмеялась Коваль, целуя его в носик. – Маленькая, хитрая поросюшка!

Мальчик тихонько посмеивался, то и дело пряча курносую мордочку на ее груди, а Марина все прижимала его к себе, целуя то лохматую макушку с темными завитками, то розовую щечку, то маленькую пухлую ручонку, тянущуюся к ее лицу. Когда в комнату вошел Женька с подносом в руке, Егорка шустро спрятался под простыню с головой и затих, притаившись.

– Это кто тут в постели у моей жены? – грозно спросил Женька, едва сдерживая смех, и в тот же миг показалась хитрая мордашка сына:

– Я! Папа, я!

– Ах это ты? Вылезай! Пусть мама спокойно попьет кофе, а ты марш в ванную умываться!

– Нет!

– Я вот тебе дам – нет! – Женька поставил поднос на тумбочку и вытащил Егора из-за Марининой спины, унося в ванную.

Оттуда послышался сначала визг, а потом довольный хохот – значит, обливаются водой, черти. Коваль с наслаждением пила ароматный кофе и жмурилась от яркого солнца, заполнившего комнату. Если бы не сегодняшняя встреча с Бесом и Кадетом, этот день вполне мог бы стать счастливым и приятным…

– Мамуля, мы готовы завтракать! – объявил Женька, внося к ней завернутого в полотенце Егорку и усаживая его на постель. – Смотри, какой чистый и красивый мужчина! – Он потрепал мальчика по мокрым волосам, и Егорка задрал головенку, глядя на Хохла с такой любовью, что Марине стало немного завидно – на нее он так смотрел очень редко. – Ну-ка, поцелуй маму, – сказал Женька и сам первым прижался к ее щеке губами. Егор последовал его примеру, ткнувшись в другую щеку и затаив дыхание. – Видишь, котенок, какие у тебя мужики? С утра всю оближут, обцелуют, а ты жалуешься!

– Нахал! – обиделась она, толкнув его в плечо. – Когда это я жаловалась? Я же вас обоих люблю, я жить не могу без вас, мальчики мои!

– Тогда вставай, мы без тебя завтракать не хотим, – подловил Женька, поднимая Егорку на руки и направляясь в детскую. – Принимай душ, а мы пока оденемся.

Счастливое семейное утро, естественно, было омрачено звонком Беса с напоминанием о вечерней встрече. Коваль бросила трубку на подоконник и взяла сигарету, направляясь на крыльцо. На улице было солнечно и морозно, по снегу носилась единственная уцелевшая собака, при виде Марины моментально ретировавшаяся в будку. Коваль криво усмехнулась – даже животные ноги уносят, если она покурить вышла, кошмар какой-то.

– Доброе утро, Марина Викторовна! – крикнул из сторожки у ворот Костя. – День-то какой хороший, да?

– Кому как, Кот, кому как, – пробормотала она. – Где Сева с Генкой?

– С утра в сауну рванули, к вечеру готовятся.

– Молодцы, не теряются. Юрка машину на сервис гонял?

– Еще не вернулся, а уехал раным-рано, часов в семь, наверное.

Кот вышел из сторожки, устав, видимо, орать из окна, подошел к крыльцу:

– А что вы без куртки-то? Не лето.

– А не болела давно, – насмешливо высказался за ее спиной Хохол, набрасывая Марине на плечи свою дубленку. – Не можешь без фокусов? – укоризненно спросил он, закутывая ее плотнее и обнимая. – Бес?

Коваль кивнула, тяжело вздохнув и выбросив окурок в стоящую у крыльца урну, уставилась на чисто выметенные дорожки. Женька развернул ее к себе и заглянул в глаза:

– Я не прошу, я ставлю перед фактом – одна не поедешь. Все, не обсуждаем! Я должен быть с тобой рядом.

– Женя, я не хочу подвергать тебя унижениям, ты ведь понимаешь, что в первую очередь они станут давить на психику, а ты – мое слабое место, я не потерплю ни слова в твой адрес.

– Да мне на…ть, кто и что скажет, ты ведь сама меня научила. Мне нужно быть с тобой рядом, чтобы никто не посмел тебя обидеть, котенок мой. И не возражай, я все равно поеду.

– А ребенок?

– А Даша? Маринка, я тебя прошу – не упирайся, это бесполезно.

– Женя, ты ведь не охранник… – начала было Коваль, но он решительно перебил:

– Я больше, чем охранник.

– Вот именно. Не подставляйся, я прошу тебя, я не переживу, если с тобой что-нибудь случится, уже не могу больше терять… – Она смотрела в серые глаза и понимала, что все, о чем бы она сейчас его ни попросила, останется не услышанным. Женька не менял принятых решений.

– Ты не потеряешь меня, потому что я твой на всю оставшуюся нам с тобой жизнь. И хватит про это. – Он поцеловал ее в губы, потом еще раз. – Я так люблю тебя, Маринка, если бы только слова такие были, чтобы выразить… Ты такая красивая у меня, как картинка прямо.

– Подхалим! – Марина вздохнула и, встав на цыпочки, дотянулась до его губ. – И за что я тебя, дурака, люблю?

– А за то, что я тебе все прощаю и делаю все, что ты захочешь. Пойдем в дом, холодно ведь. – И он утянул ее внутрь, прижав в прихожей к стене и покрывая жаркими поцелуями лицо и шею. – Моя ты сладкая…

– Папа! – заорал приползший из кухни на четвереньках Егорка, хватаясь за Женькины брюки и вставая на ноги. – Моя мамуя!

– О господи! – закатил глаза Хохол. – Не успеешь наедине с тобой остаться, как тут же претендент какой-нибудь возникнет!

– Мама, мама, на! – Егорка тянул к матери свои ручонки, пытаясь завладеть ее вниманием.

Марина взяла его на руки, чмокнула в щеку, поправила задравшуюся рубашку.

– Ну все, отвоевал? Доволен?

– Моя! – гордо заявил сын, победно глядя на стоящего рядом Женьку, и тот засмеялся:

– Вылитый Малыш, он тоже всегда забирал тебя у меня. О, вот только не плачь, я ж не со злом вспоминаю, – опередив ее слезы, заторопился Хохол, заметив прикушенную нижнюю губу.

– Я и не плачу.

– Вот и не плачь.

– Вот и не плачу! – рявкнула Коваль, толкая его в плечо, чтобы освободил дорогу. – Идем, Егорка, я с тобой поиграю.

Они засели в детской и около часа катали машинки, усадив в них зверей и всяких роботов, коих у Егора было просто неприличное количество. Женька не мешал им, понимая, что Марине необходимо отвлечься от мучающих ее мыслей и предчувствий, а кто, как не ребенок, мог помочь в этом? Егорка тоже был рад тому, что мама никуда не убегает, не торопится, а сидит на полу в его комнате и самозабвенно возится с его игрушками. Он то и дело подползал к ней и целовал то в щеку, то в руку, то просто прижимался всем тельцем и заглядывал в глаза.

– Ну что ты? – не выдержала Марина, усаживая его на колени. – Мы ведь играем с тобой, а ты отвлекаешься.

Егорка обнял ее за шею и затих. Его сердечко колотилось, как маленькая птичка, и Марине вдруг стало почему-то так жалко этого крошечного человечка, который хочет что-то сказать, но слов еще не знает, а чувств и эмоций у него уже полно. И ведь он о чем-то думает сейчас, что-то чувствует…

– Хочешь, я тебе книжку почитаю? – предложила она, вставая с пола и направляясь к книжному шкафу и вытаскивая с полки Егоркину любимую сказку о Колобке, которую он знал, кажется, наизусть.

Сев на диванчик, она усадила сына поудобнее и открыла книжку, погружаясь в мир лисичек-сестричек и зайчиков-побегайчиков. Егорка слушал внимательно, то и дело стукая ладошкой по толстой картонной странице. Марина не заметила, как он задремал, ткнувшись личиком ей в грудь. Тихонько переложив его в кроватку и укрыв покрывальцем, она на цыпочках вышла из детской, закрыв дверь. Если бы она могла остановить время и оттянуть момент встречи с двумя этими мерзкими уродцами…

Сев в кухне на высокий табурет, Коваль налила себе зеленый чай, бросила в него ломтик лимона и застыла над чашкой, подперев руками щеки. «Может, и в самом деле послушаться Беса и отдать то, что хочет его приятель? И пусть это будет его головной болью? Но ведь именно благодаря приобретению этой команды я оказалась на Кипре и встретила там своего мужа, которого считала погибшим… Если бы не это, мы с ним могли вообще больше не увидеться…»

Марина не могла расстаться с этой командой, уже не представляла, как без нее будут идти дела, там ведь ее племянник, в конце концов. Ну почему, почему из всех клубов во всех захудалых городах страны этот Кадет выбрал именно тот, в который вкладывала деньги она?

– О чем задумалась? – спросил Женька, входя в кухню с большими сумками, полными продуктов, – видимо, помог Даше, вернувшейся с рынка.

– Да все о том же. Жень, что мне делать, скажи? – Марина подняла на него глаза и ждала ответа, который, конечно, мало что решил бы.

– Я не могу давать тебе советов, ты их все равно не слушаешь. – Он поставил сумки на пол, отошел к окну и вынул сигареты. – Но, если честно, будь я на твоем месте, хрен бы отдал.

Коваль захохотала, спрыгнула с табурета и подошла к Хохлу, обняв его за талию. Он тоже улыбнулся и свободной рукой подхватил ее, усадив на подоконник и поднеся к губам зажженную сигарету. Марина затянулась, выпуская дым колечками:

– Вот видишь! А на меня орешь постоянно!

– Котенок, дело в другом – я мужик, а ты…

– А я – нет, но что это меняет? Где сказано, что раз уж я женщина, мне положено уступать все и по первому требованию? Почему кто-то считает, что он умнее меня? Только потому, что отсидел больше, чем я прожила? Это глупо.

– При чем тут… Просто ты всегда всем как бельмо в глазу – слишком молодая, слишком красивая, слишком самостоятельная. Мужики таких не любят.

– Ну да! То-то вас от меня палкой не отгонишь!

Женька опять улыбнулся и поцеловал ее в нос:

– Ну что ты как маленькая? Ведь прекрасно понимаешь, о чем речь, – да, иметь рядом с собой такую женщину по кайфу каждому, престиж и все такое, но делать с тобой дела – тут уж увольте, каждый мужик считает себя по определению умнее бабы.

– Это точно! Чем ничтожнее мужик, тем выше у него самомнение, – согласно кивнула Коваль, болтая ногами. – Мне раньше смешно бывало наблюдать, как какой-нибудь бестолковый коммерс, увидев меня впервые, начинал нести всякую чушь, считая, что баба все проглотит. И про низкие доходы, и про высокие ставки по налогам, и про несанкционированные выплаты ментам, сэсникам и пожарным… Блин, ну неужели я сама всего этого не знала? Тогда какой смысл был просить «крышу», если денег якобы нет? У меня что, фонд бесплатной поддержки лохов?

– Я слышал, ты никому никогда не скидывала.

– Еще чего! Скинь одному, потом другому, а там, глядишь, уже тенденция! Поэтому я могла только повысить, а скинуть – извините!

– Ух и злючка! А сын-то где? – спохватился вдруг Женька.

– Спит у себя. Читали-читали книжку да и уснули. Плохо, что до обеда выспится.

Марина спрыгнула с подоконника и взяла со стола очищенную морковку, хрустнула ею и протянула Женьке:

– Будешь?

– Не хочу, я ж не заяц.

– Скажите пожалуйста! – Она заставила его все-таки откусить кусочек, как он ни сопротивлялся. – Вот так, и нечего упираться.

– Вечно ты со мной как с дрессированной собакой – сидеть, лежать, стоять, грызть! – пробурчал он, недовольно жуя морковку.

– Я же тебя люблю.

– Я тоже люблю тебя, котенок.

…Ровно в семь вечера Коваль в сопровождении Хохла, Севы и Гены вышла из машины у коттеджа Беса. Бармалей, сидевший на лавке у ворот с сигаретой в зубах, при виде ее подпрыгнул:

– Ой, Марина Викторовна, а я вас встречаю – Бес велел сразу проводить к нему. Только… – замялся он, нерешительно глянув в сторону Хохла. – Жека, без обид – тебя велено не пускать.

– С чего бы вдруг? – спокойно поинтересовался Хохол, явно собиравшийся проигнорировать бесовское распоряжение.

– Ну… Бес так велел, а мое дело маленькое.

– Так не пойдет, – отрезал Хохол, берясь за дверную ручку. – Я прекрасно помню, как она одна к Строгачу приехала и что из этого вышло. Сейчас так не будет. Да не мандражируй ты, скажут – выйду, – успокоил он струхнувшего Бармалея.

– Жека… я ведь и силой могу не пустить, ты ж понимаешь… просто из уважения к Марине Викторовне… – пробормотал Бармалей.

– Я же сказал – не мандражируй, все под контролем.

Они вошли в дом и поднялись по лестнице на второй этаж, в кабинет Беса – огромную, шикарно и дорого обставленную комнату.

– Не слабо! – заметила Марина, усаживаясь в кресло у большого круглого стола и подвигая к себе пепельницу. – Интересно, сам-то где? Опять понты эти Гришкины…

– Не понты, дорогая, а психологическая тонкость, – раздался в дверях голос Беса.

– Скажите, какой психолог стал! – протянула она, поворачиваясь и вздрагивая от неожиданности и омерзения.

Прямо на нее, не мигая, смотрело отвратительное существо, иначе назвать стоявшего рядом с Гришкой у Марины язык не повернулся бы. Низкорослый, безобразно толстый, страдающий одышкой человек с водянистыми желто-коричневыми глазами, точно налитыми чем-то прокисшим. Лысая голова его была покрыта какими-то пятнами и бородавками…

Пока Коваль приходила в себя от легкого шока, он приблизился к ней, взял ее руку и прикоснулся к ней мокрыми губами. Марину передернуло, но она постаралась не выдать своего отвращения и подавила желание вытереть запястье прямо об обивку кресла.

– Марина Викторовна? Рад знакомству, – неожиданно густым, не подходящим к внешнему облику голосом произнес Кадет, садясь в кресло напротив нее. – Ты не соврал, Гришаня, когда расписывал мне прелести своей родственницы. Если она так же умна, как и красива, то, думаю, мы с ней поладим и ничего плохого ни с кем не случится.

«Ого, а вот это уже прямая угроза в мой адрес, открытым текстом просто. Лихо, однако, начинает господин Кадет!»

– Гришенька, нам бы чайку, – попросил тем временем Кадет старческим голосом, и Бес нажал кнопку звонка, вызвав Бармалея.

Хохол мрачно наблюдал за происходящим, не убирая руку со спинки Марининого кресла, Коваль прижалась затылком к этой руке, и это почему-то придало ей уверенности. Она знала, что Женька рядом, а значит, с ней не случится ничего плохого.

– Детка, позволь мне называть тебя просто по имени, ведь я намного старше тебя, – продолжал Кадет, вглядываясь в ее лицо.

Марина пожала плечами, стараясь не выдать ничем своего отвращения, а Кадет продолжал:

– И кто этот молодой человек? – последовал небрежный кивок головой в сторону Хохла.

– Это мой муж, – спокойно ответила она, и Кадет залился блеющим смехом:

– Муж? В самом деле? Смешно! А я думал, что это Жека Хохол, да, видно, ошибся по старости.

– Не ошибся, Кадет, – отозвался Женька.

– А, значит, помнишь меня, сынок? Помнишь, как хозяин твой бывший, паскуда, на перо меня решил поставить? Я еще удивился, как жив остался, тебя ведь ждал, думал, ты придешь по мою душу, да Строгач, волчара, лошка какого-то прислал, мои мальчики быстро его обезвредили. Если бы ты сам пришел…

– Вряд ли ты сидел бы здесь сейчас, – совершенно без всякого почтения сказал Женька, нахально глядя в глаза Кадету.

– Ну да, ну да, – закивал он, поглаживая ладонью полированную столешницу и наблюдая за тем, как Бармалей расставляет перед ними чашки с чаем. – А ты, гляжу, молодец, высоко залез, на саму Наковальню…

– Не твое дело!

– Не мое… а может, мое, Женечка? Может, тебя эта наглая сучка лучше понимает? И, может, ты ее убедишь не доводить все до беспредела? Я ведь человек слова и то, что задумал, сделаю обязательно, а мне очень уж не хочется крови, староват я уже для таких игрищ, Женечка.

– Так и не лезь в мои дела, – посоветовала Коваль, закуривая сигарету. – Мне, как ты понимаешь, тоже кровь проливать интереса нет, в нашем городе давно уже все тихо-мирно, зачем мне проблемы с ментами?

– Вот я и предлагаю тебе решить все спокойно и полюбовно. Ты отдаешь мне свой клуб и живешь дальше спокойно. – Кадет смотрел ей в лицо, словно пытался разглядеть то, что происходит сейчас в ее душе.

– Нет.

– Это что значит?

– А то и значит. Я не собираюсь ничего тебе отдавать, – ткнув сигарету в пепельницу, Марина отхлебнула чай из стоящей перед ней кружки и услышала покашливание Беса.

– Наковальня, ну что ж ты такая бронебойная-то? – вклинился он в разговор. – Ведь мы с тобой обсуждали…

– И я тебе тогда еще сказала – не будет этого! И не прикидывайся овцой, Гришка, – наобещал, что все улажено?

– Офигела?! – взревел Бес, из чего она сделала вывод, что не ошиблась. – Как разговариваешь?

– А вот как хочу, так и разговариваю! Никогда не смей решать за меня и за моей спиной, понял?

– Пожалеть не пришлось бы, деточка, – опять умильным, старческим голосом проговорил Кадет, но Марину понесло:

– Да?! Рискни заставить меня сделать то, что я не хочу!

– Ну гляди – ты сама это сказала.

Коваль встала из-за стола и направилась к двери, Бес кинулся за ней и на лестнице рванул за руку, разворачивая к себе лицом.

– Ты, дура полоумная! Ты с кем в таком тоне сейчас базарила?! Совсем соображалка не работает?! Он же тебя в порошок сотрет!

– Боюсь, ему не справиться.

– Пока не поздно, Маринка, – забормотал вдруг севшим голосом Гришка, жарко дыша ей в лицо, – ради всего святого, прошу тебя – пойди и извинись, скажи, что подумаешь!

– Извиниться? – вздернула Коваль брови совсем так, как делала много лет назад, когда еще работала в больнице и когда ставила на место зарвавшихся коллег по работе. – А за что, собственно? За то, что жива и хочу продолжить в том же духе?

– Совет хочешь? Увези пацана туда, где никто его не достанет, в такое место, о котором даже я не буду знать! – зашептал Бес, с силой сжимая ее руку выше локтя. – Это все, что я могу для тебя сделать, слышишь, Маринка? Увези ребенка, спрячь его, я не хочу быть виновным в его смерти, Егор меня и на том свете грохнет!

– Спасибо, Гришка, я подумаю, – серьезно сказала Марина, осторожно отцепляя его пальцы. – Но в остальное не лезь, это мои разборки. Достаточно того, что ты втравил меня в них.

– Я не мог иначе, пойми, я слишком много ему должен…

– А рассчитаться решил мной? Главного ты, Гришка, не учел – я не из тех, кто сидит и покорно ждет смерти. И зря твой приятель со мной связался. Ты расскажи ему на досуге, что случилось с Сеней Лодочником, с Мастифом, с Серегой Строгачом, с Мамедом, Азаматом и Бурым. И не забудь упомянуть, что я вытащила тебя с того света, а ты подставил меня. Прощай, Гришка. – Коваль поцеловала его в щеку, и он дернулся, как от укуса ядовитой змеи.

– Прости меня…

– Бог простит! – насмешливо отозвалась она, выходя из дома и направляясь к машине. Хохол молча последовал за ней, помог сесть в джип, устроился рядом.

– Юра, поехали, – Марина чуть тронула водителя за плечо.

Машины выехали за ворота и повернули в проулок, ведущий к улице, на которой стоял ее коттедж. Марину не покидала фраза, сказанная Бесом, фраза о том, что нужно спрятать Егорку как можно скорее и как можно дальше. Было только одно такое место… Но с кем отправить туда мальчика, кому его доверить?

– Женя…

– Я понял, котенок. Но с кем? – оказывается, Хохол тоже думал об этом же. – Позвони своей розовой лярве, она не откажется помочь.

– Не зови ее так. Мне это не нравится.

– Думай как захочешь, но я не желаю больше видеть ее в нашем доме.

Коваль легла на сиденье и закрыла глаза. Мысли путались, ничего конструктивного в голову не приходило, а придумать что-то нужно было обязательно.

Джип остановился во дворе дома, но они и не думали выбираться.

– Ну хватит, котенок, идем в дом, – пробормотал Женька, целуя ее закрытые глаза.

– Я не хочу… Мне кажется, что стоит только выйти и сразу произойдет что-то ужасное…

– Нет, моя родная, ничего не произойдет, ведь я рядом. Идем, там Егорка, нужно решить, что делать.

– Поцелуй меня еще, Жень…

Поцеловав в губы, он повел Марину домой, снял в прихожей шубу и увлек за собой по лестнице наверх, в детскую, где играли Егорка и Даша. Увидев их, мальчик радостно растянул в улыбке пухлые губки и потянул к Женьке руки:

– Папа!

– А маму ты не рад видеть? – Женька поднял сына с пола и подошел с ним к Марине, обняв ту свободной рукой. – Поцелуй маму, Егор.

Мальчик ткнулся мордашкой ей в щеку, а ручкой вцепился в волосы, пытаясь вынуть длинную черную шпильку, державшую узел. Хохол наблюдал за его действиями с улыбкой, потом помог, распустив волосы по спине.

– Красивая у нас мама, да, сынок? Ни у кого больше нет такой, только нам повезло.

– Мама! – Егорка обнял Марину за шею, и сидящая на полу Даша засмеялась:

– Вот подхалим! Марина Викторовна, к ужину накрывать?

– Накрывай, Дашенька, я что-то проголодалась. Сейчас переоденусь и спущусь.

В спальне было прохладно и темно, Коваль включила телевизор и стала раздеваться. Шли вечерние новости, и вдруг Марина увидела во весь экран улыбающееся лицо Младича – он давал интервью молодому журналисту, расписывая в красках планы на ближайшие пять лет. Она моментально вскипела – кто дал ему право говорить о чем-то перед камерами без ее согласия? Что возомнил о себе этот пижон? Схватив телефон, Марина набрала Младичу на мобильный и вместо «здравствуй» заорала матом, совершенно не стесняясь в выражениях:

– Охренел совсем, Карлеоне?! Кто разрешил?! Я тебя спрашиваю – кто разрешил тебе говорить хоть что-то о команде и планах без согласия президента клуба?!

– Погоди, Марина, не ори… – начал Младич, но она бесцеремонно перебила:

– Закрой рот и слушай! Если еще раз повторится подобное, я тебя выкину к такой-то матери, ты понял?! Только я решаю, кому, что и когда говорить, запомни это на весь остаток жизни!

– Но мне позвонили и попросили об интервью, что я должен был делать? – оправдывался обескураженный тренер, не вполне понимающий причину гнева. – Разве это такая тайна? Я поделился планами на предстоящий сезон…

– Я еще раз повторяю для главных тренеров – я запрещаю обсуждать что-то, касающееся команды, без моего ведома! – Марина с размаху запустила трубкой в стену, расколотив телефон вдребезги.

Спустившись вниз, она первым делом схватила сигарету и в две затяжки высадила ее, удивив Хохла:

– Ты чего?

– Чего?! – Коваль повернулась на каблуке сабо и уставилась на Женьку из-под челки. – Я тебе скажу – чего! – и выложила ему все, что сказал Младич в интервью телевизионщику и что она сама потом сказала неудавшемуся оратору.

– А что в этом криминального-то? – не понял Женька.

– Да пойми ты, мне не надо, чтобы Кадет был в курсе моих планов! И вообще чтобы кто-то был в курсе! Я только-только утрясла все вопросы с мэром, выбила разрешение на реконструкцию стадиона, еще и макет не видела, а уже город разговаривает! – Она стукнула сжатыми кулаками по столу так, что подпрыгнула посуда, Хохол поморщился:

– Успокойся.

– Не могу!

Женька подошел, обнял, приподняв над полом, и так стоял до тех пор, пока она не задышала ровнее и не перестала изрыгать проклятия в адрес Младича. От его рук и тела исходило какое-то успокаивающее тепло, заставившее Марину почувствовать себя немного лучше.

– Все, отпусти.

– Прошло? – Он поцеловал ее в нос и подул в лицо, взметнув вверх челку.

– Прошло. Давай ужинать.

Егорка с интересом наблюдал за происходящим, тихонько сидя в своем стульчике с ложкой, зажатой в кулачке. Перед ним стояла тарелка с картофельным пюре и мелко размолотой котлетой, но он и не притронулся к еде, не сводя с родителей любопытных глазенок.

– Ты почему не ешь? – грозно спросил Женька, но Егорка раскусил его маневр и засмеялся. – Еще и смеется! Накажу!

– Нет! – уверенно заявил сын, но ложку в тарелку все-таки опустил на всякий случай.

Они тоже сели ужинать, и Марина даже на время забыла о своих неприятностях и проблемах, почувствовала себя обычной замужней женщиной, сидящей за столом с мужем и сыном.

– Котенок, завтра ты у меня станешь на год старше, – вспомнил вдруг Женька за чаем.

– Очень приятно! – с сарказмом заметила она, отпивая зеленый чай с лотосом.

– Я же не к тому, – смутился он. – Просто день рождения у тебя завтра…

– Да ладно, не оправдывайся! – Марина потрепала его по щеке. – Я не комплексую по поводу возраста, ты ведь знаешь. Егор, ты поел? – Вынув сына из стульчика, она вытерла его мордашку полотенцем и направилась в детскую. – Идем купаться и спать, уже поздно. Я тебе почитаю, хочешь?

– Нет! – но это было любимое слово Егора Егоровича Малышева, поэтому Марина не обратила внимания на его высказывание – слушать сказки он обожал.

Пока мальчик плескался в джакузи, пуская кораблики и резиновых уток, она сидела возле него на стульчике и задумчиво наблюдала за его маневрами. Надо же, как меняется уклад жизни с появлением ребенка, даже странно – вот этот маленький человечек все перевернул в ее доме, да и в ней тоже. Никогда прежде Коваль и подумать не могла о том, что будет сидеть вот так по вечерам, наблюдая за тем, как плещется в воде синеглазый малыш, похожий на ее любимого Егора, и будет получать от этого удовольствие. И что ее безбашенный любовник Женька станет ему настоящим отцом, полюбит его как родного, будет возиться с ним дни и ночи. Егорке, видимо, не понравилось выражение Марининого лица, он подобрался ближе и обнял ее за шею мокрыми ручками, оставляя на волосах островки белой пены.

– Мамуя…

– Что, родной? – Она поцеловала его в щечку. – Может, будем вылезать? Накупался?

Вытащив сына из джакузи и закутав в большое полотенце, Марина унесла его в детскую, переодела в пижаму и села возле кроватки с книжкой сказок. Разморенный теплой ванной Егорка уснул быстро, повернулся на бочок и засопел носиком, подложив под щеку кулачок. Коваль посидела возле него еще немного и пошла к себе. На удивление, Хохла в спальне не было, и она, спустившись вниз, нашла его в каминной.

– Ты чего тут? – Марина села на подлокотник его кресла и обняла за шею. – Я тебя потеряла.

– Еще рано, всего десять. Давай посидим.

– Давай.

Оба замолчали, но думали, кажется, об одном – о том, что нужно как можно скорее увозить Егора в Горелое к бабе Насте. И сделать это нужно так, чтобы Бес не догадался, потому что с ребенком поедет Ветка, только ей можно его доверить. Значит, предстоит еще отвечать на вопросы пахана о том, куда пропала подруга, и этот момент тоже нужно хорошо продумать, чтобы Бес не заметил фальши и не насторожился. Повинуясь какому-то порыву, Марина взяла телефонную трубку и позвонила Ветке. Та долго не отвечала, потом раздался голос:

– Алло!

– Ветуля, привет, это Коваль.

– О господи… – пробормотала Ветка, с которой Марина не разговаривала почти месяц. – Маринка… как ты, девочка моя? У тебя все нормально?

– Что считать нормой, дорогая, – усмехнулась она. – Если ты о здоровье, то все в порядке, а вот остальное… Ты ведь в курсе, кто сейчас живет в доме у твоего Гришки?

– Да. Ты не переживай, я сейчас у себя, могу говорить свободно, никто не услышит. Ты звонишь, чтобы попросить меня о помощи? – иногда проницательность «потомственной ведьмы» Виолы доводила Коваль до дрожи. – Я даже не спрошу, чего именно ты хочешь, я согласна, я уже измучилась, так перед тобой виновата.

– Прекрати, – попросила Марина. – Ветка, мне действительно нужна помощь… Увези Егора в деревню к Женькиной бабке, я буду очень тебе благодарна… Ты ведь знаешь, у меня нет больше ничего, что связывало бы меня с Малышом, только сын, я не переживу, если с ним что-то случится.

– Говорить не о чем! – решительно заявила подруга, и Коваль услышала, как щелкает на том конце провода зажигалка. – Хоть завтра.

– Завтра мой день рождения, я хочу провести его с семьей. Надеюсь, хоть на это я имею право.

– Как скажешь, можно и послезавтра, – согласилась Ветка. – Как думаешь, Хохол будет сильно возражать, если я заеду поздравить тебя?

– Думаю, сильно, но мы переживем, – улыбнулась Марина, коротко глянув в сторону насторожившегося Женьки. – Конечно, приезжай, мы никуда не собираемся, посидим дома.

– Колька будет?

– Если не забыл, то да, – Марина была абсолютно уверена в том, что племянник забудет что угодно, только не день ее рождения, а потому приедет непременно. – Единственное, о чем я мечтаю, так это о том, чтобы Бес забыл эту дату, – призналась она, понизив голос. – Я не могу его видеть, меня так и тянет ему в морду вцепиться, боюсь, что не справлюсь и осуществлю свое желание.

Ветка рассмеялась своим мелодичным, как колокольчик, смехом. Как это при своей легкости характера Ветка до сих пор не нашла нормального мужчину, вечно влипая в какие-то неприятности! Как говорил по этому поводу Хохол, «ей не хватает какого-нибудь очевидного дефекта, чтобы человек не начинал сам искать подвохов».

Если честно, Марину предстоящий день рождения совсем не радовал, она вообще не любила личных дат, для нее время остановилось в тот самый день, когда на ступенях казино погиб муж. Но Женька настаивал, говоря, что жизнь не замерла, ее нужно прожить. В душе Марина была согласна с ним, но радости от поздравлений не испытывала, понимая, что главный человек в ее жизни уже никогда больше не войдет утром в спальню с огромным букетом белых роз, как делал это всегда.

Всю ночь Коваль ворочалась с боку на бок, ей не спалось, в голову лезла всякая ерунда, и лежащий рядом Женька то и дело прижимал Марину к себе, сонно бормоча какие-то слова и целуя в шею под волосами. Только под утро она наконец-то забылась крепким сном, почувствовав себя в полной безопасности в Женькиных руках, и, когда он попытался выскользнуть из постели, вцепилась в него, бормоча:

– Не бросай меня, пожалуйста…

– Нет, котенок, не брошу… – прошептал он ей так, словно она – Егорка. – Спи, моя маленькая, я с тобой…

Когда и как он ухитрился выбраться из ее судорожных объятий, Марина не заметила, а проснулась от нежного запаха цветов, такого непривычного зимой. Прямо на тумбочке у кровати стояла огромная корзина белых роз, и в самом центре букета красовалась одна черная – длинный прямой стебель венчала головка величиной с Женькин кулак… У Марины перехватило дыхание, глаза наполнились слезами, она закусила губу, чтобы не заплакать и не испортить Хохлу тщательно и с любовью приготовленный сюрприз. Они пришли вдвоем, в руке у Егорки была одна желтая хризантема, которую он важно и торжественно держал перед собой.

– Котенок, твои мужики поздравляют тебя с днем рождения. – Женька посадил рядом с ней Егора и сам уселся на край кровати. – Я люблю тебя, родная, будь счастлива… – прошептал он на ухо, погладив по щеке пальцами.

– Мама, на, на! – Егорка протянул Марине цветок, и она поцеловала мальчика в розовую щеку.

– Спасибо, мое солнышко, мне так приятно. А где, собственно, мой кофе? – шутливо обратилась она к Женьке, и он моментально внес с лестницы поднос с чашкой.

– Ты думала, я забыл? Котенок, все, что угодно, могу забыть, но только не твою чашку кофе с утра! Пей спокойно, мы тебя внизу подождем. Идем, сынуля, пусть мама еще поваляется немного.

Подхватив Егорку на руки, Женька пошел с ним вниз, а Марина с наслаждением сделала глоток ароматного кофе с корицей – Хохол свое дело знал, кофе варил, как профессиональный барриста в кофейне.

«Слава богу, что хоть он есть у меня…»

Стоя под струями душа, она все же всплакнула немного, а как же без этого, но потом успокоилась и пошла одеваться. Остановив свой выбор на черном коротком платье с длинными рукавами и глубокими вырезами на груди и спине, Коваль накрасила глаза, вставила синие линзы и распустила по плечам волосы. Вид, конечно, слегка не праздничный, скорее траурный, но все давно уже привыкли, что она выглядит именно так, поэтому никто не удивится.

– Котенок, долго что-то, – улыбнулся Женька, отодвигая ей стул и касаясь тыльной стороной ладони обнаженной спины. – Духи новые, что ли?

– Нет, масло.

– Что за масло такое, у меня от него прямо кошмар начался, – Хохол прижался бедром к ее боку, и Марина поняла, что он имел в виду.

– Специальное, дорогой, на то и рассчитано.

– Обалдеть… Любишь ты до края все довести. Ну что, сначала завтрак, потом подарки?

– Родной, ты ведь знаешь, насколько мне безразличны все эти материальные выражения твоей любви. Мне важно только то, что ты со мной. – Марина закинула руки и обняла его за шею, заставив нагнуться. – Поэтому сначала завтрак, ты не обидишься?

– Конечно, нет, тем более что сегодня у меня такой… специфический подарочек…

– Заинтриговал! – улыбнулась она.

После завтрака Женька потащил ее во двор, и там Коваль просто рот разинула от изумления – перед крыльцом стоял новый «Хаммер», сверкая свежей краской и полировкой, а во весь капот был белым контуром нарисован паук «черная вдова», совсем такой, как выгравирован на ее кольце – последнем Егоровом подарке…

– Женя… – выдохнула Марина, поворачиваясь к стоящему за спиной Хохлу. – Это… это…

– Я понял, тебе понравилось, – засмеялся он, обнимая ее сзади и упираясь в плечо подбородком.

– Не то слово!

– Я подумал, что весь город и так знает, чей это джип, так пусть не сомневаются, если что.

– Где ты столько денег взял?

– О цене неприлично спрашивать! – Женька укусил ее за ухо. – Всего, что у меня есть, не хватит, чтобы подарить тебе то, чего ты заслуживаешь.

– Я говорила, что люблю тебя?

– Можешь повториться, я не расстроюсь. Идем в машину. – Женька подхватил Марину на руки и понес к джипу, усадил на заднее сиденье. – Поедем, прокатимся немного?

– Тогда я сама за руль, – запротестовала Коваль, и ему пришлось подчиниться.

Вести машину в туфлях на шпильке было неудобно, но она приноровилась и гнала по привычке почти под двести. Новый джип был мощнее прежнего, салон тоже отличался повышенным комфортом, была установлена стереосистема с лазерными дисками да плюс к этому Хохол набил дисковод ее любимым шансоном, а также укрепил на панели ароматизатор с запахом японской хризантемы. Словом, подарок был продуман до последней мелочи, чтобы угодить и вызвать восторг. Но и это еще не все – в бардачке оказалось три умопомрачительных комплекта белья, причем один был явно куплен в интим-салоне, судя по недвусмысленным отверстиям во вполне определенных местах.

– Обалдел! – засмеялась Марина, покрутив трусики на пальце.

– Вечером примерим, да?

– Обязательно!

– Котенок, притормози где-нибудь, – попросил Женька, положив руку поверх ее, сжатой на руле. – Я хочу кое-что сделать.

– Что? – поинтересовалась Коваль, сворачивая на проселок и останавливаясь.

– Повернись ко мне, пожалуйста. Вот так, чтобы я видел твое лицо… Господи, какая же ты красивая… – Он водил по лицу пальцами, словно изучал что-то новое и хотел знать это и на ощупь тоже. – Марина Викторовна, я понимаю, что я ничто по сравнению с погибшим Малышом, но все же… – Он полез в карман куртки и вынул небольшую коробочку, открыл ее и протянул ей. – Я больше не прошу вас выйти за меня замуж, но если вам не совсем безразличен сидящий рядом отморозок, примите это.

– Женя, никогда больше не говори со мной таким тоном, – попросила Марина, принимая у него коробочку, в которой оказалось обручальное кольцо. Коваль подняла на Женьку глаза и заморгала накрашенными ресницами, пытаясь не заплакать, потом молча вынула колечко и надела его на безымянный палец правой руки прямо над своим первым обручальным кольцом, подаренным ей Егором в день свадьбы. Она никогда не снимала его, ни разу за всю жизнь от момента бракосочетания… Хохол также молча взял ее руку и поднес к губам, и они сидели так какое-то время, боясь посмотреть друг на друга. Но Марина сделала этот шаг совершенно осознанно, была уверена, что не пожалеет о нем. А главное, теперь это не казалось ей предательством по отношению к Егору – выходить замуж за Хохла официально она не собиралась, а кольцо… Что ж, это была та малость, ради которой Женька мог попереть один на взвод вооруженных омоновцев.

– Спасибо тебе, родная моя… Ты не представляешь, как мне это важно.

– Доволен? Удалось окольцевать меня, да, Хохол? – Коваль улыбнулась и поцеловала его в губы. – Пусть будет по-твоему…

– Я самый счастливый человек сегодня, котенок мой. Давай я повезу тебя, успеешь еще накататься сама за рулем.

Она подчинилась и всю обратную дорогу разглядывала простое золотое колечко, плотно обхватившее палец. «Как же мало нужно Женьке для полного счастья – нацепил мне эту побрякушку и поплыл. Можно подумать, это гарантия, что я всегда буду принадлежать ему! Ничто не станет гарантией этого, и Егор знал это лучше других, а Хохол все еще надеется изменить меня. Наивный…»

Подкатив к самому крыльцу, Женька легко выпрыгнул из машины и подхватил Марину на руки, подбросил вверх.

– Котенок, с днем рождения!

– Уронишь! – смеялась она, болтая в воздухе ногами.

– Ни за что!

– Марина Викторовна, вам Виктор Иванович звонит! – крикнула из окна кухни Даша, размахивая телефонной трубкой.

– О, папа вспомнил!

– Когда ты перестанешь думать о людях плохо? – укоризненно спросил Женька, осторожно внося ее в дом и опуская на пол в прихожей. – Он же твой отец, как он мог не вспомнить?

– Жень, давай не будем, – попросила Марина, беря у Даши трубку. – Алло, папа?

– Привет, деточка моя! – донесся до нее голос отца, чуть глуховатый и какой-то усталый. – Поздравляю тебя, ты стала совсем взрослая. Как дела, как сын, как Евгений?

– Папа, тормози! – засмеялась она. – Я не запомнила всех вопросов!

– Прости, тороплюсь, как все старики, узнать все и сразу.

– Тогда по порядку. Дела хреново, сын в порядке, Женька рядом, привет передает.

– Вы бы приехали ко мне хотя бы на Новый год, – попросил отец таким тоном, что Марина насторожилась:

– У тебя что-то случилось?

– Ты же знаешь, Димка развелся с Люсей, там такой тарарам – не дай бог! Он оставил ей все, живет в общежитии.

– Сдурел братец на старости лет! Что не поделили-то?

– Он молчит, а Люсю расспрашивать мне не очень удобно, она просто в трансе, все так неожиданно. Мариша, приезжайте втроем, я очень хочу тебя видеть…

– Папа, у меня тут море проблем, не хочу тебя волновать… – начала она, но потом вдруг сообразила, что ему и без ее заморочек достается, а потому осеклась и перевела разговор: – Слушай, обещать не буду, но если сумею, то вырвемся на пару дней.

– Доченька, это было бы прекрасно, я так хочу увидеть внука, – совсем уж по-стариковски сказал отец, и Коваль вдруг вспомнила, что ему уже шестьдесят четыре.

– Да, папа, я постараюсь приехать, я тоже соскучилась, да и по Москве погуляла бы с удовольствием.

– Тогда позвони мне перед тем, как соберетесь, приеду и встречу. Целую тебя, моя красавица. Евгению привет.

– Хорошо, передам. Пока, пап.

Положив трубку, Марина задумалась – а, в самом деле, почему бы не вырваться к отцу вместе с Егором и Женькой? Скоро Новый год, жизнь в городе замрет как минимум на неделю, все будут гулять и праздновать, а она что, не человек?

«Махнуть на все рукой и уехать, пошататься по московским улицам, подышать свободно, не опасаясь того, что в любой момент в башке образуется дыра энного калибра…»

– Женька, а давай к отцу махнем? – Она посмотрела на сидящего рядом Хохла, и тот удивленно вздернул брови:

– В смысле?

– В Москву. Кстати, Егорку можно оставить там, никто ведь не знает, что у меня есть отец, следовательно, искать моего ребенка в столице никто не будет.

– И как ты представляешь себе старика в роли няни? – скептически осведомился Женька.

– А что? Можем и Ветку взять, пусть отвлечется.

– Только если ты обещаешь, что не станешь тащить ее в нашу постель.

– Ой дурак! Так ты еще и к ней меня ревнуешь? – Коваль села к нему на колени и потрепала по бритой голове. – Женечка, родной мой, я обещаю тебе, что уж с кем, с кем, а с Веткой тебе меня делить не придется!

– Ну да, сама-то веришь? – Он уткнулся лицом в вырез ее платья и принялся водить языком вверх-вниз, заставляя откинуться назад и вцепиться руками в подлокотники кресла. – Нет, не сейчас… Позже, ночью… не торопясь…

– Тогда отпусти меня!

– Нет… я не отпущу тебя, ты ведь моя, моя любимая…

Если бы в этот момент в прихожей не раздался голос племянника, неизвестно, чем бы все закончилось…

– Пусти, там Колька приехал, – отбивалась Марина, но у Хохла всегда тяжело получалось выполнять подобные просьбы с первого раза, поэтому он еще какое-то время подержал ее в руках, прежде чем позволить выйти в прихожую.

Племянник явился с огромным букетом хризантем, да не один – рядом смущенно топтался господин Младич. Коваль вздернула брови и удивленно поинтересовалась:

– А ты-то откуда здесь?

– Решил загладить вину за косяк, – улыбнулся он, протягивая корзину роз. – С днем рождения, Марина Викторовна.

– Спасибо.

– Мариш, – вклинился Колька, обнимая ее за талию и целуя в щеку, – поздравляю тебя, дорогая моя тетка!

Она тоже поцеловала его и пригласила их обоих в гостиную, где возился прямо на полу нарядный Егорка. Увидев любимого дядюшку, он встал на ноги и поковылял навстречу Кольке, присевшему на корточки и раскинувшему руки.

– Привет, друган! Как вырос-то, ужас! Ну, давай пять.

Егорка протянул ему ладошку, в которой моментально оказалось здоровенное шоколадное яйцо. Марина укоризненно покачала головой:

– Коля, это лишнее.

– Я же не могу к ребенку с пустыми руками! – оправдывался племянник, а Егорка с хитрым лицом уже ковырял золотинку, в которую было завернуто лакомство.

– Если он потом есть не будет, я тебе голову оторву! – пообещала она Николаю, и тот со смехом подхватил Егора на руки.

– Ты же не подведешь дядю под монастырь, да? Хорошо будешь кушать?

– Нет! – заявил Егор Егорович, отхватывая зубками приличный кусок шоколада.

– Блин, да что за наказание – он другие слова знает? – Колька похлопал мальчика по попке, но тот все равно повторил свое любимое «нет», вызвав смех у всех собравшихся. – Маринка, это твой сын, вот ей-богу!

– А ты сомневался? – Коваль отобрала у него сына и прижала к себе. – Чей же он еще?

Егорка сразу попытался засунуть ей в рот кусок шоколада, но она увернулась:

– Спасибо, котенок, мама сладкое не ест.

– Мама текилу пьет, – подсказал вполголоса Хохол, и Марина засмеялась.

– Точно! Пойдемте за стол, Ветка позже приедет.

При этой новости Колька напрягся – встреча с ведьмой, видимо, не значилась в его планах, он до сих пор тяжело переживал разрыв с ней и старался по возможности не общаться. Но Марина предупреждала его сразу, что так будет, надо было слушать тетку. Веточка оказалась легка на помине, впорхнула в гостиную с цветами, обняла подругу, игнорируя сразу две пары неприязненных глаз, направленных в ее сторону, – Женькин и Колькин:

– Дорогая, поздравляю тебя!

– Спасибо, Ветуля. Даша, возьми шубу у Виолы Викторовны!

Веточка сбросила свою голубую норку на руки подоспевшей Даше и села за стол между Младичем и Колькой.

– Привет, дорогой, как твои дела? – коснувшись пальчиками Колькиной руки, щебетнула она, и Колька покраснел:

– Нормально.

– А что же ты не спросишь, как я? Неужели неинтересно? Не чужие ведь!

– А я все знаю про твои дела, Вета, – тихо проговорил Колька, опустив глаза.

– О… – растерянно протянула Веточка, глянув в Маринину сторону, но та отрицательно покачала головой, давая понять, что не она источник информации. – Ну… тогда можешь поухаживать за дамой, дорогой, – моментально нашлась ведьма, протягивая Николаю свою тарелку. – В кои-то веки у твоей любимой тетки стол накрыт нормальной едой, а не только ее японскими выпендрючками! Я уж испугалась, что Дарья совсем разучилась готовить!

– Да бог с вами, Виола Викторовна! – возмущенно всплеснула руками стоящая тут же Даша. – Я ж на всех готовлю, это только Марина Викторовна не ест ничего, а ребята у нас аппетитом не обижены!

– Это точно! – подхватил Женька. – Сумки-то с рынка неподъемные привозят, а Марина только рис с креветками и ест, остальное все мы!

– Ой, хватит! – поморщилась Коваль. – Нашли тему для разговора! Поди, не война, не голод – проблем нет, а пацаны должны быть в форме.

– Ага, в форме! Севка скоро в машину не сядет, постоянно на кухне трется! – засмеялся Хохол, выкладывая на Маринину тарелку ее любимые якитори из курицы, королевские креветки в кляре и темпуру из овощей.

– Кстати, о машине! Женька мне новый «Хаммер» подарил, офигенная тачка! – похвасталась она, щелкая хаси.

– Нормально! – присвистнул Николай, с уважением взглянув в сторону Хохла. – Петрович знает, как к тебе подъехать!

– Для любимой женщины ничего не жалко, – улыбнулся Женька, целуя ее в щеку.

Потом пошел обычный застольный треп ни о чем, тосты и всякая всячина, и Ветка, улучив момент, вывела Марину в каминную. Сев в кресла, они закурили, и Ветка тихо сказала, глядя на горящий в камине огонь:

– Маринка, Гришка велел передать, чтобы увозила пацана куда-нибудь.

– Он и мне это сказал.

– Ты не понимаешь – он сказал, чтобы в Горелое не совались, кто-то узнал про Женькину бабку, там в первую очередь будут искать.

– …твою мать! – вполголоса высказалась Коваль. – И куда я теперь его дену?

– Давай я его в Москву отвезу.

Марина подняла на подругу глаза и поежилась – Веткина проницательность порой бывала невыносима.

– Я и сама об этом думала, если честно, сегодня отец звонил, звал в гости. Давай сделаем так – чтобы не вызвать ненужных разговоров, мы с Женькой улетим прямо завтра утром, первым рейсом, а ты прилетишь после Нового года и останешься. Гришке наврем что-нибудь.

– И врать сильно не придется. Я в Швейцарию собиралась, у меня рубец за ухом стал какой-то грубый, хочу убрать, – Ветка откинула прядь волос, демонстрируя дефект. – Вот и алиби.

– Вета, это ж не на пару дней…

– И что? Может, я еще чего подлечить захочу! – засмеялась подруга. – Расслабься ты, в самом деле! Ой, что это у тебя? – заметила она кольцо и схватила за руку, поднеся ее к глазам. – Обручальное, что ли?

– Что ли, – кивнула Марина, улыбаясь.

– И расписались?

– Нет.

– Тогда не пойму, зачем тебе это?

– Ветка, ему так хочется чувствовать, что я – его, и это та малость, которую он от меня ждал все время. Рука не отвалится, если что.

– Странные вы оба – какая разница, есть кольцо, нет его?

– Женьке есть.

– Ой, ну прямо-таки! – фыркнула Ветка, перебрасывая одну стройную ножку на другую. – Ты слишком много ему позволяешь, вот и все. Заметь, он уже чувствует себя хозяином в твоем доме!

– А ты-то что так изводишься? – поинтересовалась Коваль, сдувая со лба упавшую челку. – В последнее время у нас с тобой существует только одна тема для разговоров – я и мои отношения с Хохлом.

Ветка задумчиво разглядывала свой маникюр и молчала, но Марина видела, что у нее есть что-то, о чем она то ли не решается, то ли просто не хочет говорить. Не в ее правилах было тянуть из человека ответы клещами, если, конечно, это был человек близкий, а потому Марина решила не торопить события – Ветка выскажется рано или поздно, она не может долго держать в себе то, что знает. Коваль курила, глядя уже мимо подруги, а та все не могла определиться, стоит ли заговаривать о том, что ее сейчас волнует.

– Вот вы где! – в каминной возник Хохол, появился, как джинн из бутылки, тихо и незаметно. – А мы там скучаем – именинница свалила, понимаешь…

– Устала я, Женька…

– Понял, сейчас всех выставлю, – сразу же отреагировал он, но Марина остановила:

– Я не о том. Еще пять минут, ладно?

Бросив на Ветку неприязненный взгляд, Хохол удалился, а ведьма, проводив его глазами, тихо фыркнула:

– Если бы мог, порвал бы на ленточки!

– Тебя, что ли?

– А то! – вздохнула она, протягивая руку к стоящему перед ней стакану с соком. – Не любит он меня.

– Тебе это важно?

– Ой, прекрати ты, Коваль! – поморщилась Ветка и сделала глоток оранжевой жидкости. – Это только тебе до звезды общественное мнение, а я терпеть не могу косых взглядов и пересудов за спиной.

– Это кто же у тебя за спиной-то шепчется, Гришкина охрана, что ли? – насмешливо спросила Марина, зная о том, что бесовская кодла Ветку невзлюбила сразу.

– А хоть бы и так! Тот же Бармалей, дегенерат поганый, так посмотрит иной раз, что у меня мурашки с голубя размером!

Коваль захохотала, представив себе морду Бармалея и реакцию обиженной таким мужским поведением Веточки, но подруга совершенно не настроена была шутить подобным образом:

– Что ты закатилась? Думаешь, приятно? Это ты всегда умела мужиков на место ставить, а я не такая, я мягкая и слабая, мне поддержка нужна…

– Ну тут ты перегнула – когда тебе нужно, ты легко поставишь кого угодно и куда угодно, это я прекрасно знаю, так что не прибедняйся, – остановила Марина поток ее излияний и встала, направляясь к двери. – Идем, там люди ждут, неудобно.

Самое интересное заключалось еще в том, что подпивший Младич вдруг воспылал к Ветке неудержимой страстью, все шептал ей на ухо какую-то ерунду, а она заливисто хохотала, поглядывая исподтишка на мрачнеющего с каждой минутой Кольку. Марина поймала ее взгляд и покачала головой, незаметно для всех показав еще и кулак за спиной у сидящего вполоборота к ней Младича. Но что могло остановить настроившуюся пофлиртовать ведьмочку…

«Блин, не дай бог, узнает Гришка – голову оторвет и ей, и мне за компанию…»

Улучив момент, Марина отвела племянника в сторону и заговорила жестко, глядя в его расстроенное лицо:

– Возьми себя в руки! Ты – Коваль, не смей показывать, что тебе плохо и больно! Мы не жалуемся, не жалеем себя, мы боремся и выигрываем, понял?

– Тебе легко говорить… А я видеть не могу, как она Карлеоне обхаживает! – Колька дернул плечом, но тетка не дала ему уйти, сжав пальцы на его запястье.

– Коля! Поверь, она не стоит того, я знаю.

– Если бы тебе кто-то так сказал о Егоре, что бы ты сделала? – окрысился племянник.

– Подумай сам. Но это совсем другое – Егор никогда… – и осеклась, понимая, что не может сказать – «не врал мне», потому что Колька моментально прицепится к словам и придется как-то мотивировать. А что она ему скажет – что Ветка его любимая не только с ним, но и с его отцом, и с теткой тоже? Вряд ли парень оценит подобную откровенность… – Словом, Коля, Егор для меня – святое, ты знаешь, – вывернулась она, и Колька понуро кивнул головой.

– Да, у тебя – Егор, а у меня, может, Ветка…

– Тьфу, придурок! – махнула Марина рукой, осознав бесполезность всех усилий. – Пойдем выпьем лучше.

– Не хочу, – отказался он, не сводя с ее подруги влюбленного взгляда.

Коваль вскипела, но взяла себя в руки, хотя удалось это с большим скрипом – она терпеть не могла мужиков, распускающих нюни и ноющих. В конце концов, чтобы все было так, как ты хочешь, у тебя есть преимущество – ты мужчина, ты волен сделать что-то такое, на что вряд ли решилась бы женщина. А тут сидит почти двухметровый лось и жалеет себя – ах я несчастный, ах меня любимая баба кинула! Чего удивляться, что Ветка и не смотрит больше в его сторону? Марина и сама бы тоже не смотрела, потому что знала других мужчин, которым не надо было объяснять, что и как, они и сами все это знали. Можно еще понять людей, чья уверенность в собственных силах была подорвана чем-то, да тем же дефолтом девяносто восьмого, когда разорились тысячи мелких и средних бизнесменов. Коваль доподлинно знала несколько историй о том, как люди становились вообще ни на что не годными. Но ее дорогой Николай понятия не имел, что такое ходить по городу без пары штук зелени в кармане, а, как известно, у некоторых мужчин самооценка напрямую зависит от толщины «котлеты», лежащей в бумажнике. «Господи, да что я над этим заморочилась в собственный день рождения?!»

Хохол, точно подслушав ее мысли, подошел сзади и обнял за талию.

– Котенок, ты сейчас такая красивая…

…За что Марина любила посиделки дома, так за то, что самой никуда идти не надо, все ушли – и свободна.

Пока Женька провожал гостей, она успела переодеться и поправить макияж, зайти к Егорке, пожелать ему спокойной ночи. Он раскапризничался, никак не хотел отпускать, но ей удалось его уговорить, пообещав, что Даша прочитает ему много сказок. Не то чтобы последняя была в восторге…

Закрыв за собой дверь детской, Коваль остановилась на лестничной площадке и оперлась на перила, глядя вниз, в холл. Всегда, с самого детства, она жутко боялась высоты, не могла мыть дома окна, потому что этаж был пятый, во дворе не могла залезть даже на высокую металлическую горку, не говоря уже о крышах гаражей, излюбленном месте для игр у всей ребятни. Вот и сейчас, глядя на выложенный рисунком паркет внизу, Марина чувствовала, как кружится голова, как ее неудержимо тянет туда, вниз…

Когда сзади неведомо откуда возник Женька и положил ей на плечи руки, Марина подпрыгнула так, словно схватилась за оголенный провод.

– Ты что, спятил?! А если бы я упала?!

– Куда? – не понял Хохол, и до нее дошло, что это она просто задумалась и в мыслях уже почти летела вниз.

– Извини, – пробормотала Марина, отходя от перил.

Сменив свою одежду на мягкий длинный халат, Коваль вернулась в детскую, отпустила Дашу отдыхать, села у кроватки, где сонно возился Егорка, и открыла наугад какую-то сказку. Ее тихий, монотонный голос убаюкал мальчика довольно скоро, он закинул кулачки за голову и засопел.

«Интересно, что ему снится? И видят ли вообще такие маленькие дети какие-то сны?»

Войдя к себе в спальню, она обнаружила, что Женьки нет, и это открытие неприятно укололо – значит, все же обиделся на что-то.

Марина прождала его всю ночь, но он вернулся только часам к семи. Коваль, поджав ноги, сидела на кровати и курила, пепельница перед ней была полна окурков, количество которых весьма красноречиво свидетельствовало о бессонной ночи, но Женька даже внимания не обратил. Тогда Марина сделала то, до чего не опускалась даже в пору жизни с Малышом:

– Ну и где ты шлялся всю ночь? – поинтересовалась она враждебно, не выпуская сигарету.

Хохол только брови вздернул, Коваль никогда прежде не проявляла подобного интереса, это вообще было ей не свойственно.

– За билетами ездил и в Кузнецово, к «слесарям», снял с них все, что должны были. Мы с тобой улетаем сегодня в Москву, так что лежать особо некогда, надо вещи собрать.

– Почему сегодня?

– А потому, котенок, что завтра будет поздно. – Присев на краешек кровати, он взял ее за руку, вынул из пальцев сигарету и затушил в пепельнице. – И курить тебе надо бросать, столько даже я не высаживаю.

– Не уходи от ответа – почему сегодня?

– Вчера позвонил Игореха, помнишь моего кореша? Так вот он мне и подсказал, что увозить тебя и ребенка надо как можно быстрее, Кадет мутит что-то, Бес вроде пока его придерживает, обещает все миром развести, но ты же понимаешь… После того, что ты им наговорила, вряд ли он будет надеяться на Гришкины обещания. Поэтому давай, родная, не лежи, собирайся.

Хохол ушел к себе, а Марина схватилась за голову – нормальное начало дня, ничего не скажешь.

В восемь вечера ее новый джип с пауком во весь капот уже несся в сторону аэропорта. Сидя на заднем сиденье, Коваль прижимала к себе одетого в ярко-синий комбинезон Егорку, уже начинающего дремать, и напряженно думала о том, как же сможет оставить его в Москве и надолго ли это затянется. О том, чтобы остаться у отца самой, она даже слышать не хотела – прятать голову в песок?! Нет уж, если что-то должно случиться, то нужно это «что-то» встретить в лицо, а не прятаться в Москве. Разумеется, подобное решение не нравилось Хохлу, но он промолчал, справедливо полагая, что переубедить все равно не сможет. Своим людям Марина сказала, что едет отдыхать со всей семьей за границу, никто не знал правды, даже личная охрана считала, что провожает хозяйку на Кипр. Чем меньше народу посвящено в тему, тем выше гарантия успеха, потому что уж что-что, а заставить говорить можно любого, Марина это знала как никто. Зачем подвергать себя такому риску?

Аэропорт напоминал муравейник – все вокруг шевелилось, двигалось, разговаривало, куда-то торопилось… Коваль отвыкла от такого количества народа, поселок был тихим местом, где по улицам особо не разгуливают, да и в доме никто не толокся без нужды, зная, что всему на свете хозяйка предпочитает покой и уединение, только спать не любит одна, а в остальное время одиночество ее не напрягает. Надо же, все плачут, что денег нет, а поди ж ты – полный аэровокзал, все куда-то летят, Новый год ведь! Вот он, пресловутый «средний класс» – еще не совсем и не на все хватает заработанного, но уже кое-что могут позволить себе.

На стоянке Марина с тоской провела рукой в перчатке по сверкающему капоту машины, жалея, что так мало удалось погонять на ней. Водитель понял ее настроение:

– Вы же вернетесь, Марина Викторовна, накатаетесь еще, куда торопиться? Жизнь-то длинная.

– Твои слова да богу в уши, Юрка, – произнесла Коваль чуть слышно, отряхивая с перчатки снег. – Что, пора прощаться, мальчики?

– Какое-то настроение у вас странное, – заметил подошедший ближе Сева. – Вроде отдыхать едете, а вид – как на похороны.

«Кто знает!» – подумала она про себя, но вслух не высказалась, молча обняла охранников и кивнула Женьке, державшему на руках уснувшего Егорку.

– Пойдем, дорогой, пора…

У самого выхода Марина обернулась, помахала рукой стоящим на прежнем месте охранникам, те замахали в ответ, и Коваль шагнула в коридор, который вел ее неизвестно куда.

Часть 2

– Ну просто рок какой-то – стоит мне приехать в Москву, как тут зима прекращается! – с досадой проговорила Марина, спускаясь по трапу и подбирая повыше полы черной норковой шубы.

В самом деле, дома было минус двадцать, а здесь, в столице, от силы минус два. В такую погоду у Коваль всегда портилось настроение и начинала болеть голова. Спускающийся следом Хохол о чем-то тихо рассказывал Егорке, а потому никак не отреагировал на ее нытье. Егорка крутил головенкой по сторонам, разглядывая незнакомые предметы – огромные самолеты и движущиеся к ним трапы. Его глаза были похожи на два юбилейных рубля – круглые, блестящие, мальчик улыбался и показывал пальчиком на ближайший к ним самолет:

– Папа, моти, моти! Ж-ж-ж!

Женька смеялся, поправляя ему сбившуюся набок шапку:

– Вот впечатлений у тебя, да, сынок?

– А уж у меня-то впечатлений! – пробурчала Марина, проваливаясь сапогом в наполненную талой водой канавку. – Черт возьми, как я ненавижу такую погоду!

– Котенок, потерпи до машины, – попросил Хохол, догоняя ее. – Конечно, это не дома – снега нет, тепло… Но зато отец доволен будет, да и Егор вон как увлекся, посмотри!

Но ей было не до Женькиных восторгов, она чувствовала, как стучит в висках и подкатывает тошнота.

– Только бы отец не забыл встретить – на такси просто не доеду! – заявила Марина, но отец был пунктуален – она увидела его сразу, едва переступила порог аэровокзала.

– Мариша, детка! – Он бросился к ней, и Марина оказалась в его объятиях. – Господи, опять похудела! – Отец поставил ее на ноги и чуть отстранил от себя, разглядывая.

– Папа, ну что ты! У меня все хорошо, правда. Смотри, вот мой сын…

Отец сделался каким-то суетливым, глаза его увлажнились, а руки едва заметно подрагивали, когда он осторожно принял у Хохла маленького Егора.

– Ну здравствуй, внучек, вот ты какой…

Егор надул губы, собираясь зареветь, но Марина погрозила ему пальцем:

– Что за фокусы? Даже не вздумай!

– Не ругай его, Мариша, – сразу вступился отец, ловя маленькую ручку в красной рукавичке и пожимая ее. – Он просто еще не познакомился с дедом, да, Егорка? Ничего, мы с ним подружимся, я и подарок ему приготовил, дома ждет.

– О, ну тогда точно подружитесь! – с сарказмом сказала Коваль, беря отца под руку. – Это самое меркантильное существо мужского пола, которое попадалось мне на пути.

Отец и Хохол засмеялись, а сын обиделся, точно понял, что смеются над ним, и отвернулся от Марины.

Получив багаж, они направились к стоянке, где отец оставил свою «Вольво». Всю дорогу до дома Коваль просидела, откинувшись на спинку сиденья и закрыв глаза, и Женька, моментально догадавшийся о причине, полез было в карман за таблетками, но она пробормотала:

– Не надо… потерплю… – И он только чуть сжал ее пальцы, словно давая понять, что он рядом.

– Тебе что, плохо, детка? – озабоченно спросил отец, усаживаясь за руль и глядя в зеркало.

– Все нормально, Виктор Иванович, – вместо Марины откликнулся Хохол, снимая капюшон с головы Егорки и развязывая шапочку. – Это у нее после операции такое, нет-нет да и всплывут последствия. Приедем, поспит, отдохнет – и все наладится.

Женькины слова не вселили в отца оптимизма, он сокрушенно покачал головой и завел машину. Егорка пытался дотянуться рукой до Марининых волос, выбившихся из-под шпильки, но Женька не дал, отвернув его к окну и начав что-то тихо рассказывать. Но сын не желал смотреть в окно один, ему непременно нужна была Марина, и он стал выгибаться в Женькиных руках, подвывая и начиная плакать.

– Сынок, не тронь маму, я тебя прошу, – уговаривал его Хохол, но бесполезно, мальчик никак не желал слушаться.

– Папа, нет! Мама! На, на! – и разразился таким ревом на всю машину, что у Коваль в висках заломило с утроенной силой.

– Да не ори! – Женька встряхнул его, и она вмешалась:

– Дай его сюда.

– Прекрати потакать каждому его капризу! Ишь, он решил, что так будет! Нет, будет так, как я скажу! – Хохол повернул Егорку к себе лицом и уставился тому в глаза. – Ты меня понял?

Егорка мгновенно замолчал, только всхлипнул обиженно, выпятив нижнюю губу.

– Я не слышу – ты меня понял? – Но в ответ не раздалось ничего, и Женька засмеялся: – Нет, ты точно сын Коваль! Только она никогда в жизни не признает, что не права!

Марина никак не отреагировала на этот выпад, протянула руки к сыну, и он перебрался к ней, прижался тихо, как мышонок, и только глазенками сверкал в сторону Хохла.

Доехали быстро, отец припарковал машину у подъезда и забрал у Марины Егора. Она выбралась на улицу, вдохнула прохладный влажный воздух, чувствуя, что голова болит еще сильнее и лучше бы поскорее прилечь, пока совсем не расклеилась. Поднявшись в лифте, они оказались перед дверью квартиры, и тут ждал сюрприз – на площадке, прямо возле лестницы, на корточках сидел брат, абсолютно пьяный и какой-то раздрызганный. Подняв мутные, ничего не видящие глаза, он медленно встал на ноги и двинулся к Марине:

– О… королева зэковская приехала! Радость-то у нас какая, да, пап?

Женькина рука преградила ему путь, заставив остановиться. Это разозлило Дмитрия, он пьяно шатнулся в сторону Хохла и зашипел:

– Руки! Руки свои держи так, чтобы ко мне не прикасаться, ты, бычьё татуированное!

– А ну-ка прекрати! – жестко сказал отец, безо всякого почтения схватив генерала за воротник куртки и встряхнув, как нашкодившего кота. – Ты пьян, иди проспись!

– Ну еще бы! У тебя вон дочь приехала, куда мне-то!

Коваль во все глаза наблюдала за пьяным куражом, абсолютно не понимая, что происходит с ее братцем, при чем тут она и ее приезд. Отец тем временем отомкнул дверь квартиры и подтолкнул Марину внутрь, а за ней и Женьку с чемоданами.

– Проходите, Мариша, я сейчас.

Он прикрыл дверь, и Марина услышала звук пощечины:

– Это тебе за то, что ты посмел в таком виде ко мне явиться. И за то, как ты ведешь себя с Мариной. Убирайся.

– Я тебе запомню это, отец.

На лестнице раздались шаги – брат ушел, а отец спокойно вошел в дом, захлопнув дверь.

– Папа… – начала Коваль, но он не дал договорить:

– Мы не станем это обсуждать. Женя, не держи зла на пьяного, ладно? – Отец повернулся к Хохлу, снимавшему с Марины шубу, и тот молча кивнул. – Он проспится и сам поймет, что натворил. Мариша, тебе прилечь надо, ты бледная совсем.

Он увел ее в маленькую комнату, Коваль опустилась на диван, не в состоянии даже поднять руки и расстегнуть пуговицы на кофточке. Отец понял, что ей нужна помощь, позвал Женьку, взяв у него Егора.

– Идем-ка, внучек, посмотрим, что тебе дед купил.

Женька сел рядом с Мариной, взяв ее руку в свою, осторожно подул в лицо, взметнув челку вверх.

– Ну что, котенок, давай раздеваться? – Она промолчала, и Хохол аккуратно снял с нее одежду, уложил и укрыл пледом. – Поспи, ладно? Может, таблетку?

– Неси…

Обезболивающее в комплексе со снотворным сделало свое дело, и Марина уснула, свернувшись под мягким клетчатым пледом.

– Мамуя… – Она почувствовала теплое молочное дыхание Егорки и открыла глаза – сын стоял перед диваном и заглядывал ей в лицо.

– Хочешь ко мне? – И он шустро шмыгнул под плед, обняв Марину за шею горячими ручками. – А ты не спал? – Она подула на его темные завитки на макушке, погладила по спинке. – Не спал?

– Нет!

– А папа где?

– Там! – Егорка показал пальчиком на дверь и снова спрятался под пледом.

Она очень любила такие вот моменты, как сейчас, когда сын прилипал к ней намертво, становясь как бы частью ее. Марина отчетливо понимала, насколько он зависим от нее, от ее образа жизни и что только она в состоянии защитить и уберечь его от неприятностей. Егорка тыкался носом ей в шею и сопел довольно, получив маму в свое полное распоряжение, и Марине захотелось продлить это ощущение, побыть с ребенком как можно дольше, до тех пор, пока непоседливый малыш сам не решит заняться чем-нибудь другим.

– Хочешь, я тебе сказку расскажу? – Она осторожно коснулась пальцем Егоркиного носика, и мальчик, задрав кверху головенку, согласно кивнул.

Единственной сказкой, которую Коваль знала, был пресловутый «Колобок», о чьих приключениях Егор мог слушать бесконечно. Он уже и сам мог кое-что рассказать, помогал Марине отдельными словами, смысл которых понимали только они вдвоем.

– Ну ты молодец! Всю сказку знаешь! – похвалила она, и Егорка довольно надул щеки. – А теперь хватит валяться, давай вставать.

Она откинула плед и поставила мальчика на пол, сама тоже поднялась и направилась к стоящему у самой двери чемодану, чтобы достать халат. Сын внимательно наблюдал за ней, покачиваясь на ножках и выпятив вперед плотный животик. Марина улыбнулась и подмигнула, и Егор тоже старательно заморгал глазами, вызвав у нее приступ веселья. На звук Марининого голоса из кухни пришел Хохол, укоризненно покачал головой, глядя на Егора:

– А мы-то с дедом его потеряли! Ты зачем маму разбудил?

– Я сама проснулась. А отец где?

– Как обычно – готовит ужин на целую роту! – засмеялся Женька, присаживаясь на край дивана и протягивая к мальчику руки. – Иди сюда, бандюга.

– Сколько раз просить – не называй его так! – не оборачиваясь, процедила Коваль. – Он – сын Малыша, а Малыш бандитом не был.

– Ну все! На святое замахнулись! – с иронией проговорил Хохол, вставая и подбрасывая Егорку вверх. – Ткнули твоего папку носом – не зарывайся, пес, помни, кто ты есть!

– Перестань! – поморщилась она, пытаясь воткнуть в узел волос длинную лакированную шпильку. – Я не об этом, ты ведь все и сам прекрасно понял.

Женька поставил Егора на пол и приблизился к Марине, положив руки на плечи и глядя в глаза.

– Понимать-то я понимаю, котенок, но и ты хоть раз бы в мою шкуру влезла. Есть жена, и вроде нет ее, чуть что – и ты мне напоминаешь, что у тебя один муж на всю жизнь, пусть и мертвый уже, но один, и только он имеет на тебя право.

Марина опустила голову, ткнувшись лбом в Женькину грудь. Он был совершенно прав, во всем, до последнего слова… Она не могла привыкнуть к мысли, что Егор Малышев мертв, прошло уже столько времени, а Коваль до сих пор не верила в то, что больше никогда…

– Не надо, Маринка, успокойся… Я не заговорю больше об этом, только не плачь… – Женькины губы коснулись виска, рука поправила выбившуюся прядь волос. – Вот так… не надо плакать, обещаешь, что не будешь?

Марина послушно кивнула, закусив губу и стараясь не дать себе распуститься.

– Ну и умница. Идем, там батя чего-то наготовил, пахнет так, что в желудке спазмы. – Хохол повернулся к усевшемуся на пол Егорке: – Давай руку, ужинать пойдем.

Так, держа обоих за руки, Женька и привел их в кухню, где орудовал, развернувшись во всю мощь своего кулинарного таланта, отец. Кастрюльки и сковородки на плите источали такие ароматы, что у Марины голова закружилась, а в желудке засосало от предвкушения. Отец расставлял на столе какие-то салатники, соусники, миски с закусками, и создавалось впечатление, что к нему пожаловал кто-то из английской королевской семьи.

– Пап, куда столько? – Марина села на табуретку и окинула взглядом поле предполагаемого пиршества. – На неделю хватит.

– Ты не так часто бываешь у меня, хочу побаловать дочь нормальной едой, – улыбнулся отец, снимая очки и убирая их в футляр из крокодиловой кожи. – Посмотри, на кого ты похожа – подросток какой-то, да к тому же еще и больной.

Он подошел к ней и погладил по голове, как маленькую. Коваль подняла глаза и тихо сказала:

– Пап, не надо.

– Все, не буду, – смутился отец, поняв, что именно дочь имела в виду, – она, глава крупной группировки, имеющей весьма нелестную репутацию, не могла позволить себе телячьих нежностей даже дома. – Женя, что ж ты стоишь? Остывает ведь.

Хохол уселся напротив Марины, примостив на колено Егорку и дав ему в руку ложку, которую тот немедленно опустил в тарелку с салатом. Разумеется, они не смогли даже попробовать все, что приготовил отец, это было просто невозможно, и Хохлу пришлось клятвенно заверить расстроенного родителя в том, что ничего не пропадет:

– Придется пострадать, конечно, но что не сделаешь…

Коваль курила, прикрыв глаза, отец с Женькой обсуждали что-то вполголоса, и вдруг до нее донеслась трель мобильного.

– Черт, и тут нашли, – пробормотала Марина, направляясь в комнату и вытаскивая из сумки трубку. – Да!

– Что, сучка, решила отвалить? – полился из телефона глуховатый голос Кадета. – Думаешь, на том и кончится? Нет, я не отступаюсь так просто.

– А не прогулялись ли бы вы, уважаемый, по одному далекому адресу! – Ткнув в пепельницу окурок, она переложила трубку к другому уху. – Я ничего и никому не должна, это ясно?

– О как заговорила! Думаешь, в Москву свалила, так не достану, что ли? – засмеялся Кадет, и у Марины внутри похолодело – откуда он узнал? – Нет, лярва, и там у меня есть руки и уши, да и глаз вполне достаточно. И Хохол твой не поможет. Чтоб завтра же в самолет – и домой, на историческую родину, усекла? Иначе приволокут силой.

Дальше выслушивать она не стала, бросила трубку, но ощущение ледяного холода, сковавшего ее всю, так и осталось. Москва перестала быть безопасным местом для ребенка, вот что означал этот звонок. За себя Коваль не особо боялась, чувство страха за собственную жизнь покинуло ее уже давно, она никогда не задумывалась над тем, что может умереть, погибнуть – слишком много раз была ТАМ, за чертой… Но сын, Егорка, частичка Малыша…

– Кто звонил? – голос Хохла за спиной вернул к действительности, Марина повернулась и посмотрела на озабоченное лицо любовника. – Что ты молчишь?

– Женя, надо немедленно собираться и уезжать отсюда. Это звонил Кадет, он знает, что я в Москве, не исключено, что за нами «хвост».

– И куда ты собираешься?

– Есть только одно место, о котором никто не знает, – она тяжело вздохнула, так как этот вариант нравился ей меньше всего, но выбора, как обычно, не было. – Бристоль, Женя. Дом Малыша.

– Маринка, это нереально – у меня нет визы, у Егора нет паспорта, это не делается за один день…

– Делается! – решительно произнес отец, входя в комнату, и Марина с Хохлом вздрогнули. – Я не хотел вмешиваться, но вы слишком громко обсуждаете. Мариша, все можно устроить, у меня есть связи в английском консульстве, а с документами Егорки… Димку попрошу завтра, ведь день-два еще есть?

Да кто ж его знает, есть ли они, дни эти… Но больше все равно ничего придумать она не могла, поэтому пришлось соглашаться. Одно настораживало – как брат отреагирует на просьбу после утренней встречи? Однако отца это не смущало:

– И не думай об этом, куда он денется! Да еще и сам выступил так по-свински.

Проспавшийся Дмитрий приехал утром с букетом цветов и бутылкой коньяка, покаянно обнял Марину:

– Сестренка, прости пьяного идиота! Столько навалилось всего… Я не хотел тебя обижать, правда, сам не знаю, как вышло. Скажи, что не сердишься.

Она освободилась от его объятий и отошла к окну, глядя во двор. И вдруг что-то не понравилось ей в мирном, будничном пейзаже… Вроде ничего особенного – в песочнице возятся малыши вроде Егора, ковыряют лопатками мерзлые комья, неподалеку стоят группкой мамочки, оживленно что-то обсуждающие. Какая-то бабуля в стареньком сером пальтишке кормит слетевшихся прямо к ней под ноги голубей, сыплет им из кармана семечки… На стоянке у подъезда припаркованы несколько машин… Стоп! Вон та коричневая «шестерка»! Да, Марина видела ее еще в аэропорту, удивилась тогда, почему в столице ездят с такими грязными номерами, за подобное у них в городе штрафуют нещадно… И вчера вечером она стояла здесь, и не уезжала никуда – крыша, капот, багажник – все запорошено снегом, а он шел ночью…

– Дима, подойди сюда, – попросила Марина, и, когда он подошел, показала на неприметную «шестерку» с заляпанными грязью номерами. – Вот эта машина… она была в аэропорту, когда мы прилетели, и стояла здесь вчера вечером…

Генералу МВД объяснять дважды не было нужды, Дмитрий взял телефон, и через десять минут во дворе было полно народа, а пассажиры «шестерки» смирно отдыхали на асфальте со скованными за спиной руками. Марина наблюдала за действом из окна, Хохол все пытался разглядеть лежащих получше, но она сказала, что вряд ли Кадет послал кого-то из людей Беса, скорее всего, это его собственные парни.

– Ну вот, сеструха, можешь спать спокойно, – отрапортовал Дмитрий, возвращаясь с улицы, когда шоу закончилось. – По твою душу ребята приехали, один хлипкий оказался – два удара, и все выложил. Уезжать тебе надо, и как можно скорее. Что нужно – сделаю.

– Паспорт Егорке нужен, с остальным папа поможет.

– В Англию? – догадался брат, обняв ее за плечи.

– Больше некуда. Я оставлю там Егора с Веткой, ты можешь заказать с ней переговоры от своего имени? Я не хочу звонить ей ни домой, ни на мобильный, потому что наверняка это все уже под контролем – она моя единственная подруга.

– Хорошо. Сегодня вечером. Ты бы хоть сказала, что у тебя произошло.

– Да ничего нового, опять разборки. Клуб у меня хочет оттяпать один деятель, обложил кругом – не дернешься. – Марина взяла сигарету и посмотрела на брата. – Дим, а с чего ты вчера так взъелся на меня? Что я сделала такого?

– Мариш, прости, я на самом деле просто водки перебрал. Тут у нас совещание было, и кто-то ввернул про тебя, мол, не родня ли, ну я отвечать не стал, а потом сам себе противен сделался – от родной сестры вроде как отрекаюсь. – Димка тоже закурил, тяжело опустившись на стул и глядя куда-то на стену.

– У тебя неприятности в связи с этим? – догадалась она, и он кивнул:

– Да, служебное расследование назначили.

– Я не родная сестра, сводная, к тому же никогда вместе с тобой не жила.

– Малявка, да не в том дело – просто я мешаю кому-то, и этот кто-то нашел предлог, чтобы выдавить меня из министерства, вот и все. Да и черт с ними, уйду, только и свету, что в окошке! – Брат поглаживал ладонью столешницу и старался не смотреть Марине в глаза, но и без этого она видела, что он переживает обрушившиеся на него неприятности. – Пойду в Академию МВД преподавать. И вообще – хватит уже. Как там сын мой, почему не звонит, не приезжает? – перевел разговор Димка.

– Работы много, он же у меня правая рука, всем в клубе заправляет. Да, сначала были огрехи, но ведь опыт – дело наживное. – Коваль тоже была рада поговорить о чем-то другом, чувствуя себя виноватой. – Да ты сам бы приехал – у Кольки нормальный дом, места полно, пожил бы с сыном.

– Он не женился еще?

– Нет.

Вот здесь бы вполне логично было поинтересоваться у брата обстоятельствами его связи с ее дорогой подругой, но вид Дмитрия не располагал к подобным беседам, Марина прекрасно понимала, что творится сейчас у него в душе. И потому не стала копаться еще и в личной жизни.

– Знаешь, малявка, мне иногда очень хочется махнуть на все рукой, бросить дела, уехать… – признался вдруг брат, беря новую сигарету и рассеянно вертя ее в пальцах. – Вот хоть к тебе, например.

– И что бы ты стал у меня делать?

– Да жил бы просто рядом, а что еще? Охранял бы…

– Вот уж этого добра у меня достаточно! – она улыбнулась, вспомнив немалый штат своей охраны. – Ты ж понимаешь, я уже давно не выхожу из дома одна, всегда только в кольце из огромных мордоворотов, иначе сейчас не сидела бы тут с тобой. У меня даже с Егоркой гуляет бывший спецназовец, особенно после того, как началась эта канитель с клубом. И потом, Дима, пока ты живешь в Москве, у меня дома никто особо не роет, кто есть мои родственники, но стоит тебе приехать и задержаться ненадолго… Мне уже однажды предъявляли за связь с ментом…

– Ну-ка, ну-ка! – заинтересовался неожиданно брат, подавшись к ней. – Этого я еще не слышал.

Марина вздохнула – рассказывать о Ромашине почему-то не хотелось, словно этот роман уличал ее в чем-то постыдном, запретном. Да, собственно, так оно и было – женатый человек, забывший дом и семью ради возможности быть с ней, переступивший через все табу, накладываемые его работой, – разве все это украшало? Скорее – нет.

– Я не хочу говорить об этом, тяжело вспоминать… Поверь, мне иной раз кажется, что совершенно не зря меня окрестили Черной Вдовой, хотя и зовут так только за глаза. Вокруг меня остаются трупы людей, любивших меня, и это я убиваю их уже тем, что просто живу на свете, тем, что все они имели несчастье оказаться рядом со мной…

Брат ошеломленно смотрел на нее, не в состоянии произнести ни слова, не зная, как и что нужно говорить. Коваль уставилась в одну точку и тоже молчала. Такие мысли в последнее время очень часто посещали ее больную голову, Марина вновь и вновь перебирала в памяти всех своих мужчин. Получалось, что в живых остался только Хохол, и ей становилось очень страшно думать дальше. Когда она пыталась обсудить это с самим Женькой, он только хохотал в ответ, уговаривая не мучиться дурью:

– Я бессмертный, котенок, даже думать не смей об этом – я никогда не умру, никогда тебя не брошу.

– Тоже мне – Горец нашелся, Дункан Маклауд! Нет бессмертных, Женечка, а уж мы с тобой вообще в группе риска.

– Мне все равно – только бы ты была рядом.

…К Дмитрию вернулся дар речи, и он начал воспитывать сестру:

– Тебе нужно к психотерапевту, дорогая моя, причем срочно! Нельзя таскать за собой такой огромный груз вины перед всем человечеством! Ты пойми, малявка, судьба – это цепь случайностей и обстоятельств, и мы не в силах изменить их или как-то повлиять на закономерность их появления.

– Умно сказал. Только непонятно.

– Скажу проще – перестань обвинять себя в том, чего не делала, – отрезал брат, стукнув кулаком по столу. – Уверен, тебе и так есть о чем сокрушаться по этой жизни, так не бери крест больше, чем можешь унести.

– Дима, я много лет тащу на себе непосильный груз, ноги подгибаются, сил нет – а нести надо. – Марина снова потянулась к пачке с сигаретами, щелкнула зажигалкой, затянулась, рассеянно глядя в окно. – Если бы тогда, восемь лет назад, мне кто-нибудь сказал, что будет так тяжело жить в этом серпентарии, я бежала бы от Мастифа, не разбирая дороги.

– Не бежала бы ты никуда, дорогуша. – Брат похлопал ее по щеке и отнял сигарету. – Это твой образ жизни, он тебе подходит идеально, ты прирожденная авантюристка.

– Не говори ерунды, а? – попросила Марина, положив голову на скрещенные на столе руки. – Разве можно родиться для того, чтобы постоянно жить в кошмаре?

Дмитрий не был в курсе всех событий ее жизни, да и зачем ему это знать, ведь многие вещи нельзя доверять даже родственникам, но, в принципе, отчасти был прав – вряд ли она согласилась бы отказаться от того, что у нее есть.

Он побыл еще немного, пообщался с Женькой, наступив себе на горло и извинившись за свои слова, сказанные в адрес Марининого любовника, а потом засобирался уезжать.

– Ты так и живешь в общежитии? – Коваль стояла в прихожей, опираясь спиной о дверной косяк, и наблюдала за тем, как брат надевает пальто, тщательно расправляет шерстяной шарф на груди, роется в карманах в поисках перчаток, которые сам же и бросил на тумбу под зеркалом.

– Да.

– Может, останешься здесь?

– Нет, не останусь – вас и без меня четверо. – Дмитрий нашел, наконец, перчатки и посмотрел на нее. – И вообще, в моем возрасте, когда что-то затеваешь, стыдно надеяться на помощь отца, вот так-то, сестренка.

– Это упрек?

– Глупая ты. С тобой совсем все по-другому, ты – женщина, и это нормально для тебя – просить отца о поддержке, а я – здоровый, старый уже мужик.

– Тебе всего сорок пять. Мой муж был старше…

– О, ну поехала! – выходя из комнаты с Егоркой на руках, высказался Хохол. – Ты прекратишь изводить себя? На вот, ребенка возьми лучше – глаза трет, спать ему пора, время-то к обеду уже.

Марина машинально протянула руки и взяла Егорку, сразу вцепившегося ручками в ее халат, пригладила торчащие завитки на макушке. Дмитрий смотрел на них как-то грустно, словно сочувствовал в чем-то, потом подмигнул мальчику, и тот спрятал личико, уткнувшись Марине в шею. Брат рассмеялся:

– Мамкин сын! Пойдешь ко мне на руки? – Он потянул Егорку за рукав рубашки, но он только помотал головой, не отрываясь от матери. – Ну как хочешь. Потом проситься станешь – не возьму! – шутливо пригрозил Дмитрий, направляясь к двери. – Завтра с утра позвоню, расскажу новости.

Когда дверь за ним захлопнулась, Женька обнял Марину за плечи и тихо спросил:

– Котенок, у тебя все нормально?

Она только плечами пожала и пошла укладывать ребенка. Это удалось далеко не сразу, пришлось исполнить весь репертуар – сказку про Колобка и колыбельную из «Спокойной ночи, малыши!», только после этого Егор Егорович соизволил уснуть, чуть оттопырив нижнюю губу и вскинув вверх обе руки. Коваль посидела с ним еще минут десять, убедилась, что уснул он крепко, и тихонько вышла на кухню, плотно закрыв дверь.

Отца не было, из кабинета слышался звук щелкающих клавишей пишущей машинки – значит, работает, обложившись своими блокнотами и записками. Хохол с большой кружкой чая развалился на стуле в углу между столом и холодильником, о чем-то думал, глядя на висящий напротив календарь. Через четыре дня – Новый год…

Марина опустилась на табуретку напротив Женьки и потянулась к чайнику. Хохол встрепенулся, отставил свою кружку:

– Пришла? Сейчас я налью…

– Не надо, сиди.

Опять повисла пауза, длинная и какая-то тягостная. Обоих беспокоила неопределенность собственного положения, невозможность просчитать, что же будет дальше. Неизвестно, как Хохла, а Марину это все просто злило и раздражало, она привыкла владеть ситуацией и управлять ею, а сейчас, увы, это зависело не от нее.

– Женя, – решилась Коваль, обхватив горячую кружку руками и глядя на плавающий в чае лимон, похожий на ломтик солнца. – Ты можешь не ехать со мной, если не хочешь… Я понимаю, тебе неприятно, что опять всплыло имя Егора, что опять у меня появились связанные с ним воспоминания… Ты волен делать то, что хочешь сам, я приму все, что ты решишь…

– И к чему этот гнилой базар? – прищурился Хохол. – Ты не хочешь, чтобы я летел с тобой в эту самую Англию? Так скажи, и не надо тут огород городить.

И вот тут до нее дошел скрытый смысл и его напряженного молчания, и вот этой фразы, высказанной таким тоном, – да это ж он про Ветку! Значит, слышал, о чем Марина просила Дмитрия утром, и моментально сделал свои выводы, бестолковый. Она поднялась и подошла к нему, взяв в ладони его лицо и внимательно вглядываясь в глаза. Женька тоже смотрел на нее, чуть прищурившись, потом его руки легли на талию.

– А ведь я догадалась, к чему концерт, – сообщила Марина, наклоняясь и целуя его.

– И к чему?

– Ты опять меня ревнуешь.

– Не новость, – слегка пожал плечищами Женька, пытаясь усадить ее к себе на колени, но она не позволила, отстранившись.

– Да, родной, не новость. И это смешно – я ведь уже давно не делаю этого, ты помнишь? С тех пор как появился Егорка, я стала совершенно добропорядочной женщиной.

– Ты-то? – засмеялся он, изворачиваясь и целуя ее руку. – Котенок, ты никогда не будешь такой – это просто будешь не ты…

– А ты хочешь, чтобы все поменялось? – изучающе глядя в его лицо, поинтересовалась Коваль, и Хохол отрицательно мотнул бритой головой.

– Ни за что, котенок. Я люблю тебя такую, и не смей менять хоть что-то.

Марина засмеялась, прижимаясь щекой к его затылку и поглаживая колючую щетину пальцами – ей всегда нравилось это ощущение. Женька усадил-таки ее на колени, обнял, уткнувшись лицом в грудь и вдыхая тонкий аромат духов, исходящий от шелкового халата. Коваль прижалась к нему, чувствуя, что вот так может сидеть вечно – он рядом, значит, ничего с ней не случится. Голова как-то незаметно склонилась на его плечо, Марина закрыла глаза, прислушиваясь к осторожным поглаживаниям, расслабляющим ее.

– Может, приляжем пойдем? – прошептал Женька на ухо, но Марина помотала головой:

– Там Егорка спит… Давай здесь посидим, мне так хорошо…

– Ну раз тебе хорошо…

И они просидели так до тех пор, пока по коридору не зашлепали босые ножки сына. Войдя в кухню и увидев мать на руках у Женьки, Егор надул губы и заревел, подходя ближе и вцепляясь ручками в Женькину майку:

– Папа, нет! Нет!

– Что нюни распустил? Да, мама со мной сидит, и нечего тут реветь! Ишь, барин! – Женька одной рукой поднял мальчика с пола и усадил на второе колено. – Все?

Егорка тер глаза кулачками и продолжал хныкать – он любил быть во всем первым и единственным, ни с кем не делить внимание, будь оно Маринино или Женькино. И это всегда бесило Хохла, он постоянно ругал Коваль за то, что она привила сыну эти привычки.

– Я что – и с ним тебя должен делить? – гневно спрашивал Хохол в подобных ситуациях. – Ты кого растишь, скажи? Мажора себялюбивого?

– Отстань! – отмахивалась она. – Он маленький.

– Да?! И долго еще он будет маленьким?

– До пенсии! – отшучивалась Марина и старалась, как могла, сгладить Егоркин эгоизм.

Сегодня же он, на удивление, быстро успокоился, слез вдруг с Женькиного колена и направился куда-то, обиженно поджав губы. Марина с Женькой недоуменно переглянулись, а потом Хохол высказал предположение:

– К деду пошел, точно! Подхалим!

– Перестань, это ребенок, ему внимания хочется.

– Ему все время что-то хочется, – пробурчал Женька, поправляя воротник Марининого халата. – Ты только не думай, что я его не люблю, он ведь мне как сын, просто я хочу, чтобы он правильным пацаном рос, а не выделывающимся делованом.

– Ой-ой-ой, какие фразы! – поморщилась Коваль, разглаживая пальцем сошедшиеся на переносице Женькины брови. – Оставь ребенка, я сказала! Ты не знаешь, что такое не видеть материнской ласки, когда никто тебя по голове не погладит, на ночь не поцелует и спокойной ночи не пожелает.

– Да, котенок, не знаю. У меня до двенадцати лет было классное детство – ни в чем отказа не знал, батя нас упаковал прилично, мать работала, деньги были. Это уж потом, когда отца расстреляли, пошло-поехало, а сперва-то… – Хохол вздохнул, помолчал немного, дотянулся до кружки с давно остывшим чаем, сделал глоток. – Я батю любил, он меня баловал, игрушки покупал. Я ж родился после его второй ходки, он тогда вроде завязать решил, годы не молодые были уже, семью захотелось, то-се, дом там, покой, да потом все по новой – до расстрельной статьи…

– А ты на него похож?

– Да, он тоже здоровый был, кулаком табуретку расшибал, я помню. А ты вот на своего почти не похожа – глазами только и взглядом.

– Я похожа на его мать. Хочешь, вечером попрошу, он фотографии покажет? – Марина вспомнила, как сама впервые увидела семейные снимки, сбежав к отцу с Кипра, чтобы не выяснять отношений с мужем и любовником одновременно.

– Хочу.

Их воспоминания были прерваны появлением отца, державшего на руках Егорку. Мальчик хитро косился в родительскую сторону и обнимал деда за шею, а тот заговорщицки ему улыбался. Игнорируя присутствующих, они направились к стеклянному навесному шкафу, откуда на свет появилась ваза с конфетами, и одна из них, самая, разумеется, большая, немедленно перекочевала в руку Егора, а оттуда моментально попала в рот.

– Папа! – укоризненно произнесла Марина, вставая с Женькиных колен и подходя к отцу. – Скоро ужин, а ты ему конфету!

– Ничего, мы договорились, да, внучек? – Хитрый внучек, конечно, кивнул, но в том, что ужинать он не станет, Коваль не сомневалась. – Мариша, ты возьми пока Егора, а я на стол накрою.

– Не надо, пап, я сама, ты отдохнул бы.

Отец посмотрел на нее каким-то странным взглядом, словно не подозревал раньше, что она тоже может что-то сделать по дому или сказать доброе слово. Он послушно опустился на табуретку, примостив Егора поудобнее.

– Ну сама, так сама. Женя, я звонил в посольство, сегодня попозже подъедет человек за паспортами, через сутки все будет готово, – обратился он к Хохлу, который в ответ благодарно улыбнулся.

– Спасибо, Виктор Иваныч, без вас пропали бы.

– А ты раньше не был в Англии?

Хохол фыркнул, но потом опомнился:

– Куда мне? Я и на Кипр-то попал только из-за вашей дочери, и в Египет. Рожей не вышел – по заграницам раскатывать.

– Ну зачем ты так? – отец покачал головой, и Хохол засмеялся:

– Да ладно, Виктор Иваныч, я ж привычный. Как сказал ваш сын – быдло татуированное. Не пойму, почему Маринка так никогда не говорила…

– Я тебе объясню. Потом. Если не побоишься, – ласково пообещала она, не отрываясь от процесса разогревания ужина. – Пап, мы вечерком фотографии посмотрим? Я хотела Женьке бабушку показать, можно?

– Конечно, детка, конечно.

После ужина они расположились в зале с большим альбомом, рассматривали снимки, и тут всех поразил Егорка, ткнувший пальчиком в фотографию Дмитрия в милицейской форме:

– Мама, мент, мент!

Марина сперва не поняла, но потом, когда смысл сказанного ребенком дошел до нее, она не сразу смогла определить, что делать – хохотать или ругаться… Выручил отец – он разразился таким смехом, что и она не удержалась, и Женька, и только Егорка не мог понять, что же так рассмешило всех.

– Егор, нельзя так говорить! – отсмеявшись, проговорила Марина как можно строже, хотя это удалось ей с большим трудом. – Это дядя Дима!

– Мент! – упрямо повторил Егорка, вызвав новый приступ веселья.

– А что ты хотела? – сквозь выступившие от смеха слезы спросил отец. – Это же твой сын, дорогая!

– Папа, я ничего не имею против людей этой профессии, особенно если они меня не трогают, и разговоров подобных в нашем доме не ведется. Где этот поросенок нахватался?

– Где-где… С Котом его надо пореже оставлять, тот же вообще нормальных слов не знает – все по фене, – пробурчал Женька, ловя Егорку за майку и усаживая рядом с собой. – Еще раз услышу – накажу!

Егорка надулся и вдруг уставился прямо в глаза Женьке исподлобья, совсем так же, как частенько делала Марина, когда была чем-то недовольна. Хохол просто взбесился:

– Вот! Ты видишь теперь?! Он уже сейчас тебя копирует!

– Перестань! – Она забрала Егорку к себе, развернула лицом и тихо, но твердо сказала: – Больше никогда не смей так смотреть на отца, ты понял?

Но в сына сегодня вселился какой-то мелкий чертенок, и Егор попытался воздействовать и на нее таким же образом. Разумеется, с Мариной это не прошло – она тоже уставилась ему в глаза, и мальчик не выдержал, спрятал свою мордочку у нее на груди.

– Вот так! Соплив еще, сынуля, на меня глаза выставлять, – Марина пошлепала его по попке, поцеловала в макушку. – Жень, может, на улицу выйдем хоть на полчасика?

– Нет, не выйдем, – спокойно отрезал Женька, продолжая перебирать фотографии. – Забыла, зачем и почему мы с тобой здесь?

– Мариша, в самом деле – потерпи пару дней, – подключился и отец.

Она тяжело вздохнула, и тут раздался телефонный звонок. Отец взял трубку, потом протянул Марине:

– Тебя.

– Кто? – прошептала она, почему-то вдруг испугавшись, но это звонила Ветка. – Ты откуда звонишь?

– С переговорного, не волнуйся, – успокоила подруга. – Привет, как вы там?

– Вета, давай оставим эти светские разговоры. Мне нужна твоя помощь.

– Сама сказала – оставим светские разговоры! – перебила она нетерпеливо. – Короче – что?

– Я уезжаю в Бристоль, мне надо, чтобы и ты туда прилетела и пожила там вместе с Егором, потому что я просто обязана вернуться, иначе начнутся проблемы.

– Да не вопрос! Но виза…

– Мой отец тебе поможет. Так согласна?

– Все, уговорила! – засмеялась подруга. – Я позвоню сразу, как только в Москву прилечу.

У Марины отлегло от сердца – если Ветка не привезет за собой еще какой-нибудь «хвостик», то все должно получиться…

Они улетели тридцатого числа, отец и брат, провожавшие их в аэропорт, выглядели расстроенными, Марине тоже было не до улыбок. Еще одно беспокоило – приезд Ветки, которая должна будет пару-тройку дней пожить у отца. А уж в том, что она воспользуется шансом и приласкает одинокого нынче братца, Коваль и вообще не сомневалась. Улучив момент, когда отец и Женька отвлеклись разговором, она взяла Димку за рукав куртки и отвела в сторонку:

– Слушай-ка, братец, давай начистоту – что у тебя с моей подругой?

Дмитрий скривился, как от зубной боли, полез за сигаретами, долго прикуривал, а потом, стараясь не смотреть ей в глаза, проговорил глухим голосом:

– Уже ничего.

– Да? Что-то не убедили вы меня, господин генерал!

– Зачем тебе знать?

– Я не хочу, чтобы случилось что-то такое, чего потом нельзя будет исправить, – понизив голос почти до шепота, сказала Марина. – Дима, пойми, хоть Ветка и подруга мне, но она та еще штучка, уж поверь. Я не сказала бы тебе при других обстоятельствах, но сейчас… Ты знал, что она живет с Колькой?

– Да, – вздохнул брат, выбрасывая окурок в стоящую неподалеку урну. – Но…

– Погоди! – перебила она, набрав воздуха в легкие и вываливая следующую информацию: – А то, что она спала с моим Женькой? А со мной?

У Дмитрия было такое выражение лица, что Коваль пожалела о сказанном.

– Дима, я знаю, это ужасное открытие, будь я нормальной, тоже обалдела бы… Прости.

Он посмотрел на нее так, словно она всадила ему в грудь финку и медленно поворачивает ее лезвие, – такая боль была в его глазах…

Коваль обняла его за шею, прижалась лицом к холодной коже куртки и снова пробормотала что-то о прощении, но Дмитрий молча отцепил ее руки, развернул лицом к отцу и Женьке и слегка подтолкнул в спину: мол, иди отсюда.

– Дима…

– Иди, мне нужно побыть одному, – проговорил брат, отворачиваясь и направляясь к бару. – Я вернусь к регистрации…

Марина готова была убить себя за все, что сказала ему сейчас, но и по-другому тоже было нельзя, рано или поздно он все равно узнал бы, так пусть уж лучше от нее, чем из третьих рук, да еще с приукрасами и дополнениями.

– Куда это Дмитрий направился? – удивился отец, провожая взглядом удаляющегося сына.

– Не знаю…

Но Хохол, прекрасно знавший Марину и чувствовавший ее настроение буквально кожей, моментально понял, в чем дело, вернее – в ком.

– Зачем? – тихо, так, чтобы не слышал увлекшийся внуком отец, спросил он.

Марина подняла на него глаза, прекратив, наконец, изучать мраморные плитки под ногами:

– Так будет лучше, Женя… Поверь, то, что я сделала, на многое откроет Димке глаза. Я не сомневаюсь, что и развод с Люсей – это только из-за Ветки, Димка решил, что влюбился, что, возможно, это последнее сильное чувство в его жизни… Кризис среднего возраста – слыхал такое?

– Ты мне не заливай тут! Кризис! Зачем ты ему сказала про себя? Ведь сказала же? – не отставал Хохол. – Не думаю, что он так отреагировал только на сообщение о Николае или даже обо мне!

– Ты прав…

– Дура ты, Маринка! Ну что за язык у тебя?

– Перестань, – попросила она, устав от его нападок. – Дай лучше сигарету.

Дмитрий так и не пришел проститься, отец был недоволен, но сдержался, не стал высказываться по этому поводу. Крепко обняв дочь, он попросил:

– Ты позвони мне сразу, как прилетите. Обещаешь?

– Да, пап, конечно. Ты только не расстраивайся, я тебя очень прошу. – Она поцеловала его в щеку, прижалась к нему, чувствуя, что он еле-еле сдерживается, чтобы не всплакнуть на дорожку. – Папа, пожалуйста…

– Все, дочка, не буду, – пробормотал он, отворачиваясь. – Женя, ты уж смотри там за ними, – обратился отец к Хохлу, стоящему рядом с Егоркой на руках.

– Да не беспокойтесь, Виктор Иваныч, все нормально будет. Егор, деду помаши ручкой.

– Дед! – гордо сказал сын, удивив всех, а отца растрогав просто до слез.

– Внучек, молодчина! Ты еще к дедушке приедешь?

– Да!

– О, прогресс! – иронично улыбнулся Женька. – Сын Коваль сказал кому-то «да»!

– Может, ты прекратишь меня цеплять?

– А что, правда глаза колет? – по-прежнему улыбаясь, он обнял рукой, притягивая к себе и целуя в нос.

– Поторопитесь, Женя, время идет. – Отец пожал Хохлу руку, неловко поцеловал Егорку в щеку, снова обнял Марину. – Удачи тебе, детка.

– Папа, прекрати, я расплачусь и буду похожа на ведьму…

Если бы Хохол не потащил ее за собой, она точно разревелась бы, настолько жалко ей было оставлять отца совсем одного под Новый год, особенно после того, как квартира была полна народа.

…Перелет был утомительный, Егорка измучился сам и измучил Марину с Женькой, капризничал, плакал, никак не желал укладываться спать, потом уснул все же, но вскакивал каждые двадцать минут, проверяя, не ушла ли куда-нибудь мать. Женька и сказки ему рассказывал, и в иллюминатор пытался с ним смотреть, и чего только не придумывал, чтобы хоть как-то утихомирить разбушевавшегося малыша. Еще хорошо, что салон бизнес-класса был практически пуст, кроме них только двое пассажиров, никак не реагировавших на причуды мальчика. Наконец стюардесса решила проблему, включив мультфильмы, и Егорка угомонился, уставившись на экран телевизора.

– Господи, спасибо тебе за то, что ты подарил миру Диснея! – пробормотала Коваль, обрадованная возможностью наконец-то закрыть глаза и хоть немного вздремнуть – предстоял трехчасовой переезд на машине. Которую еще нужно где-то раздобыть…

На удивление, в Лондоне не было ни дождя, ни снега, только смог, плотный и серый. Оставив Женьку с ребенком в здании аэропорта, Марина отправилась искать бюро проката автомобилей, что удалось довольно быстро, да и там проволочек тоже не возникло, все-таки она вполне прилично владела английским. Оформив документы, она позвонила Саре, удивив ту просто до немоты.

– Здравствуйте, Сара, это Марина, вы меня помните?

– О… – повисла пауза, потом Сара нерешительно произнесла: – Мисс Коваль?

– Все правильно. Сара, я знаю, что у вас есть ключи от дома Грега, он всегда оставлял их вам. Вы не могли бы, если это не очень обременительно, подъехать к его дому и дождаться меня? Я сейчас в Хитроу, но часа через три приеду. Я была бы очень вам признательна.

«Черт, ненавижу эти расшаркивания, даже челюсти сводит, но делать нечего, тут так принято, придется как-то смириться. Хорошо, что ненадолго».

– Конечно, мисс, – ответила тем временем Сара. – А мистер Грег с вами прилетел?

А вот об этом Коваль и не подумала, здесь ведь никто не знает, что Егор мертв…

– Н-нет, – с запинкой призналась она, лихорадочно соображая, что бы такое сказать. – Он не приедет, у него… много срочных дел в России… Словом, я прилетела сюда с сыном, а мистер Грег остался в Москве, вот, – извернулась, наконец, Марина, мечтая, чтобы Сара не стала расспрашивать дальше.

– Тогда мы увидимся к вечеру, я приготовлю ужин.

– О, не стоит беспокоиться, Сара! – Все, что угодно, только не Сарина знаменитая стряпня, по сравнению с которой, наверное, сечка на зоне выглядит блюдом из VIP-ресторана. – Я хочу вечером прогуляться по городу, так что ужинать дома все равно не буду, не утруждайте себя.

– Как хотите. До вечера, мэм.

– Да, до вечера.

«Уф, слава богу, можно ехать…»

Позвонив Хохлу на мобильный, Марина велела выходить к машине. Сунув ей на переднее сиденье Егорку, Женька затолкал чемоданы в багажник и вопросительно глянул на Марину.

– Что?

– Ты сама поведешь?

– Женя, я хоть немного знакома со здешними правилами и манерой езды, а ты моментально влипнешь куда-нибудь. И потом, это левостороннее движение – что-то кошмарное даже для пассажира, а уж для водителя… Да что я рассказываю, сам сейчас все увидишь, дорога-то дальняя.

Столько мата уста Хохла в ее присутствии никогда не извергали. Коваль хохотала, глядя в зеркало на его выражение лица, припоминая свою первоначальную реакцию на езду «не по-нашему».

– Что, страшно?

– Какой урод додумался такую схему движения сделать? Полное ощущение, что по встречке прешь! – возмущался Женька, прижимая к себе задремавшего Егора. – Ты не гнала бы слишком-то, вдруг не успеешь среагировать.

– Я и так не гоню, это ж не Россия, тут полисмену деньги не всунешь – не принято, могут и закрыть. – Марина и в самом деле ехала предельно аккуратно, не нарушая ничего и внимательно следя за дорогой.

– Ты не устала?

– Нет, а ты остановиться хотел?

– Да, покурить бы да ноги размять. Кабанчик наш тяжелый, отлежал мне все, – пожаловался Женька.

Коваль остановилась у небольшого придорожного кафе, вышла из машины, сбросив шубу, в которой стало жарковато. Хохол, осторожно уложив спящего Егорку на сиденье и прикрыв своей дубленкой, тоже подошел к ней, обнял за плечи:

– Ну, что? Теперь можем вздохнуть спокойно?

– Думаю, да. Как тебе здесь?

– Пока не знаю. Да и что можно рассмотреть из окна машины? Поживем немного, осмотрюсь, потом скажу, – улыбнулся Женька, легонько щелкнув ее по носу. – И потом, мне хорошо везде, где есть ты. Кофе хочешь?

– Было бы неплохо. Только машину надо замкнуть и периодически выходить. Здесь нельзя оставлять ребенка без присмотра – оштрафуют.

– Беспредел похлеще нашего, – определил Хохол, направляясь к дверям кафе.

Марина закрыла машину, вошла следом за Женькой, усевшимся уже за столик в самом углу зала, взяла протянутую официанткой карту. Ей почему-то сразу приглянулось это заведение, милое, уютное, скорее всего, хозяева – какая-нибудь пожилая семейная пара и все их работники стараются поддерживать домашнюю атмосферу.

– Есть будешь что-нибудь?

– Не отказался бы, – признался Женька. – Чем кормят-то?

– Хочешь рулеты из бекона? Это вкусно.

– Давай.

Марина сделала заказ, попутно узнав, чем сможет покормить ребенка, когда он проснется, и вежливая девушка предложила омлет и молоко с хрустящими булочками. Пока они пили кофе, в кафе вошли три девушки, явно студентки какого-нибудь колледжа, возвращающиеся из Лондона. Усевшись за столик напротив, они принялись изучать Марину и ее спутника, на что Хохол презрительно фыркнул и, наклонившись через стол, без всякой боязни быть понятым, проговорил:

– Ну если тут все бабы такие, я прекрасно понимаю Малыша!

Коваль захохотала, откинувшись на спинку стула – девчонки были и впрямь как на подбор – страшненькие и безвкусно одетые.

– Пойду, может, Егор проснулся. – Хохол поднялся и вышел, а Марина отломила кусочек булочки, вдохнула умопомрачительный запах свежей выпечки, откусила, чуть прижмурив глаза.

Она очень редко ела хлеб не потому, что боялась испортить фигуру, просто организм не требовал, но сегодня почему-то так захотелось хрустящей корочки, вот так, без всего, просто горбушку. Пока Марина прислушивалась к ощущениям, вернулся Женька с Егором на руках, вид у ребенка был обиженный, глаза заплаканные. Увидев мать, он протянул ручки навстречу и заголосил:

– Мамуя!

– Не вопи! – приказал Женька, снимая с него теплую пуховую куртку и шапку. – Чего ревешь? Не мужик, что ли? Представляешь, подхожу к машине, а он голосит не хуже сигнализации!

– Он просто испугался, да, мой маленький? – Марина взяла сына на руки, поцеловала в щеку. – Ты нас потерял? Ну все, мы нашлись, давай кушать будем.

Егорка успел порядком проголодаться, а потому она только успевала подносить ложку к его открытому рту. Очень быстро справившись с омлетом и булочкой с маслом и джемом, он выпил молоко и потянулся к блюдцу с шоколадкой, потом хитро посмотрел на Марину и сунул кусочек ей в рот. Хохол улыбнулся:

– Подхалим! Такой шкет еще, а уже знает, как к женщине подъехать.

Коваль прижала сына к себе, спрятав лицо у него на шейке, и Егорка, боявшийся щекотки, завизжал. Убиравшая с соседнего столика официантка улыбнулась:

– Какой у вас симпатичный малыш, мэм! И так похож на вас!

– Спасибо. Принесите счет, если можно.

– Минутку, мэм.

Девушка убежала, а Хохол пожаловался:

– Как я тут перекантуюсь, ведь ни слова не понимаю?

– Учи, – пожала плечами Марина, и он засмеялся:

– Ага, как в кино – девушка? Чувиха!

– Прекрати. Терпеть не могу, когда ты стараешься казаться глупее, чем есть на самом деле. Стоит только захотеть и немного напрячься – и все поправимо, вот увидишь. Хочешь, я с тобой позанимаюсь?

– Хочу. И не только языком… – прошептал он, опуская руку под стол и касаясь ее колена.

– Балда! Я тебе не о том…

– А я о том. Я соскучился по тебе, котенок. Скоро доедем-то?

– Еще час примерно.

– О-о-о! – простонал Женька, закрывая глаза. – Я не вынесу!

Неожиданно поваливший мокрый снег замедлил продвижение часа на два, если не больше, на дороге образовались огромные пробки, ездить по покрывающейся ледяной коркой трассе англичане не привыкли, а потому двигались с черепашьей скоростью, нервируя Марину – она-то неслась бы по-прежнему. Женька задремал, прижав к себе Егорку, который тоже клевал носом после вкусного обеда. Когда, наконец, Коваль въехала в Бристоль и нашла поворот на улицу, где стоял дом Малыша, было уже около семи часов вечера, смеркалось, но во дворе горел фонарь – значит, Сара здесь. Так и было – ее зеленый «Мустанг» стоял под самым фонарем, и на крышу медленно падали крупные снежные хлопья, переливаясь в ярком свете лампы. Марина остановила машину, повернулась назад и дотронулась рукой до Женькиного колена:

– Жека, вставай, приехали.

– А… что? – сонно пробормотал Хохол, не открывая глаз.

– Приехали, говорю, просыпайся.

Женька наконец открыл глаза, потянулся и энергично затряс головой, прогоняя остатки сна. Коваль, улыбаясь, смотрела на него. А Женька тем временем легонько тормошил Егорку, пытаясь разбудить, но мальчик только заворочался на сиденье и продолжал спать.

– Не трогай, пусть спит. Давай я его возьму.

– Ну возьми. – Женька помог ей уложить Егора на руки и, выбравшись из машины, стал открывать багажник.

Дверь распахнулась, и на крыльце возникла Сара в своих неизменных очочках. Правда, волосы были подкрашены в пепельный цвет и распущены по плечам, а вместо традиционных серых брюк и свитера на ней было изумрудного цвета платье, доходившее до щиколоток. Нарядилась, красавица…

– Здравствуйте, Сара, – приветливо произнесла Марина, и та тоже весьма радушно улыбнулась:

– Добрый вечер, мэм. Как добрались? Надеюсь, дорога не слишком вас утомила?

– О, не беспокойтесь, все в порядке. Познакомьтесь – это мой… охранник, его зовут Евгений. А это мой сын.

– Какой милый мальчик, – осторожно заглядывая в личико спящего Егорки, проговорила Сара. – И так похож на мистера Мюррея!

– Да…

– О, какая я глупая! Держу вас на пороге, а на улице такая мерзкая погода! – спохватилась Сара, распахивая дверь пошире и пропуская Марину и Женьку в прихожую. – Мэм, а ваш охранник говорит по-английски?

– К сожалению, нет, но это не проблема, так ведь?

– Конечно. Идемте наверх, нужно уложить малыша в постель, чтобы он мог нормально спать.

Осторожно, чтобы не разбудить, Марина раздела сына и уложила его на широкую кровать в спальне, стараясь не думать о том, что всего год назад лежала на этой самой постели с тогда еще живым Малышом, даже не догадываясь о том, при каких обстоятельствах окажется здесь вновь. Убедившись, что Егорка спит, она спустилась вниз, в маленькую кухню, где уже сидел с сигаретой в руке Хохол и неприязненно поглядывал в сторону лопочущей что-то Сары.

– Котенок, она вообще затыкается когда-то?

– Обычно она больше молчит, а сегодня прорвало – я никогда не слышала от Сары столько слов, – по-русски ответила Марина и обратилась к бестолково мечущейся по кухне домработнице: – Сара, спасибо вам за то, что встретили.

– Я могу быть свободна?

– Да.

– Отлично. Когда и в какое время я снова понадоблюсь вам, мэм?

– А как вы решали этот вопрос с мистером Мюрреем? Мне не хотелось бы нарушать привычный для вас уклад и обременять просьбами.

– О, не беспокойтесь! Мистер Мюррей предпочитал, чтобы я приходила три раза в неделю, один – в выходной и два – в будние дни, а в какие именно, я могла решить сама, у меня есть ключи. Если вас устроит…

– Да, разумеется. И еще… Сара, я пробуду здесь совсем недолго, может, неделю, а потом приедет моя подруга. Она прекрасно владеет английским, так что проблем в общении не возникнет. Дело в том, что я хотела бы оставить здесь мальчика на некоторое время, и Виола будет присматривать за ним. Я уверена, что вы поладите.

Кроме того, Коваль была уверена еще и в том, что поладят они не только в бытовых вопросах, но и в постельных, если учитывать то, что рассказал о Саре Егор и что она сама знала о своей подруге. Скорее всего, скучать им обеим не придется…

Проводив Сару, Марина вернулась на кухню и подошла к мрачному Женьке, рассеянно глядевшему в окно.

– Ну что ты, мой мальчик? Тебе здесь не нравится?

– А тебе? – он привлек ее к себе и требовательно посмотрел в лицо. – Только честно.

Коваль молчала, не в состоянии ответить ни утвердительно, ни отрицательно. С одной стороны, здесь все напоминало о Егоре, это был его дом, этих вещей он касался руками, здесь он жил… А с другой… его ведь нет больше, и каждое напоминание о нем причиняет невыносимые страдания. И Женька заметил это мгновенно, едва они переступили порог.

– Ну что молчишь? Я вижу, котенок, как ты мучаешься и стараешься спрятать от меня свою боль, – тихо продолжил он, поглаживая ее по спине.

– Женька, если б ты только знал… – выдохнула Марина, стараясь не заплакать. – Я помню каждую секунду, проведенную в этом доме, каждое мгновение… Ты видел этот жуткий постер во всю стену в гостиной? А еще один такой висит в спальне, и от него по-прежнему пахнет моими духами – это Егор… – Она подавила в себе новую волну рыданий, помолчала, уткнувшись лбом в Женькино плечо. – Женя… я не могу… это так больно, оказывается… Даже собственный дом не причиняет мне таких страданий, как этот…

Хохол усадил ее на колени, поцеловал в висок:

– Все, успокойся. Ты просто подумай о том, что иначе не получится, нельзя нам с тобой сейчас по-другому, только здесь Егорка в безопасности, только здесь ему ничего не угрожает. Котенок, ради этого нужно потерпеть.

– Я все понимаю, Женечка, но мне очень тяжело, я и не думала, что это будет так…

Разумеется, подготовиться к Новому году как следует они не успели, пришлось довольствоваться искусственной елочкой, наспех купленной в ближайшем супермаркете и украшенной серебристыми шарами и мишурой. Но подарки сыну все-таки лежали под деревцем, упакованные в красивую бумагу, да и столик в гостиной был накрыт Мариниными любимыми японскими блюдами, и большой букет желтых хризантем красовался тут же – Хохол добыл их неведомо где и как, абсолютно не владея языком.

Втроем они встретили Новый год по российскому времени, потом Егорка долго и старательно копался в подарках, вытаскивая то какой-нибудь пистолет, то машинку, то очередного плюшевого мишку, которых у него дома была целая гора. Но любимым все равно оставался тот, которого он первым взял в руки, едва переступив порог своей новой комнаты, и этого медвежонка он привез с собой и сюда, так как без него не засыпал. Спустя час Егорка начал тереть кулачками глаза, и Марина пошла наверх, уложила его, почитала сказку, но совсем недолго – утомительный ночной праздник сделал свое дело, и Егор уснул, едва она произнесла волшебную фразу: «Жили-были дед и баба…» Пригладив растрепавшиеся волосенки сына, Марина поцеловала его в щечку, положила рядом с ним подушку, чтобы не упал, и спустилась вниз, к Женьке, сидевшему в кресле перед включенным телевизором.

– Елки, даже новости не посмотреть – ни фига не понимаю! – пожаловался Хохол, протягивая ей стакан с текилой. – Что, котенок, за то, чтобы нам с тобой все удалось?

Марина кивнула, соглашаясь, выпила текилу, даже не морщась, потянулась за оливками, но Женька сам подцепил одну и поднес к ее губам.

– Эротические фантазии, дорогой? – удивилась Коваль, съедая оливку и глядя на Хохла с интересом.

– Возможно… Иди ко мне.

Она послушно пересела к нему на колени, обняв за шею одной рукой, а другой скользнув в вырез майки.

– Не хулигань! – предостерег Женька, любивший делать все по собственному сценарию.

Марина поцеловала его, прижалась лицом к груди и замерла, ожидая, что же будет происходить дальше. Но Женька медлил, поглаживая ее по спине и ничего не предпринимая.

– Женя…

– Молчи, котенок, просто молчи…

Медленно он развязал пояс ее халата, отбросил его в угол, погладил по бедру, а потом так же тихо приказал:

– Встань к картинке.

– Куда? – не поняла Марина, и он перебил:

– Молчи, я же просил! К стене встань, к той, на которой ты.

Она подчинилась, не совсем понимая, что происходит.

– Раскинь руки, как будто взлетаешь.

Прижавшись спиной к холодной, гладкой поверхности стены, Марина раскинула в стороны руки и в упор посмотрела на Хохла:

– Так?

– Да.

– А дальше?

– Молчи…

Она стояла в такой позе довольно долго, затекли руки и спина, но она терпела, закусив губу, и все ждала, чем же закончится этот маразм. Хохол не спеша встал, приблизился к ней, провел пальцем по губам, по щеке, развернул спиной к себе и, забросив ее ногу себе на талию, стал медленно двигаться внутри, целуя в шею, открытую высокой прической.

И она терпела, сжав зубы, а он наслаждался ее покорностью и тем, как она вскрикивает от его прикосновений, как заглядывает ему в глаза, чуть повернув голову, тем, как скользят ее руки по ее же черно-белому изображению на стене. От раздвоения собственного образа у Марины мутилось в голове, она терпеть не могла свои фотографии, никогда и нигде в ее доме не висело ее изображений, разве только когда Егор был жив и настаивал на том, что хочет видеть жену постоянно. Но после его гибели все, что находилось в рамках на стенах, моментально перекочевало в кладовку и там пылилось в коробках. А этот огромный постер очень ярко напоминал ту встречу с Малышом на Кипре, когда Марина обнаружила, что он жив. И теперь Женька снова вернул ее в тот январь…

Заметив слезы, катящиеся по щекам, Хохол отстранился и развернул ее к себе:

– Я сделал что-то не так?

– Н-нет… – пробормотала Марина, вытирая глаза.

– Тогда почему ты плачешь? – Он поднял ее голову и прикоснулся губами к влажной от слез щеке. О, вот этого делать было не надо – от его нежностей она тут же разрыдалась, спрятав лицо на синей от татуировок груди. – Котенок, да что с тобой, маленькая? – растерянно проговорил Женька, поглаживая Марину по волосам. – Родная, не плачь, я прошу тебя…

Но Коваль не могла справиться с собой, на нее вдруг нахлынуло что-то такое, чему она никак не находила объяснения. Тут было все – и погибший муж, чьего присутствия ей так не хватало, и страдающий рядом с ней любовник, изо всех сил пытающийся заменить Егора или хотя бы стать кем-то вроде него, и собственная жизнь, полная всякого… Оказывается, не все в этом мире решают власть и деньги, есть нечто, неподвластное такому мелкому и пошлому критерию, есть что-то, чего не купишь за все золото… И это «что-то» – простое душевное спокойствие, согласие в первую очередь с самой собой…

Женька усадил ее в кресло и побежал в кухню, принес стакан воды, опустился рядом на подлокотник.

– Попей, котенок… – Марина послушно взяла стакан и сделала пару глотков, судорожно вздохнула, всхлипывая. – Ну что ты, родная моя, успокойся…

Она ткнулась лбом в его руку и пробормотала:

– Я опять все испортила…

– Глупышка ты, – улыбнулся Женька, легонько похлопав ее по спине. – Подумаешь – праздник! Ты ж его все равно не любишь, Новый год этот. Нашла за что переживать! Может, спать пойдем? Уже почти утро.

– Я не могу… Я боюсь уснуть, Женя, боюсь, что опять увижу Егора и мне будет плохо… Я устала, так устала…

Хохол решительно взял ее на руки и понес в спальню, уложил в постель и устроился рядом. Его ровное дыхание и тепло, исходящее от тела, подействовали успокаивающе, но сна все равно не было, и Коваль так и пролежала с открытыми глазами весь остаток ночи. В этом доме ей почему-то было не по себе, словно она тайком влезла в чужую жизнь… Возможно, причиной этому был Женька, любовник, которого она привела в дом мужа, но разве Малыш ничего не знал о них? Для него не было бы новостью известие, что жена спит еще с кем-то. Это странно и непонятно, но таковы уж были их отношения – он прощал жене все ее выходки, да и она на многое закрывала глаза, а теперь вот и сына его воспитывает как своего собственного. Но тогда почему так тяжело находиться в его доме, лежать в его постели, дышать этим воздухом? Неужели именно так и гложет чувство вины?..

– Даже праздники здесь не такие, – мрачно сообщил Женька, глядя в окно медленно движущейся по улице машины, – они ехали в центр города. – У нас весело гуляют, а тут как-то… не знаю, не нравится мне здесь.

Марина была абсолютно с ним согласна – ей и самой было невыносимо тяжело в этом городе, в этом доме. Завтра, наконец, прилетает Ветка, и Коваль сможет уехать отсюда. И первое, что она собиралась сделать, когда вернется домой, это съездить на кладбище к Егору. Оказывается, она не могла долго находиться вдали от его могилы, не имея возможности поехать туда именно в тот момент, в какой потянет. Даже мертвый, он продолжал поддерживать ее…

Оставив машину на платной парковке, они медленно прогуливались втроем по центральной площади, и Егорка ковылял самостоятельно, крепко держась за родительские руки, и то и дело задирал головенку, чтобы улыбнуться во весь рот то Марине, то Женьке. Со стороны они выглядели обычной семьей, проводящей вместе выходной день. Единственное, что слегка шокировало приглядевшихся к ним прохожих, были Женькины руки, украшенные синими перстнями и прочей «красотищей». Маленькая детская ручонка, уцепившаяся за палец, выглядела чем-то неуместным, странным. Наконец Хохлу и самому надоело это настороженное любопытство, и он вынул из кармана кожаные перчатки.

– И чего глаза выкатывают? Татуировок не видали, что ли?

– Таких, видимо, нет. Тепло ведь, Жень, а ты перчатки натянул.

– Тебе стыдно рядом со мной, – буркнул он, и Коваль засмеялась:

– Ой, ненормальный! Мне все равно, кто и как на тебя смотрит, а я люблю твои руки, ты ведь знаешь. – Она перехватила его за запястье, стянула перчатку и прижалась лицом к прохладной коже. – Никогда не смей больше говорить такой ерунды.

Он молча освободил руку, потом повернулся и куда-то пошел. Марина в недоумении смотрела ему вслед, пытаясь совладать еще и с рванувшимся следом за Хохлом Егоркой:

– Да стой ты спокойно! Сейчас папа вернется.

И он вернулся – с огромным желтым букетом в прозрачной упаковке, протянул ей, неловко наклонившись и поцеловав в губы:

– Это тебе.

От хризантем тонко пахло семечками, Коваль обожала этот запах, эти цветы, этот цвет… Егорка притих, наблюдая за ними, Хохол вытащил сигареты, но курить почему-то не стал.

Марина по привычке спрятала лицо в желтые головки хризантем, потом взглянула на стоящего рядом Хохла, молча прижалась к нему, обняв свободной рукой за талию.

– Ну чего ты? – Он погладил ее по голове, взъерошил челку. – Это ж твои любимые цветы…

– Да… Женька, у меня какое-то странное ощущение… Знаешь, словно в жизни что-то вот-вот изменится.

– Да, котенок, – домой полетим, а там начнется… Может, останешься? – не особенно надеясь на успех, спросил Женька, поднимая Егора на руки.

Она отрицательно покачала головой – никогда, ни при каких условиях не согласилась бы она спрятаться в кусты, это было не в ее правилах. Возможно, Марина вела себя неосмотрительно и глупо, рискуя собственной жизнью, но и уступать какому-то уроду свое тоже не собиралась. Конечно, тяжело будет оставить Егорку с Веткой, но выбора нет – ребенок свяжет по рукам и ногам, это дополнительная угроза, самый мощный инструмент давления. А посему – пусть будет как можно дальше.

…Ветка прилетела рано утром, Коваль сама встречала ее в «Хитроу», оставив Женьку дома с Егором. Рейс задерживался, Марина уже слегка нервничала, беспрестанно курила, мотаясь туда-сюда по парковке в ожидании новых объявлений. Когда же, наконец, приятный женский голос сообщил о приземлении московского рейса, она, выбросив окурок в урну, побежала в здание аэровокзала. Ждать пришлось еще минут сорок, и вот уже они с Веткой обнимались, почему-то ударившись в слезы.

– Господи, я думала, ты никогда не прилетишь! – выдохнула Марина в ухо подруге, и та поцеловала ее в шею:

– Я соскучилась, если бы ты знала как!

– Что там дома? – увлекая Ветку за собой к выходу, поинтересовалась Коваль.

Ветка молчала, и в этом молчании было что-то… ужасное, странное. Сев в машину, Марина повторила вопрос, и подруга, тяжело вздохнув, выложила:

– Сразу после твоего отъезда на трассе обстреляли Колькину машину. Успокойся, – схватив за рукав и предвосхищая вопли, сказала Ветка. – У него сквозное ранение плеча и переломы ребер, еще нога сломана, с ним твои пацаны – Сева и Данил. Я была у него перед отлетом, он просил передать, чтобы ты не волновалась, с ним все в порядке.

– Ни фига себе – в порядке! – пробормотала Коваль, доставая очередную сигарету. – Еще что случилось?

– Больше вроде ничего.

– Точно? – подозрительно уточнила она, выруливая со стоянки на шоссе. – Как мой дорогой родственничек?

– Ты какого имеешь в виду? – вытащив из сумочки свои сигарки, спросила Ветка.

– Боюсь даже ответить – уже и не знаю, кого из моей родни ты окучиваешь на текущий момент!

Ветка захохотала, откинувшись на спинку сиденья, – прекрасно поняла, о чем речь. Марина не сомневалась, что за время пребывания в Москве ведьма успела вспомнить все, что было у нее с ее братом. Но Коваль в данном случае интересовал не Дмитрий, а господин Орлов, Бес, чтоб ему пусто было…

– Если ты про Гришку, то у него приступ самобичевания, – раскуривая сигарку, сообщила Веточка. – Ты представляешь, он тут у меня ночевал перед отъездом, так всю ночь каялся: мол, урод я последний, подставил жену брата, вместо того, чтобы помочь, защитить. Да, еще Ворон к нему приезжал! – оживленно добавила она, чуть приоткрыв окно и выдыхая сигарный дым в образовавшуюся щель. – Официально так подъехал, с понтами, предупредил Гришку, что в доле с тобой в каком-то проекте и что, мол, теперь любой выпад в твою сторону автоматически будет считать вызовом. Прикинь?

– Ничего удивительного – он действительно в доле, так что все нормально. Ты поесть не хочешь? – Марина слегка нервничала, а потому была бы не против перекусить где-нибудь или хотя бы кофе выпить, но подруга отказалась наотрез:

– Я потерплю, езжай быстрее, хочу Егорку увидеть.

Остаток пути Ветка продремала, переместившись на заднее сиденье, а Коваль пыталась спланировать дальнейшие действия. Возвращаться домой все равно придется, иначе Кадет всерьез примется за племянника, так как больше у нее в городе нет никого, и она не имеет права рисковать жизнью и здоровьем молодого парня, за которого несет ответственность. Следовательно, нужно вывести его из-под удара, может, даже отправить в Москву… Да, точно, это будет самый лучший выход – пока Марина одна, ей угрожает только собственная гибель, а этого она не боялась уже давно – привыкла… Останется только уговорить Кольку временно перебраться к отцу и деду.

…Въехав во двор дома, Коваль растолкала крепко уснувшую подругу, и та долго хлопала накрашенными ресницами, прогоняя сон и пытаясь сообразить, где находится.

– Выходи, что сидишь? – Марина открыла дверку машины и, не глядя, поставила ногу прямо в огромную лужу. – Черт, как я ненавижу эту страну! Тут никогда не угадаешь, как одеться, – с утра снег, к обеду дождь!

– Смотри, Егорка, а вот и мама приехала! – раздался из небольшой беседки насмешливый Женькин голос. – Кто же еще может так ругаться? Только наша мама!

Ветка моментально проснулась, выскочила из машины и побежала прямо по лужам к беседке, и оттуда послышался радостный визг Егорки, которого ведьма схватила на руки и подбросила вверх.

– Ах ты, мой любимый мужчина! Соскучился по тете? А уж тетя-то как соскучилась!

Марина закрыла машину и тоже вошла в беседку, с улыбкой глядя на довольно хохочущего сына, взлетающего вверх на Веткиных руках. Подруга выглядела счастливой, словно ничего в жизни ей не было так нужно, как вот этот ребенок рядом с ней. Хохол же, напротив, был мрачен и недоволен, поглядывал на Ветку исподлобья и хмуро молчал. Коваль села возле него на скамью, взяла за руку и тихо спросила:

– Что с тобой?

– Ничего, – буркнул он, отворачиваясь, и Марина поняла причину его недовольства – он ревновал к Ветке теперь не только ее, но и сына тоже.

– Жень… ты ведь понимаешь, что нет выхода… Мы не можем вернуться домой вместе с Егоркой, там уже началось… Ветка сказала, что Кольку обстреляли на трассе, он в больнице сейчас.

– Да ну? – вскинулся Хохол, моментально забыв о своих обидах на Ветку. – Серьезное что-то?

– Сквозное ранение в плечо, пять ребер сломаны и нога, – вклинилась Ветка, целуя Егорку в розовую щеку. – Не переживайте, обойдется!

Коваль покачала головой – ведьма на удивление легко относилась ко всем жизненным перипетиям, не акцентируя на них своего внимания. Марина всегда завидовала этому умению, ей самой никогда не хватало подобной легкости, из всего она могла сделать трагедию.

Это был странный день – с одной стороны, Коваль была рада, что вот приехала подруга, что они все вместе сидят в столовой, никто не ругается и не орет, даже Хохол держится в рамках. Но с другой… завтра или, на край, послезавтра ей нужно будет улетать, оставив Егорку на попечении подруги, и еще неизвестно, чем обернется ее возвращение, когда она снова сможет увидеть сына. Женька понимал причину Марининого настроения, ему и самому вряд ли легко было думать о том, что Егор останется здесь, а они отправятся домой. Весь вечер, что они провели перед телевизором, Женька держал Коваль за руку, а она, усадив на колени сына, старалась не плакать и не расстраивать ребенка.

– Женя… – Марина подняла на Хохла глаза, в которых скопились слезы. – Может, мы полетим не завтра?

– Нет, котенок, именно завтра, иначе ты вообще не сможешь его оставить. Хотя… я ведь могу улететь один, а ты будешь здесь, с Егором, – говоря это, Женька, естественно, не рассчитывал на то, что она радостно согласится с его предложением и останется в Англии.

И не ошибся – Коваль моментально взяла себя в руки, железная Наковальня в ней одержала верх над наседкой, трясущейся за своего цыпленка.

– Не говори ерунды! Завтра – значит, завтра.

Женька был прав – чем дольше она будет с Егором, тем тяжелее им будет расставаться, нужно сделать это как можно скорее, чтобы не продлевать страдания ни себе, ни ребенку. Марина решительно встала и взяла телефонную трубку, набрала номер и заказала билеты на первый же московский рейс. Когда же девушка на том конце провода подтвердила броню, она повернулась к Ветке и тихо сказала:

– Вот и все, Ветуля… Вот и все…

– Только не расстраивайся, я очень тебя прошу. Я сделаю все как надо, я не обижу его, не брошу, не переживай, ладно? – Ветка обняла ее и всхлипнула.

– Так, сырость не разводите! – рявкнул Женька, чтобы не дать им разреветься всем троим.

Коваль часто заморгала глазами, пытаясь совладать с собой, Ветка тоже послушно вытерла слезы и улыбнулась натянуто:

– Все, Женечка, уже никто не ревет.

– Ветка… ты это… смотри тут… – не глядя на нее, проговорил Хохол. – Город чужой, страна чужая… Ребенок опять же…

– Женя! – укоризненно покачала головой Ветка. – Я ж не маленькая! С английским у меня все в порядке, ребенка вы мне не в первый раз доверяете, так что лишнего не говори.

– Ветка, звонить тебе я не смогу, да и ты не звони, я не сомневаюсь, что Кадет пробьет мою трубку сразу, как только я вернусь. Сделаем так – ты будешь звонить моему отцу, а он уж как-нибудь найдет способ сообщить мне. – Марина тяжело вздохнула, прекрасно понимая, как сложно ей будет не слышать голос сына неопределенное время, не знать, как он, что с ним, но по-другому было нельзя.

Отправив Ветку спать, они еще долго сидели в гостиной, и Марина держала на руках уснувшего Егорку, глядя в его безмятежное личико. Молчание было тягостным, гнетущим, но разговаривать не было сил, они с Женькой оба прекрасно понимали, что ситуация обостряется, и даже знали, кто виноват в этом. Возможно, Хохол осуждал ее за упрямство, но глубоко в душе, и Марина была в этом уверена, понимал нежелание уступать Кадету клуб.

– Идем спать, котенок, – прошептал он на ухо. – Завтра вставать ни свет ни заря – самолет в восемь утра.

– Так уже смысла нет ложиться…

– Маринка, прекрати!

Он осторожно забрал у нее сына и унес наверх, в спальню, а Коваль так и осталась сидеть на диване, обхватив себя руками за плечи.

Никакие уговоры не подействовали, и она так и провела остаток ночи, закутавшись в плед и глядя на собственную фотографию на стене. Женька сам собрал вещи, вынес чемоданы в прихожую и решительно сдернул Марину с дивана, сунув под душ.

– Хватит, я тебе сказал! Возьми себя в руки!

Холодный душ вернул подобие здравого смысла, Коваль растерлась полотенцем и высушила волосы, подколов их кверху деревянными шпильками, вышла на кухню, где ждал Женька, сваривший кофе с корицей. Сев на высокий табурет у барной стойки, она потянулась за чашкой, но Хохол перехватил руку, сжав пальцы:

– Я прошу тебя в последний раз – подумай, может, останешься?

– Нет.

– Ну я так и знал, – махнул рукой Хохол. – Пей кофе, пора ехать, скоро такси подойдет.

Осталось самое тяжелое – войти в спальню и проститься с ребенком…

– Будешь реветь – не пущу! – предупредил Женька, задержав ее перед дверью, и Марине пришлось держаться, хотя это было так больно и тяжело, что, казалось, разорвется сердце. Поцеловав спящего Егора, она опрометью бросилась вон из комнаты, чтобы только не дать себе заплакать, иначе уже не остановится, так и будет реветь всю дорогу. Полусонная, растрепанная Ветка в халате спустилась вниз, выслушала все Женькины наставления, крепко обняла подругу, пообещав, что звонить отцу будет регулярно и за Егором следить лучше, чем за собой.

– Маринка, ты береги себя…

– Как получится, – процедила Коваль, стараясь не смотреть на нее. – Все, Хохол, поехали!

Марина молчала по дороге в аэропорт, молчала весь перелет до Москвы, молчала, проходя таможню, молчала, сидя в такси, везущем их в Домодедово…

От тишины звенело в ушах, но она упрямо не произносила ни слова, боясь разрушить создавшийся купол. Хохол поглядывал настороженно, но тоже не рисковал заводить разговоры. Не выдержал он уже в самолете, развернул ее к себе, встряхнул за плечи:

– Прекрати, я прошу тебя! Ты сейчас выглядишь так, словно кто-то умер.

Коваль посмотрела ему в глаза и только вздохнула тяжело, закусив губу. Женька подозвал стюардессу и заказал текилу, едва не силком влив в Марину целый стакан. В первом салоне, кроме них, никого не было, а потому она без зазрения совести напилась и отключилась, проспав весь полет как убитая, а очнулась уже дома, в спальне, раздетая и заботливо укрытая одеялом.

«Да-а, вот это расслабилась – не помню даже, как домой попала! И голова разламывается – похмелье…»

Кое-как поднявшись с постели, Коваль, схватившись одной рукой за голову, побрела в душ, но сил встать в кабину не хватило, она опустилась на коврик возле джакузи и замерла, обняв руками колени. В этой позе и нашел ее Женька минут через двадцать:

– Вот ты где! А я в спальню зашел – нет, думал, ты вниз пошла.

Марина подняла на него мутные глаза и приподняла рукой подбородок, упираясь локтем в колено.

– Что смотришь? Красавица?

Он сел рядом, притянул к себе, убирая с лица волосы.

– Красавица. Попробуй докажи, что это не так.

Она помотала головой и застонала:

– Го-о-споди, зачем ты дал мне так напиться? Я же сдохну до вечера…

– Сейчас душ примешь, чайку горяченького, и на улицу пойдем. – Женька поднял ее на ноги, сунул в кабину и открыл воду.

Водные процедуры, однако, не принесли облегчения, и чай с лимоном, и почти час, проведенный в беседке на улице, видимо, не в похмелье было дело. Они сидели в беседке, Женька курил, а Марина даже думать о сигаретах не могла без отвращения.

– Марина Викторовна! – заорал вдруг из сторожки у ворот Костя. – Тут такси подъехало, говорят, к вам!

– Сейчас гляну, – Женька выбросил окурок и направился к воротам.

Марине было абсолютно безразлично, кто и зачем приехал, она никого не хотела видеть и слышать. Но этот гость поразил ее своим появлением, потому что это оказался брат. Оттолкнув растерявшегося на долю секунды Хохла, Димка ринулся к ней и схватил за борта куртки, легко подняв и со всей дури швырнув в снег.

– Ты… ты… тварь, сука, чтоб ты сдохла, тварь!

Коваль обалдела, попыталась встать, но он не дал, пнул ногой в живот, она скорчилась и снова упала. От ворот бежали охранники, отец и Хохол, но Димка, казалось, не понимал, что делает, он снова подскочил к Марине и, рывком подняв на ноги, врезал по щеке так, что она на какой-то момент ослепла от боли.

– Сука… нашлась на мою голову! Почему ты не сдохла еще тогда, в детстве?! Какого хрена… ты влезла в нашу семью?!

Продолжить вдохновенную речь ему не дал Хохол, с размаху ударивший Дмитрия кулаком в печень и заставивший того сложиться пополам.

– Ах ты, фраер в погонах! Вы только это и можете – женщину ботинками пинать, мужику-то врезать очко бы сыграло?!

– Женя… не смей… – прохрипела Коваль, видя, что он заносит руку для очередного удара. – Не смей, я запрещаю…

Отец наклонился над ней, вытер кровь с разбитых губ:

– Мариша, детка… – Но она оттолкнула его руку, пытаясь встать на ноги:

– Пусти! Что происходит?! Отпустите их! – велела Марина охранникам, скрутившим Димку, а заодно и Хохла. – Мне объяснит кто-нибудь, в чем дело?!

– Ты… ты еще спрашиваешь… в чем дело… – прохрипел Димка, корчась от боли в боку. – А кто моего сына сманил в этот чертов город?! Скажешь, не из-за тебя он сейчас в больнице?! Все ты со своими бандюками… Тварь, только ты виновата!

– Следи за базаром, мусор! – взвился Женька, пытаясь вырваться из рук мгновенно заблокировавших его Севы и Гены. – Да отпустите вы меня!

Отец метался между сыном, дочерью и ее любовником, пытаясь как-то урезонить всех троих, но на него никто не обращал внимания. Коваль вытерла сочащуюся из губы кровь тыльной стороной перчатки и зло посмотрела на брата.

– Давай, обвини меня во всех грехах! Это очень удобно, Дмитрий Викторович, – найти козу отпущения и валить на нее все! Еще скажи, что я виновна в твоем разводе!

– Заткнись лучше про это, лярва чертова! – рявкнул он. – Шлюха, вот ты кто! Беспринципная, развратная сучка!

– Дмитрий, опомнись, что ты говоришь?! – с ужасом проговорил отец, но Димка бешено глянул на него.

– Да ты-то хоть не лезь! Тоже хорош – надо было в молодости головой думать, а не причинным местом, чтобы вот такие твари на свет не появлялись! Еще и фамилию нашу носит!

И тут Хохол сделал что-то немыслимое, высвободившись из рук державших его охранников, и только Маринина реакция спасла Дмитрия от смерти – уж что-что, а всадить финку по рукоятку Хохол успел бы… Но она ринулась наперерез, и тонкое лезвие рассекло кожу куртки, обожгло левый бок и застряло в толстом слое цигейки где-то под рукой. Коваль осела на снег, и вокруг стало расплываться красное пятно – порез был глубокий, болезненный, финка пропорола мышцу между ребер… И эта кровь на белом снегу словно отрезвила всех – Хохол взвыл, хватая Марину на руки и крича на весь двор:

– Валерку сюда, быстро! Севка, в машину и гони в город, без доктора не возвращайся! – И, обращаясь уже к ней: – Маришка, девочка, как ты? Зачем полезла на перо, дурная? Ведь я мог тебя… сам, своей рукой… котенок… – Он прикоснулся губами к ее щеке и понес в дом.

За ним бегом бросился отец, успевший, однако, довольно сильно ударить по лицу Дмитрия, рухнувшего на колени рядом с тем местом, где снег был залит Марининой кровью. Он стоял в этой позе очень долго, до тех пор пока Данил и Гена силком не подняли его и не отвели в дом, налив стакан водки, чтобы привести генерала в чувство. Хохол уложил Марину в спальне, разрезал окровавленный свитер и осмотрел рану:

– Елки, глубоко… Хорошо еще, что не в легкое, мышцу только располосовал… Зачем ты полезла, можешь сказать?

– Ты не понимаешь… – прошептала она плохо слушающимися губами. – Не понимаешь…

– Да не могу я этого понять! – перебил Женька, закрывая рану большим куском марли, поданным Дашей. – Он поднял на тебя руку, он – мужик, мент, – на женщину, на сестру! Если бы не ты…

– Прости меня… – раздался в дверях голос Дмитрия – брат стоял в проеме, ухватившись за косяки и виновато глядя на Марину.

– Уйди! – рявкнул Хохол, вскакивая, но она поймала его за руку:

– Перестань…

– Маринка, он прав – я сволочь… – Димка попытался сделать шаг в сторону кровати, но дорогу ему преградил отец.

– Уходи, Дмитрий, сейчас не время выяснять отношения. Женя, что же доктора нет так долго?

– Город не близко, Виктор Иванович.

– Папа… не волнуйся… я не умру таким образом… – с трудом выговорила Коваль, облизывая пересохшие губы. – Это… не мой стиль…

– О, господи, да замолчи ты! – с досадой произнес Хохол, смочив ее рот салфеткой. – Еще и острит!

– Так, и что за панихида? – раздался голос Валерки, почти бегом ворвавшегося в комнату. – Все лишние – вон! Хохол, ты – первый на марше! Я кому сказал? – видя, что Женька не собирается уходить. – Не мешайте работать!

Когда все вышли, Валерка закрыл дверь, неспешно достал из чемоданчика халат и перчатки, натянул все это и приблизился к Марине:

– Ну что? Опять нарвалась? – Он покачал головой, осматривая рану. – Кто тебя так?

– Никто…

– Ага, я так и понял – консервы ножом открывала, порезалась немного, – невозмутимо согласился Валерка, делая анестезию. – Сейчас шовчики наложим, капельницу поставим… Вот так, терпи, терпи… Да, больно, я знаю… Терпи, моя умница, уже почти все… Ну вот, смотри, я и руки уже убрал. – Он продемонстрировал ей свои руки в окровавленных перчатках. – Видишь, не трогаю тебя больше.

Коваль с трудом подняла правую руку и вытерла слезы.

– Женьку… позови…

– Сейчас позову, он, поди, и не уходил никуда, под дверью сидит.

Хохол вломился так, словно опаздывал на поезд, кинулся к постели:

– Котенок, как ты? Все в порядке?

– Нормально, Жека, не волнуйся, – ответил Валерка, убирая в чемоданчик свои вещи. – Но я тебя прошу – ей покой нужен, не дергайте девушку. Что произошло-то у вас?

– Маленькая семейная драма. Не лезь, – отрезал Женька, не отрываясь от Марининого лица. – Ей нужно что-то? Ну в смысле, лекарства там, капельницы?

– Нужно. Я буду приезжать.

– Если ничего сложного, то можешь объяснить все Генке, он умеет.

– Как хочешь, – пожал плечами Валерка. – Мне же проще. Да сиди, не заблужусь, – махнул он рукой, видя, что Женька собирается провожать его.

Коваль закрыла глаза, вдруг ощутив усталость во всем теле и боль в боку, и от Женьки не укрылась ее страдальческая гримаса.

– Больно?

Марина молча кивнула, и он пошел вниз за таблетками.

«Вот тебе и вернулась домой – уж откуда не ожидала неприятностей, так это от собственного брата, а зря, оказывается… Он не простил мне того, что случилось с Колькой, но, возможно, я на его месте поступила бы так же, если еще не хуже».

Марина задумалась настолько, что не заметила, как вернулся Женька с таблетками и бутылкой минералки, опустился рядом на постель:

– Не спишь?

– Нет. Как там отец?

– Я им бутылку коньяка выставил, пусть стресс снимут. Ты меня прости, родная, но братца твоего я завтра же выкину отсюда, можешь на меня даже не смотреть такими глазами. Я с этой паскудой больше за один стол не сяду! – Женька осторожно приподнял ее голову и поднес к губам стакан с минералкой. – Я все сказал. К отцу претензий не имею, а этот пусть валит и спасибо тебе скажет, что подставилась вместо него.

– Женя…

– Я сказал – все! – отрезал Женька, наклоняясь и целуя ее. – Может, я к себе спать пойду? – прошептал ей на ухо.

– Нет… не бросай меня, – попросила Марина, касаясь пальцами его руки. – Я боюсь одна, боюсь умереть во сне…

– О господи, я тебя прошу – прекрати! – взмолился Женька, убирая с ее лица упавшую челку и заглядывая в глаза. – Не пугай меня, пожалуйста, я не могу этого слышать…

– Есть что-то, чего ты боишься? – через силу улыбнулась она, и Хохол пробормотал, пряча глаза:

– Есть… То, что тебя не будет со мной…

– Я всегда буду с тобой… – Марина закрыла глаза, крепко прижав к груди Женькину руку, и задремала, сквозь сон слыша размеренное дыхание Хохла возле своего уха.

Ночью, когда совсем отошла анестезия, стало невыносимо больно, так больно, что Коваль, привычная ко всему, не вытерпела и застонала. Чуткий Женька сразу же открыл глаза и навис над ней:

– Что, котенок? Болит?

– Болит… – прошептала она, закусив губу и крепко зажмурившись, чтобы хоть как-то отвлечься от разрывающей весь левый бок боли.

– Сейчас Генку приведу, он укол сделает, – Женька накинул халат и побежал вниз, забыв, что достаточно просто позвонить в коттедж охраны и попросить Гену зайти.

Они вернулись вдвоем, всклокоченный телохранитель достал из аптечки шприц и ампулу с обезболивающим, ловко наложил Марине жгут на плечо и незаметно сделал укол.

– Все, Марина Викторовна, сейчас пройдет.

– Спасибо, – проговорила она, зажимая место укола ватой. – Извини, что разбудили, Гена.

– Ерунда, – отмахнулся он. – Ничего страшного. Я свободен, Жека?

Хохол кивнул, и Гена вышел, прикрыв дверь. Сам Женька продолжал стоять у окна, сунув кулачищи в карманы халата.

– Жень… – прошептала Коваль. – Иди сюда…

Он вздохнул, вернулся в постель, осторожно обнял ее и зашептал на ухо:

– Как же ты напугала меня, родная моя, если б ты только знала! Я до сих пор не могу в себя прийти, как вспомню… Вот тебе и еще одна отметина от меня…

– Не думай об этом, ты же не виноват – ты пытался защитить меня, как умел…

Назавтра отец настоял на том, чтобы Дмитрий немедленно покинул не только дом, но и город, а Марина, в свою очередь, настоятельно попросила брата забрать с собой и Николая, которого уже свободно можно было перевезти на самолете. Племянник, конечно, возмущался и орал в трубку, что никуда не поедет, но Хохол объяснил ему все в двух коротких, но емких фразах, и Кольке ничего не оставалось, как подчиниться. Перед отъездом брат пришел к ней, улучив момент, когда Хохол отвлекся и куда-то вышел.

– Ты вправе не простить меня, Маринка… Но пойми – это мой сын, он единственный, я едва с ума не сошел, когда узнал, что произошло… Поверь, я очень жалею о том, что наговорил тебе…

Марине стало смешно – здоровый мужик лепечет какую-то ерунду, чуть не плачет от жалости к самому себе… Противно. Она дотронулась до его руки холодными пальцами:

– Дима, не надо. Я все понимаю. Но с сегодняшнего дня запомни – мы с тобой друг другу ничего больше не должны, я думаю, что отплатила тебе за то, что ты помог мне не сесть в тюрьму. И на этом все, больше мы с тобой не встретимся, я надеюсь. Если ты не отпустишь Николая ко мне, я пойму.

– Зачем ты так? – обиженно проговорил брат, поглаживая ее руку. – Я же извинился…

– Мне не нужны твои извинения, мне вообще от тебя ничего не нужно. И это ты прости меня за то, что я возникла в твоей жизни и своим появлением изменила ее. Поверь, знала бы, что так кончится, не стала бы начинать.

– Как знаешь… Но отца не отталкивай, Маринка, он ведь и так себя виноватым чувствует, так не усугубляй, ты ж грамотная девка у нас, – попросил Дмитрий, вставая. – А про Кольку… он ведь не ребенок, как сам решит, так и будет, тут я ему не указ. И еще… Если когда-то тебе что-то будет нужно, я помогу, не сомневайся, ведь мы с тобой родня.

– Дима, я поняла одну очень простую вещь: никогда мент и бандитка родней не станут, – насмешливо сказала Коваль. – При любом неприятном повороте событий из тебя прет ментовское нутро, и ты моментально забываешь, что я твоя сестра, а помнишь только то, чем и как я зарабатываю на жизнь. Поэтому не обижайся, братец, – никакой дружбы не будет. Но зла на тебя у меня нет, поверь.

Он постоял немного, словно хотел запомнить, как она выглядит, потом повернулся и вышел. Марина же, утомившись от столь напряженной беседы, откинулась на подушку и уснула.

Тем же вечером Дмитрий улетел в Москву, забрав с собой Николая.

– Папа, – поинтересовалась Коваль спустя неделю после всей этой истории, сидя в кресле перед камином и потягивая сок со льдом, – а скажи честно – ты меня осуждаешь за мой образ жизни?

Отец, уютно устроившийся с чашкой чая напротив нее, помолчал немного, словно пытаясь ответить на этот вопрос сначала самому себе, потом посмотрел на Марину каким-то виноватым взглядом и произнес:

– Дочь, я не в праве осуждать или хвалить тебя за что-то. Ты совершенно справедливо выразилась тогда, в больнице, когда мы впервые встретились, – ты сделала себя сама, без моего участия, без поддержки, советов, одобрений или порицаний. Как я могу теперь, обретя вместо брошенного когда-то трехлетнего ребенка взрослую, самостоятельную женщину, учить ее чему-то? Я говорил тебе – мой характер, но ведь это правда только отчасти, а в основном-то… Конечно, я не скрою, мне хотелось бы видеть тебя несколько в другой среде, чем эта, но что теперь жалеть о том, что мог бы, но не сделал? – он вздохнул, помолчал какое-то время, глядя уже не на дочь, а в камин, где тихо потрескивали березовые поленья, объятые красноватым пламенем. – Ты живешь так, как сама считаешь правильным…

– Тогда почему Димка вывернул мне все, о чем думал? Разве он, выросший в благополучной, полной семье, воспитанный нормальным отцом, может понять меня, выживавшую рядом со спившейся алкоголичкой? Если бы он только на миг, на сотую долю секунды поставил себя на мое место… Папа, ведь это нечестно – кому-то досталось все, а кому-то, как мне, – ничего? – Коваль отставила стакан на столик, подобрала под себя ноги и, укрывшись пледом, потянулась за сигаретами. – Я просто пытаюсь получить то, чего не было в моем детстве…

Отец передвинул кресло вплотную к Марининому, взял ее за руку, сжав.

– Мариша, дочка, я все понимаю – в тебе говорит сейчас обида на меня, на брата… Но тебе не кажется, что это немного другое? Мы ведь совсем не об этом говорим с тобой.

– Почему не об этом? Как раз в моем проблемном детстве причина всех моих жизненных неурядиц. А хочешь, – внезапно подавшись к нему, спросила Марина, – хочешь, я расскажу тебе о том, как я попала к Мастифу? Он ведь на том и поймал меня – на желании что-то иметь в этой жизни. Ты хорошо представляешь себе зарплату молодого врача? Я не спрашиваю про сестринскую, она в разы меньше. А я была молода, привлекательна, мне хотелось независимости от всех, хотелось хоть раз в жизни купить себе нормальное платье, а не вязать по ночам на дежурствах эти чертовы кофточки из дешевых ниток! И когда Мастиф предложил мне работать на него, я не очень долго думала, скажу честно. Да, я прекрасно понимала, во что ввязываюсь и чем рискую, не буду врать, что не была в курсе, кто передо мной и что за работу он предлагает.

Она перевела дыхание, отпила сок, выловив из стакана тонкую, не растаявшую еще до конца льдинку. Сейчас Коваль абсолютно не кривила душой – в тот момент она действительно знала, как и что. Отец внимательно слушал, не выпуская руку из своей, только поглаживал слегка ее холодные пальцы и как-то растерянно улыбался, словно не знал, как реагировать.

– Папа, – продолжила Марина, немного успокоившись, – когда я купила квартиру… да что там – купила, Мастиф помог сделать документы на хату убитого им коммерса… Так вот, когда у меня появилась квартира, я испытала такое счастье оттого, что это только мой дом, только мой, где никогда не будет пьяных уродов и гулянок до утра, такое блаженство, что даже не особо задумалась о том, каким образом она мне досталась и где теперь ее бывший хозяин. Я летела домой как на крыльях, хотя, кроме собаки, меня там никто не ждал, я ходила по своим комнатам, которые сама обставляла той мебелью, которая нравилась мне, и мне казалось, что я обрела в жизни хоть что-то свое, понимаешь? А потом я купила машину – свой первый джип, на котором гоняла по городу… Ты можешь считать меня чудовищем, которому только материальное в жизни важно, но вспомни, что до этого у меня не было абсолютно ничего…

– А как же остальное, дочка? – тихо перебил отец, и она поняла, о чем он.

– Остальное… Ох, папа, про остальное до сих пор больно вспоминать… Мои мужчины были несчастны со мной, несмотря ни на что – ни на мою внешность, ни на деньги, ни на любовь… Я просто не способна любить кого-то, папа… И теперь я понимаю, что даже Егора я любила не за то, какой он, а за то, что он – мой. Собственница чертова…

Коваль заплакала, утирая слезы рукавом халата, и тут, как будто под дверью подслушивал, появился Хохол, опустился на колени рядом с ее креслом, взял за вторую руку:

– Котенок, не плачь.

– Ты не понимаешь…

– Все я прекрасно понимаю – тебя опять мучают какие-то выдуманные грехи, ты грызешь себя за то, чего не делала. Я тебе при отце это говорю, он свидетель, – у меня никогда уже не будет в жизни другой женщины. – Он вытер ее глаза, поцеловал и велел неожиданно жестко: – А теперь немедленно прекрати это! Чтобы я больше не видел тебя такой, слышишь? Моя Коваль совсем другая.

Она вымученно улыбнулась, повернувшись к отцу:

– Видишь? Что бы я делала без него?

– И не надо ничего делать без меня, – подтвердил Хохол, улыбаясь. – Выйдем на минутку? Тебе звонили… – И по его глазам Марина поняла, что новости не из приятных.

– Папа, мы сейчас. – Она встала из кресла и пошла вслед за Женькой в кабинет, плотно закрыв за собой дверь и усаживаясь за стол. – Ну?

Хохол присел на край стола рядом с ней и тихо проговорил:

– Маринка, дело плохо – мне сейчас один человечек позвонил, сказал – сняли Мальцева.

Рома Мальцев был председателем горспорткомитета, получал вторую зарплату у Коваль, помогая иногда утрясать вопросы, связанные с командой. И эта новость о его смещении с должности означала только одно – Кадет надавил на кого-то в мэрии, чтобы лишить Марину «крыши», а заодно и предупредить о том, что сидеть в кресле президента клуба ей осталось ровно до назначения нового председателя. Та-ак…

– А ну-ка, набери мне Рому, – велела она, закурив, пока Женька искал номер. – Рома? Здравствуй, дорогой, это Коваль. Что за странные слухи до меня дошли?

– Марина Викторовна, да я сам в шоке – трах-бах, внеочередная сессия горсовета. Запросили смету по клубу на новый сезон, изучили и говорят: мол, многовато денег из городской казны идет на никчемную команду. – Ромин голос чуть подрагивал, да оно и понятно – отлучили от кормушки, ведь ему не только Марина денежки подбрасывала.

– Что?! Эти копейки, которые мне приходилось выбивать едва ли не силой, называются деньгами?! – Ее возмущению не было предела – за этот сезон город еще остался должен игрокам их официальную зарплату, которая в сравнении с тем, что платила Коваль, была просто издевкой. – Рома, или ты не все знаешь, или не все говоришь – так не бывает, чтобы на скорую руку скинули председателя горспорткомитета! К тебе точно никто не подъезжал и не просил освободить местечко за хорошее вознаграждение? – подозрительно спросила она, зная Ромину любовь к легким деньгам.

– Да мамой клянусь, Марина Викторовна! – заголосил перепуганный Рома. – Что я, японский камикадзе?

– Ну, я надеюсь, что это не так. Но смотри – узнаю что, башку сверну! – пообещала Марина. – Ты пока не дергайся, еще ничего не ясно, постараюсь урегулировать.

– Марина Викторовна, по гроб жизни обязан буду!

– Разберемся, – она положила трубку и задумалась.

По всему выходило, что без Кадета не обошлось, решил, значит, официально сдвинуть, по закону. Иметь своего человека в мэрии города ох как выгодно – все под контролем, всегда рука на пульсе, а если вдруг нужно, то и кое-какие проблемы можно разрешить без лишних финансовых затрат. И вот Рома слетел с кресла… Посоветоваться не с кем – с мэром в последнее время отношения стали весьма натянутыми. Эдичка все еще злобился на нее за то, что ей удалось уговорить нескольких влиятельных чиновников отдать в бессрочную аренду стадион и разрешить его реконструкцию. Радовался бы, что сбыл с рук убыточное сооружение – там нужно столько вложить, что Марина уже всерьез задумывалась, а не снести ли его вообще и не построить ли новое. Придется звонить Ворону, может, «старший товарищ» посоветует что-нибудь дельное…

Но поймать Ворона оказалось делом весьма и весьма нелегким – ни один его номер не отвечал, а посему им с Женькой пришлось прокатиться в город, в «Матросскую тишину». Хохол, конечно, возрадовался – это был его любимый кабак, да и с момента возвращения из Англии они нигде не были по вполне понятной причине.

Повязку с бока Марине пока еще не сняли, она создавала легкий дискомфорт, но выхода не было, увидеться с Вороном нужно было просто обязательно, поэтому пришлось терпеть и одеваться.

– Опять в брюках? – поморщился Женька, увидев, как она спускается по лестнице в кожаном брючном костюме и глухой черной водолазке.

– Мы не в оперу, – процедила Коваль, направляясь на кухню, чтобы отпустить Дашу и попросить не готовить ужин.

– И все равно могла юбку надеть, – настаивал Хохол, увязавшись следом.

Она повернулась на каблуке, смерила Женьку насмешливым взглядом и поинтересовалась:

– Хочешь посмотреть, как Ворон будет облизываться? Он любит баб с длинными ногами, между прочим.

– Я, может, тоже их люблю! Только очень редко вижу.

– Купи очки и хоть иногда выглядывай из окна машины – там этого добра полно! – посоветовала Марина совершенно серьезно, чем взбесила своего любовника, которого от подобной идеи просто передернуло:

– Я что – кобель какой-то, чтобы на телок проходящих облизываться?

– Сам ведь сказал – редко вижу. – Она пожала плечами и, переговорив с Дашей, пошла в прихожую, но Женька перехватил ее в дверях, прижал спиной к косяку и абсолютно серьезно спросил:

– И ты не ревновала бы меня? Если бы вдруг я…

– С ума сошел, болезный? Конечно, нет! Я лишена этого чувства напрочь, к твоему счастью, так что смело можешь кадрить девочек, дорогой, – последствий не будет. Если ты все выяснил, что хотел, то поехали, время-то к вечеру, вдруг не захватим Ворона, а он мне нужен позарез.

Женька выпустил ее и почти бегом выскочил на улицу, явно разозленный и обиженный, хотя ничего нового Марина не сказала – так и было. Ну не могла она ревновать его, был только один человек, с которым Коваль испытала подобное чувство, да и то один раз, когда речь зашла о ее же подруге. А Хохол… Ревновать его было равносильно тому, чтобы ревновать диван к кому-то еще, на нем сидящему. Возможно, это звучит жестоко и цинично, ведь нельзя так относиться к человеку, с которым живешь и который тебя любит, но вот такая уж Марина странная – а притворяться она не желала.

Всю дорогу в машине стояла тишина, как в морге, обиженный Хохол отвернулся и курил в приоткрытое окно, а Коваль пыталась в уме разгадать хитрый план Кадета по захвату клуба. В принципе, она понимала, зачем ему это все нужно, – отличный способ отмывания денег, и не подкопаешься. Да и в бюджетный карман можно залезть, если очень постараться. Такая мысль приходила в свое время и в Маринину голову, но необходимости в этом не было, а гореть за три копейки… есть ли смысл? Сейчас, в момент, когда Коваль углубилась в проблему дальнейшего развития футбола в городе, ее уже охватил азарт – сможет или нет? А тут какой-то уголовный элемент решил выкрутить ей руки и забрать то, к чему она уже относилась с интересом и даже отчасти с любовью.

– Приехали, – буркнул Женька, чуть коснувшись ее руки, затянутой в черную перчатку, и Марина вздрогнула:

– Что?

– Ты где? – он помахал перед ее лицом рукой, словно проверяя, реагирует ли.

– Здесь, просто задумалась. Выходим?

Женька выпрыгнул из джипа, обошел, открывая дверцу. Коваль поежилась – морозец к вечеру придавил, было градусов двадцать. Накинув капюшон, она пошла к ступенькам, ведущим в полуподвальное помещение «Матросской тишины», поскользнулась на оледеневшем мраморе.

– Осторожнее! – рявкнул Хохол, хватая Марину за руку и удерживая от падения. – Под ноги смотри!

Она вырвалась, взбешенная подобным отношением, повернулась и схватила его за полы расстегнутой куртки.

– Ты совсем обнаглел, что ли? Как ты разговариваешь?

– Отпусти, – тихо приказал он, прищурив глаза.

– А иначе – что? – поинтересовалась Коваль, вперив в его лицо свой «фирменный» взгляд. – Что ты сделаешь, если не отпущу?

Он вывернулся и подхватил ее на руки, закрывая поцелуем рот, и Марина вдруг расслабилась, обняла его за шею и закрыла глаза, отдаваясь захватившему чувству. Они целовались так самозабвенно, словно не делали этого сто лет…

– Никогда больше не кричи на меня, котенок, – оторвавшись от нее, попросил Женька, одной рукой по-прежнему держа ее на весу, а другой доставая платок и вытирая с лица размазавшуюся красную помаду.

– Да, родной, как скажешь, – прошептала Марина, отбирая у него этот платок и пытаясь оттереть красные отпечатки с его губ. – Как ты скажешь, так и будет… Все только так, как ты скажешь…

– Правда?

– Конечно, – подтвердила она, улыбаясь.

– Ты потанцуешь со мной?

– Что? – не сразу поняла Коваль, и он повторил:

– Я спросил – ты сегодня потанцуешь со мной?

– Почему нет? Если хочешь…

– Даже если там, внутри, полно народа? Если кто-то узнает тебя и за твоей спиной будут шептаться о нашей связи?

– Тоже мне, тайна мадридского двора! Да мне наплевать, ты ж прекрасно знаешь, – засмеялась Марина, прижимая к себе его голову. – Идем, Жень, мне холодно.

Он поставил ее на ноги, еще раз поцеловал, шепнув на ухо:

– А то там неудобно будет…

Коваль фыркнула и толкнула тяжелую дверь, очень похожую на ворота городского СИЗО, и вошла в просторный холл, где к ней сразу кинулся гардеробщик, высокий молодой парень лет двадцати:

– Добрый вечер! Могу я предложить вам столик?

– Не можешь, – раздался ленивый ответ из угла, где сидела охрана Ворона – трое крепких мужичков во главе с Кунгуром, одним из личных телохранителей хозяина. – Это не посетители, отдыхай. – И парень, почтительно склонив голову, удалился в свою вотчину. – Марина Викторовна, милости просим! – Кунгур сам помог ей снять шубу, протянул руку Хохлу: – Здорово, Жека, давненько не были.

– Хозяин на месте? – поинтересовалась Марина, мимоходом поправив перед большим зеркалом выбившуюся из узла прядь волос.

– Да, у себя, идемте, провожу.

Они пошли за Кунгуром через зал, где было людно и накурено – хоть топор вешай. Какие-то пьяные малолетки играли в самом углу зала в бильярд, матерясь так, что даже Хохол поморщился:

– Соплячье! От горшка только оторвались, а уже по маме кроют!

– И не говори, Жека, – отозвался идущий впереди телохранитель. – И как их отсюда отвадить – ума не приложим. Ворон все опасается – а ну как менты завалятся да и проверят, что за народ у нас отдыхает? Греха не оберешься!

– Не пускайте. – Коваль окинула зал взглядом, но знакомых, к счастью, не увидела.

– Их не пустишь! – пробурчал Кунгур, останавливаясь у двери вороновского кабинета. – Подождите секунду.

Он скрылся, а Хохол, поймав момент, снова прижался губами:

– И что ж ты такая сладкая сегодня – не оторваться!

– Не знаю, дорогой… Возможно, ты соскучился за неделю.

– Не представляешь, насколько!

– Потерпи, приедем домой… – пообещала она, чуть сжав зубами его губу.

Дверь отворилась, и Кунгур пригласил их в кабинет. Ворон раскинул руки для объятий:

– Коваль, ты где пропала-то? Не звонишь, не приезжаешь!

– Отдыхать ездила.

– Кунгур, – не оборачиваясь, бросил Ворон, – организуй нам стол, и можете с Хохлом отдыхать пока – нам пообщаться надо. Надеюсь, мне ты ее доверишь, Хохол?

– Доверю. Но ненадолго.

– Ревнивый! – усмехнулся Ворон, подмигивая Марине. – Ну это правильно – я б такую женщину вообще из дома не выпускал.

– Ее не выпустишь, пожалуй! – заржал Хохол, отодвигая ей кресло.

Марина села, закинув ногу на ногу, достала сигареты и зажигалку, закурила и рассеянно уставилась на висящую за спиной Ворона картину. Почему-то в первый приезд сюда она не заметила ее, видимо, не до того было, а сейчас ее поразил сюжет: молодая женщина с темно-русыми волосами, стоящая на коленях, в металлическом ошейнике и со ржавым навесным замком, зажатым в зубах. Все лицо ее было в кровавых потеках, а руки скручены за спиной какими-то ремнями. Увиденное почему-то мгновенно напомнило Марине ее собственную жизнь от двадцати лет, и это открытие неприятно поразило.

– Откуда у тебя эта картина? – как можно небрежнее спросила она, выпуская дым и покачивая ногой, стараясь скрыть нервозность.

Ворон обернулся, словно соображая, что же именно она имеет в виду, потом пожал плечами:

– Да не помню уже, подарил кто-то, наверное.

За Марининой спиной осторожно кашлянул Хохол, тоже смекнувший, видимо, о чем она думает сейчас.

– Где там Кунгур, запнулся, что ли? – недовольно высказался Ворон, нетерпеливо постукивая пальцами по подлокотнику, и буквально тут же появился телохранитель, словно карауливший за дверью, а не бегавший в бар за текилой и лимоном. – О, явился! Что так долго?

– Извини, патрон, проблемы в зале, пришлось помочь. – Кунгур ловко расставил на столе тарелочки с какой-то закуской, стаканы, литровую бутылку «Риал Хачиеды» и такую же – ржаного шотландского виски, которое Ворон предпочитал всем остальным спиртным напиткам. – Могу идти?

– Да, и Хохла с собой пригласи, посмотрите шоу там, у нас девки в стриптизе новые.

Сообщение о новых стриптизершах не вызвало у Марининого любовника никакой реакции – у него дома всегда под рукой собственная, зачем еще кто-то? Они вместе с Кунгуром удалились в зал, закрыв дверь, а Ворон потянулся к бутылкам.

– Ну что, девочка, стряслось? Ведь не выпить-закусить ко мне приехала?

– Угадал. Миша, проблемы – сняли председателя горспорткомитета, знаешь, что будет дальше?

– Догадываюсь, – кивнул он. – Назначат нового, а новый постарается убрать тебя подальше от клуба.

– Я вложила в строительство стадиона и тренировочной базы такие деньги, что боюсь даже цифру озвучить, – призналась Коваль, крутя в пальцах стакан с прозрачной, как росинка, текилой. – И у меня абсолютно нет желания потерять все.

– Думаешь, это Кадет замутил?

– Что тут думать? Кому еще нужна эта команда, кроме меня и него?

– А мэр что?

– Я с ним в контрах – деньги за продвижение моего проекта ушли не в его карман, вот он и рад досадить.

– Хочешь, попробую с ним переговорить? – предложил Ворон. – Он очень любит бывать у меня в сауне, никогда не отказывается от приглашения, вот я и организую вам встречу.

Марине не особенно понравилось это предложение – что-что, а оказаться в одной сауне с мэром она не мечтала даже в неудачный год.

– А по-другому не выйдет?

Ворон засмеялся, выпил виски, крякнул в кулак, как будто самогонки хватанул:

– Ох, ядреная штука! А чего ты боишься? Что у Эдика сведет что-нибудь? Так я рядом буду, помогу.

– Мне или ему?

Ворон от души посмеялся, а потом серьезно сказал:

– Пока ты на моей территории, тебе ничего не грозит, я обещаю. Просто это единственный шанс подловить его одного, расслабленного и сговорчивого. Подумай, потом позвони, я не тороплю.

Предложение не нравилось ей все больше и больше, да и взгляд Ворона был каким-то странным, испытывающим. Марина решительно взглянула ему в глаза и твердо сказала:

– Спасибо тебе, Миша. Но этот вариант меня не устраивает. Буду разгребать как-то иначе, не завлекая мэра своими прелестями.

– Умница ты, не зря про тебя столько разговоров, – оценил Ворон, глядя на нее с некоторым уважением. – Слыхал, на перо попала недавно?

– Ты-то откуда узнал? – удивилась Марина, не вполне понимая, кто рассказал про вполне семейную разборку Ворону.

– Птичка на хвосте принесла, – улыбнулся он. – Так что – было?

– Было, но уже все в порядке, швы сняли, рубец остался.

– Как же не зарезал-то он тебя, рука, что ли, дрогнула? Я ж твоего Хохла давно знаю – башни нет у него совсем, а удар поставлен – охнуть не успевали.

– Повезло, – усмехнулась Коваль, машинально потрогав повязку на боку через пиджак. – Да и Хохол, когда увидел, что это я, попытался остановиться, удар смазал немного. А так бы точно наглухо. Все, не хочу больше про это. Давай, Миша, выпьем, что ли, – она потянулась к стакану с текилой. – Кто знает, много ли еще времени нам с тобой отмерено…

– Ты что это, помирать собираешься? – удивился он, замирая с недонесенным до рта стаканом. – Ты ж совсем молодая, жить да жить…

– Ага, если бы только дали! – с горечью бросила Коваль, залпом выпивая текилу и отправляя следом ломтик лимона. – Знаешь, как иногда хочется просто спокойно пожить? А теперь… Ребенка, и того не вижу.

– А где он у тебя, кстати?

– Везде! – отрезала она, моментально насторожившись. – Тебе зачем?

Ворон пожал плечами, поставил стакан на стол.

– Да незачем. Просто так спросил. Ты ж вот тоже про картину спросила зачем-то. Понравилась, что ли?

Марина даже себе не могла бы ответить на этот вопрос, просто ее всегда притягивали подобные вещи, волновали и будоражили воображение. А эта женщина была очень похожа на нее, если только волосы сделать черными.

– Не знаю… Просто странно как-то – в кабинете вдруг такие мотивчики. Уместнее было бы в спальне.

– В спальне у меня другое висит, я таких вещей не понимаю и не могу представить, что есть придурки, которые это делают.

Коваль про себя посмеялась, представив выражение лица, которое было бы у Ворона, узнай он, что одна из любителей секса в кандалах сидит сейчас перед ним, а второй играет в бильярд в зале. Но кому какое дело до того, чем и как она занимается в свободное время?

– Ладно, пора мне, – Марина поднялась из-за стола и посмотрела на Ворона. – Не против, если я потанцую немного в твоем кабаке?

– Дорогая, да все, что захочешь! Идем, я лабухам скажу, чтобы сыграли все, что попросишь.

Они спустились в зал, где народа поубавилось, во всяком случае, малолеток уже не было видно и слышно. Женька и Кунгур катали в «американку», и Коваль почему-то вдруг залюбовалась мощной фигурой своего любовника, склоненной над столом, и руками, готовящимися отправить шар в лузу. Если бы не синие от татуировок кисти, Хохол вполне мог сойти за бизнесмена средней руки, решившего расслабиться после трудовой недели.

– Ну как, дорогой, удачно? – Она положила руку ему на плечо, и Женька мимоходом коснулся ее губами.

– Фартит безбожно! Подождешь, пока докатаем? Немного осталось.

– Не вопрос, – согласилась Марина, убирая руку, чтобы не мешать.

– Пойдем, Коваль, потанцуем. – Ворон потянул ее на танцпол, и она пошла, хотя и видела, что Хохлу не понравилось ее согласие.

Еще в прошлый раз Марина удивилась той легкости, с которой Ворон танцевал венский вальс, а сейчас только утвердилась во мнении, что из него вышел бы неплохой танцор. Они кружились по залу, и Коваль получала истинное удовольствие и от музыки, и от танца, и даже оттого, как смотрит на нее закончивший партию Хохол. «Ох, и припомнит же он мне сегодня ночью…»

Песня закончилась, Ворон галантно поцеловал ей руку и подвел к бильярдному столу:

– Жека, возвращаю твою женщину.

Хохол криво усмехнулся, притянул Марину к себе и на глазах у всех поцеловал в губы, посадив на стол. Судя по тому, как он держал ее, Коваль чувствовала, что ожидалось сопротивление, но не делала попыток вырваться или возмутиться. Хохол, отпустив ее, обвел зал победным взглядом, и Марине с трудом удалось подавить в себе смех – ну как пацан, ей-богу! Решительно потянув на танцпол, Женька обнял ее за талию, прижимая к себе.

– Ну что, ты помнишь, что обещала?

– Помню.

– Так пойдем потанцуем?

– Уже.

У Хохла были свои представления о танцах, мягко говоря, несхожие с Мариниными, но пришлось терпеть, раз уж обещала.

– Н-да, не быть тебе чемпионом мира, – прошипела она, когда танец кончился.

Хохот Женьки сотряс весь зал, немногочисленные посетители стали оборачиваться в их сторону, и тогда Хохол подхватил ее на руки и понес к выходу, на ходу забрав у подоспевшего Кунгура ее шубу и свою дубленку. В машине Марина от души выматерила любовника, объяснив, что не стоило так себя вести, но ему было по-прежнему весело, и он хохотал почти всю дорогу.

– Прости, котенок, переборщил немного…

Коваль опустила руку на его бритый затылок, потрепала:

– Я не сержусь. Жень… как там сын наш, а? Я так соскучилась, даже страшно… Никогда не думала, что это так тяжело – расстаться с ребенком…

Женька поднял голову, посмотрел ей в глаза, потом усадил на колени, крепко обняв:

– С ним Ветка, думаю, что все в порядке…

Марина тяжело вздохнула, положив голову Женьке на плечо. Мысль о том, что ее мальчик так далеко, что с ним рядом, пусть и надежная, заботливая, но все же чужая женщина, приводила ее в отчаяние. «А может, Женька был прав – ну его на фиг, клуб этот? Ради чего я бьюсь сейчас? Ради возможности вкладывать деньги в не очень-то и перспективный проект? В нашей стране все измеряется количеством вложенных денег – и образование, и здоровье, и спорт… И будь на месте моей команды даже сборная Аргентины, вряд ли без финансовой поддержки они смогли бы что-то выиграть. Мир перевернулся с ног на голову… А я, идиотка чертова, рискую собственной жизнью и жизнью годовалого ребенка ради того, чтобы… вот, даже себе я не могу объяснить, ради чего именно делаю это!»

Как же тяжело ей без мужа, без его советов! Вот он-то наверняка дал бы ответы на все мучающие вопросы, научил, как и что делать… Проклятое сослагательное наклонение…

– О чем задумалась? – шепот Хохла вернул с небес на землю, и Марина стряхнула с себя оцепенение, в котором пребывала.

– Да так…

– Ну хочешь, заедем сейчас на телеграф, закажем переговоры с Веткой? – предложил Женька, водя носом по ее шее вверх-вниз. – Поболтаешь, успокоишься…

– Уже очень поздно, все закрыто.

– Ну завтра давай, я с утра съезжу, закажу, а к вечеру вместе поедем, – не отставал он, и Марина согласилась – ей и самой приходила в голову подобная мысль, а что – мало ли, кому она звонит с переговорного пункта!

…В поселке было темно и тихо, только собаки иногда перетявкивались. У Марининого дома в сторожке горел свет, работал телевизор – даже из машины Коваль видела синий отсвет. Костя в наброшенной на плечи кожанке выскочил на улицу, открывая ворота и впуская джипы внутрь. Марина вышла из машины, размяла ноги, махнула рукой, отпуская охрану отдыхать, и пошла к беседке в глубине двора, собираясь посидеть еще немного на улице перед сном. Хохол увязался было следом, но она велела ему идти в дом и дать ей побыть одной. Женька недовольно покачал головой, но возражать не посмел, развернулся и пошел к крыльцу, на ходу потрепав за ухо подскочившую к нему Тайгу. Марина уселась на скамью в беседке, закурила, подняла глаза в черное небо, где красовался только белый серп месяца, и опять погрузилась в свои мысли.

«Живу, как не пойми кто, занимаюсь не пойми чем… И так уже все надоело, настолько ничего не радует, что хоть в петлю полезай. Ну разрулю я сейчас, бог даст, все свои проблемы, а дальше? Что делать дальше? Через год-два найдется какой-нибудь очередной кадет, каких десятки, снова станет прессовать меня, потому что по их примитивным рассуждениям, с бабой справиться легче, чем с мужиком. И опять все пошло-поехало. Устала я, так устала, что вот даже с лавки лень встать…»

Но не ночевать же на улице, не лето ведь, а посему пришлось оторвать себя от холодного сиденья лавки и пойти в дом. На первом этаже было темно, только маленькие лампочки в потолке еле светились – Женька не выключил, зная, что Марина с легкостью может в темноте наткнуться на что-нибудь. Поднявшись по лестнице наверх, она сразу вошла в ванную, скинула брюки и пиджак, с усмешкой оглядела то, что осталось от стрингов, и шагнула в душевую кабину, включая воду. На звук льющейся воды, естественно, заглянул Хохол, моментально присоединяясь к ней и прижимая к стенке кабины.

– Ты какая-то странная сегодня – то веселишься, то грустишь…

– Надоело все, – мрачно отозвалась Коваль, пытаясь освободиться от его притязаний. – И ты еще…

– А что – я?

– Да не знаю! Заколебало меня все!

– Я знаю верный способ забыться, – прошептал он ей на ухо, легонько поглаживая по бокам руками. – Тебе всегда это помогало…

– Да уж! – отозвалась Марина с сарказмом.

Женька зарылся лицом в ее мокрые волосы и тихо засмеялся:

– Котенок, ты такая забавная у меня…

– Ага, просто плюшевая игрушка! Все, выходи отсюда, здесь повернуться негде, а мне волосы нужно помыть.

– Я сам.

Это было любимое Женькино занятие – полоскать в воде ее длинные волосы, намыливая их шампунем, перебирать мокрые пряди. Марину это всегда удивляло – кто бы мог подумать, что жестокий, злобный Хохол наедине с ней становится ручным, как болонка.

Утро ознаменовалось звонком Ромы Мальцева – он истерично кричал в трубку о том, что, оказывается, сместили его вовсе не за его личные качества, а… за близкое знакомство с мадам Коваль!

– Что, так прямо и сказали? – переспросила она, пребывая в полном непонимании.

– Представьте, Марина Викторовна! Ты, говорят, кормился у группировки Наковальни, ее интересы отстаивал, деньги бюджетные налево перегонял!

Это было по меньшей мере смешно – те средства, что город выделял команде, у Марины язык не поворачивался назвать громким словом «деньги», а уж о том, чтобы их куда-то перегонять, и речи никогда не было.

– Рома, не паникуй, ничего страшного…

– Да?! – взвился белым голубем на том конце провода Мальцев. – Это вам ничего страшного, а на меня, говорят, дело завели! О махинациях с бюджетными средствами и взятках!

– Ты его видел, дело это? Нет? Тогда и нечего блажить! – отрезала она. – А про взятки… Рома, мы же взрослые люди, давай не будем в прятки играть. Не в курсе, кого на твое место ставят?

– А мне оно надо? У меня земля под ногами горит, а вы про место разговариваете! – в Ромином голосе зазвучали истеричные нотки. – Что мне теперь делать?!

– Успокоиться! – посоветовала Марина проникновенно. – Я тебе точно говорю – никто никакого дела не завел и не заведет, кому ты нужен? Неужели не понимаешь, что не ты – конечная цель этой операции, а я? Это не тебя – это меня убирают из команды.

Повисла пауза, Мальцев переваривал полученную информацию, Коваль ждала. Молчание затянулось.

– Рома, ты жив?

– С чего вы взяли, Марина Викторовна, что вас хотят убрать? Даже речи об этом не было, – неуверенно ответил Мальцев, и ей вдруг что-то не понравилось в его тоне.

– Рома, у меня такое чувство, что ты что-то от меня скрываешь.

Любой человек, мало-мальски знающий Коваль, моментально насторожился бы и от этих слов, и от интонации. Любой – но не Рома Мальцев.

– Ничего я не скрываю! – с ненужной поспешностью выпалил он, подтвердив догадку.

– Ну тогда до встречи.

Она положила трубку, задумчиво вытянула из пачки сигарету, щелкнула зажигалкой. Значит, все же было что-то, о чем Рома не хотел – или не мог – говорить. Не исключено, что ему предложили уйти временно, до тех пор пока в «Строителе» не появится новый президент. И Рома согласился, а теперь просто ищет повод расстаться с Мариной мирно. Вот это он зря.

Неслышно вошла Даша, принесла чай и, опуская поднос на стол, спросила:

– Обедать дома будете?

– А? Да, наверное, – рассеянно отозвалась Коваль, даже не совсем уловив смысл вопроса. – Женька где?

– Бегает.

– Марафонец… – пробормотала Марина, недовольная: когда Хохол нужен, его обязательно нет дома.

Внезапно ей пришла в голову еще одна мысль – а что, если и к Младичу подъехал кто-то с деловым предложением? Она ведь не видела и не слышала главного тренера с момента отъезда в Англию, мало ли что могло произойти.

Схватив телефон, стала лихорадочно набирать цифры номера, но голос оператора бесстрастно сообщил, что абонент временно недоступен. «Черт! А этот-то где?!» Дом превратился в телеграф – Марина позвонила Кольке в Москву, пытаясь узнать, не осведомлен ли племянник о планах господина Младича. Колька немного успокоил:

– Мариш, так он в Москве, с женой праздники проводит, вернется тридцатого января. Мы ж сборы с первого февраля планировали, уже все забронировано – билеты, гостиницы. Я пригласил на просмотр шестерых новых игроков, Младич одобрил вроде.

Марине немного полегчало…

– Коленька, ты-то как? Как нога, заживает?

– А, ерунда, все в порядке, не переживай. Ребра только болят немного, а так… – весело сообщил племянник. – Слушай, а что у вас с батей произошло? – вдруг резко сменил он тему разговора, и Коваль даже не сразу нашлась что ему ответить.

– Маленькое недоразумение. Но ты не лезь.

– Я не лезу, но он пьет по-черному, раньше не было такого, – понизив голос, сказал Колька. – Уже не знаю, как на него повлиять, – ничего не слушает, высаживает за вечер литр водки, на работе отпуск взял, там все равно служебное расследование, от дел отстранили. Хоть бы дед приехал, поговорил с ним.

– Я попробую отправить его домой, но на успех не рассчитываю, – честно призналась Марина. – Тут такое дело… Я, видишь ли… приболела немного, так он волнуется, старается быть рядом.

Чистая правда – все дни, что она провела в постели, отец не отходил от нее, просиживая рядом сутки напролет, только ночевать уходил в гостевую спальню. Марине иногда было смешно – она, взрослая женщина, чувствовала себя маленькой девочкой, заболевшей ангиной, возле которой постоянно находится заботливый папочка. Но на все ее протесты и возражения отец только качал головой:

– Я никогда не сидел возле твоей кровати, когда ты болела…

– Так и никто не сидел – матери некогда было…

– Ну вот и не лишай нас обоих удовольствия! – смеялся он, похлопывая ее по руке.

Так что пытаться заговорить с ним об отъезде было делом безнадежным. Но Марина все же решилась и пошла в гостиную, где отец смотрел какой-то из многочисленных сериалов «про хороших бандитов и плохих ментов», как он сам это классифицировал. Увидев ее, он обрадованно улыбнулся:

– Как дела, детка? Хорошо выглядишь.

– Да я и чувствую себя прилично.

Она уселась на диван, подобрав под себя ноги, и спросила напрямик:

– Папа, я понимаю, это прозвучит странно и даже где-то по-хамски, но ты не хотел бы поехать домой?

Привыкший уже к ее прямолинейным высказываниям отец не особенно удивился:

– Что, надоел, загостился?

– Нет, что ты! Просто… я сейчас с Николаем разговаривала, там у Димки проблемы на службе. Ну и братец не вынес – запил, видимо, это у нас с ним семейное проклятие, чуть что – в бутылочку заглядывать, – попыталась пошутить Марина. – Я и подумала, что, может, тебе лучше быть с ним рядом, а то вдруг…

– Мариша, – мягко перебил отец. – Дмитрий – не ребенок, он уже давно умнее меня, а потому давать советы и подставлять ему плечо я больше не стану. Его неприятности на службе не вчера начались, и даже не в тебе там дело, ему уже давно предлагали уйти, но он все упирался. Так что твое появление – просто удобный повод, чтобы его сместить.

– Папа, но…

– Не надо «но», – снова осек родитель, подавшись вперед, ближе к ней. – То, что он пьет, – тоже не новость, он всегда этим отличался, и я устал объяснять ему очевидные вещи. Ты предлагаешь мне прочесть ему лекцию о вреде алкоголя? И давай не будем больше касаться этой темы, хорошо? Если мое присутствие тебе чем-то мешает, скажи – и я без обид уеду, но не прикрывайся заботой о Дмитрии, особенно после того, что сама ему сказала, помнишь?

Коваль опустила голову и промолчала – до сих пор не могла понять, зачем выдала брату эту фразу про то, что они больше не родня. Отец смотрел испытующе, и Марина не выдержала этого взгляда:

– Папа, ты осуждаешь меня?

– Я уже говорил тебе – я не вправе осуждать. Если ты говоришь или делаешь что-то, значит, тебе так нужно, ты так считаешь, так чувствуешь.

Он погладил ее по голове, и она посмотрела с благодарностью – все же, как ни относись к нему, а мужик он правильный, умеющий понять все так, как надо, не делать поспешных выводов. Странно, что, кроме передачи о ней самой, Марина никогда не читала его статей и не видела других съемок, было бы интересно узнать, как у него это получается.

– Вот вы где! – В гостиную, с полотенцем на плечах, вошел Женька, чмокнул Коваль в щеку как бы между делом. – А я потерял – думаю, уехали куда-то без меня, что ли?

– Ты где был? – спросила она почти враждебно, вспомнив, что его не оказалось под рукой в нужный момент.

– Бегал, – отозвался Хохол, удивленный реакцией и тоном, – ты ведь прекрасно знаешь, что по утрам я всегда бегаю – что удивительного?

– Удивительно то, что бегаешь ты именно в тот момент, когда особенно нужен. Странное совпадение, да?

– Коваль, у тебя с мозгами-то все нормально? – не церемонясь, поинтересовался он, вытирая бритую голову полотенцем. – Что значит – совпадение? И зачем я понадобился тебе рано утром?

– Уже поздно это обсуждать.

Женька бросил полотенце в кресло, сел рядом и взял за руку, но Марина вырвалась, и он взбесился:

– Вот! Видите, Виктор Иванович, каково жить с вашей дочерью?! Фыркнула, дернулась, надумала себе чего-то – и скачи вокруг нее, как пудель на веревочке!

– Не скачи – в чем проблема? – пожала она плечами, чем только еще сильнее завела и так уже вздернутого любовника.

– Опять?! Нет, ты точно невменяемая! Проверяешь, насколько у меня терпения хватит?

– Ой, все, надоел! – поморщилась Марина, пытаясь встать с дивана и скрыться от дальнейших разборок где-нибудь в спальне, но у Женьки было на этот счет свое мнение.

– Куда?! – рявкнул он, дергая ее за руку и возвращая на прежнее место. – Ты начала этот базар, а теперь, как обычно, отваливаешь, выставляя виноватым меня? Удобно, да? Можно обидеться и уйти, а Жека пусть на брюхе ползает, зализывает то, чего не делал?

– Отвали! – заорала Коваль, вырываясь из его рук и почти бегом направляясь в спальню.

Заперев дверь на ключ, она упала на кровать и уставилась в потолок. Вот же противная черта характера, и Женька все сказал правильно – так и было, она постоянно провоцировала Хохла на грубость, а потом корчила из себя страдалицу, чтобы он суетился и просил прощения. Зачем? А кто знает… Марине нравилось ощущение власти над человеком, не подчинявшимся в этой жизни никому больше, нравилось то, что она в любой момент может одним взглядом заставить его чувствовать себя виноватым и лезть вон из кожи, чтобы вину загладить. С годами стервозность ее достигла критической точки и вот-вот грозила привести к чему-нибудь эдакому, но Коваль упорно не желала признаваться в этом даже себе, а продолжала изводить Хохла и испытывать его терпение.

Неизвестно, чем закончился бы сегодняшний ее концерт «для Коваль без оркестра», но события вдруг начали разворачиваться с лихорадочной скоростью и абсолютно неподконтрольно Марине.

Сначала был странный телефонный звонок – в трубке что-то трещало, посвистывало, гудело на одной ноте, и, сколько она ни надрывалась, крича «Алло!», толку не было. Марина не стала придавать этому особого значения – мало ли какие сбои на АТС. Выйдя к обеду и сев за стол, Коваль проигнорировала тот факт, что Хохол тоже не обращает на нее никакого внимания, спокойно поела, лучезарно улыбнулась Даше и опять ушла к себе в спальню, прихватив книжку с классическим японским эпосом.

Она погрузилась в эпоху Токугава настолько, что даже не заметила, что уже вечер, во дворе горят фонари и падает снег, отражаясь в их ярком свете, и хлопьями оседает на голых ветках деревьев. Вдруг в дверь весьма настойчиво постучали.

– Что надо? – нелюбезно спросила Марина, прекрасно зная, кто пришел. И даже догадываясь, зачем.

– Открой, – раздался голос Хохла.

– Зачем?

– Тебе звонят.

– Кто?

– Прекрати! – заорал он, колотя в дверь. – Я дверь высажу сейчас!

Пришлось встать и открыть. Хохол протянул трубку, Марина вернулась на кровать и вальяжно проговорила, обращаясь к невидимому собеседнику:

– Слушаю…

– И хорошо слышно? – поинтересовался своим чуть задыхающимся говорком Кадет, и Марина моментально расхотела шутить и вообще разговаривать.

– Что тебе нужно?

– Мне? Ты сама знаешь. Вопрос теперь стоит по-другому – что нужно ТЕБЕ?

– От тебя? Ничего.

– Да? Напрасно – у меня есть кое-что, за что ты свою красивую головку можешь прозакладывать, девочка, – игриво проговорил он, и она напряглась.

– Ну?

– А погоди-ка минуточку, сейчас…

И тут Марина услышала детский плач… Это мог быть только Егорка, его голос она не спутала бы ни с чьим, даже если завязать глаза и заставить среди толпы детей по реву определить своего.

– Ма-ма! – закатывался сын прямо в трубку. – Ма-му-я-а-а!

У нее в висках заломило с такой силой, что она едва сдержалась, чтобы не закричать…

– Ну, убедилась? – продолжил Кадет, отняв трубку у ребенка. – Что, подумаешь или начнем играть жестко? Я не остановлюсь, предупреждал ведь – получишь своего щенка по кусочкам, будете по вечерам с Хохлом мозаику собирать.

– Клянусь – если только с моим сыном произойдет что-то, даже если он насморк подхватит – я тебя из-под земли достану! – тихо и зло проговорила Коваль. – Не веришь – с Бесом, паскудой, на досуге пообщайся, он расскажет!

– Считай, что ты меня напугала! – захохотал Кадет. – Короче, лярва, – берешь все документы по клубу и едешь сюда. Хохла дома оставь – он меня нервирует, а я старый уже, у меня сердце больное…

Швырнув трубку в стену, Марина издала такой крик, что у самой едва перепонки не полопались, а Хохол, куривший на балконе, вбежал и уставился на нее:

– Ты чего?

– Ничего!!! Машину через десять минут, не стой, шевелись!

Сорвавшись с постели, она кинулась в гардеробную, на ходу пытаясь сообразить, что делать. «Как такое вообще могло произойти? Кто узнал, где находился мой сын, где чертова сука Ветка, почему не звонит?!» Ведь за один день такое не провернуть, ясно, что Егора умыкнули не сегодня и даже не вчера. Хохол наблюдал за ней растерянно, не вполне понимая, что происходит:

– Котенок, ты куда? – видимо, удивленный развитой бурной деятельностью, он забыл свои обиды. – Кто тебе звонил?

Марина не отвечала, боясь, что разревется от произнесенного слова, растеряет всю свою решительность и настрой. Женька перехватил ее и встряхнул за плечи:

– Не молчи – что происходит?

Она уперлась руками в его грудь, отталкивая от себя:

– Пусти меня, ради бога! Мне нужно ехать.

– Куда? – не отставал он, продолжая держать за плечи.

– К Бесу.

– Зачем?

– Ты что, блин, возомнил себя ментом?! – разозлилась Коваль, молотя его кулаками. – Отпусти меня и прекрати этот допрос, меня ждут!

– Одна – не поедешь! – отрезал Женька.

– Ты не понимаешь… – простонала она, ослабев вмиг. – Не понимаешь… Я должна… должна одна приехать, иначе… Нет, я думать про это не хочу… Пусти…

Хохол отпустил, и Марина села прямо на пол гардеробной, среди полок, уставленных коробками с обувью, вцепилась в волосы, раскачиваясь, как китайский болванчик.

– Не может быть… – выдохнул Женька, глядя на нее сверху вниз. – Маринка, не может быть…

– Может! Ты понимаешь – может, оказывается! И… он там, у Беса, он плачет… и я найду способ отквитать этот должок своему родственничку, или я не я буду! – процедила она сквозь зубы, поднимая на Женьку глаза. – Все, хватит, надо ехать, а то будет совсем темно.

– Разреши мне поехать с тобой, – попросил Женька, не рассчитывая на согласие, – знал, что она не передумает. – Ну хоть следом-то мы с пацанами можем поехать? Чтобы я тебя хоть так видел? – его голос звучал почти умоляюще, но Марина отрицательно покачала головой:

– Нет, родной. Скорее всего, меня встретят, я не хочу подвергать Егора риску – кто знает, что там в башке у этого Кадета? Он мне пообещал… Нет, не хочу даже думать, этого не случится! – осеклась Марина, вспомнив угрозы Кадета по телефону. – Не волнуйся, Женечка, со мной ничего не будет. – Она погладила его по щеке, прижалась на какую-то долю секунды к его груди, потом, оторвавшись, побежала в прихожую, хватая с вешалки куртку.

Женька спустился следом, задержал уже на пороге, протягивая «вальтер»:

– Возьми.

– Вряд ли пригодится… Было бы странно думать, что меня не обыщут, – грустно улыбнулась она, отказавшись.

«Хаммер» стоял у крыльца, и паук на капоте сегодня почему-то выглядел особенно устрашающе… «Попала Черная Вдова в паутину», – подумала Коваль, садясь за руль. Выехав на трассу, она закурила, стараясь не гнать особо по покрытой тонкой коркой льда дороге. Уже на трассе ее внимание привлек свет фар какой-то машины, державшейся сзади на приличном расстоянии. Чуть сбросив скорость, Марина подпустила ее ближе: ну так и есть – ее парни! Выхватив телефон, она набрала Хохла и заорала:

– Ты что, слов не понимаешь?! Я тебя где просила остаться?! И где теперь тебя вижу?!

– Не кричи, – виновато отозвался он. – Я не могу оставить тебя совсем одну, я должен быть рядом…

– Я же русским языком объяснила – на кону жизнь ребенка, одно неловкое движение – и дальше лучше не думать! Возвращайтесь домой!

– Нет! – отрезал Хохол. – Мы будем держаться на расстоянии, но ситуацию контролировать все равно должны!

– Да не можешь ты ее контролировать! Не ты решаешь, не ты диктуешь условия!

– Все, не ори! По-другому не будет! – И он бросил трубку, а Марина выматерилась, проклиная в душе настырного влюбленного идиота.

Неприметная «двенадцатая» на перекрестке поджидала ее, и красный пижонский «Крузер», принадлежащий кому-то из бесовских пацанов, – тоже. «Крузер» моргнул фарами, и Марина остановилась, но из машины не вышла, сидела с сигаретой и ждала. Из джипа вылез Бармалей, подошел к ней, открыв дверку.

– Вечер добрый, Марина Викторовна… – На его лице была мука мученическая – они успели наладить отношения, и теперь ему было не по себе от возложенных Кадетом обязанностей. – Бес велел встретить… – И он уселся на пассажирское сиденье.

– Встретили. Дальше что?

– Ну… – И вдруг, наклонившись к самому уху, он зашептал торопливо и сбивчиво: – Вы это… не переживайте… С мальцом все хорошо, его не обижают, гулять водят… и, Марина Викторовна, чтоб вы знали… будь моя воля, я б этого старого козла придушил бы…

– Спасибо, Бармалей. Кто с моим сыном?

– Да когда кто… Вчера я был, позавчера – Игореха, водитель, ну там – пацаны из охраны…

«Ну ничего себе! Это ж как давно мой Егорка здесь?! И где, где эта сучка?! Я ж ее порву, неужели она не понимает?»

– Где Виола? – быстро спросила Коваль у Бармалея, и тот выпучил глаза:

– А вы не в теме?

– Нет… – Что-то насторожило в его тоне.

– Она в больнице… Ранили ее, когда ребенка забирали… Кадета пацаны ездили, не наши, – сразу оправдался он. – А Виола Викторовна шум подняла, хотя предупредили – отдай, и ничего не случится…

– Как она здесь-то оказалась?

– Бес сам лично ездил, привез.

– Куда ее?..

– В живот, две операции сделали.

– Как же он перевез ее в таком состоянии? – У Марины в голове не укладывалось: Ветку ранили…

– Вы ж знаете Беса, – вздохнул Бармалей. – Нанял самолет, заплатил бригаде реаниматоров, чтоб сопровождали… Она в больничке, и Бес там почти все время… ждет, когда она в сознание придет, но врачи говорят – прогноз плохой, вряд ли выкарабкается.

– Господи… за что? – упав головой на руль, прошептала Коваль, чувствуя, как из глаз потекли слезы. Рука Бармалея чуть дотронулась до ее плеча.

– Марина Викторовна… надо ехать, там, смотрю, кадетовские дергаются уже…

Она подняла голову и с ненавистью посмотрела вперед – возле «двенадцатой» нервно прохаживались двое в кожаных куртках, то и дело поглядывая в их сторону. Вздохнув и вытерев слезы, Марина повернула ключ в замке зажигания и быстро оторвалась от не успевавшей за ней «Лады». Бармалей вцепился в поручень и с опаской поглядывал в ее сторону – не представлял, видимо, что женщина может нестись с такой скоростью по скользкой дороге, да еще на таком здоровенном танке, как «Хаммер».

– Дай сигарету, пачка в бардачке, – попросила Коваль, и он, достав, спросил с сомнением:

– Может, не надо – за рулем-то? Дорога как каток…

– И что?

– Ну мало ли…

– Бармалей, у меня нет времени на автодорожные происшествия, понимаешь? Дай сигарету и заткнись, – процедила она. – И что за мужики пошли? Все за свою шкуру боятся.

– Так это… она ж одна, жизнь-то, – резонно заметил Бармалей, прикуривая сигарету и протягивая ей. – А вам не страшно, что ли?

– Мне? Мне уже давно ничего не страшно, особенно если это касается меня лично.

Он замолчал, но поручень отпустил – боялся, видимо, снова продемонстрировать свою трусость. Вот и коттедж Беса, огромный кирпичный дом, самый большой в поселке, его видно даже с трассы – похож на старинный готический замок, с башнями и флюгерами, с красным кирпичным забором, напоминающим кремлевскую стену. Не хватает только стражников с арбалетами, рва с водой вокруг забора и откидного моста на массивных цепях, чтоб уж совсем как в Средневековье. Понты…

Бармалей выскочил из машины, нажал кнопку на столбе, и ворота поехали в сторону, открывая огромный двор, выложенный брусчаткой. Дорожки аккуратно расчищены, небольшие кусты сирени ровно обрезаны и укутаны укрывным материалом, чтобы не замерзли. У самых ворот – огромная кирпичная будка, возле которой на цепи… самый настоящий волк!

«Основательно, однако!»

Бармалей замахал руками, показывая, куда ехать, и Марина остановила машину у огромного гаража.

Они уже минут пять курили на крыльце, когда, наконец, появились кадетовские бойцы. Один из них, коренастый, невысокий, с рыжим ежиком волос, подошел к Коваль и стал бесцеремонно разглядывать с ног до головы.

– Приценился? – поинтересовалась она, выбросив окурок. – На сколько потянет?

– Да пока на много, а там – как вести себя будешь, – нахально ответил он, глядя ей в лицо выцветшими голубыми глазами. – У нас долго-то в товарном виде не сохраняются.

– Я запомню, – пообещала Марина ласково, но тот, кто хорошо ее знал, вряд ли принял бы ее слова за чистую монету, скорее немного напрягся бы. – Бармалей, в дом веди, здесь холодно.

– Да, Марина Викторовна… – засуетился тот, открывая ей дверь и впуская в прихожую.

Не раздеваясь, она пошла по комнатам в поисках сына, но рыжий перехватил:

– Куда? Не так резво. – Он за руку втащил Марину в гостиную и толкнул в кресло. – Здесь сиди, сейчас хозяин выйдет – базар будет.

Коваль поморщилась от боли в ушибленном о подлокотник кресла локте, села удобнее, сжала пальцами правое колено. Внутри все ходило ходуном от волнения, которое она старалась изо всех сил скрыть, загнать как можно глубже. И еще один вопрос интересовал – осмелится ли Бес выйти и посмотреть ей в глаза после всего, что случилось.

И он вышел… Но еще большой вопрос, кто из них двоих чувствовал себя хуже. Гришка осунулся, глаза в темных полукружьях, красные, как после перепоя или недосыпа, руки трясутся так, что это видно. Потрепала жизнь…

– Привет, – хмуро бросил он, стараясь не встретиться с Мариной взглядом. – Как ты?

– Лучше, чем ты, – с вызовом ответила она. – У меня хоть совесть не болит.

– Не надо, – скривился Бес, направляясь к бару и доставая бутылку текилы, от которой Коваль сразу же отказалась. – Брезгуешь? Ну-ну… Я бы тоже не стал… – Но эта фраза не помешала ему налить полный граненый стакан и залпом опрокинуть содержимое в рот. – Ведь я просил тебя – не упирайся, дура гонористая, подумай!

– Все, на фиг иди со своими монологами! – пресекла она, не желая выслушивать его излияния. – Где этот урод? И где мой сын?

– Урод здесь, – Кадет вошел в комнату, вальяжный, в шелковом длинном халате – продемонстрировал, насколько низко ценит Марину, даже одеться не соизволил. – А сына увидишь после того, как договоримся.

– А если не договоримся?

– Ты совсем идиотка, да? – изумился он, разглядывая ее с любопытством. – Я ж тебе ясно объяснил – шутки кончились, а ты еще и нарываешься. Бес, эта сучка всегда такая или только со мной?

Но Марина не дала Бесу и рта раскрыть.

– Да, эта сучка всегда такая, а то и хуже еще, если ты не знал. Где мой ребенок?

Кадет ничего не понимал – видимо, раньше ему не приходилось иметь дело с человеком, которому дважды сверлили череп… А Коваль несло все сильнее и сильнее, она вообще не понимала уже, что и кому говорит – орала в полный голос всякую чушь до тех пор, пока дряблая рука Кадета не отвесила ей пощечину. Схватившись за горящую щеку, Марина замолчала и опомнилась, а он произнес тихим, почти нежным тоном:

– За каждое слово, сказанное мне сейчас, ты рассчитаешься так, что тебе и не снилось. Ни одна мочалка никогда не открывала на меня свой рот, и ты не будешь.

Она промолчала, позволив себе только в уме послать его по хорошо известному адресу. Бес напряженно наблюдал за ней, не выпуская из руки стакан с текилой. Кадет пожевал бледными старческими губами, о чем-то подумал и позвал:

– Кочан! Щенка сюда приведи.

Коваль подобралась, как кошка перед прыжком, вцепилась в подлокотники и не сводила глаз с двери, Кадет удовлетворенно улыбался, Бес судорожными глотками хлебал текилу, как воду, – нервничал… Послышался детский плач, потом голос рыжего:

– Да не вой ты, к мамке идем!

И вот уже она видит своего мальчика, его заплаканное личико, его темные волосенки, спутанные на макушке…

– Ма-ма! – заблажил Егорка, пытаясь вырваться из рук державшего его Кочана, Марина тоже вскочила и кинулась к ним, выхватив ребенка у растерявшегося рыжего.

– Егорушка, сынок, не плачь… – Она прижала его к себе так, словно надеялась больше никогда не отпускать, целовала и сама уже чуть не плакала.

Егорка вцепился в мать обеими ручками и лопотал «Мама… мамуя моя…», уткнувшись носом ей в шею.

– Все, хорош, забирай! – велел Кадет, но сделать это оказалось весьма проблематично – Коваль без разговоров врезала Кочану ногой в пах, и тот сложился, матерясь и подвывая.

– Кадет, оставь! – попросил вдруг Бес, глядя на него мутными глазами. – Я прошу тебя – оставь пацана, ведь она же приехала… Отдай ребенка Хохлу.

– А что еще я ему должен отдать? – вскинул седые брови Кадет, не ожидавший подобного демарша. – Может, и ее выпустить – пусть валит?

– Отдай ребенка Хохлу, – тупо твердил Бес, которого словно заклинило. – Пусть мои пацаны его увезут.

На какой-то момент Марина потеряла бдительность, увлекшись этим диалогом, чем моментально воспользовался оживший Кочан. Он вырвал у нее Егора и, свободной рукой схватив Коваль за волосы, припечатал ее лицом о стену. На бирюзовых обоях расплылось кровавое пятно, Марина сползла на пол, зажав нос, из которого капала кровь.

– Ты, урод непуганый! – заорал Бес, подскакивая к ней. – Кто позволил?!

– А кого б я спрашивал? – окрысился Кочан. – Гера, забери пацана! – крикнул он в коридор, и ревущего навзрыд Егорку унес какой-то молодой мальчишка. – Сука, чуть все не отбила, на хрен! Ну я тебе припомню еще.

– Остынь, – вяло проговорил Кадет. – Сломал нос бабе, придурок.

Это было чистой правдой – носовая перегородка не вынесла удара о стену, да и кровь не останавливалась, руки и лицо у Марины были в липкой красной жидкости, как и водолазка. Бес принес полотенце, но это мало помогло, к тому же начала болеть голова, и Коваль уже не соображала, что происходит.

– Да не трогай ты меня! – рявкнула она в ответ на попытку Беса переместить ее на диван.

Кадет подошел вплотную, рассматривая сидящую на полу Марину сверху, стоял, покачиваясь на носках и заложив за спину руки. Она подняла вымазанное кровью лицо:

– Нравлюсь? Так лучше?

– Так это еще только начало. Не доводи до греха – давай все мирно решим.

– Да не буду я ничего решать! Это мой клуб, и так все и останется. И бумаг никаких я тебе, естественно, не привезла.

– А и не надо ничего, кроме твоего заявления в горспорткомитет о том, что ты отказываешься от места президента клуба.

– Даже не мечтай. – Марина запрокинула голову, чуть сжав пальцами переносицу и тихо охнув от боли.

– Дура-а-а! – простонал тихонько Бес, хватаясь за голову. – Какая же ты дура, Наковальня! Послушай…

– Пошел ты! – зло перебила она, не отнимая руки от кровоточащего носа. – За то, что ты сделал, Гришка, будешь в аду гореть. Ты продал брата, подумай об этом, когда протрезвеешь.

Он посмотрел на нее с ужасом, словно только сейчас догадался, что происходит, и оценил собственное участие в этих событиях. Потом перевел взгляд на Кадета:

– Отдай пацана… Я тебя богом прошу – верни ребенка, Кадет! Забери все, что хочешь, я ничего не пожалею – пацана только отдай! Смысл держать здесь еще и ребенка, если Наковальня – вот она? Зачем проблемы? Этот отморозок безголовый Жека все сделает, чтобы забрать, он ни перед чем не остановится, я-то знаю. Верни пацана, пусть хотя бы этому будет рад.

Кадет испытующе смотрел на Беса, что-то долго взвешивал, прикидывал, а потом изрек:

– Гришка, только потому, что ты просишь. Пусть Бармалей забирает щенка и везет его домой, а эта сучка останется здесь. Я научу ее думать, прежде чем сделать или сказать что-то. Ну и вопрос по клубу так и не решен.

И в этот момент Марине вдруг стало легче – если здесь не будет Егора, она справится. Она слышала, как в прихожей кто-то одевает Егорку, который ревет, не переставая, потом раздался голос Бармалея: «Тихо, пацанчик, сейчас к папке поедем», – и ей стало совсем спокойно – Егорка будет дома, с Женькой, который не отойдет от него ни на шаг.

Собственная судьба волновала во вторую очередь – ничего нового, скорее всего, Кадет не изобретет. Ну отмолотят пару раз, нос уже сломали, дальше что? Если Марина не вернется домой сегодня или завтра, Хохол устроит такое, что Кадету будет не до футбола – самому бы уцелеть. Так что…

Ох, как же сильно она ошиблась в своих прогнозах…

Всю следующую неделю Коваль провела в подвале, прицепленная наручником к какой-то трубе. Мимо каждую ночь проносились крысы величиной с кошку, и Марина все время боялась закрыть глаза, чтобы привлеченные запахом крови твари не сожрали ее заживо. «Интересно, Гриня специально таких лошадей развел?» – думала она всякий раз, едва завидев очередную крысу. Кочан, получивший полную свободу действий, отыгрался за удар в пах по полной программе. Маринино некогда красивое, строгое лицо уже не напоминало ничего, кроме детского пляжного мячика – такое же фиолетово-розовое и почти абсолютно круглое из-за отеков. Нос болел невыносимо, по нему еще пару раз прилетало. Каждый визит Кочана заканчивался одинаково – предложением написать заявление об отказе от должности президента. И каждый раз Марина посылала рыжего отморозка, не забыв упомянуть и его хозяина, в одно хорошо известное место. Словом, неделька выдалась из веселых…

Однажды к ней спустился Бес, абсолютно пьяный и расхристанный, сел на корточки рядом и зашептал:

– Коваль… прости, если можешь…

Она брезгливо поморщилась и не ответила – да и что она могла сказать? Что не сердится и получает удовольствие? А Гришка продолжал, обдавая ее водочным перегаром:

– Я не могу… не могу тебе помочь, понимаешь? Я и так пацана твоего вернул, больше ничего не могу сделать… Я слишком много должен Кадету, понимаешь?

– Оригинальный способ ты выбрал, чтобы вернуть этот долг! – усмехнулась Марина, чуть скривив разбитые губы.

Он вдруг качнулся к ней и обнял, прижав ее голову к груди, словно не замечая, что кровь из лопнувшей губы пачкает его бежевый халат.

– Прости меня…

Коваль попыталась освободиться от его дурацких объятий, у нее и так сильно болел левый бок, а Гришка стиснул так, что и дышать-то было тяжело.

– Да отпусти ты! У меня все болит, а ты со своей неземной любовью! Сигарету лучше дай – не могу уже!

Бес выпустил ее и полез в карман, достав оттуда пачку «Мальборо» и зажигалку. Марина закурила, отметив, как трясется свободная от наручника рука, затянулась дымом поглубже, с наслаждением прикрыв глаза, а потом вдруг вспомнила:

– Как Ветка?

– Плохо, – вздохнул Гришка, тоже закуривая. – Никак в себя не приходит, а доктора молчат…

В его голосе было неподдельное страдание, на глаза навернулись слезы, и она видела, что это не водка в нем плачет, это на самом деле переживания по поводу Ветки. Странно, у Марины почти не было к нему злости, хотя все основания иметь ее наличествовали. Только брезгливое удивление: вот тебе и «смотрящий» – нашелся старикан, заставивший Гришу Беса ползать на брюхе и сдавать своих. Но она прекрасно знала, что такое быть зависимым от кого-то, особенно если этот «кто-то» влиятельнее тебя. Рано или поздно все закончится…

И закончилось.

Вечером следующего дня не совсем трезвый Кочан, перемещая наручник с правой руки на левую, зазевался, и Коваль ухитрилась спрятать ключ, который этот идиот небрежно положил на трубу совсем недалеко от нее. Дождавшись, пока все стихнет в доме, Марина отомкнула «браслеты» и начала лихорадочно искать выход, что в темноте удалось с трудом. Ждать, что Кочан вместе с ключом подарит еще и незапертую дверь, было глупо, нужно искать какой-то способ выбраться отсюда, пока утро не наступило. Она шарила рукой по стене до тех пор, пока не наткнулась на небольшое окошко, настолько узкое, что даже решетки на нем не было. Зато было стекло, которое нужно как-то убрать, не привлекая внимания. Придется выждать момент – Марина слышала, что Бес уехал к Ветке в больницу и до сих пор не вернулся, значит, в момент, когда машина будет въезжать во двор, она сможет разбить стекло. Еще бы знать, когда вернется Гришка, и вернется ли сегодня вообще… Ждать пришлось долго, у Коваль слипались глаза, но она старалась не дать себе расслабиться, иначе упустит единственный шанс сбежать. Наконец во дворе послышалась возня, включили фонарь, висящий над воротами, что было совсем некстати, и Марина, подобрав обломок кирпича, дождалась, когда Гришкин «Крузер» въедет в ворота, и в этот самый момент ударила в стекло.

Она слышала, как орет Бес, матеря кого-то на чем свет стоит, – значит, опять напился… Аккуратно выбрав из рамы оставшиеся осколки, возблагодарила в душе Господа за свою худобу – будь Марина чуть потолще, и ее план накрылся бы, а так она без особых проблем выбралась на улицу, прижалась спиной к стене дома, прикидывая, как обойти ярко освещенное место.

Выходило, что никак – яркий фонарь освещал большую площадь, и добраться до ворот, минуя ее, было невозможно. Пришлось пойти на крайние меры, иначе не выбраться.

Подобрав большой осколок стекла, Коваль бегом направилась к сторожке у ворот. Взлетела по ступенькам, рванула дверь и, схватив за спортивную кофту обалдевшего и растерявшегося охранника, приставила к его горлу кусок стекла:

– Тихо, не дергайся – и ничего не случится. Ключи от машины доставай. – Парень с опаской покосился на ее оружие, уже немного оцарапавшее кожу, пошарил на столе и протянул ключи. – Нет, так не пойдет – ты со мной. – Сунув руку в карман его брюк, Марина вытащила пистолет. – О, отлично, гораздо лучше, чем это… – Отбросив осколок, она ткнула пистолет охраннику под ребра, и они пошли к машине, которую он еще не успел загнать в гараж. – Ну, заводи, чего ждешь?

– Может…

– Не может! – отрезала Коваль, не сводя с него глаз. – Ты вывозишь меня отсюда, и я тебя отпускаю. Как ты понимаешь, о нашей мимолетной встрече лучше умолчать, да?

– Кадет меня грохнет, – пробормотал парень, заводя мотор.

– А выбора-то нет, – сообщила она, достав из бардачка пачку сигарет. – Не Кадет, так я тебя грохну, а так хоть до утра доживешь. Не копайся, выезжай. Чем быстрее поедем, тем выше шанс остаться в живых.

На другой конец поселка по объездной дороге приехали быстро, и Маринина охрана, сонная и помятая, скрутила водителя, заперев в подвал под гаражом. Завтра Коваль собиралась сделать так, чтобы он исчез из поселка и из города тоже, – как-никак, помог, нужно быть благодарной.

Когда Марина ввалилась в дом, Хохол взвыл от увиденной картины, да она и сама, глянув в зеркало, пришла в ужас – не лицо, а карнавальная маска, жаль, что не Хэллоуин, получила бы первый приз…

– Господи, – бормотал Женька, обнимая ее и прижимая к себе. – Где ж ты была, родная моя?

– А то ты не знаешь! – огрызнулась вдруг она. – Тебе ни разу не приходило в голову выяснить этот вопрос? И еще о любви кто-то вякал! – Марина оттолкнула его и пошла в ванную, чтобы скинуть, наконец, пропахшие подвалом вещи и принять нормальную человеческую ванну. Уже на лестнице обернулась и, не глядя на Хохла, приказала: – Валерку вызови, пусть приедет – у меня нос сломан, надо что-то делать.

«О господи, какое же это наслаждение – лежать в ванне, полной пены, в теплой воде, в своем доме…» Ее беспокоило лицо и нос – все же неделя прошла, перегородка начала срастаться, придется, видимо, ложиться в больницу на пластику, ничего не попишешь…

В дверь постучали.

– Что тебе? – недовольно спросила Коваль, прекрасно зная, что это Хохол идет выяснять отношения, а ей совсем этого не хотелось.

– Поговорить.

– Не о чем.

Дверь отлетела, выбитая сильным ударом, на пороге вырос разъяренный Женька.

– Ну, что остановился? – спокойно поинтересовалась она, погружаясь в пену по подбородок. – Давай, говори, раз уж здесь. И не смотри на меня коровьими глазами – терпеть не могу.

Он сел на край ванны, не сводя глаз с разбитого лица. Марина насмешливо наблюдала за ним, понимая, что не права в своих обвинениях – что мог сделать Женька, как помочь? Да никак – было бы только хуже, и он понял это раньше, чем она. И потом дураку ясно, что убивать ее Кадету резона не было, хотел бы – давно бы уже она сидела на облачке вместе со своим Малышом.

– Ну, чего молчишь?

Вместо ответа он соскользнул в воду как был, в спортивных брюках, обхватил ее ручищами и принялся целовать мокрое тело, покрытое белыми сугробчиками пены.

– Больно, Женька! – охнула Марина, когда он слишком сильно сжал ее в объятиях.

– Что, котенок, опять ребра?

– Не знаю… Нос вот набок, это да… – она потрогала переносицу пальцами. – Так и буду на Бабу-ягу походить.

– Подлечим, – прошептал Женька, целуя ее в шею.

– Как Егор?

– Нормально вроде, только спит плохо, все время вскакивает, плачет. Дашка с ним ночует. Может, выбираться отсюда будем? А то в мокрых брюках как-то… – и Хохол сделал попытку встать.

Коваль со смехом опрокинула его обратно в воду, зацепившись за шею:

– Нет, терпи! Я тебя не звала, сам ввалился. Скажи честно, пес трусливый, – ты хоть немного переживал? – Она села на него и пристально посмотрела в глаза. – Ты хоть на пять минут задумался о том, что я там терплю, а?

Хохол вздохнул, потрогал пальцем ее фиолетовую скулу и разбитый нос, убрал мокрые волосы со лба, украшенного синяком, потом прижал к себе, поглаживая по спине. Марина прекрасно знала, что абсолютно напрасно задает эти вопросы, – конечно, переживал, конечно, задумывался, разумеется, не спал ночами, сидя на кухне с сигаретой и кружкой чифиря. Но что он мог сделать? Вломиться к Бесу и устроить там перестрелку? Не факт, что удалось бы, не факт, что ее тогда просто не пристрелили бы, едва завидев его пацанов. Нет, все правильно – нужно было тупо сидеть и ждать развязки, ничего не попишешь. И давить теперь ему на больную совесть просто нечестно.

– Жень, ты не говори ничего, – совершенно серьезно сказала она, взяв в ладони его лицо и разглаживая сошедшиеся к переносице брови. – Я ведь все знаю и все понимаю…

– Ты права во всем, котенок, – я мог приехать и устроить резню, я должен был, знаю, но я побоялся сделать тебе еще хуже, чем уже было на тот момент. И я до последнего надеялся, что Бес поможет. А он, сука, так и проторчал в больнице возле Ветки, мне Валерка звонил, сказал.

– Я завтра к ней съезжу…

– Нет! – рявкнул Хохол, обрывая на полуслове. – Никуда из дому не высунешься, пока не утряслось! И не начинай больше эту тему! Ребенком займись, ему мать нужна!

Неизвестно, чем бы закончился это разговор, но в дверь ванной постучал Кот, сообщив, что приехал Валерка. Марина наскоро вытерлась и накинула халат, появившись перед доктором во всей красе. Привычный ко всему Валерка ахнул:

– Елки, кто это тебя так отделал?

– Не задавай вопросов, на которые тебе заведомо никто не ответит, – посоветовала Коваль, садясь на кровать. – Посмотри лучше, что теперь с этим можно сделать.

Валерка развернул ее к свету, долго и придирчиво ощупывал нос, качал головой и вздыхал. Потом, оставив в покое переносицу, произнес:

– М-да! Ну что – нос вдребезги, надо оперировать, там уже хрящ начал потихоньку формироваться, придется ломать.

– О-о-о! – простонала она, закрывая нос рукой. – Валера… это ж больно!

– Нормально – мы под наркозом сломаем, не почувствуешь, – успокоил он. – Я тебя завтра жду с утра, в лор-отделении договорюсь.

– Ей нельзя под своей фамилией, – буркнул Женька, сидящий здесь же в полотенце на бедрах. – Искать будут.

– Не вопрос, – не удивился Валерка, прекрасно осведомленный об особенностях ее жизни. – Положим под чужой. Тебе ж больничный не нужен?

– Ха-ха-ха! – откликнулась Марина. – Не острите, доктор.

– Тогда договорились?

– Да. Женя, проводи.

Она упала на кровать в надежде обрести, наконец-то, покой и отдых, а Хохол отправился провожать Валерку. Пока он ходил, Марина успела задремать, и будить ее Женька не решился, тихонько устроился рядом, обняв и дыша в затылок.

Утро началось с топота детских ножек и вопля:

– Папа! Папа!

Хохол сонно перевернулся, пробормотав что-то невнятное, и продолжал спать, а Марина выбралась из-под одеяла и вышла в коридор. Егорка топал ногой возле двери в спальню и голосил на весь дом. Увидев ее, он испуганно отшатнулся, и Коваль не сразу вспомнила, как именно выглядит. Меньше всего она напоминала сейчас его маму… Присев на корточки, она позвала:

– Егорка, сынок, это же я. Ты меня не узнал?

Только голос убедил его подойти ближе, и Марина подхватила его на руки, прижимая к себе. Его ручки обвились вокруг шеи, нос засопел где-то возле уха, и у нее на глазах выступили слезы.

– Идем вниз, там Даша что-то вкусное готовит.

Даша при виде хозяйки выронила из рук миску, которую вытирала полотенцем, всплеснула руками и ахнула:

– Марина Викторовна, господи!

– И на этом остановимся, – пресекла Коваль дальнейшие возгласы, усаживаясь за стол и беря со стульчика Егоркин фартук. – Мы есть хотим.

Даша засуетилась, выставляя на стол тарелку с блинами, вазочки с вареньем и сметаной, кувшин с молоком и стаканы. Егорка сразу потянулся к румяным блинчикам, но Марина легонько шлепнула его по руке:

– Куда хватаешь такой большой? Подавишься, давай я тебе оторву кусочек.

Он протянул ей блин и открыл рот, демонстрируя беленькие ровные зубки. Марина сунула ему кусочек, который перед этим обмакнула в варенье, и Егор с серьезным видом стал жевать. Она тоже вдруг почувствовала, как сильно проголодалась, и, удивив Дашу, съела штук пять, чего не делала в принципе никогда. Даша качала головой, глядя на хозяйку с сочувствием, потом неожиданно подошла и погладила по голове, как маленькую:

– Горе с вами, Марина Викторовна! Опять все личико изуродовали…

– Прорвемся, Даш, не впервой, – успокоила Марина, крайне удивленная таким поведением домработницы.

– Ага! Это кто тут мои блины ест? – грозно спросил Женька, входя в кухню в ветровке и спортивном костюме.

– Я! – гордо заявил Егор, повернув к нему испачканную вареньем рожицу, и Женька захохотал:

– Ну берегись! Я сейчас тебя самого съем!

Егорка завизжал, пряча личико у Марины на груди и хватаясь руками за воротник халата, а Женька, рыча, ущипнул его за бок:

– Куда спрятался?

– Иди уже, марафонец! – отбивалась Коваль, пытаясь закрыть собой сына, а Хохол, улучив момент, поцеловал ее в щеку и прошептал:

– Доброе утро, котенок.

– Да, родной, доброе. – Она притянула его к себе за карман ветровки и тоже поцеловала. – Не задерживайся очень уж надолго, мне ведь в больницу нужно.

– Я быстро, – пообещал Женька и ушел, а они с Егором спокойно закончили завтрак и направились в детскую, чтобы поиграть.

Они увлеченно катали машинки, усадив в них плюшевых зверей и всяких роботов, когда вернувшийся с пробежки Женька сообщил, что только что разговаривал по телефону с Бесом и тот сказал, что Кадет в ярости. Маринино исчезновение обнаружилось только сегодня утром, когда проспавшийся Кочан явился размять косточки. Увидев разбитое окно и валяющиеся на полу наручники с вставленным в их замок ключом, он сразу смекнул, чей это косяк. То, что за это его по головке не погладят, рыжий понял быстро, а потому наскоро поднял своих пацанов и хотел уже ехать к Коваль, но тут его перехватил Бес. Выяснив причину суеты, он покрутил у виска пальцем и насмешливо сказал, что Наковальня никогда не была дурой, а посему искать ее дома смысла нет. Обнаружив пропажу «Крузера» и охранника с ворот, Гришка «догадался», что из поселка она уехала и где теперь ее искать – вообще непонятно. Кадет сам лично отхлестал Кочана по рыжей морде, а потом долго и нудно выяснял у дорогого родственника Гриши, куда это могла направиться резвая жена его покойного брата. Но мучимый угрызениями совести Бес только плечами пожимал: мол, это такая непредсказуемая баба, что никогда не просчитаешь, что взбрело ей в голову и в какой момент. Смысл же звонка Хохлу сводился к следующему: спрячь эту ненормальную куда подальше, и даже сам забудь, куда именно, а уж ему, Бесу, и вовсе об этом не говори.

Марина крутила в руках солдатика, рассеянно слушая Женькин рассказ, и думала, что теперь делать. С одной стороны, ей нужно привести в порядок лицо, иначе даже выехать из города не сможет – в самолет не пустят, а с другой – ждать и тянуть время опасно, вдруг Кадет все же решит проверить ее отсутствие дома.

– Значит, так, – решительно заявила Коваль, вставая с пола. – Ты сейчас отправляешь кого-нибудь за билетом отцу. Кстати, что-то его не видно?

– Он у Кольки в «Роще» пока, я его туда отвез, чтобы под ногами не путался, – признался Хохол. – Он тут такое устроил – не представляешь! А сейчас хоть делом занят – статью какую-то строчит, я вчера днем у него был.

– Отлично. Потом мы с тобой едем в больницу, стараясь не привлечь особого внимания: ну там не нарушаем правил, машину свою модную дома оставим, парик, все дела… Понятно, да? Если меня прооперируют сегодня-завтра, то к выходным я смогу уехать к отцу, прихватив Егора.

– А я?

– А ты – смотри сам.

– Да, не особо ты соскучилась, дорогая, – усмехнулся Хохол, глядя на нее снизу вверх – он сидел на полу, а рядом с ним возился Егорка, пытаясь запихнуть в маленький грузовик большую обезьянку.

– Женя, при чем тут это? Неужели ты не понимаешь, что мне нужно банально спасти свою задницу, а потом уж думать про любовь? Я же сказала – если хочешь, можешь ехать со мной.

– А ты? Чего хочешь ты? Тебе нужно, чтобы я ехал с тобой?

– Упертый идиот! – заорала Коваль, выйдя из себя. – Почему ты заводишь эти разговоры в тот момент, когда речь идет о жизни и смерти, а? Хочешь лишний раз убедиться в том, что я тебя люблю? Почему я должна постоянно тебе что-то доказывать?

– Потому что я этого не чувствую, – тихо и серьезно проговорил Женька, вставая с пола и подходя к ней. – Понимаешь, не чувствую. – Он положил ей на плечи руки и заглянул в лицо, сдув со лба челку. – Я постоянно тебе об этом твержу – не чувствую, не вижу… Тебе все равно – есть я, нет меня. Ну когда нет, тогда да, ты можешь это заметить – а как же, кто ж мои причуды будет исполнять? Где моя большая дворняжка? Хохол, к ноге! Вот так – сидеть, стоять, лежать!

– Что ты несешь? Ты хоть понимаешь, что говоришь? – Марина сморщилась и схватилась за нос, который вдруг заболел невыносимо. – Черт…

Женька отпустил ее и ушел вниз, так больше ничего и не сказав. Коваль отбросила солдатика, чертыхнулась вполголоса, не понимая, зачем опять и опять Женька возвращается к этой теме. То ли обида на то, что приходится подчиняться вздорной бабе, исполняя все ее причуды, то ли просто защемило мужское самолюбие – ну нет управы на неуемную Наковальню, хоть тресни. И его это гложет, мешает жить, постоянно толкает на разговоры с ней, приводящие к скандалам. Неужели за столько лет рядом Хохол так и не понял главного – нет такой силы, которая заставила бы Коваль полностью подчиниться кому бы то ни было. В тот момент, когда он осознает и примет это, все наладится и пойдет более или менее нормально. Казалось бы, чего проще – не дави, не пытайся возвыситься над ней, делай так, как делал ее покойный муж, и будешь в полном порядке – любимая женщина рядом, в доме все спокойно, все довольны и счастливы, но нет! Настырный, непробиваемый Женька везде и всюду ищет свой путь, не желая пользоваться проторенными тропами, не желая подражать Егору. И от этого все проблемы – от его поисков.

– Пойдем, Егорка, в спальню, мама будет сумку собирать в больницу. – Марина подхватила сына на руки и, пройдя к себе, усадила его на кровать и сунула в руки книжку. – Ты пока картинки посмотри, хорошо?

Егорка увлекся красочной книжечкой, шлепая ладошкой по плотным страничкам и что-то бормоча на своем непонятном языке. Коваль же вытащила из гардеробной сумку и стала неспешно укладывать в нее необходимые вещи. Недельку-то ей точно придется провести в стационаре, а то и больше, но она постарается свести этот срок к минимуму – лучше в Москве долечится.

Через час вернулся Хохол, застал Марину с Егоркой на кровати в спальне – она валялась, растянувшись во весь рост, а сын то и дело подползал, отвлекаясь от книжки, и целовал то в щеку, то в шею. Коваль ловила его, тоже целовала в румяную мордашку, и оба счастливо смеялись. По лицу Хохла пробежала тень, он почему-то помрачнел и сел на край кровати, опустив голову.

– Ты чего? – удивилась Марина, убирая волосы за спину и перехватывая поперек живота Егорку, старавшегося достать их обратно. – Егор, перестань, мне больно. Жень, в чем дело?

Он только помотал головой и промолчал. Марина подобралась к нему, обняла, положив на плечо голову:

– Ну, Жень… что случилось? Что с тобой, мой мальчик?

Хохол вздрогнул от этого определения, неловко развернулся и поцеловал ее в щеку, перекинул к себе на колени. Она спокойно дала ему сделать это, спокойно улеглась, приняв удобную позу и прикрыв глаза. Хохол бродил губами по лицу, рука его уже пробралась под халат, и только сейчас он вспомнил, что рядом сидит, открыв рот, Егорка, и наблюдает за ними внимательными глазенками.

– Даша! – рявкнул Женька, уложив Марину на кровать, а Егора подхватив на руки и вынося на лестницу. – Ребенка возьми!

– Женя, мне некогда! – раздалось снизу. – Я обед только-только начала готовить.

– Черт!.. – пробормотал Хохол, а Коваль фыркнула – Женькины планы рушились на глазах. – Ну-ка, идем… – Она услышала, как он кричит уже внизу: – Сева! Погуляй с мальцом часок, погода хорошая. Марина в больницу собирается.

Пристроил, значит…

Марина, улыбаясь, смотрела на вбегающего обратно в спальню Хохла, а он, заперев дверь на ключ, подмигнул и потянул через голову серую майку:

– Ты не хочешь вспомнить, как хорошо бывает нам с тобой?

– Хочу…

– И ты меня поцелуешь?

– А ты этого хочешь?

– Я тебя хочу, понимаешь? Тебя – всю, всю… – Он лег рядом, положив руку на ее живот, коснулся губами груди в вырезе халата. – Котенок, как же я опять останусь без тебя?

– Я ненадолго. Посмотри, какая я страшная, разве можно в таком виде на улицу?

– Сука Бес, – процедил Женька, осторожно касаясь пальцами ее носа.

– Да при чем тут он-то? Он, Женька, попал еще почище моего – прикинь, с одной стороны, жена брата и его сын, а с другой – долг перед Кадетом. И нет выхода никакого, кроме как самому погибнуть.

Хохол посмотрел на нее с недоумением – обычно подобное всепрощение не входило в список Марининых добродетелей.

– И все равно я ему отомщу, даже не пытайся меня отговорить. Никто не будет безнаказанно молотить мою женщину.

Уж в чем, в чем, а в этом-то она не сомневалась – если Женя задумал сделать что-то, то не остановится, пока не сделает.

– Может, мы не будем обсуждать это сейчас? – прошептала Марина, ложась на него сверху и чмокнув в нос. – Мне скоро нужно будет ехать…

О, Хохол прекрасно знал, как именно нужно использовать ограниченный временной промежуток!..

– Ой, мама, как больно! – прогнусавила Коваль, касаясь пальцем повязки на носу.

Уже три дня она находилась в лор-отделении городской больницы под чужой фамилией и в белокуром парике, ей сделали пластику носа, и она понемногу приходила в себя после перенесенной операции. Заодно Марина уговорила доктора подправить ее губы, и теперь они тоже доставляли неудобство – есть и пить можно было только жидкое и только через трубочку. Слава богу, Хохол догадался и возил из «Стеклянного шара» лапшу-удон, которую особо-то и жевать не нужно, мисо-суп и суп-пюре из креветок. Женька проводил у нее почти все свободное время, сидел возле кровати, держал за руку и смотрел влюбленными глазами. Слова «моя девочка», «моя красавица», «любимый котенок» то и дело срывались с его губ, он старался окружить Марину заботой и вниманием, не оставлять ни на секунду. Она расслабилась и позволила ему ухаживать за ней, не перечила, покорно подчиняясь его словам и просьбам.

Вот и сегодня, стоило только пожаловаться на боль, Женька вскочил и побежал за медсестрой. Та примчалась мгновенно, осмотрела повязку и предложила:

– Может, вам, Мария Васильевна, укольчик? – Марина все еще не сразу реагировала на свое второе имя, но персонал, кажется, относил это на счет действия наркоза.

– А? Укольчик? Ну можно, наверное, – вяло согласилась она, а Женька тут же перебил:

– Не можно – нужно. Тебе совсем нельзя терпеть боль, помнишь, что доктор про голову говорил?

– Ой не грузи! Пусть делают укол, мне бы к Ветке сходить…

Эта идея возникла не сегодня, но реализовать ее Коваль не могла, занятая своими проблемами. И вот выпал случай, но Женька был против:

– Куда с таким лицом? И вдруг там кто-то есть у нее? Не лезь ты опять на рожон!

– Женя…

– Все! Не вынуждай меня применять силу! – пригрозил он, и Марина, поднеся к губам его руку, прошептала:

– А может, именно этого я и жду?

– О, вот только не гони сейчас! – засмеялся он, поглаживая ее ноги под простыней. – Так и смотришь, где и на чем меня развести! Нет, все, пора домой, иначе я тебя здесь прямо…

– А я не возражаю! – захохотала она, не выпуская его руку из своей. – Я соскучилась, родной, правда.

– И это уже хорошо… – Он отодвинул ее волосы, открывая шею и проводя по ней языком. – Ты моя девочка…

– Все-все-все! Тормози – сорвешься! – Марина уперлась ему в грудь рукой и постаралась перевести разговор: – Ты привез бы мне суши, а? Устала от супов, сил нет, хочу вкусного чего-нибудь…

– Конечно, родная, привезу. Может, еще чего-нибудь?

– Придумаю – позвоню.

Коваль понимала, что поход к Ветке откладывается, – как только Женька выходил, в палате моментально оказывался Гена, который проводил ночь на стуле у двери до следующего приезда Хохла. Женька настаивал, чтобы охранник находился рядом с ней неотлучно, просто для контроля. Уж кого именно должен был контролировать Генка, оставалось только догадываться… Вот и сегодня он устроился на стуле с журналом, ослабив немного узел галстука.

– Ген, ты бы хоть в больницу в костюме не ездил, ведь неудобно.

– Я уже привык, – улыбнулся охранник. – Да и стесняюсь я при вас без строгого костюма…

Это удивило хозяйку – она никогда не настаивала на том, чтобы охрана носила черные пиджаки и галстуки, это пошло с Макса – тот не признавал ничего другого, разве что летом. Откуда новые охранники узнавали об этом – осталось загадкой.

– Гена, ну ладно еще, когда мы едем куда-то, но сейчас?

– Если вас раздражает, я переоденусь.

– Да не раздражает меня, мне вообще все равно. Просто тебя жалко стало – всю ночь в пиджаке сидеть. – Поняв, что разговор бесполезен, Марина повернулась на бок, натянув одеяло, и закрыла глаза, стараясь уснуть. Во сне она почему-то увидела мужа…

Уже давно Егор не приходил к ней ночами, и Коваль решила, что боль стала меньше, но вот, оказывается, не так все. Его глаза, лицо, волосы – все было настолько реальным, что казалось, она даже ощущает запах туалетной воды – ее любимого «Хьюго»… Марина проснулась в слезах, повязка на носу промокла, причиняя дискомфорт, швы щипало от слез. Тихонько встав с постели, она подошла к окну, чуть отдернула жалюзи, глубоко вздохнула, стараясь успокоиться.

– Вы зачем встали? – раздался за спиной голос Гены. – Прохладно… – На плечи ей накинули халат. – Ложитесь, Марина Викторовна…

– Да, Гена, сейчас… – Она вытерла глаза, еще немного посмотрела в темное небо, где пролетал самолет, поблескивая красными огоньками. Спать уже не хотелось, да и боялась Марина уснуть, боялась снова увидеть Егора…

Она так и не спала больше, лежала и перебирала в уме свою прошлую жизнь. Все, что было в ней светлого, связано с Егором, даже то, что сейчас у нее есть сын. У Коваль абсолютно не возникало уже сомнений в том, что она сделала все правильно, усыновив мальчишку, – Марина видела в нем своего мужа, и от этого было хорошо на душе. Маленький Егорка все сильнее походил на отца – те же синие глаза, твердая линия рта, темные волосы. Коваль обожала сына, и его похищение добавило ей седых волос – она испугалась, что потеряет его. Слава богу, обошлось…

Осторожно заглянула сестричка:

– У вас все в порядке?

– Да, спасибо, – Марина натянула одеяло до подбородка, улыбнулась. – Все хорошо.

– Скоро обход будет, – это относилось к Генке, сидящему в углу.

– Я понял, сейчас выйду.

Девушка убежала по своим делам, а охранник подошел к Марине:

– Марина Викторовна, не спали опять? Почему не попросили сестру позвать?

– Гена, какая сестра, зачем? У меня все в порядке.

– Не заметно.

– А как это должно быть заметно, интересно?

– Синяки у вас под глазами и вид усталый.

– Дай зеркало, – потребовала она и, когда получила, уставилась в большое стекло, внимательно изучая то, что там отразилось.

Генка был прав. Выглядела Марина не лучшим образом, да и как – нос раздут из-за стоящих в нем марлевых тампонов, цвет лица напоминает набор акварельных красок, от желтого до зеленовато-фиолетового с переходом. Но это поправимо – синяки сойдут, отек спадет, и все будет нормально. Отложив зеркало, она вздохнула, поправила волосы, закрутив их в узел и воткнув в него лаковую шпильку. Генка помог встать и дойти до умывальника – ее слегка пошатывало от длительного лежания. Вернувшись в постель, Марина поинтересовалась:

– Женька не звонил?

– Сам удивляюсь, – развел руками охранник. – То в семь утра трезвонит, а то никаких признаков жизни. Может, позже подъедет?

– Может.

Но в душе нарастала тревога – это не в характере Хохла, чтобы с утра не поинтересоваться, как провела ночь его драгоценная Коваль. Может, с Егоркой что-то? Тогда все равно Женька позвонил бы и спросил, что и как делать, кому звонить.

От тревожных мыслей отвлекли врачи, явившиеся на обход. Маринин лечащий долго разглядывал результат своей деятельности, прощупывая крепкими пальцами переносицу и спинку носа, потом попросил у перевязочной сестры лоток и резким движение вытащил тампоны. Коваль охнула от неожиданности, и он успокаивающе похлопал ее по руке:

– Ну-ну, Марья Васильевна, ничего не случилось – хватит с марлей в носу лежать, уже все нормально. Через пару дней домой пойдете, носик аккуратный будет, синяки сойдут – и опять красавица.

– Спасибо, – пробормотала она, отметив про себя, что за такие деньги, что он получил, мог бы и поаккуратнее работать.

«Елки, но где Женька? Уже почти час дня, а его нет, и звонков нет. – Марина взяла телефон, набрала номер, но механический голос в трубке монотонно сообщил, что абонент сейчас недоступен. – Где его носит?!»

Весь остаток дня Коваль нервничала, ругала Женьку на чем свет стоит, отказалась обедать и ужинать, чем разозлила мотавшегося специально в «Шар» Гену. Охранник, конечно, не высказался по этому поводу, но то, что был недоволен, Марина заметила. Тревога росла с каждой минутой, она курила, что было категорически запрещено, но так становилось немного легче. Около восьми вечера дверь палаты распахнулась, и возник Хохол. Увидев его, Коваль даже забыла заорать, настолько ее поразил его внешний вид. Все лицо расцарапано, под глазом «бланш», обе кисти забинтованы.

– Ты… что с тобой?! – Она встала с кровати, пошатнувшись и хватаясь за спинку, чтобы не упасть, но Женька бросился к ней, вернул обратно, ткнувшись бритой головой в колени:

– Лежи, котенок, не вставай. Со мной все в порядке. Ты как тут?

– Что значит – в порядке? Ты себя в зеркало-то видел?

– Мариш, давай позже, – попросил он, поднимаясь и поворачиваясь к Гене: – Братан, домой езжай, я здесь останусь сегодня.

– Как – останешься, а Егор?

– С ним Даша и Сева.

– Женя, я вообще ничего не понимаю… – начала Марина, но он прижал к ее губам забинтованную руку:

– Я же просил – давай позже.

Он вышел из палаты вместе с Генкой, отсутствовал минут двадцать, вернулся, скинул в угол прямо на пол кожанку, сунул голову под кран, долго отфыркивался, потом несколько раз врезал себе по лицу, потряс головой и сел на стул возле Марины. Она наблюдала за его манипуляциями, не вполне понимая, что вообще происходит.

– Ну, управился? Выкладывай.

– Что ж ты такая нетерпеливая? – улыбнулся Женька. – Сказал же…

– Так, хватит! – заорала Коваль, взбешенная загадками. – Я тебе что – шалава из «фазанки», которую ты на улице викторинами прибалтываешь?! Где шатался целые сутки и почему рожа в таком виде?!

– Коваль, а если это баба расписала, а?

Марина наотмашь ударила его по щеке, вскочила, схватив сигареты, подошла к окну и закурила. Женька подошел сзади, попытался обнять, но она вывернулась:

– Не трогай меня!

– Обиделась? Я пошутил, – примирительно сказал Хохол, кладя голову ей на плечо. – Мариш…

– Пошел ты! – она оттолкнула его, выпустила дым, снова затянулась, глядя в окно.

– Котенок…

– Я же сказала – пошел вон отсюда! Шутить там будешь, за дверью.

Хохол сгреб ее в охапку, отобрал сигарету, бросив в пепельницу, одной рукой зажал Маринины руки и прошипел в лицо:

– Я могу, конечно, уйти, но подумай, с кем останешься, если всех разгонишь!

– Не проблема – замену найти не очень сложно.

– Ну еще бы – только свистни, кобели налетят! – оскалился он, не выпуская Марину из своих железных объятий. – Я б тоже прибежал. Только вот не зовет никто, и вообще по фигу – есть Жека рядом или нет!

– Опять? Ты повторяешься, это надоедает, – насмешливо бросила она, и Хохол совсем выпрягся.

Швырнув ее с размаху на кровать, как куклу, он запер дверь и одним прыжком оказался возле нее, разодрав на груди свою рубаху и принимаясь за Маринин халат, от которого в считаные мгновения остались только клочья.

Она боялась только одного – что он, не удержавшись, ударит по лицу, и тогда пластике придет конец, но поднять на нее руку Хохол так и не смог.

– Сука-а… какая же ты сука, Маринка! – простонал он, выпустив Марину и закрывая лицо замотанными руками. – Почему ты всегда вынуждаешь меня проявлять себя так… по-скотски? Нравится? Разнообразия захотелось, чтоб не повторялся? Получила, довольна?

Коваль молчала, устремив взгляд в потолок. Ничего нового… Кто сильнее, тот и прав. Как будто можно таким образом заставить человека любить себя. Да и кто ее видел, эту самую любовь?

– Что ты молчишь?

– Думаю.

– О чем?

– О том, почему до сих пор с тобой. Почему позволяю тебе делать подобные вещи. Почему просто не могу сейчас выкинуть тебя за дверь и больше никогда не видеть.

Хохол повернулся на бок, подпер кулаком голову и посмотрел на нее внимательно. Марина не реагировала, смотрела в потолок, словно не было занятия важнее.

– Если ты сейчас скажешь, я уйду… – проговорил он тем же сдавленным голосом.

– Если скажу? А сам как думаешь – скажу или нет?

– Думаю, что из принципа ты еще не то можешь сделать, просто чтобы доказать, что ты здесь хозяйка. Чтоб не забывался и место свое знал.

– Ну видишь, и сам все знаешь. Так иди.

Разумеется, он никуда не ушел – все эти слова были не более чем красивой позой, из которой ему снова пришлось встать на четвереньки. Ничего нового.

– Прости меня… Сам не пойму, что вдруг накатило… – Он целовал ее в плечо, обнимая и прижимаясь все сильнее.

– Прекрати, – попросила Марина. – Неужели ты не понимаешь, что я просто не в состоянии сейчас разговаривать?

– Не понимаю… Я уже совсем ничего не понимаю, Маринка… Я так запутался… Помоги мне, котенок…

Она резко села, в упор уставившись на него, и спросила:

– Помочь? А в чем я должна тебе помочь?

– Притворись хотя бы, что я тебе нужен… – тихо сказал Женька, дотрагиваясь рукой до ее руки.

Коваль уронила голову на колени и заплакала, сама не понимая, отчего так раскисла. Было жаль его – Марина видела, что он страдает от бессилия, оттого, что не может заставить ее делать то, что хочет он, говорить то, что он хочет слышать, оттого, что она не дает ему возможности чувствовать себя мужиком рядом с ней.

– Ну что ты, маленькая моя? Не плачь, не надо…

– Женька… Я все понимаю, но не могу – понимаешь, просто не могу быть другой… не умею…

– Да и ладно, ну не плачь – не надо мне другой, пусть такая, какая есть, и не будет уже другой. – Он обнял ее, укутав в одеяло, поднял на руки и заходил по палате, укачивая, словно Егорку. – Ты просто будь со мной, остальное неважно.

– Ты так и не скажешь, где был? – немного успокоившись, спросила Марина, прижимаясь к нему.

– Я решал наши проблемы, котенок, – вздохнул Хохол. – Теперь тебе никуда не надо уезжать, можешь вернуться домой, к сыну.

Коваль удивленно уставилась на него – нет, не шутят такими вещами, не по-человечески это…

– Да, котенок, теперь ты можешь успокоиться и жить так, как привыкла, не прячась и не скрываясь. Носиться на джипе совершенно свободно, по магазинам гулять…

– Женя… только не говори мне… – начала она, и ее рот тут же оказался закрыт поцелуем. Отведя душу, Хохол признался:

– Да, родная, грохнул я его. Просто подкараулил и грохнул из «калаша» в упор, расстрелял тачку и всех, кто в ней был. А когда стал проверять, наглухо ли, подъехала вторая машина… Пришлось поработать, а потом рванула какая-то хрень, все лицо располосовало мне и руки немного обожгло. Еще хорошо, что глаза успел закрыть. Зато теперь ты в безопасности, и клуб твой – тоже.

– Почему не сказал сразу?

– Не хотел, чтобы ты испытывала благодарность. Потому и замутил это все – и скандал, и остальное, – признался он, спрятав лицо у нее на груди. – Сердишься?

– Не то слово! Ты ведь мог погибнуть, не думал об этом? Когда один на машину пер? – Марина вытащила руку из пеленавшего ее одеяла и взяла Женьку за ухо, потрепав, как щенка. – Обо мне не думал?

– Вот как раз о тебе-то я и думал, – улыбнулся он, подчиняясь движению ее руки и мотая головой. – И даже теперь ты меня не поцелуешь?

– Поцелую… – прошептала Коваль, касаясь губами его губ. – Спасибо, родной, ты опять подставился… Менты не наезжали?

– А я что – телефон свой им оставил? – удивился Женька, перехватывая ее поудобнее. – Может, спать пойдем? Что-то я устал сегодня.

– Ложись, я посижу пока.

Хохол поставил ее на ноги, скинул с кровати обрывки халата и лег, растянувшись всем телом и закинув за голову перевязанные руки. Марина набросила на себя майку и спортивные брюки и села рядом. Он смотрел на нее, улыбаясь, и Коваль видела, что ему стало легче оттого, что он рассказал все. И дело было вовсе не в том, что она испытывала благодарность, – да, разумеется, но все же не это ему было важно. Что-то другое – факт, что он сам, без ее ведома, справился с ситуацией и защитил свою женщину от посягательств.

– Женька, я прошу тебя, если ты хоть немного меня любишь… не делай больше ничего, не посоветовавшись со мной. – Марина уперлась подбородком в его грудь и посмотрела в глаза. – Ты нужен мне живой и здоровый, я ведь не справлюсь одна…

– Скажи это еще раз, – закрыв глаза, попросил он.

– Я тебя люблю, родной…

– И ты в это веришь, Коваль?

– Сама удивляюсь…

В милицию Хохла все же дернули, но Марина предусмотрела этот вариант и подстраховала любовника, попросив Валерку подтвердить, что в то время, когда неизвестные расстреляли машину Кадета, Хохол находился рядом с ней в отделении, так как ей неожиданно стало хуже после операции. За полторушку «зелени» Валера Кулик с честными глазами подтвердил все, что Марина просила, и Хохла отпустили, посетовав на очередной «глухарь». Коваль же выписали через неделю, когда синяки почти совсем сошли, а нос приобрел относительно нормальную форму.

В день выписки она пошла к Ветке, в отдельную палату хирургического отделения, где та лежала под охраной двух бесовских пацанов. Увидев в коридоре Марину и Хохла, парни струхнули, не зная, как реагировать. Хохол насмешливо смотрел на открывших рот охранников, потом решительно отодвинул одного в сторону:

– Входите, Марина Викторовна.

– Жека… это самое… – заговорил тот, что постарше. – Бес не велел пускать никого.

– Так и не пускай, – кивнул Женька. – А за то, что Наковальню попытаешься тормознуть, сам знаешь, что Бес устроит.

– Я недолго, – успокоила Марина растерявшегося парня. – Женя, здесь побудь.

Ветка лежала на кровати, укрытая одеялом по грудь, в подключичном катетере торчала система для переливания. И без того белая кожа подруги казалась сейчас мраморной, словно светящейся изнутри. Глаза были закрыты, только ресницы чуть вздрагивали. Марина опустилась рядом с ней на стул, осторожно взяла прозрачную руку с тонкими, словно истаявшими пальчиками – они были ледяные.

– Ветка… Ветуля, ты слышишь меня? – зашептала Коваль, прижав ее руку к лицу. – Это я, Ветка…

Ресницы чуть дрогнули, но ответа не последовало, только губы еле заметно шевельнулись. Марина подняла простыню, осмотрела повязку на животе подруги. Чувствовалось, что Гриша денег не жалеет, все идеально, и повязка не из марлевых салфеток, а из импортного материала, который хорошо пропускает воздух и впитывает влагу. Вздохнув, она снова укрыла Ветку, погладила по щеке, потом прижалась к ней, поцеловала. «Бедная девочка, рискнула из-за моего сына, и теперь вот лежит здесь, как растение, и неизвестно, что будет с ней дальше. Слава богу, что теперь я смогу спокойно навещать ее, не опасаясь быть узнанной и убитой». Вошла медсестра, начала менять флакон в системе, не обращая на Марину никакого внимания, и та встала, собираясь уходить. Но тут в палату влетел запыхавшийся Гришка и уставился на нее, остолбенев от неожиданности.

– Привет, родственник, – подождав, пока из палаты выйдет медсестра, Коваль подошла к нему совсем близко, уловила запах перегара, поморщилась: – Все заливаешь?

– Совесть болит… – тихо проговорил он, опустив глаза в пол. – Я чуть не потерял вас обеих…

– Я жива.

– Вижу. Знаешь, что Кадета завалил кто-то?

– Слышала.

– И никаких идей? – Он внимательно посмотрел на нее, но Марина глаз не отвела и совершенно спокойно пожала плечами:

– Не я, это точно, – две недели в лор-отделении провела, благодаря твоему дружку, кстати. Нос-то он мне набок свернул.

– Смотрю, исправили все? – Бес коснулся ее лица пальцем. – Красивая…

– Ну да – бланши сошли уже, – усмехнулась она. – Да и ребро почти срослось. Ты с врачами говорил? Какой прогноз у Ветки?

– Говорят, состояние тяжелое, – вздохнул Гришка, печально глянув в сторону кровати, где лежала подруга. – Заражение крови, что ли…

– Сепсис, – машинально поправила Коваль.

– Да, сепсис. И шок какой-то, в себя не приходит.

– Это полбеды – Егор мой, когда его ранили, больше месяца в себя не приходил, говорили – не выкарабкается. Ничего, обошлось. И у нее обойдется, Гришка, слышишь? – Марина взяла его за руку, и он притянул ее к себе, уткнулся лицом в плечо, и она почувствовала, как шею обжигают горячие капли – Бес плакал. – Гриш… не надо, она выживет, я знаю. – Коваль гладила его вздрагивающие плечи, а он плакал, как мальчишка, вцепившись в нее обеими руками.

В дверь постучали, появился Хохол, но Марина, не желая, чтобы кто-то видел Беса в таком состоянии, махнула рукой и прошипела:

– Выйди!

И Женька закрыл дверь, исчезнув за ней.

Гришка понемногу успокоился, вытер глаза, застеснявшись своих чувств и того, что проявил слабость, но Коваль развернула его к себе и тихо проговорила:

– Гришка, ты ведь меня давно знаешь… Я понимаю тебя, сама была в такой ситуации. Нельзя носить в себе все, нужно с кем-то поделиться, иначе с ума сойти недолго. Ты приезжай ко мне, когда захочешь, я всегда тебе рада.

Он, кажется, ушам не поверил, посмотрел на нее удивленно:

– Серьезно, что ли? После всего?

– Это жизнь, Гриня, я хорошо знаю правила наших игр. Возможно, и я на твоем месте поступила бы так же. А то и хуже. Так что все нормально.

Он поцеловал ее в щеку, долго держал ее руки в своих, не говоря ни слова, но и не отпуская. Потом чуть толкнул в сторону двери.

– Спасибо тебе. А теперь иди, я хочу побыть с ней один.

Марина вышла, закрыв дверь палаты, кивнула Хохлу, подпирающему спиной дверной косяк:

– Поехали. Чао, буратины, – это относилось к Гришкиным охранникам, и они улыбнулись, отходя от второй двери и выпуская их в коридор.

– Ну что там с ведьмой? – спросил Женька, когда они вышли на улицу и подошли к стоящим чуть поодаль от крыльца джипам.

– Плохо.

Больше вопросов он задавать не стал, убедившись, что Марина не в настроении обсуждать Веткино состояние.

– Ма-ма-а!

Едва Коваль вышла из машины во дворе коттеджа, к ней кинулся Егорка, гулявший под присмотром Севы, и Марина еле успела поймать его, чтобы с размаху не шлепнулся на землю, поскользнувшись на заледенелой дорожке.

– Мальчик мой, здравствуй! – Она чмокнула холодную розовую щеку, маленький носик, перехватила ручку в пушистой серой рукавичке. – Я так соскучилась по тебе, Егорушка! Ты гуляешь с дядей Севой?

– Да! Дядя – бух! – округлив глазенки, сообщил сын, и Сева, подошедший поздороваться, засмеялся:

– Это я, Марина Викторовна, поскользнулся – и плашмя на спину. А он хохочет. Да, хулиган? – Он потянул Егорку за обутую в меховой сапожок ногу, и тот снова закатился, спрятав мордашку в мех материнской шубы.

– Ты чего на маму забрался, медведь? – грозно поинтересовался Женька, бросая ключи от машины подоспевшему Коту. – Она сама еле стоит еще, ей прилечь надо.

– Ну ты чего? – возмутилась она. – Я ж соскучилась.

– Все, сказал – слезай. Иди еще погуляй немного, скоро обедать и спать! – Хохол был непреклонен, забрал у Марины сына, поставил на землю и легонько толкнул в спину. – Давай беги.

Но Егор уперся, развернувшись к нему лицом, расставил ноги, руки спрятал за спину и уставился исподлобья, прикусив нижнюю губу. Хохол просто взорвался:

– Опять?! Я тебя выпорю, Егор!

– Отстань от него, – вмешалась Коваль, но Женька развернул ее по направлению к крыльцу:

– Это за воротами ты Наковальня, а дома в мужской базар не вмешивайся, понятно? Иди.

– Обалдел совсем? – возмутилась она, не трогаясь с места. – Я просила не разговаривать при ребенке на фене, между прочим!

– Я и не разговариваю, – огрызнулся Женька. – А этому шкету все равно всыплю!

Марина взяла разбушевавшегося Хохла под руку и повела домой, повернувшись и подмигнув Егорке, который уже и забыл обо всем, уцепившись за Севу.

– О господи, наконец-то я дома! – выдохнула она, снимая в прихожей шубу и присаживаясь на пуфик. – Буду валяться в постели и изводить вас всех капризами!

– Не вопрос, можешь начинать, – откликнулся Женька, снимая с нее сапоги. – С чего начать изволите?

– Джакузи, чашку кофе, рюмку коньяка и сигарету.

Хохол улыбнулся, поцеловал в нос:

– Раздевайся, сейчас все сделаю.

– И это приятно, – пробормотала Марина, поднимаясь по лестнице в спальню.

К тому моменту, как она успела сбросить свои тряпки и вытащить из волос все шпильки, джакузи уже пузырилась, источая аромат Марининого любимого египетского масла, на бортике стоял поднос с дымящейся чашкой кофе и широкой рюмкой, на два пальца наполненной коньяком. На табуретке рядом с джакузи восседал Хохол, на огромной забинтованной ладони которого красовалась пепельница с вставленной в выемку прикуренной сигаретой. Марина фыркнула, сбросила на пол шелковый халат и погрузилась в теплую воду. Женька наблюдал за ней, чуть улыбаясь, протянул сигарету, и Коваль, положив голову на бортик джакузи, с наслаждением затянулась:

– Как же мне не хватало этого всего…

Выпив коньяк, она совсем расслабилась и посмотрела на Женьку с вполне определенным интересом:

– Присоединиться не желаете?

– Нет, – улыбнулся он, удивив отказом.

– А что так?

– Ночью, дорогая, все будет ночью, а сейчас я хочу, чтобы ты отдохнула.

– И ничего совсем-совсем? – сощурив глаза, спросила Марина, дотягиваясь мокрой рукой до его щеки. – Даже не поцелуешь меня?

– Нет.

– Ну смотри – сам отказался.

– Вернулась, горе мое! – притворно закатил глаза Женька, делая вид, что от нее всю дорогу одни проблемы. – Опять ночами спать давать не будешь!

– Я тебя обожаю… – прошептала Коваль, обняв его за шею и прижавшись обнаженной грудью к плечу, и Хохол не выдержал, опустил голову и коснулся губами. – Да, мой хороший, я знаю… ты и сам этого хочешь, просто решил характер продемонстрировать… и опять не удалось тебе…

– Удалось! – с усилием оторвался от ее груди Женька, вставая и отходя от греха подальше. – Все, отдыхай, я пойду Егора кормить.

По тому, как спешно он исчез за дверью, Марина поняла, что еще пять секунд – и она опять доказала бы ему, что он не может устоять против нее.

«Ладно, пощадим остатки мужской гордости…»

До конца дня Коваль пролежала в постели, зашторив окна и включив торшер. К ней присоединился Егорка, сначала улегшийся спать под боком, потом притащивший в постель своих медведей и солдатиков. Они возились, играли, и он что-то постоянно лопотал на свое малопонятном языке, вызывая у Марины улыбку. Иногда, словно проверяя, она ли это и не исчезнет ли снова, он подбирался к ней и тыкался мордочкой в щеку, заглядывал в глаза и тихонько бормотал:

– Мамуя… мамуя…

– Да, сынуля, я здесь, с тобой. Ты кушать не хочешь?

– Нет.

– Тогда, может, мультики посмотрим?

Сын согласился «на ура», Марина поставила кассету с полным собранием «Ну, погоди!», и сама с удовольствием погрузилась в сложные и запутанные взаимоотношения волка и зайца. В детстве она очень любила эти мультфильмы, соседка всегда разрешала посмотреть у нее телевизор, потому что у них с мамашей он сгорел и больше никогда уже не налаживался – зачем? Зато у Марины было очень много времени на чтение книг, и в школьной библиотеке не осталось ничего, ею не прочитанного. Это было куда интереснее, чем бесцельно проводить время на улице или наблюдать дома за мамашиными мужиками. Она запиралась в своей комнате и погружалась в чтение. Странное дело – никогда почему-то ей не приходило в голову сравнивать себя с героями книг, Марина не мечтала оказаться на их месте, не хотела стать принцессой или волшебницей. Да и в существование принцев на белых конях не особенно верила – перед глазами было слишком много вурдалаков и кровососов. И только в совершенно сознательном уже возрасте она поняла, что бывает и такое. Встреча с Федором Волошиным доказала ей, к тому моменту уже абсолютно разочаровавшейся в мужчинах, что есть люди, способные на поступок и не рассчитывающие при этом на благодарность определенного рода. Марине казалось, если бы тогда она сама не позвала его, то и не было бы у них ничего. И вдруг ей пришло в голову, что, в принципе, она самая заурядная шлюха, только, может, уровнем повыше – все, чего добилась в этой жизни, она получила через постель. Они с Хохлом уже как-то разговаривали об этом, и он долго доказывал, что Марина ошибается, но что он знал о ее жизни? Только то, что она позволяла ему знать.

Копаться в себе надоело, от этого начала болеть голова, да и есть ли смысл? Уже ничего не изменишь, не исправишь – так зачем?

Марина встала, собираясь выйти на балкон с сигаретой, но Егорка уцепился за полу халата:

– Мама, нет! Нет!

– Да я только покурю и вернусь, – убеждала она, но недоверчивый сын никак не хотел отпускать. Пришлось смириться. – Ладно, не пойду, видишь – я села и смотрю с тобой мультик.

Егорка шустро уселся к ней на колени, чтоб уж наверняка, и затих. Марина обняла его обеими руками, прижала, тихонько раскачиваясь из стороны в сторону, и мальчик замурлыкал под нос, как котенок под боком у кошки. От темных волос, чуть вьющихся на макушке, пахло чем-то таким детским, нежным, что Коваль не удержалась и прижалась носом, вдыхая этот запах. Егор недовольно буркнул, возмущенный тем, что мама разрушила его нирвану, повернулся к ней и смешно сморщил носик.

– Все, не буду, смотри дальше.

Они провели вместе все время до вечера, когда из города вернулся Хохол с огромным букетом хризантем. Марина улыбнулась, глядя на его почему-то смущенное лицо, взяла цветы и пошла вниз, за вазой. Хохол с Егоркой на руках спустился за ней следом, сел на табурет в кухне:

– Ты хоть чуть-чуть поспала? Или шкет не дал? – Он ущипнул Егора за бок, и тот закатился звонким смехом. – Мешал маме?

– Нет! – сообщил сын, отбиваясь от попыток Женьки пощекотать его. – Папа!

– Слушай, котенок, он у нас заговорит когда-нибудь или нет? Ты будешь нормально разговаривать? – Он поднял Егорку на вытянутые руки, и мальчик, радостно болтая в воздухе ножками, опять выдал свое любимое:

– Нет!

– Сын Коваль, чего там! – засмеялся Женька, усаживая Егора обратно на колени. – И мать твоя тоже все время «нет» говорит.

Марина посмотрела на него исподлобья, давая понять всю абсурдность высказывания, поставила букет в вазу, водрузив ее на стол. Подойдя поближе, поцеловала Хохла в щеку:

– Спасибо, родной. Где был весь день?

– В Кузнецово, – неохотно отозвался Женька, зная, как негативно она относится к его побочной деятельности, не связанной с ее, зато рискующей принести массу неприятностей по линии закона.

– Дела идут, смотрю?

– Катит потихоньку. Зачем тебе?

– Не могу поинтересоваться, как дела у моего любовника? – Марина легко запрыгнула на барную стойку и уставилась Женьке в глаза.

– Можешь. Только не зови меня так.

– А как? – Она болтнула ногами, обутыми в шлепанцы на высоком каблуке, и полы халата немного разошлись, открывая колени. Хохол сглотнул слюну, отвел глаза. – Что молчишь?

– Перестань, что за мода разводить меня? Вот ребенка уложим, тогда…

– Ты не увиливай, я ведь про сервис у тебя спросила, а не про то, что ночью будет.

– Дался тебе сервис! Ничего там интересного – тачки битые.

– Ну конечно, – согласно кивнула Коваль. – А я такая дура, что понятия не имею, чем еще занимается кузнецовский автосервис под твоим чутким руководством!

– И чем?

– Хохол, прекрати лоха из себя строить! – зло бросила она. – Я никогда не лезла в твои дела, но вся эта муть с сервисом мне не нравится. В ноябре, если не ошибаюсь, мы чуть на воздух не взлетели, скажи, если не права.

– Ты была ни при чем.

– Да мы все при чем, как не поймешь! Ты, я, Егор – все, потому что мы семья.

– Ты заговариваешь о семье только тогда, когда тебе это выгодно. Что-то не больно ты вспоминала о семье, когда Кадет на тебя наезжал! – окрысился Женька, опуская Егорку на пол. – Ну-ка, сынок, иди к Даше. Даша! Возьми Егора!

– Пусть в каминную идет! – раздался Дашин голос. – Егорка, иди, помогать мне будешь!

Мальчик заковылял из кухни, они проводили его взглядами, и Хохол продолжил:

– Ну что замолчала? Нечем крыть?

– Только матом если. Потому что ты приплел сюда совершенно другую ситуацию.

– Другую?! Какую, на хрен, другую, когда едва ребенка не потеряли?! – заорал, вскакивая, Женька. – И саму чуть насмерть не забили?! И ты обвиняешь меня в том, что я о чем-то там не думаю?! Да я бабла хочу поднять, понимаешь – нормального бабла…

– Что, мы обанкротились? – спокойно, не реагируя на его крик, осведомилась Коваль, потянувшись за сигаретами.

– При чем тут твои деньги?! Я – мужик, я сам должен зарабатывать, а не ждать, пока мне баба отвалит!

«О, ну все! Опять приступ ущемленного мужского самолюбия! Это случается с завидной регулярностью, уже надоело».

Марина никогда не контролировала, сколько денег он снимает со счета в банке, ей просто дела не было до этого. То, что все подарки ей он делает на свои, снятые с сервиса, деньги, она знала прекрасно, ей и в голову не пришло бы спрашивать – Коваль достаточно хорошо знала Женькин характер, чтобы заподозрить в нем альфонса. Но ему постоянно хотелось не зависеть от нее в плане финансов. Теперь Марина хорошо понимала покойного Малыша, когда он злился, что она не желала тратить его деньги. Оказывается, это неприятно.

– Все? Ты выложил мне свое жизненное кредо? – Коваль поправила халат и снова уставилась на мечущегося по кухне Хохла. Он резко развернулся, оперся о барную стойку прямо перед ней.

– Я не знаю, что это значит. Но сказал тебе все, что хотел, – я никогда больше не возьму у тебя ни копейки, Коваль, тебе ясно?!

– Хозяин – барин, – кивнула она. – Надеюсь, сидеть со мной за одним столом вам будет не слишком напряжно, господин самостоятельный «крышевик»? А то, как ни крути, денег-то я все равно больше имею?

– Сучка! Умеешь ты уделать! – Он грохнул кулачищами по обеим сторонам от нее, и Марина подпрыгнула вместе со стоящей на стойке вазой с яблоками.

– Мебель не ломай. А то пока еще на новую сколотишь…

Он сгреб ее со стойки, закружил по кухне.

– Ах ты, стерва противная! Так и смотришь, чтоб последнее слово за тобой осталось!

Она взяла его за подбородок, задрала голову и, целуя в губы, прошептала почти нежно:

– Никогда не смей говорить мне хоть слово против – грохну, на фиг! – И снова впилась в его рот, кусая за губу.

Женька не сопротивлялся, подчиняясь и отвечая на поцелуи.

– Хочу тебя, котенок, – пробормотал он, шаря рукой в вырезе халата. – Вот сейчас прямо, вот здесь… – Он опрокинул ее на стойку, но Марина подтянула к груди колено и велела:

– Остынь! Всему свое время.

И Женька отошел, тяжело дыша и пытаясь справиться с возбуждением. Коваль спокойно поправила халат, заново уложила волосы в узел, закрепив его шпилькой, слезла со стойки и подошла к Женьке, взяв его за руки и глядя в лицо.

– Обиделся? Не переживай, ты получишь все, что хочешь… любые причуды, Женечка, все, что в голову взбредет.

– Не боишься?

– Я уже давно тебя не боюсь, родной… С тех пор, как мы с тобой в Египте… Ты помнишь?

– Тебя забудешь! – усмехнулся он. – Развела меня, как лоха, имела всю дорогу, как хотела. Даже не думал, что ты любишь такие дикие штуки…

Его монолог был прерван звуком «Мурки», доносящимся из висящего на поясе джинсов мобильника. Марина поморщилась – любовь Хохла к эпатажу переходила порой все границы. Если раньше он носил на шее цепь толщиной с ее запястье и на пальце золотую печатку величиной с кофейное блюдце, то теперь постоянно менял на мобильном телефоне мелодии, всякий раз выбирая что-то изощренное. Недавно в кафе его телефон исполнил гимн России, и половина обедавших едва не встала с мест…

По Женькиному лицу Марина поняла, что случилась какая-то неприятность, – брови сошлись на переносице, глаза сузились, под кожей заходили желваки.

– Да… я тебя понял. Сейчас подскочу, обговорим.

– Куда на ночь глядя? – недовольно поинтересовалась она, понимая, что любовные игры опять откладываются.

Видимо, делиться своими проблемами с ней в Женькины планы не входило, он дернул головой и пошел к выходу, но Марина перехватила его за рукав и остановила:

– Я не поняла?

– Сейчас вернусь, иди спать, котенок.

– Да?! Ну-ка, быстро говори, куда наладился! – рявкнула она, взбешенная его нежеланием отвечать.

– В Кузнецово! – заорал в ответ Хохол так, что Марина отшатнулась и выпустила рукав. – Все?! Теперь иди и ложись спокойно!

«Ага, после такого заявления я точно никуда не пойду и не лягу, пока он не вернется, это ж ясно!»

– Что случилось?

– Я прошу тебя – не лезь! – взмолился он, хватая ее за плечи. – Ну не добавляй ты мне проблем, их и так выше крыши!

– Так расскажи – может, я помогу чем-нибудь…

– Ты что – не понимаешь?! – снова заорал Женька, встряхивая ее, как диванную подушку. – Я сам разберусь, я не могу позволить тебе влезть в мои дела, я не хочу, чтобы ты разруливала! Кто я опять? Тряпка, фуфло? Не смог разобраться сам, ввязал бабу?

Марина высвободилась из его рук, отошла к окну, покрутила стоящий на подоконнике горшок с фиалками и вдруг с размаху швырнула его об пол. Керамика разлетелась по всей кухне вместе с землей и ошметками цветка.

Пнув какие-то попавшиеся на пути останки, Коваль ушла в спальню, бросилась на кровать, накрыв голову подушкой.

«Нет, он точно спятил! Уж не знаю, что там случилось в этом его сервисе, но понятно, что ничего хорошего. Следовательно, опять у меня голова будет болеть, как вытащить упертого любовника из неприятностей».

А в том, что они непременно последуют, Марина уже и не сомневалась.

– Марина Викторовна, – в комнату заглянула Даша. – Егора кормить и спать укладывать?

– Нет, я сама.

«Хоть чем-то займу себя, пока этот придурок пытается разобраться со своими косяками».

Егор уже сидел в своем стуле, возил ложкой по тарелке с овощами и куриной котлетой.

– Не ешь? – Марина села рядом, взяла у него из руки ложку, но Егор надулся, пришлось вернуть. – Тогда не сиди, кушай.

Пока сын пытался справиться с ужином, она рассеянно наблюдала за ним, подперев кулаком щеку. Растет парень, совсем уже самостоятельный стал. Так и не заметишь, как станет совсем взрослым и тоже начнет корчить из себя большого и важного.

Выкупав и уложив Егорку, Марина долго сидела в детской у его кроватки, держа маленькую ручку в своей. Да, это не она родила Малышу сына, но он все равно ее ребенок, только ее… Важно ведь не кто родил, а кто вырастил. И она все сделает, чтобы Егорка вырос нормальным, хорошим человеком, чтобы образование получил, чтобы нашел место в этой жизни. Чтобы был похож на своего отца… Не на Женю Хохла, которого зовет папой, а на настоящего, родного отца Егора Сергеевича Малышева. Как бы она хотела, чтобы маленький Егорка походил на него абсолютно, чтобы имел его манеры, привычки! Только сейчас Марина начала понимать, как была порой несправедлива и бессовестна, заставляя страдать любимого человека, когда предъявляла ему какие-то претензии, фыркала и демонстрировала свой отвратительный характер. Если бы вернуть все назад, она ни за что не повторила бы этих ошибок и их жизнь не пошла бы кувырком из-за ее любви к неприятностям. Но, как говорится…

– Марина Викторовна… – в чуть приоткрывшуюся дверь детской протиснулась голова Севы. – Там мобильник у вас надрывается…

– Спасибо, иду.

Наклонившись над спящим мальчиком, Марина осторожно поцеловала его в щечку, поправила одеяло.

– Спи, мой родной.

Мобильник валялся в спальне, Коваль взяла его и удивилась – двенадцать пропущенных вызовов! «Кто это домогался меня так настойчиво?» Оказалось, Бес. «Ну а ему-то что надо поздним вечером? Замучил, запойный черт».

Но перезвонить все же пришлось: вдруг что-то важное?

– Наковальня, ты чего трубку не берешь? – голос был абсолютно трезвым. – Я уж напугался – не стряслось ли чего!

– Не стряслось. Что тебе?

– Ветка очнулась, Наковальня, – выпалил Гришка, и Марина взвизгнула:

– Так чего молчишь?!

– Говорю же – дозвониться не мог. Она буквально через пару часов после твоего отъезда глаза открыла, попросила пить, – взахлеб рассказывал Бес, радуясь, как ребенок. – А к вечеру уже даже поела немного. Там пацаны мои с ней, сиделку я нанял, сейчас сам поеду, ночевать останусь.

Вот чего не отнять было у Григория при всей его пакостной натуре, так это умения наплевать на все понятия и поступить так, как мозги подскажут. Кто еще в его положении поехал бы на ночь глядя в больницу, чтобы сидеть у постели еле живой любовницы? А ему все равно: хочет – едет.

– Гришка, я тоже приеду, – решительно сказала Марина. – Через час буду.

– Зачем? – удивился он.

– Она моя подруга, Гриша, и не забывай – она лежит сейчас в таком состоянии из-за меня. Если бы не Ветка…

– Все, я понял. Приезжай, тебя встретят.

Положив телефон на кровать, она пошла в гардеробную, откуда через десять минут появилась в джинсах и свитере, с подобранными кверху волосами. Сбежав по лестнице, нашла в гостиной Севу с Геной – было еще одиннадцать часов, и охранники не уходили к себе, зная, что Хохла дома нет.

– Сева, ты остаешься с Егором, Гена, машину к крыльцу. Никого не берем, за руль сама.

– Куда вы, Марина Викторовна? – Сева любил вступать в полемику, и это было огромным минусом.

– Туда, где сейчас меня нет! – отрезала Коваль. – Если Хохол вернется раньше меня, так ему и передай.

Набросив короткую норковую шубку, она взяла второй комплект ключей от джипа и пошла во двор. Гена уже стоял возле «Хаммера», поправляя шарф под распахнутым пальто. Такой представительный телохранитель иной раз превращался в проблему – слишком выделялся из толпы, и люди автоматически начинали искать того, кого охраняет этот высокий широкоплечий товарищ.

– Гена! – поморщилась Марина. – Мы едем в больницу, а не на прием в мэрию. У меня рядом с тобой постоянно возникает комплекс неполноценности – мне кажется, что я как-то не так выгляжу.

Гена улыбнулся и открыл ей дверку, но слова никак не откомментировал. Марина натянула тонкие кожаные перчатки, положила руки на руль.

– Ну что, Гена? Прокатимся?

– Не вопрос. – Генка, пожалуй, был единственным, кто не покрывался испариной от ее езды и навыков вождения, а потому и не возражал, когда Марина сама садилась за руль.

Поморгав фарами высунувшемуся из сторожки Коту, чтобы открыл ворота, Коваль вырулила на улицу и понеслась по направлению к трассе. Повалил снег, крупные хлопья ложились на стекло и капот, Марина включила «дворники», разгоняя искрящиеся снежинки по сторонам.

Ну, видимо, полоса невезения в жизни временно подошла к концу – она сумела остаться в живых после близкого знакомства с Кадетом и его ребятами, сохранить свой футбольный клуб, да и подруга единственная наконец-то пришла в себя. Хорошо бы, чтобы это везение сохранилось подольше…

На больничной парковке Коваль сразу приметила два Гришкиных «крузака», в одном из них сидели трое. Припарковав свой «Хаммер» рядом, она вышла и постучала в стекло:

– Хозяин где?

– Здрасте, Марина Викторовна. – Гришкины бойцы выскочили, как по тревоге.

– Бес в больнице, – ответил самый старший. – А мы вас ждем – он велел проводить.

– Так провожай, не лето на улице.

Они поднялись в хирургию, где сидящая на посту сестричка не посмела даже рта открыть, когда они втроем прошли мимо нее в палату, где горел свет. Бес расположился возле кровати, на которой полусидела Ветка, бледная и похудевшая. В углу палаты маялся Бармалей, у двери – двое молодых. Увидев Марину, они вопросительно посмотрели на Гришку, и тот недовольно бросил:

– Че вылупились? Не узнали?

– Узнали…

– Ну валите тогда отсюда все, дайте пообщаться! Бармалей, ты тоже.

Когда охрана покинула помещение, Коваль шагнула к кровати, остановившись в изножье и глядя на Ветку.

– Привет… – прошелестела едва слышно подруга, и Бес засуетился:

– Ветулечка, может, попить?

– Нет… дай нам… поговорить… Гриша… – попросила она, облизывая губы и тяжело дыша.

– Да-да, конечно… Только не волнуйся. – Бес встал и кивнул Марине, указывая на стул. – Только недолго, ладно? Слабенькая она еще, устает быстро…

– Иди уже! – недовольно сморщилась Марина, для которой такое поведение Беса было откровением.

Он одернул Веткину рубашку, поправил сползшее одеяло, погладил ее по щеке и пошел к двери. Коваль проводила его удивленным взглядом – никогда прежде не видела Гришку таким, потом села на его место и взяла Ветку за руку.

– Ну что, девочка моя? Тебе лучше? Я так волновалась…

– У тебя… нос другой стал… – прошептала та, чуть улыбнувшись.

– Да… мне его сломали, Ветуля, – призналась Марина, поглаживая ее пальчики. – Ты не разговаривай, не надо. Ветка, я так тебе благодарна, ты не представляешь… Я теперь в долгу перед тобой.

– Никаких… долгов… Мало я тебе… крови попортила? – Ветка облизнула сухие губы, и Коваль потянулась за кружкой, в которой был сок. – Гришка… домой меня завтра… хочет, – продолжила она, попив.

– Как домой? А кто…

– Я сама хочу, – перебила подруга. – Не могу тут… больше, устала… Дома быстрее… поправлюсь.

«Возможно, она права», – подумала Марина, глядя на исхудавшее личико Ветки. Конечно, дома, за городом, ей станет лучше, все же воздух, комфорт и все такое… В том, что Бес расшибется в лепешку, но обеспечит ей уход и лечение значительно более качественное, чем здесь, Коваль не сомневалась.

– Конечно, дорогая, дома всегда лучше.

– Как… Егор?

– О, это тема долгая! Вот погоди, выберешься отсюда, и мы приедем тебя навестить. Говорить мы, правда, лучше не стали, но мамин взгляд копируем просто мастерски! – улыбнулась она. – Хохол бесится…

Веткины губы дрогнули в улыбке, она прикрыла глаза, потом подняла свободную руку, поправила упавшую на лоб прядь волос.

– Коваль… ты сердишься на меня?

– За что? Девочка моя, за что я должна на тебя сердиться? Ты чуть не погибла, пытаясь спасти моего ребенка. – Марина наклонилась и поцеловала ее в лоб.

Она и в самом деле не злилась, да и что могла сделать в чужой стране одинокая женщина с ребенком, к тому же чужим, на руках? Она и так проявила чудеса героизма – не побоялась вооруженных мужиков, до последнего не отдавала им Марининого сына. Слава богу, что все обошлось, что она сама жива и Егорка в порядке.

За спиной раздалось осторожное покашливание – Бес вернулся, не вынеся ожидания в коридоре. Коваль уступила ему место возле Веткиной постели, отошла к окну, на котором красовался букет темно-бордовых роз в большой банке вместо вазы. От цветов тонко и приятно пахло, Марина чуть наклонилась, вдыхая этот аромат, и в тот же момент стекло над головой разлетелось, осыпая ее осколками.

– Ложись, дура! – рявкнул Гришка, одним прыжком оказываясь возле нее и роняя на пол. – Бармалей! Бармалей, сука, мигом все прочесать! Коваль, – тормошил он Марину, пытаясь заглянуть в лицо, – с тобой народу много? Охраны, говорю, сколько с тобой?

– Да слезь ты с меня! – удалось, наконец, и ей вклиниться с фразой, спихивая Беса. – Генка только.

– Звони, пусть моим поможет. Кого гасить хотели, меня или тебя? – Гришка помог подняться, отряхнул брюки и заметил кровавые следы на ее руках, – падая, Марина порезалась о валяющиеся на полу осколки. – Сейчас сестру позову…

– Не надо, фигня – царапины, – отмахнулась она, подходя к Ветке, лежащей с закрытыми глазами и таким видом, словно ее происходящее не задевало и даже не напугало. – Ветуля, ты как?

Голубые глазищи открылись, Ветка посмотрела на подругу и прошептала:

– Это не в тебя стреляли. Это – в Гришку…

Бес побледнел, но постарался не показать Ветке, что ее слова произвели на него впечатление. Марина потянула его за рукав, выведя из палаты. По коридору бежали двое больничных охранников, придерживая руками болтающиеся на поясе резиновые дубинки.

– Это у вас стекло разбилось? – запыхавшись, спросил один, и Коваль кивнула. – А что случилось?

– Знала б прикуп – не работала, – процедила она сквозь зубы. – Все? Позовите тогда санитарку, пусть осколки соберет.

– Милицию надо бы… – нерешительно начал охранник, но Бес перебил:

– Зачем? Кто-то камнем фуганул, будут тебе менты из-за этого кипеж поднимать!

– Так положено…

– Понял, – кивнул Гришка, откидывая полу халата и доставая из брючного кармана портмоне. – По полтиннику хватит? – В его руке зашелестели две зеленые купюры, охранники тут же посчитали служебный долг выполненным и удалились с «гревом» к себе в служебку. – Козлы, блин… – пробормотал Бес, возвращаясь в палату. – Как думаешь, кто это, а?

Коваль пожала плечами, версий никаких на этот счет у нее не имелось, а поводов «заказать» Гришу Беса было сколько угодно, да и желающих наверняка хватало. Марине вдруг жутко захотелось курить, она пошарила в кармане висевшего на вешалке полушубка в поисках сигарет и зажигалки.

«Надо же, не нагнись я понюхать цветы, и огребла бы пулю аккурат между глаз… Есть Бог на небе…»

В курилке Марина села на подоконник, но потом вдруг вспомнила звон разбившегося стекла и, благоразумно отойдя к противоположной стене, опустилась на корточки. Руки тряслись, зажигалка долго не слушалась и огня не выдавала, Коваль начала злиться. Наконец прикурить удалось, она глубоко затянулась, потом еще и еще. Немного отпустило, но неприятное ощущение близости смерти не проходило. Оказывается, вся бравада по поводу равнодушия к собственной жизни гроша ломаного не стоила – жить-то хочется! И понимаешь это именно тогда, когда находишься буквально на волосок…

«Хохол разорется, когда узнает, но об этом пока лучше не думать, и так вполне достаточно встряски на сегодняшний вечер».

Выбросив окурок в стоящее посреди курилки ведро, Марина пошла обратно в палату. Гришка суетился вокруг Ветки, пытаясь уговорить ее поесть, но та не сводила с него своих глазищ и что-то тихо бормотала.

Марина почувствовала себя лишней, сняла с вешалки шубу, и тут в палату ввалились Бармалей и Генка, и Бес недовольно повернулся к ним:

– Ну?

– Нашли «СВД» и стреляную гильзу на чердаке терапевтического корпуса, – доложил Гена. – Лежка грамотно оборудована, видимо, долго пасли.

– Тогда чего ж этот лох бабу от мужика не отличил? – поинтересовалась Коваль, набрасывая шубу на плечи и придерживая ее, чтобы не упала на пол. – Раз все грамотно?

– Ну это вы у него и спросите, – развел руками телохранитель. – Меня еще смутило, что он оружие бросил, так не делают, насколько я знаю. «СВД» – не «калаш», не пистолет, такая штука хороших денег стоит.

– Значит, с оружием ему не выйти было, – задумчиво проговорил Бес, пощипывая подбородок. – И как вообще он попал на больничный чердак?

– Я тебя умоляю! – раздраженно бросила Марина. – Полчаса назад ты отстегнул двум охранникам, и они спокойно отвалили. Думаешь, киллер не мог сделать то же самое? Здесь вообще проходной двор – вон наши все с оружием тут толкутся, и хоть кто-то поинтересовался, по какому, собственно, праву? Ни фига! Так что попасть куда угодно и пронести туда что угодно не такая уж большая проблема. Важно другое – кто тебя заказал?

– Не представляю даже, – признался Гришка. – Но Ветку надо увозить прямо сейчас – мало ли…

– Я попробую договориться. – Коваль достала мобильник и набрала номер Кулика, попросив его созвониться с заведующим отделением и разрешить отдать Ветку под расписку. Валерка исполнил все, что просили, и через час они уже ехали в «Парадиз».

Домой Марина попала только к утру, не могла уехать, не убедившись, что с подругой все в порядке. Мобильник отключился еще на выезде из города – села батарея, а позвонить от Беса она просто не догадалась, да и не до этого было. В доме было темно, если не считать отблесков пламени камина на первом этаже в ее любимой комнате. Едва Марина вошла в прихожую, как из каминной вылетел разъяренный Хохол, схвативший ее за плечи и встряхнувший так, что лишь чудом не отлетела голова:

– Ты… ты что, сучка, вытворяешь, а?! Ты где была?! Почему телефон молчит?!

Коваль вырвалась, разозленная такой встречей, молча скинула шубу прямо на пол и присела на пуфик, чтобы стянуть сапоги, но ручищи Хохла сорвали Марину с него, зашвырнули в каминную. Чудом ей удалось не упасть и не сломать себе что-нибудь, и это стало последней каплей. Коваль встала посреди каминной, уперев руки в бока, и уставилась на влетающего следом за ней Хохла:

– Охренел?!

– А ты?! – заорал он в ответ. – Я спросил – где была?!

– Я, помнится, тоже спрашивала, куда ты поехал вечером. И что услышала? Ни-че-го! Вот и ты обламывайся.

– Да?!

– Да! – отрезала она и, пройдя к себе в спальню, заперла дверь на ключ и даже в душ не зашла.

Так и рухнула, скинув свои тряпки на пол рядом с кроватью, забывшись моментально глубоким, крепким сном.

Очнувшись только к обеду, Марина спустилась вниз, накинув халат. Хохла не было видно, в кухне восседал за столом Егорка с морковкой в руке, а Даша готовила обед, то и дело поворачиваясь и проверяя, чем занят ее помощник.

– Привет! – Коваль чмокнула сына в макушку, за что была вознаграждена улыбкой и морковкой. – Спасибо, мой сладкий, я не хочу. Даша, кофейку свари, пожалуйста.

Она уселась рядом с сыном, потянула к себе вазу с фруктами, вытащила грушу и откусила кусочек. Егорка наблюдал за ней затаив дыхание, словно боялся пропустить что-то. Марина подмигнула ему, и он засмеялся, шлепая ладошкой по столу. Даша поставила перед ней чашку с дымящимся кофе, Коваль отодвинула ее подальше от Егорки, чтобы не опрокинул случайно.

– Спасибо, Дашенька. А где Хохол?

– Не знаю, уехал куда-то еще утром, мне Егора сунул. А у меня дел уйма, ничего не успеваю, Катерина приболела, в доме не убрано, обед только-только и успела… – зачастила домработница, вытирая со стола крошки и капли сока, пролитого, видимо, Егором.

– И не сказал, когда вернется?

– Не сказал. Марина Викторовна, я не против с Егоркой возиться, но ведь и дела стоять не должны…

– Даша, я поняла – все будет оплачено.

– Ой да я про это разве! – всплеснула руками порозовевшая Даша. – Просто тяжело одной, а Катя…

– Что – Катя? – хозяйка отпила кофе, поставила чашку обратно.

– Не знаю, как и сказать… – мялась домработница, и Марине это не понравилось – обычно прямолинейная Даша не юлила, а сразу выкладывала все, как есть.

– Ну?

– Марина Викторовна… вы, конечно, можете мне и не поверить…

– Так, короче! – Коваль начала терять терпение, и Даша выпалила:

– Она к Женьке подкатывает, да так недвусмысленно!

– И что? – спокойно спросила Марина, удивив ее до немоты.

– Ну… как?

– Вот именно – как? Неужели ты думаешь, что я опущусь до выяснения отношений с горничной? Я не настолько себя не уважаю и не настолько в себе не уверена. – Она взяла сигарету и отошла к окну, открыв его и закуривая. – Даже Егора я не ревновала – что говорить о Хохле?

Даша опешила слегка от этого заявления. Но Марина и в самом деле не волновалась на эту тему – зачем? В том, что Хохол никогда не променяет ее на кого-то, она не сомневалась, но даже если это и произойдет, что с того? Мало ли желающих…

Даша замолчала, отвернувшись к плите и помешивая что-то в кастрюле, Егорка возил по столу морковкой и пыхтел, как паровоз, а Марина курила, глядя на улицу. По двору носилась спущенная с цепи Тайга, за ней семенили два толстых, неповоротливых щенка. Этих лохмашек притащил откуда-то Кот, убедив хозяйку, что одна собака это не охрана. И еще он посоветовал начать понемногу приучать Егора к животным, пока они маленькие.

– Вырастут вместе, подружатся, привыкнут, – убеждал Кот, держа на руках смешной лохматый комок, гордо именуемый Абреком. – Смотрите, какой классный!

Коваль поддалась на уговоры и разрешила Егорке играть со щенками, но при условии, что Тайга в это время будет сидеть на цепи и в наморднике – все еще хорошо помнилось, как псы чуть не разорвали мальчика.

– Егорка, гулять пойдем? – затушив сигарету, обратилась Марина к сыну, и тот радостно закивал, стараясь выбраться из стульчика.

Мать помогла ему, и они пошли наверх, собираться на улицу. Когда, наряженные в лыжные комбинезоны, оба стояли в прихожей, во дворе послышался звук въезжающей машины.

«Вернулся, блудный попугай…»

Игнорируя курившего на крыльце Хохла, Марина с Егоркой на руках спустилась по ступенькам, оказываясь на расчищенной от снега дорожке.

– Ну пойдем санки искать? – Она поставила сына на ноги, поправила шарфик и направилась к сараю, где стояли приспособления для зимних игр.

Краем глаза Марина видела, что Хохол никуда не уходит, наблюдает за ней, стоя на крыльце в расстегнутой дубленке и без шапки. Поскольку виноватой Коваль себя не считала, то и заговаривать первая тоже не собиралась – пусть подумает, кого хватает руками и швыряет по комнате, как тряпку. То, что она позволяла ему спать с ней, вовсе не означало, что с ней можно обращаться, как с телкой из борделя, как привык Женечка.

– Мариш… – раздалось с крыльца, но она не отозвалась, не обернулась даже, усаживая на санки Егорку. – Можно тебя… на минутку?

Она смерила его взглядом и опять не ответила, уходя вместе с сыном за дом, на большую площадку, где располагался бассейн, закрытый на зиму щитами и превращенный в небольшую ледяную горку. За ними увязались оба щенка, бежали рядом и старались ухватить Егорку за руку в меховой рукавичке или за ногу, свесившуюся с санок. Хохол догнал их в три прыжка, отобрал у Марины веревку санок:

– Надорвешься! Он же тяжелый.

Она пожала плечами и опустилась на скамейку, доставая сигареты. Женька потащил Егора на горку и запустил с самой верхушки, успев потом поймать внизу хохочущего и падающего с санок мальчика.

– Папа, сё!

– Еще? Ну давай, только не вались на снег – ударишься.

За двадцать минут Егор загонял Женьку, тому стало жарко, он скинул дубленку прямо в снег и в одном свитере забрасывал пацана вместе с санками на горку.

– Сё, сё! – вопил Егор, в очередной раз скатившись вниз, и Хохол подчинялся, снова и снова запуская его с горки.

Марина сидела на скамейке, спрятав замерзшие руки в рукава комбинезона и покачивая ногой. Один из щенков забрался к ней на колени и свернулся клубком, согревая ее и тихонько урча во сне. Хохол все поглядывал в Маринину сторону, не решаясь заговорить, но по глазам она видела, как ему этого хочется. Наконец, Коваль замерзла окончательно, встала, стряхнув с колен щенка, и пошла домой.

– Даша, поставь чайник, пожалуйста! – крикнула она, снимая в прихожей ботинки и расстегивая комбинезон.

– Он горячий, Марина Викторовна! – отозвалась домработница из гостиной – видимо, убирала там. – Замерзли?

– Да, немного есть.

– А где мужики? Обед скоро, я слышала – Женька приехал?

– Приехал.

С чашкой чая Марина уселась в кабинете, достала бумаги из ящика стола – договор на поставку искусственного газона, системы подогрева поля, еще какой-то специфической ерунды, в которой она совершенно не разбиралась. Надо было звонить в Москву, пусть Колька возвращается, он хотя бы в курсе. Да и господин Младич где-то отдыхает, а завтра футболисты из отпуска выходить должны, пора сборы организовывать. Словно подслушав ее мысли, вдруг материализовался Мирко – ну не сам, конечно, а его голос в телефонной трубке.

– Здравствуйте, Марина Викторовна! – начал официально, но потом сбился с тона, засмеявшись: – Не выходит уже, на «ты» проще гораздо. Как твои дела?

– А твои?

– А что мои? Все нормально.

– Да? И когда ты собираешься возвращаться? Завтра команда из отпуска выходит, надо что-то решать, – Марина отпила глоток чая и замолчала, ожидая ответа.

Младич подозрительно долго собирался с мыслями, дышал в трубку, не говоря ни слова. Эта пауза ей не понравилась.

– Я и звоню, чтобы обсудить это с тобой, – выдал он наконец.

– Что обсудить?

– Условия контракта.

– А что с ними не так? – поинтересовалась Коваль, постукивая по столу пальцами. – Я мало тебе пообещала? Или перспектива не устраивает?

– Я плохо представляю себе, как ты будешь выполнять то, что задумала…

– А это не твоя забота! – заорала она, потеряв контроль. – Твое дело – тренировочный процесс и игроки, а все остальное уж как-нибудь без тебя решится! Даю тебе времени два часа, потом будь добр перезвонить и сказать, что все в порядке и ты уже едешь в аэропорт!

Не став выслушивать возражений, Марина бросила трубку на стол и выхватила сигарету, сделав две глубоких затяжки, чтобы успокоиться.

«Интересно, с чего бы такие разговоры? Когда уезжал, все было нормально, а тут вдруг… Денег он получит по контракту больше, чем где-то в другом месте, это я знаю абсолютно точно, плюс квартира, машина с водителем, загранпоездки на эти чертовы сборы. – Она стряхнула пепел, потянулась и снова вернулась к размышлениям. – Какого черта лезть туда, где ничего не смыслишь? Стройка – это мое дело, и мнение главного тренера здесь неуместно и ненужно. Этим проектом вполне квалифицированные люди занимаются, лучшая строительная фирма города».

В дверь кабинета осторожно постучали.

– Да!

Хохол вошел с цветами в зубах, опустил букет ей на колени, взял ее руки в свои и сжал.

– Мариш…

– Убирайся!

– Я прошу тебя – выслушай…

– Больше ничего не желаю слушать! – отрубила Марина, высвобождая руки и скидывая цветы на пол. – Ты забываешься, и мне это надоело.

Он снова вернул букет на колени, и тут она, рассвирепев окончательно от его непробиваемого упрямства, схватила цветы и принялась хлестать ими Хохла по лицу. Он только улыбался, даже не стараясь увернуться, спрятать глаза хотя бы. Когда от хризантем остались голые прутья, а весь ковер оказался усеян желтыми и зелеными ошметками, Коваль немного успокоилась. И тогда Хохол сделал немыслимую в этой ситуации вещь – он опустился на колени перед креслом и нежно поцеловал ее… Марина опешила – по закону жанра, да и по Женькиным замашкам выходило, что не поцелуи за этим последуют, а мордобой, а тут… Глядя на Женьку широко распахнувшимися глазами, она едва не плакала, а он погладил ее по голове и тихо спросил:

– Легче стало?

Но слов никаких у нее не было. Марина опустила голову, ткнувшись лбом в его плечо – это и означало, что она все поняла и все простила.

– Горе ты мое, – обняв ее и стаскивая с кресла на пол, пробормотал Женька. – Хуже маленькой… Ну успокойся, чего ты?

Марина потрогала пальцем красные вздувшиеся полосы на его лице и тихо спросила:

– Тебе больно?

– Нет, котенок, мне не больно. Можно подумать, меня никто никогда по морде не бил! Кстати, хочешь, прикол расскажу? На меня наша горничная запала! – заржал вдруг Женька, разворачивая ее к себе лицом. – Представь?

– Чего удивительного? – пожала плечами Марина, обхватив руками его шею. – Ты у меня мальчик видный, интересный… для тех, кто животных любит!

Он захохотал еще громче, поцеловал в нос:

– Ох, умеешь ты сказать, чтоб на всю жизнь обиженным остался!

– Что в этом обидного? Я и сама таких люблю…

– Каких?

– Таких… жестких, властных… дороги не разбирающих… – прошептала Коваль ему на ухо, тесно прижавшись грудью к его груди.

– Соскучилась?

Его руки проникли под задранный халат и стали скользить по спине вверх, лаская кожу.

– Сам знаешь…

Разумеется, он и сам все прекрасно понимал и знал, а спрашивал просто для самоудовлетворения, чтобы убедиться лишний раз в том, что она не может без него. И это было совсем недалеко от истины. Марина все сильнее привязывалась к нему, несмотря на все разногласия и споры, его присутствие вселяло в нее уверенность, что жизнь продолжается.

Иногда – правда, все реже – она плакала по ночам, вспоминая Егора. Никогда раньше не думала, что настолько сильно полюбит человека, настолько врастет в него, что его смерть будет казаться и собственной смертью тоже. Как будто кусок души вырвали с кровью… «Егор мой, Егорушка, что же я наделала с твоей жизнью… Мне нет и не будет прощения…»

Хохол словно подслушал – убрал руки, поправив халат, пригладил ее чуть взлохмаченные волосы:

– Опять?

– Что – опять?

– Не говори, если не хочешь, но и идиота из меня тоже не делай, – попросил Женька тихо.

Марина вздохнула, обняв Хохла за шею и встав на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ, но он наклонил голову назад, и ей не удалось поцеловать его. Но сдаваться никогда в ее привычки не входило, и Марина, легко подпрыгнув, обвила ногами его талию и стала целовать плотно сжатые губы, глаза, выбритые щеки, чуть пахнущие лосьоном. И Женька сдался. Он подхватил ее под колени и понес наверх, на ходу крикнув Даше, чтобы покормила Егора сама.

– …У-уф! – шумно выдохнул Женька, без сил падая на постель и поглаживая чуть вздрагивающей рукой ее влажное тело. – С тобой просто опасно…

Марина не могла даже шевелиться, тело стало чужим каким-то, ватным. Сорвавшийся с цепи Хохол уделал ее от всей души, и сам тоже еле дышал, развалившись рядом. И все равно не мог остановиться сразу, все шарил губами по ее груди, которая уже ни на что не реагировала.

– Не надо… – прошептала Марина, облизнувшись.

– Устала?

«Заботливый, блин! Сам замучил, а теперь спрашивает».

– Может, поспишь? – Она кивнула, закрывая глаза, и Женька набросил на нее покрывало. – Отдыхай, котенок…

Сам же поднялся, закрыл жалюзи и шторы, чуть повернул ручку регулятора температуры, сделав прохладнее, и пошел вниз. Марина отключилась почти мгновенно, разметавшись по постели, и проспала почти до самого ужина. Разбудил Егорка, прокравшийся в спальню, едва только Даша отвернулась. Шмыгнув к матери под покрывало, он уткнулся мордахой в грудь и засопел носом.

– Привет… – сонно пробормотала она, погладив его по волосам, и попыталась закутаться хоть немного, чтобы не валяться перед ребенком в чем мать родила.

– Егорка! – раздалось на лестнице. – Ты куда подевался? – В дверях показалась Даша, увидела спрятавшегося с головой мальчика: – Бандюга, опять маме спать не дал? Извините, Марина Викторовна, только-только охране ужин накрыла, повернулась – нет его!

– Вставать пора, ночь скоро, а я все в постели, – пробормотала Марина, потягиваясь. – Иди, Дашенька, мы тут сами.

Но Егорка категорически отказался вылезать из-под покрывала, и Коваль не стала тащить его, пусть валяется. Постояв под душем и проснувшись окончательно, она закуталась в теплый халат и вышла в спальню. Сын сосредоточенно грыз пульт от телевизора, не обращая никакого внимания на часто меняющееся изображение на экране. Отобрав «неуставную» игрушку, Марина спрятала ее на кронштейн с телевизором, и Егор, надув губы, собрался разрядить тишину ревом, но мать приложила к губам палец и покачала головой:

– Только попробуй! Придет папа…

Волшебное слово «папа» моментально отбило у сына охоту орать и возмущаться. Марина удовлетворенно улыбнулась, подхватила его на руки и стала осторожно спускаться по лестнице вниз. На кухне возле плиты она неожиданно обнаружила… Хохла. Он невозмутимо переворачивал в сковороде огромные отбивные, шкворчащие и источающие такой запах, что у Коваль голова закружилась.

– Обалдеть! – Она села за стол, сунула Егору в руку яблоко и посмотрела на Женьку. – Это что такое?

– Это, деточка, отбивные. Парная свинина, кстати.

Марину слегка передернуло, мясо не значилось в списке ее любимых блюд, тем более – свинина. Но пахло вкусно, надо отдать должное новоявленному кулинару. Она с каждым разом поражалась Хохлу все больше и больше – просто кладезь талантов, а не мужик. Непонятно только, как он ухитрился отмотать двенадцать лет в колониях усиленного и строгого режима.

Пока Марина завороженно наблюдала за ним, Женька успел выложить аппетитные ломти мяса на тарелки, украсить их зеленью, которая водилась в доме в любое время года, добавить к мясу гарнир и расставить все на столе.

«Ну теперь мне придется все это пробовать, чтобы не обидеть расстаравшегося Евгения…» – с тяжелым вздохом констатировала она.

Усадив Егора в его стул и дав в руки ложку, Марина осторожно попробовала маленький кусочек… и не заметила, как в считаные минуты смела все, что лежало в тарелке. Подняв глаза на Хохла, увидела, что он улыбается.

– Это что – я все съела? – подозрительно поинтересовалась она, не вполне уверенная в своих способностях, и Женька кивнул. – Ого…

– Понравилось?

– Хороший вопрос! Нет, не понравилось! – фыркнув, Коваль потянулась за салфеткой. – Ты же знаешь, из вежливости я съела бы маленький кусочек, а тут… ой, даже из-за стола не выйду теперь… Все, я поняла – нужно срочно увольнять Дашку, будем экономить!

Женька засмеялся, представив, видимо, как он в фартучке крутится по кухне, потом вылизывает весь трехэтажный особняк и коттедж охраны, а потом еще Марина требует от него любви и взаимопонимания.

– Нет, котенок, не выйдет! Я делаю это только по настроению, а за зарплату не согласен.

– Как хочешь – можем и без зарплаты.

– Только если натурой будешь расплачиваться… – прошептал Женька ей на ухо, и Марина засмеялась.

– Маньяк! – И осеклась… Этим словом она называла своего мужа, это был ритуал…

«Ты малахольная, Коваль!» – «Да, а ты ненормальный, Малышев! Маньяк!» – «Стерва!»

Прошлое имеет странную особенность внезапно напоминать о себе, причем делает это в тот момент, когда меньше всего этого ожидаешь. У Коваль перед глазами опять стоял Егор – в своем неизменном темно-сером «Армани», подтянутый, стройный, совсем не выглядящий на сорок семь лет… Ему уже никогда не будет сорок восемь, он навсегда остался в этом возрасте, и, если Марине повезет, она переживет собственного мужа, станет старше. Она до сих пор не понимала, почему не разрешила заказать отпевание, ведь и пацаны настаивали, и Егор был крещеным. Но Коваль уперлась – нет, и все, и никто не смог переубедить. Возможно, потому, что местный батюшка, будучи постоянным клиентом одного из Марининых казино, спускал там немаленькие суммы… Она не могла объяснить себе, как можно со смиренным лицом говорить о грехе и тем же вечером ехать в «сатанинский вертеп», проводя там время почти до утра. Лицемерие кругом. Люди любят натянуть на лицо маску, чтобы никто не видел скрывающейся за ней рожи. Коваль всегда честно и прямо говорила о своих недостатках и привычках, зачем тень на плетень наводить? Да, она любит мужчин и никогда не отказывает себе в своих желаниях. Да, много курит и пьет, но менять ничего не собирается. Да, она занимается вещами, не одобряемыми законом, – и что? Разве те, кто платит ей за «крышу», ангелы? Куда там! Будь все законно и легально, разве стали бы они просить у Наковальни помощи? И дело уже не в том, что она не дает «залетным» возможности пощупать карманы ее «подкрышных», дело в том, что она разводит их проблемы на государственном уровне – в налоговой, в СЭС, в различных подразделениях мэрии. Так что вряд ли это можно считать большим грехом – часть этих денег уходит не ей в карман, просто она не афиширует свою благотворительность, как некоторые. Она честна прежде всего перед собой, а остальное… Да пусть каждый думает что хочет – ей безразлично. У нее есть сын, есть любимый мужчина – и только их мнение ей важно в этой жизни. Но, скорее всего, и Малыш не осудил бы ее, как не осуждал при жизни. И за это она ему благодарна так же, как и за безграничную любовь…

Задумавшись над этими вещами, Марина даже не заметила, что Женька протягивает ей телефон:

– Кто это?

– Бес, – хмыкнул почему-то Женька, глянув на нее весьма странно.

Коваль взяла трубку и услышала хрипловатый голос родственника:

– Что так долго?

– А у тебя горит? – поинтересовалась она, и Гришка вдруг рассмеялся:

– Нет, дорогая, у меня все спокойно! Ты чего потерялась, не заезжаешь? Ветуля скучает.

Марине стало стыдно – она действительно закрутилась и ни разу не заехала к подруге, даже по телефону не пообщалась…

– Как она?

– Все хорошо. Говорят, скоро сможет вставать, пока-то не разрешают, да и слабенькая совсем, устает быстро, – голос Беса стал каким-то озабоченным, это было непривычно – Гриня редко жалел кого-то или проявлял подобную заботу. – Ты приехала бы к нам, проведала – и Ветуле повеселее, и мне в удовольствие.

Если честно, поездка в дом, где она просидела почти неделю в холодном подвале наедине с крысами, как-то не особенно радовала Марину, но и отказать единственной подруге она не могла. Вздохнув, пообещала, что приедет завтра, и Бес совсем развеселился:

– О, хоть посидим с тобой, давно ведь не общались! Мне тут текилу классную привезли, специально для тебя берегу.

– Ой не ври, Гришка! – не выдержала Коваль. – Я ж прекрасно знаю, что, кроме меня, из твоих знакомых ее никто и не пьет!

– Вот ты какая! – укорил со смехом Григорий. – Ничем тебя не купишь!

– Ну уж бутылкой текилы – точно! – засмеялась и она. – Тогда – до завтра, Гриш?

– Смотри – ты обещала!

Женька, наблюдавший за ней, сел рядом на стул, поймал руку и чуть сжал пальцы, поднося к губам.

– В гости завтра едем?

– Да. Я такая бессовестная, между прочим, – ни разу Ветке не позвонила и не заехала. Девочка собой рискнула за моего сына, а я…

– А ты никогда ничем не рисковала за нее? – перебил Женька. – Ты вспомни – ты собственным браком рисковала, когда пыталась от Сереги ее отмазать, Малыш тогда от тебя ушел!

– Не передергивай! Он ушел не из-за этого! И вообще – не трогай больше эту тему, мне больно и неприятно! – вскинулась вдруг Марина, вырывая руку из его.

Хохол замолчал, недовольно нахмурив брови, взял сигарету и вышел. Она допила чай, успокоилась и пошла на крыльцо – мириться. Женька курил, облокотившись на перила, смотрел задумчиво на возившихся у будки щенков. Марине вдруг стало очень стыдно (второй раз за сегодня – прогресс!) за свою дурацкую манеру обострять все, обижать родных людей походя, даже не замечая. Бедный Женька из кожи вон лез, стараясь сделать ее жизнь максимально комфортной и спокойной, но она упрямо ломала его усилия, разрушала все, что он создавал. Коваль обняла его сзади за талию, прижалась лицом к накинутой на плечи дубленке и пробормотала:

– Жень… прости меня…

Он вздохнул, но не ответил, даже не повернулся, не взглянул, продолжая курить.

– Посмотри на меня! – потребовала она, убирая руки.

Хохол развернулся, сел на перила и уставился ей в лицо.

– Довольна? Теперь все по-твоему? – щелчком он отправил окурок в стоящую у крыльца урну, сунул руки в рукава дубленки.

Марина подошла вплотную, попыталась просунуть руки под полы дубленки, но Женька уперся и не дал ей этого сделать.

– Ты злишься?

– А сама как думаешь? Если бы я вел себя с тобой так, как это делаешь ты? Что ты устроила бы тогда, а, Коваль?

Она опустила глаза, признавая поражение, однако Хохла не ввел в заблуждение ее покаянный вид, и он продолжал сидеть на перилах, но теперь уже отвернувшись. «Как же противно просить прощения, оказывается! Никогда в жизни не чувствовала себя так паршиво…» – но и повторять свои извинения она тоже не собиралась – достаточно и одного раза, а потому, круто развернувшись на каблуке, ушла в дом, хлопнув дверью.

Егорка уже лежал в кроватке, ждал маму, сосредоточенно пытаясь оторвать пуговицу от штанишек своего медвежонка. Марина села рядом, взяла книжку и стала читать навязшего в зубах «Колобка». Когда же, наконец, болтливую беглую плюшку съела лиса, Коваль с облегчением вздохнула, увидев, что сын спит, подложив под щеку кулачок. Она всегда любила смотреть на него спящего – настоящий ангелочек, такой весь беленький, милый…

Поправив сбившееся одеяло, она пошла к себе, закрыв дверь, чтобы не побеспокоить ребенка звуками работающего телевизора и светом с лестницы. В спальне было очень тепло, даже жарко, у Марины при такой температуре обычно начиналась головная боль, пришлось открыть окно и проветрить.

«Зря я выспалась днем, теперь полночи буду бессонницей маяться».

Просмотр телепередач ее не особо увлекал, все эти сериалы про мексиканских домохозяек или про «бандитов и ментов» – этого и в жизни с лихвой, поэтому Марина предпочитала кассеты со старыми фильмами, у них с Егором собралась неплохая коллекция, причем у каждого были свои любимые картины. Малыш предпочитал интеллектуальное кино, и особенно Акиру Курасаву, хотя по тематике это должно было больше нравиться Марине, но та, к своему стыду, осилила только «Семь самураев». Ну разумеется, «Ночи Кабирии», почти все фильмы Феллини, которого Коваль вообще не понимала. Ей нравилось другое – старые советские комедии, даже многосерийные, и отдельной темой – «Крестный отец» и «Последний дон», а недавно Хохол привез откуда-то еще и «Крестную мать» – ну это вообще! Марина смотрела ее не отрываясь, даже не курила все три с половиной часа – настолько захватила ее история сицилийской семьи. Красивейший фильм, шикарный сюжет… и только Хохол нарушил нирвану, прошептав:

– Котенок, ты лучше… – имея в виду Настасью Кински.

– Не мешай! – проговорила Марина тогда, не отрывая взгляда от экрана. – Она совсем другая…

– Вот я и говорю – ты лучше… – подытожил Женька, уверенный в своей правоте на все сто.

Сейчас Коваль вдруг снова захотела пересмотреть этот фильм. Она нашла кассету и улеглась, накрывшись только простыней. Странное дело – почему-то сегодня кино не захватило ее, как в первый раз, видимо, есть вещи, которые интересны только однажды. Она испытала разочарование, не получив ожидаемых эмоций, выключила телевизор и взялась за книжку Бусона, но и хокку что-то «не пошли», просто неудачный день… И Женька не приходил, демонстрируя характер. Уснуть тоже оказалось проблематичным – Марина бесцельно крутилась на постели, чувствуя, как перекатывается при каждом движении вода в матрасе, и вроде бы это должно успокаивать, усыплять – но нет, скорее наоборот, раздражает и не дает уснуть.

На цыпочках она спустилась вниз, на кухню, решив, что стакан молока с маленькой ложечкой меда поможет уснуть. Щелкнув выключателем, она повернулась и оказалась в Женькиных ручищах.

– Попалась? Ты чего по ночи шатаешься?

– Напугал! – с облегчением выдохнула Марина, отметив про себя, что и он не спит, переживает. – Я молока хочу с медом, уснуть не могу…

Женька усадил ее на барную стойку, мимоходом чмокнув в щеку:

– Посиди, я сделаю.

Она болтала ногами, наблюдая за тем, как Женька наливает молоко в высокий стакан, как добавляет туда же чайную ложку меда, ставит в микроволновку… «Как же я люблю, когда он вот так ухаживает за мной, заботится… Люблю, когда он ночью укрывает меня одеялом, когда застегивает мою шубу и надевает на голову капюшон, если я вдруг уезжаю без него, люблю, когда он звонит мне по нескольку раз на дню».

– О чем задумалась? – обняв ее, спросил Женька, и Марина честно сказала, прижавшись лбом к его лбу:

– О тебе. О том, что мне нравится, когда ты что-то для меня делаешь.

– Я для того и рядом, чтобы делать что-то для тебя, – целуя ее в нос, проговорил Женька. – Пойдем, твое молоко согрелось.

Сняв Марину со стойки и прихватив стакан из печки, он пошел наверх, в спальню.

– Пей, а я в душ.

К тому моменту, когда свежий и пахнущий гелем для душа Хохол вернулся, Коваль уже дремала, свернувшись клубочком… Сквозь сон она услышала, как он тихонько прилег рядом, обнял ее и прошептал куда-то в разметавшиеся по подушке волосы:

– Любимая моя… я с тобой, отдыхай спокойно, я всегда с тобой.

Поездка к Бесу началась со ссоры с Хохлом – ничего нового, все, как всегда: «Да зачем тебе это надо, да куда ты опять собралась с утра пораньше, да давай лучше в город смотаемся, проверим клубы…» Марина, разумеется, разоралась, ну и… Женька психанул, рявкнул в ответ, за что тут же получил по лицу, развернулся и уехал куда-то на «Навигаторе». «Да и черт с тобой!» – подумала она, выбрасывая окурок и направляясь к своему джипу, уже готовому везти ее туда, куда она скажет.

– К Бесу, Марина Викторовна? – обернулся с водительского сиденья Юрка, Коваль кивнула, не в состоянии нормально ответить от клокочущей внутри злости. – А надолго?

– Рот закрой! – сорвалась она, и Юрка аж голову пригнул к рулю. – Где, на фиг, два этих урода?! – Это относилось уже к телохранителям, которые замешкались, садясь в машину. – Что, это так сложно – не опаздывать?!

– Извините, Марина Викторовна! – пробормотал Сева.

– Ну?! Теперь кого ты ждешь?! – продолжала бесноваться Коваль, срывая на охранниках и водителе злость. – Мы долго будем стоять?

– Так ворота, Марина Викторовна… – начал Юрка, за что поплатился тут же:

– Да?! Так давай я схожу, открою! В чем проблема?!

Юрка выскочил из машины и бегом рванул к воротам, на ходу матеря застрявшего где-то Кота. Наконец ворота открылись, и джип вылетел на трассу, направляясь на окраину поселка к дому Беса. За те семь минут, что они добирались до него, Марина успела немного успокоиться, взять себя в руки и даже извиниться перед охраной и водителем. От нее, правда, не укрылась кривая ухмылка Юрки, прекрасно знавшего, отчего блажит сегодня хозяйка.

«Да и черт с ними, пусть знают!»

У ворот Гришкиного коттеджа Марину уже ждал Бармалей. Он помог выйти и повел по расчищенной дорожке к крыльцу:

– Марина Викторовна, давно не были у нас, дела, да?

– Ох, отвали хоть ты! Давно не была, говоришь? А в подвале у вас кто сидел, не я?

Бармалей замялся, поняв, что напомнил о неприятном.

– Ладно, я ж без претензий, понимаю, что вы ни при чем. – Марина взяла его под руку, и Бармалей покраснел. – Бес вон как-то даже сам приходил, не побоялся.

– Так мы что ж, Марина Викторовна… Мы ж люди подневольные… – пробормотал он. – Я, будь моя воля, перемочил бы этих беспредельщиков к едрене-фене, чтоб знали, как с детьми да с бабами… – И закрыл рот ладонью, но она рассмеялась:

– Расслабься, я не обижаюсь. Это жизнь.

Бармалей распахнул двери, впуская ее в прихожую. В доме было жарко натоплено, видимо, огромный камин кочегарили. Марина скинула шубу на руки Бармалея и прошла в гостиную. Там, к ее удивлению, в огромном кожаном кресле сидела укутанная в теплый халат и мягкий плед Веточка. Коваль бросилась к ней, обняла, поцеловала в щеку:

– Привет, красавица моя! Ну как ты, девочка?

Ветка чуть отстранила ее, вглядываясь в лицо, потом притянула снова и поцеловала, прошептав:

– Ты приехала… Маринка моя, приехала… – По щекам покатились слезы, Коваль начала вытирать их, успокаивая плачущую подругу:

– Ветуля, не надо, не плачь. Ну все ведь хорошо, зачем ты расстраиваешься?

– Я боялась, что ты никогда больше не приедешь ко мне, что ты не простишь мне того, что случилось с Егоркой…

– Тьфу, бестолковая! Да что случилось-то с ним? – перебила Марина, сжав ее пальцы. – Он в полном порядке, даже испугаться толком не успел, его ж почти сразу Хохлу отдали, как только я приехала. Спасибо Гришке – если бы он не уперся рогом, не знаю, что было бы.

– А ты? – погладив ее по щеке, спросила Ветка. – Гришка говорил – нос тебе сломали?

– Ну нам, привычным, сама знаешь! – развела Марина руками, засмеявшись. – Я и не такое видела, так что нос – это полбеды, прооперировали – и почти незаметно. Ты-то как?

Ветка помолчала, глядя куда-то поверх ее головы, потом тяжело вздохнула, но не ответила. Коваль обняла ее, присев на подлокотник кресла, и они замерли в такой позе. И только появление Беса в шелковой пижаме прервало молчание:

– О, привет, родственница! А я думаю, что это мой Бармалей шуршит в кухне? Ветуля, как ты, солнышко? – Он наклонился к Ветке и поцеловал в щеку.

– Хорошо, Гриша, не волнуйся, – прошелестела она, не выпуская Маринину руку. – Ты дай нам пообщаться, хорошо? И пусть Маринке текилу принесут с лимоном…

– Конечно, дорогая, конечно! – засуетился Гришка, выходя из гостиной.

Коваль проводила его удивленным взглядом, потом посмотрела на абсолютно спокойную и какую-то равнодушную Ветку.

– Ну ты даешь! Как пудель побежал!

– Твоя школа, – чуть улыбнулась она. – Он ведь замуж меня зовет, Маринка… Говорит, теперь времена другие пошли, никто не скажет, что нельзя…

– Так и о чем ты думаешь?

– Не знаю… Я совсем разучилась видеть будущее, и теперь мне страшно, – призналась Ветка шепотом.

– Не думай об этом, просто дай себе расслабиться и жить спокойно, – ласково сказала Марина, поглаживая ее по плечу. – Гришка нормальный, насколько можно быть нормальным при нашем образе жизни, поверь мне.

– Он столько раз тебя подставлял…

– Да это мои разборки, Ветка, и к тебе они не имеют и не будут иметь никакого отношения. Ты просто подумай – разве будет еще такой шанс? Я вижу, как он смотрит на тебя, слышу, как о тебе говорит… Поверь, это не поза – он тебя по-настоящему любит, Ветуля. Я так хочу, чтобы ты была счастлива…

Ветка внимательно посмотрела на нее, снова погладила пальцами по щеке, осторожно провела по носу, словно проверяя, как он сросся после операции, потом улыбнулась и сказала таким будничным тоном, будто речь шла не о замужестве, а о выборе комнатных тапочек:

– Ну тогда все в порядке, будем жениться. Мне бы теперь только на ноги встать поскорее, я устала все время только сидя и лежа. Меня ж Гришка на руках на улицу выносит…

«Что-то раньше слабо я представляла себе Гришу Беса, несущего на руках по аллейке мою подругу, но, думаю, если напрячь воображение…»

Появился Бармалей с подносом, налил Марине в стакан текилу, подвинул тарелку с лимоном и оливками, поставил пепельницу, а Ветке подал сок в фужере, и она сморщилась:

– Опять? Я уже не могу эту дрянь пить!

– Виола Викторовна, это к Бесу, – буркнул Бармалей. – Мое дело маленькое: сказали – принес, а вы уж сами решайте, что с этим делать.

Ветка покачала головой и, зажмурив глаза, выпила содержимое фужера залпом, передернувшись.

– Жуткий вкус – морковь, яблоко и сельдерей, представляешь?

Коваль пожала плечами – ее любимая японская кухня содержала множество блюд из сельдерея, в том числе и напитки, так что Марина относилась к нему абсолютно спокойно.

– Ветуль, зато полезно.

– Ну да! – фыркнула она, ставя фужер на столик. – Особенно когда сама текилу пьешь!

Марина рассмеялась, отставив свой стакан и кинув в рот оливку.

– Ветка, тебе хорошо с ним? – поинтересовалась Коваль через паузу, глядя на необычно тихую и спокойную подругу.

На ее похудевшем личике появилась мечтательная улыбка, голубые глаза блеснули, но ответа не последовало. Это было странно – Ветка всегда делилась с Мариной всем, что происходило в ее жизни. Спрашивать дальше Коваль не стала – пусть молчит, если ей так удобнее. Главное, чтобы ей было хорошо, Марина на самом деле искренне желала ей счастья.

– Как Женька? – спросила вдруг Ветка, заставив подругу нахмуриться. – Опять поругались?

– Так, влегкую… – вяло отозвалась та, беря сигарету.

– Все никак не угомонится, бедняжка? Так и хочет заставить тебя ходить по одной плашке и не смотреть налево и направо?

Марина промолчала, пуская дым колечками, и Ветка понимающе улыбнулась, похлопав ее по руке:

– Не переживай, все наладится.

– Я не переживаю, ты ведь знаешь.

– Это неправда. Не может быть, чтобы ты не переживала совсем. Вот скажи – если бы ты вдруг застала Женьку с другой, что было бы?

– А то я не заставала его с тобой! – фыркнула Коваль, потянувшись к пепельнице. – Мало того – я сама же и укладывала вас в одну постель, не помнишь?

– Это другое! – заспорила она. – Я – почти член семьи, ты никогда не ревновала ко мне!

– Я вообще ни к кому не ревновала, если ты подзабыла. Я достаточно ценю себя и знаю, что могу, а потому и не ревную. Как думаешь, согласился бы Женечка поменять меня на тебя, скажем? Так я отвечу тебе – ни за что. Да, переспать с тобой он не отказался, да и какой мужик откажется от дармового секса? Но остаться с тобой – вряд ли.

– Можно подумать, я горела желанием отбить у тебя твое домашнее животное! – захохотала Веточка, сморщившись от боли в животе. – Ох, не смеши меня!

Коваль тоже расхохоталась вместе с ней, представив морду Хохла, когда она расскажет ему о подобном варианте развития событий.

Марина не предвидела другого… Того, что, вернувшись домой далеко за полночь, обнаружит в каминной дивную картину – на коленях у Хохла извивается полуголая пьяная горничная Катя, а он сам сжимает ручищей ее маленькую грудь, а в другой держит сигарету, то и дело затягиваясь. Когда Коваль возникла на пороге, Катя взвизгнула и рванула мимо нее к входной двери, подхватив свои тряпки, а Хохол вызывающе смотрел на Марину, даже не пошевелившись, не сделав ни единого движения. Она пожала плечами и абсолютно спокойно пошла наверх, хотя в душе все перевернулось. Она не знала, как называется это чувство, но было ощущение, что внутри все умерло, сгорело, разбилось…

Марина легла на кровать не раздеваясь, заперев предварительно дверь на ключ. Хохол ломился, пытаясь открыть, но тяжелая дверь из массива дуба не поддалась. Коваль пролежала всю ночь, уставившись в потолок, и все думала, думала… К утру ей начало казаться, что она сходит с ума, что еще немного – и все, психика не выдержит такой атаки. Приняв душ, Марина почувствовала себя значительно лучше, села к зеркалу, накрасилась, чтобы скрыть следы бессонной ночи, вставила голубые линзы, сделала высокую прическу, закрепив ее шпильками, сменила махровый халат на кожаные брюки и облегающую водолазку и пошла вниз, полная решимости и собранная, как никогда раньше.

– Доброе утро, Марина Викторовна! – улыбнулась, наливая кофе, Даша. – Хорошо выглядите!

– Спасибо, родная. У меня к тебе просьба – пусть вся охрана соберется в гостиной, пока я пью кофе, – попросила Марина, усаживаясь на высокий табурет.

Даша, удивленная немного подобной просьбой, пошла в коттедж охраны. Коваль же покурила, выпила кофе и пошла в гостиную, где уже собрались все, кто работал в доме. На лице Хохла застыло виноватое выражение, но Марина проигнорировала его вымученную улыбку, усевшись в кресло и окинув всех присутствующих взглядом.

– С сегодняшнего дня, – отчеканила она на одном дыхании, – повторяю – с сегодняшнего дня в моем доме больше нет второй горничной. И еще – Хохол, собери свои вещи и в течение часа покинь пределы поселка. У меня все.

Она встала и пошла из гостиной, чувствуя, как сердце бьется в такт стуку каблуков по кафельной плитке коридора. Женька догнал ее и попытался развернуть к себе лицом, но Марина обожгла его взглядом и предостерегающе сказала:

– Не смей меня трогать. Убирайся.

– Котенок…

– Я сказала – убирайся! – не повышая голоса, повторила она, уходя в спальню и закрывая за собой дверь на ключ.

– Пусти меня! – орал на площадке Хохол. – Нам надо поговорить!

– Нам не о чем говорить, – бросила Коваль, падая на кровать.

– Я высажу дверь, если ты не откроешь и не выслушаешь меня!

– Ты можешь разнести весь дом, но разговаривать с тобой я больше ни о чем не стану. Не вынуждай меня звать пацанов и выкидывать тебя.

– Я прошу тебя, дай мне объяснить… – настаивал Женька, но она перебила:

– Я увидела все, что ты хотел мне показать, вчера. И поняла, к чему ты все это сделал. А теперь собирайся и вали из моего дома.

Сказав это, Марина накрылась с головой одеялом и постаралась отключиться от всего, забыв даже о том, что за утро ни разу не зашла к сыну. К вечеру ей вдруг остро захотелось полного одиночества, абсолютного – чтобы никого вообще не видеть и не слышать, и она рванула в «Рощу», в свой коттедж, пустовавший со дня отъезда Николая. Дав денег поселковому сторожу, уже через пару часов Коваль имела все удовольствия в виде растопленного камина, вымытых руками сторожевой жены полов во всем доме, слитой и набранной заново воды в бассейне. Врубив на всю громкость кассету Кузьмина, она растянулась на ковре в каминной с сигаретами и бутылкой текилы, которую пила, не закусывая, прямо из горлышка. Трещали березовые дрова в камине, из колонок несся хрипловатый мужской голос, убеждавший Марину в том, что «и эта любовь пройдет», и она почти верила ему. Дома, конечно, паника в полный рост, ведь она опять улучила момент и уехала так, что никто и не видел, да и бог с ними – не в первый раз, привыкли, поди.

«Сына жалко, это есть, но он пока слишком мал, чтобы понять что-либо».

В голове шумело уже от выпитой текилы, мысли путались.

«Теперь бы пожар не устроить и самой не угореть – и все в порядке», – пьяно подумала Марина, поднимаясь и направляясь в спальню. Скольких же мужчин видела эта кровать… Сколько восхитительных ночей она провела на ней в объятиях своих любовников… И вот лежит совсем одна, потому что ее последний мужчина изменил ей с горничной, с поломойкой…

«Мне, Коваль, предпочли деревенскую соплячку! За это стоит выпить…»

Так прошла неделя. Марина, правда, позвонила домой и попросила Дашу не искать ее, сказав, что все в порядке, просто хочется побыть в одиночестве. Каждый вечер Коваль надиралась до невменяемого состояния и улетала, благо запас текилы сделала приличный, да и с едой проблем не было – один звонок в «Шар» решил эту проблему, и раз в день к ней приезжал мальчик-посыльный с полным набором любимых блюд. Есть преимущества в наличии денег, что уж скрывать! Правда, зачастую приходится заплатить очень высокую цену за возможность их иметь… Марина никогда не задумывалась над тем, чтобы сэкономить что-то, с деньгами расставалась легко, не жалея, хотя тот же Бес, например, был очень прижимист и всегда старался скроить по мелочи. Коваль же не задумывалась над ценой вещи, если та ей нравилась. Правда, если получалось сорвать с кого-то энную сумму не напрягаясь, тоже бывала довольна – грех не взять то, что само плывет в руки. И потом, прекрасно знала, что до паперти еще ой как далеко и Егорке она сможет дать все, что нужно, и будущее ему обеспечить, даже внукам останется.

…Ее уединение и пьянство нарушил приезд Хохла. Выбив окно на первом этаже, Женька появился в каминной, чем напугал Марину, уже изрядно отведавшую любимого напитка.

– Что тебе надо? Я ведь ясно сказала – ты свободен, можешь жить, с кем хочешь.

– А я и живу, с кем хочу, – хватая ее на руки и унося в душ, сообщил он. – И буду продолжать жить с тобой, понятно?

– Нет, не будешь. Я сказала – все кончено. Никому не позволено вести себя со мной так, как ты.

– Ничего не было, – заявил он, сунув ее под воду и не давая вырваться. – Ты слышишь меня – не было ничего.

– Ну да, а я – Красная Шапочка!

– Коваль, я клянусь – пальцем не тронул!

– Да пошел ты! – ей удалось вырваться из-под водяных струй, хлеставших тело, и Марина завернулась в полотенце, враждебно глядя на Хохла. – Вопрос не в том, что ты там трогал пальцами или не трогал, вопрос в другом – ты посмел делать это в моем доме!

– Я ничего не делал в твоем доме, повторяю еще раз! – взревел Женька, но Коваль холодно посмотрела на него:

– Не сотрясай воздух – мне все равно. Я не прощу тебе этого никогда, и уходи отсюда, ради бога. Между нами кончено все, понимаешь?

Хохол присел на край ванны, вздохнул тяжело, словно устал от непосильной работы. Марина прислонилась спиной к холодному кафелю и молчала, решив, что все уже и так сказано. Почему-то ей ни разу не пришла в голову мысль о том, что она сама поступала и похуже, стоит вспомнить того же покойного Ромашина. Как Женька вытерпел и не убил их обоих, она до сих пор не понимала… А сейчас она гонит Хохла из дома, из своей жизни из-за мимолетной интрижки со смазливой девчонкой? Или причина не в этом? «Черт, и голова болит – меньше пить надо было…»

– Я не могу уйти, – проговорил Хохол, не глядя на нее. – Лучше пристрели меня.

– Я говорю – в тебе умирает сценарист мексиканских сериалов. Какая красивая фраза для финала, а потом – выстрел, легкий дымок от дула «кольта», лужа крови и расширившиеся мертвые глаза… – договорить он не дал, отвесив пощечину, едва не свалившую Марину с ног. Она схватилась за горящую щеку. – Да, так тоже можно…

– Не вынуждай меня бить тебя снова… – попросил Женька, притягивая ее к себе и убирая руку со щеки. – Больно? Дай я подую…

– Отвали! Мне не бывает больно – и даже ты не в состоянии это изменить! Я устала от тебя, ты мне надоел, я тебя не люблю, не хочу видеть – выбирай что хочешь!

Она вырвалась из его рук и пошла в каминную, не забыв завернуть на кухню за новой бутылкой «Риал Хачиеды». Откупоривая деревянную пробку, Марина мечтала только об одном – чтобы Хохол ушел и больше никогда не появлялся. Что бы она ни говорила, но ей было очень неприятно и обидно. Женьке удалось задеть ее самолюбие, а это было не под силу даже Малышу. Глотая обжигающую горло жидкость, Коваль давилась слезами и злилась на весь мир, на себя, на Хохла… На плечи легли руки… Они знали ее на ощупь, не раз ласкали всю, с ног до головы…

Она повернулась и уткнулась лицом в грудь, вдыхая знакомый запах туалетной воды – Хохол обожал «Йоши Ямомото», и Марине тоже начал нравиться этот аромат.

– Ну что ты, маленькая моя? – прошептал он, прижимаясь губами к ее макушке и поглаживая по спине. – Разве мне нужен кто-то другой? Разве есть кто-то, кого я любил бы так, как тебя? Прости меня, я идиот – мне захотелось дать тебе понять, что ты можешь потерять меня… а эта шняга, котенок… девочка, я тебя люблю больше жизни.

Он отстранился от нее и рухнул на колени, глядя в глаза снизу вверх.

– Делай что хочешь – я приму все, но только не гони меня.

Ненавидя себя и понимая, что уже через секунду пожалеет о своих словах, Коваль все-таки произнесла:

– Уходи… – И отвернулась в сторону, чтобы он не видел, как она плачет.

Постояв еще минуту, Хохол поднялся, развернул ее к себе, всего на одно мгновение прижался губами и вышел, плотно закрыв дверь. Марина наконец-то дала волю слезам, проплакав до самого утра и запивая свое горе текилой.

«Зачем я выгнала его, когда он сам, сам приехал мириться? Чертова идиотка!»

С утра пораньше, приняв ледяной душ, Марина заперла дверь коттеджа на ключ, села в «Хаммер» и поехала в «Парадиз». Домой. Хватит маяться дурью, ей уже давно не двадцать лет, у нее есть сын и есть обязательства, есть люди, которые зависят от нее, а потому она не может позволить себе выпадать из жизни надолго. Нужно продолжать жить дальше, ей не впервой произносить эту фразу, не впервой вытаскивать себя за волосы и заставлять делать что-то. Через месяц закончится заявка игроков на новый сезон, нужно проверить, все ли готово, доведена ли до ума тренировочная база, как идут дела на стадионе… Словом, Марине было чем заняться…

И есть еще одно – придется учиться жить одной. Без Хохла…

Content

Марина Крамер
Королева мести, или Уйти навсегда

Часть 1

Часть 2