Остапенко Юлия Владимировна

Ненависть

Юлия Остапенко

Ненависть

Ветер яростно трепал грязные драные знамена. Пусть драные, пусть грязные – зато гордо реющие над темными куполами шатров. Они выиграли сегодняшнюю битву. И кое-кому это казалось предзнаменованием, потому что за последние шесть месяцев армия графа Меллена выиграла всего пять сражений. Эта победа была не самой крупной, но и не пирровой – убитых вдвое меньше, чем раненых, и впятеро меньше, чем оставшихся невредимыми. Хорошая победа.

В лагере жгли костры; у огня собирались те, кому не выпало обыскивать трупы и выхаживать раненых. Душное сентябрьское небо, покрытое россыпями мелких звезд, давило на затылки. Разговаривали мало, никто не пел, против обыкновения,– усталость взяла свое, к тому же все были слишком довольны, чтобы разговаривать, и потому просто лежали вокруг костров, сгрудившись в пределах освещенных пламенем клочков земли, и изредка перебрасывались парой-тройкой фраз.

Диз сидела в стороне от всех и сосредоточенно чистила клинок меча. Ее лицо и одежда были в копоти и чужой крови, но она не торопилась приводить себя в порядок. До полуночи еще несколько часов, спешить некуда. К тому же ей нравилось ощущать, как засохшая грязь стягивает кожу. Засаленная войлочная тряпка плавно скользила по клинку, на котором не осталось ни капли крови, еще недавно обагрявшей его по самую рукоятку. Диз чистила лезвие неторопливо, давно отработанным движением, мысленно рассчитывая длину пути, который ей предстоит проделать в эту ночь. Двигаться придется быстро, чтобы оторваться достаточно далеко от возможного преследования. Впрочем, ее отсутствие вряд ли заметят раньше рассвета... но подстраховаться не мешает.

Тряпка в последний раз свободно прошла по лезвию и соскользнула с него. Диз подняла меч острием к небу, медленно повернула запястье, разглядывая огненные блики, сверкающие на зеркально чистой поверхности клинка. Это была хорошая битва. Возможно, лучшая ее битва. Диз была рада тому, что ее последний день в этой армии прошел именно так, а не иначе. Победа, и победа без чрезмерных усилий, лишних потерь. Может быть, это в самом деле предзнаменование? Да, наверняка. Лезвие ее меча еще никогда не выглядело так красиво в отблесках пламени.

– Привет,– услышала она негромкий голос справа от себя.

Ее глаза блеснули из-под густых бровей. Диз коротко кивнула, взглядом указала на землю рядом с собой:

– Садись.

– Благодарю, миледи.

– Вина не принес?

Он протянул кубок. Диз приставила меч острием к земле, удерживая рукоять левой рукой, правой взяла сосуд и залпом осушила. Вино было терпким и кислым, но она не приостановилась и даже не скривилась. Все же лучше, чем ничего.

– Спасибо,– сказала она и смачно рыгнула.

Он ухмыльнулся, уселся на прогретую еще теплым сентябрьским солнцем землю.

– А про меня, как всегда, забыла.

– Глодер, не строй из себя младенца. Я уверена, ты своего не упустил.

– Это точно,– признался он и пристально посмотрел ей в глаза. Диз слегка напряглась, не понимая смысла этого взгляда, но он развеял ее тревогу, проговорив: – У тебя кровь на лице.

– А-а.– Она рассеянно провела тыльной стороной ладони по лбу, размазав грязь.– Да. Надо умыться, наверное.

– Зато меч, вижу, ты привела в порядок.

– Конечно.– Диз приподняла лезвие и осторожно прислонила гарду к коленям.

– И что ты за женщина, Диз? – с искренним восхищением проговорил Глодер.

– А разве я женщина? – фыркнула та.

– Без сомнения.

Диз бросила на него короткий взгляд. Они сидели спиной к огню, и его лицо было затемнено, а вокруг взъерошенной копны жестких черных волос алел тонкий ореол пламени. Глаза сверкали в полумраке, на фоне красноватого света выделялся силуэт мышц, вызывающе бугрившихся под грязной рубахой. Самец, удовлетворенно подумала Диз. Пожалуй, ей будет немного не хватать его. Совсем немного... но все же будет. За последние три года у нее не было лучшего любовника.

– Неплохо дали им сегодня, да? – тихо спросил Глодер.

Диз кивнула, глядя на свой клинок. Сегодня он выпил много крови... он выпил много крови, но ему все мало. И еще долго будет мало. А может, и не очень долго... если ей наконец повезет.

– Ты внесла ощутимую лепту в общее дело,– так же тихо добавил Глодер.

Диз вяло отмахнулась: она не любила лесть. Это слишком мощное оружие в руках умного человека и слишком жалкое – в руках дурака. Глодер не был ни тем ни другим, но его лесть раздражала Диз.

– Не больше остальных,– пробормотала она.

– Больше,– настаивал Глодер.– Гораздо больше. В тебе силы столько же, сколько в самом высоком и могучем воине, и в пять раз больше ловкости, и в десять раз больше ума... Ты имеешь больше шансов убить и меньше – быть убитой. Не думаю, что наш лейтенант отнесется с восторгом к перспективе потерять тебя.

Диз слушала вполуха, делая вид, что любуется клинком, и продолжая размышлять о предстоящей дороге, но последние слова Глодера выдернули ее из грез и заставили в упор посмотреть на него.

– О чем это ты? Я еще не собралась помирать,– отрывисто проговорила она. Конечно, следовало притвориться недоумевающей, но выпад застал ее врас– плох. Позже ей не раз пришлось выругать себя за невыдержанность, но ведь она была уверена, что вела себя безупречно и ничем не могла вызвать подозрения.

Глодер открыто посмотрел в ее яркие синие глаза, гневно сверкающие сквозь узкие прорези век.

– Да, но ты собралась дезертировать,– тихо и твердо сказал он.

Диз отвела взгляд, достала из-за пояса тряпку и снова принялась полировать меч.

– Кажется, ты немного перебрал,– спокойно проговорила она.

– Хотелось бы, чтобы это было так. Но – увы.

Диз не ответила. Тряпка быстро скользила по клинку.

– Послушай, Глодер,– ровно сказала Диз, не отрывая взгляда от стока на лезвии,– я собираюсь умыться и лечь спать. Можешь составить мне компанию, но только быстро. Я чертовски устала сегодня.

– Не стоит переутомляться. Тебя ведь ждет долгий путь.

«Не такой уж и долгий»,– подумала Диз. Рука Глодера легла на ее плечо, и она застыла, почувствовав тепло дыхания у своего уха, когда он зашептал:

– Послушай, Диз, я не знаю, что с тобой происходит, что тебя мучит, но я заметил это с того самого дня, как увидел тебя впервые. И давно подозревал, что ты идешь с армией Меллена только потому, что тебе это выгодно. Она движется в нужном направлении, параллельно снабжая тебя крышей над головой, едой и деньгами. Сегодня ты впервые была спокойна. Мы влезли в самую жаркую драку за все время, что ты с нами, черт побери, а ты была спокойна, как глыба льда. Потому что теперь ты знаешь, что достигла своей цели. Ты выжила, и ты там, куда стремилась. Теперь хочешь уйти. Но ты не уйдешь, Диз.

– Почему? – процедила она сквозь зубы, не оборачиваясь. Со стороны казалось, что они сидят в привычной позе воинов-любовников, столь же грубых в любви, как и на поле боя, и Диз была, как никогда, заинтересована в поддержании этой иллюзии. «Черт, я недооценила его,– думала она, кусая губы.– Он не просто неглуп. Он умен. И наблюдателен, скотина. Но кто мог знать? Разве в армиях смышленые парни становятся сержантами? Он так мастерски орет на своих солдат, даже и не заподозришь в нем способности мыслить разумно. Умело маскируется, гад».

Глодер положил руку ей на шею, интимно примяв толстую рыжую косу к затылку, наклонился ниже. Теперь его дыхание шевелило волосы Диз.

– Ну, во-первых, потому что я как сержант войск милорда не могу не сообщить руководству о готовящемся дезертирстве. А во-вторых, я влюблен в тебя, Диз. И не хочу, чтобы ты уходила.

«Неужели придется его убить?» – с досадой подумала Диз; ей этого очень не хотелось. Он в самом деле был отличным любовником.

– Чего ты хочешь? – раздраженно спросила она и была ошеломлена немедленным ответом:

– Поехать с тобой.

Диз справилась с изумлением и сменившей его вспышкой гнева, обхватила рукоять меча обеими руками и медленно покачала головой:

– Это исключено.

– Позволь хотя бы проводить тебя.

– Проводить?

– Недалеко. Мне ведь нельзя надолго отлучаться, а то решат, что и я дезертировал.

Чего он добивается? Диз безуспешно пыталась рассмотреть в полумраке выражение лица Глодера. Вероятно, следовало бы сейчас же выпустить ему кишки, благо меч у нее в руках, а сержант вряд ли подозревает возможность нападения, но потом она отмела эту мысль. Они сидели слишком близко к ко– стру, труп обнаружили бы очень быстро, стали бы припоминать, с кем видели сержанта Глодера в последний раз... что сводило к нулю шансы Диз уйти незамеченной.

– Я иду на восток,– сказала она, неожиданно приняв решение.– К Серому Оракулу.

Глодер молча кивнул, не проронив ни слова, хотя Диз знала, что он удивлен.

– Ты можешь идти со мной до храма,– продолжала она.– Но дальше, после него, я пойду одна.

– Хорошо,– негромко согласился он.– Через час после отбоя, у восточной границы лагеря. Я буду ждать с лошадьми.

Он пружинисто поднялся и, небрежно кивнув, вернулся к огню. Диз не обернулась, чтобы проводить его взглядом. Ее мысли были заняты отчаянными размышлениями о том, правильно ли она поступила, упустив шанс убить Глодера. Что бы он ни говорил о ее силе, уме и ловкости, главным преимуществом всегда оставалась внезапность. Минуту назад, в пяти шагах от костра, у нее было это преимущество, но теперь она утратила его. Глодер знает ее... немного, но знает. И он будет готов. Да, теперь он будет готов. А Диз не может рисковать – не сейчас, когда она прошла так много... и когда у нее наконец появилась надежда.

Да и в конце-то концов, она всегда сможет убить его потом, во время пути, если он потребует слишком много.

В полночь они встретились в назначенном месте. Глодер ждал с двумя лошадьми, одной из которых была гнедая кобыла Диз. Они тихо отошли от лагеря, ведя лошадей под уздцы. Потом вскочили в седла и в полном молчании выехали на тракт. Ночь стояла безлунная, и дорогу окутывал мрак. Копыта лошадей чавкали в грунте, вязком после недавнего ливня.

– Куда ты едешь? – спросил Глодер.

Диз не взглянула на него, зная, что не сможет разглядеть во тьме его лица. А, впрочем, если бы и могла, все равно бы не обернулась.

– Я же сказала. К Серому Оракулу.

– Я имею в виду, куда ты едешь. Все это время. Ты была с нами шесть месяцев, но, думаю, в пути ты гораздо дольше. Может быть, годы. Ты всегда смотришь вперед, только вперед, словно боишься упустить из виду цель. И ты думаешь о ней. Постоянно. Во время боя. И в постели тоже. Вот я и спрашиваю: куда ты едешь, Диз?

Она слабо улыбнулась, язвительно спросила:

– Что ты делаешь в армии, Глодер?

– А ты? – парировал тот.

– Тебе здесь не место. Ты слишком умен.

– Я просто наблюдателен. Тоже полезное качество.

– Может быть. Для наемного убийцы. Но не для сержанта личной армии мелкого дворянчика, развлекающегося междоусобицами.

Теперь уже Глодер улыбнулся, и Диз это заметила. А значит, и он не мог не заметить ее улыбки.

– Я понимаю, на что ты намекаешь. Но то же самое могу сказать о тебе.

– Как ты попал в эту армию?

– Ответь на мой вопрос, и я отвечу на твой.

Ей не хотелось отвечать. Не хотелось говорить об этом. Она вообще редко упоминала о своей цели – цели, которую преследовала уже одиннадцать лет. Предпочитала думать. У нее было много времени для размышлений. И ей нравилось отвечать на такие вопросы мысленно. А когда некому было спросить, появлялась та девочка. Маленькая девочка в синей, слишком большой для нее тунике, с белым покрывалом на голове. Девочка, которая редко, но очень красиво улыбалась. Куда ты едешь, Диз? – спрашивала она, и Диз менялась. Она не знала об этом, но она менялась. Чувства и эмоции, вернее, чувство и эмоция, наполнявшие каждую минуту ее существования, жившие в ее мыслях, когда она бодрствовала, и в снах, когда она спала, напряженно застыли там, внутри – в самой глубине. Но когда она задавалась прямым, а оттого сладостным вопросом, они вырывались наружу, сужали ее и без того узкие глаза, обостряли черты, сжимали губы, зажигали в зрачках холодное пламя. Куда ты идешь, Диз? Куда ты идешь?

– Есть один человек,– тихо проговорила она, глядя в густую темноту – и, как всегда, прямо перед собой.– Он должен умереть.

* * *

Дэмьен опустил занесенные над головой руки, лезвие топора вонзилось в чурбан. Дерево треснуло, раскололось до половины, во все стороны брызнули щепки. Дэмьен взглянул на застрявшее в чурбане лезвие, рывком высвободил топор и рубанул снова. На сей раз чурбан разлетелся двумя неровными обломками. Черт, он теряет сноровку. Похоже, пора отдохнуть. А может быть, он отдыхает слишком долго. В былые времена ему не требовалось двух попыток, чтобы разрубить голову врага.

Дэмьен выпрямился, поставил топор на землю, прислонив его рукояткой к пню, подобрал обрубки, аккуратно сложил в высокую поленницу у стены избы. Дров уже набралось более чем достаточно, хватит всему поселку на две зимы, но он никак не мог остановиться. Утром рубил лес, днем колол дрова, вечером складывал и перекладывал поленницу, стараясь обезопасить ее от обвала. Он просто помешался на этих дровах. Если бы сейчас стояла весна или начало лета, он бы с ума сошел. Но, к счастью, для заготовки дров был самый сезон, а так уж сложилось, что эта заготовка была единственным, что позволяло ему хоть недолго не думать.

Он окинул усталым взглядом двор, проверяя, все ли в порядке. Пот градом катил по лицу, и Дэмьен утер его ладонью. От соли давно зарубцевавшийся шрам снова начинало щипать, словно на его месте все еще была открытая рана, а он избегал этого ощущения. Не потому, что оно причиняло боль, а потому, что вызывало воспоминания, к которым он предпочитал не возвращаться... лишний раз.

Дэмьен вошел в дом. Клирис накрывала на стол. Там уже стоял широкий глиняный горшок, над которым клубился густой, ароматный пар. Клирис подняла голову и улыбнулась.

– А я уже думала тебя звать,– сказала она.

Дэмьен совершенно не был голоден, но не хотел ее расстраивать. Он сел, дождался, пока она поставит перед ним тарелку и ложку, вяло поел. Ее внимание раздражало, но он понимал, что терпимость и согласие принимать заботу – это то немногое, что он может дать ей в ответ на любовь.

Клирис поставила перед ним кувшин с водой, и он с благодарностью попил. Ему хотелось водки или хотя бы вина, но он знал, что никакой пользы выпивка ему не принесет. Она это тоже знала. И не хотела, чтобы он спивался,– впрочем, обычное желание для жены (хоть они и не были женаты), однако Дэмьен был признателен ей за то, что она, пусть и из эгоистичных соображений, удерживает его от опрометчивых поступков.

Да, благодарность – это все, что он мог ей дать. Она ценила это, но не скрывала горечи, если они говорили о том, чего между ними никогда не было.

– Спасибо,– отрешенно проговорил он.

Клирис забрала кувшин и тарелку.

– Вымыться не хочешь?

Дэмьен подумал, потом кивнул.

– Я приготовила тебе бадью на заднем дворе,– тут же сказала она. Милая Клирис. Такая предусмотрительная, такая заботливая. Как жаль, что все ее усилия пропадают даром.

«Ну почему же даром? – подумал Дэмьен.– Ведь я благодарен ей».

Он вышел во двор, обогнул дом, быстро сбросил штаны и забрался в бадью, наполненную пенящейся водой. В первый миг его мышцы свело, но он превозмог боль и заставил себя опуститься на шершавое деревянное дно. Потом лег, откинул голову назад, прижавшись затылком к краю бадьи, закрыл глаза. Тело расслаблялось, напряжение и боль в дрожащих от усталости мышцах уходили, а с ними уходило и тупое равнодушное спокойствие. Как хорошо, что Клирис так чистоплотна, мрачно подумал Дэмьен. Он много поколесил по свету и частенько встречал знатных дам, убежденных в том, что ванны крайне опасны для здоровья, а мытье головы чаще раза в год способствует размножению вшей. Помнится, это было первым, что привлекло его внимание в тот день, когда он впервые приехал в деревню: запах. Тонкий, свежий аромат цветочного мыла, до того чистый, что Дэмьен не сразу поверил, что такой запах может исходить от человека. А когда увидел ту, что была его источником, захотел зарыться лицом в ее густые каштановые волосы и задохнуться этим ароматом.

Дэмьен глубоко вздохнул, чувствуя, как разливается по телу блаженная расслабляющая нега. Клирис. Думай о Клирис, приказал он себе. Вспоминай ее запах... ее волосы... ее тело... она ведь богиня в постели, вот и думай о ней... думай... Но, как всегда, он не мог заставить себя мыслить в верном направлении. В глубине души он понимал, что даже если бы ему удался этот самообман, то успокоение продлилось бы совсем недолго, и скоро все началось бы сначала. Он боролся с этим три года и... и, кажется, безрезультатно.

Он задержал воздух, ушел под воду с головой, потом вынырнул, отбросил прилипшие ко лбу волосы и поднялся. Легкий ветерок внезапно показался ему по-осеннему холодным. Дэмьен поежился, вылез из бадьи и вылил воду. Он чувствовал себя освеженным физически и совершенно уничтоженным морально. Усталость была единственным, благодаря чему ему удавалось не думать. И он злоупотреблял этим методом забытья, выматываясь до предела, но не мог устоять перед соблазном смыть с себя пот и грязь, сводя тем самым на нет все усилия. Внезапное осознание этого разозлило его.

Он посмотрел на воду, беззвучно уходившую в потемневшую землю, на клочья пены, стынущие на острых длинных сабельках травы. И вдруг понял, что устал.

Когда он вернулся в дом, Клирис деловито копошилась у очага, меся тесто. Он подошел к ней сзади и обнял за талию. Ее длинные изящные руки, по локоть выпачканные в муке, уперлись в его запястья. Он почувствовал шершавое прикосновение намозоленных ладоней к своей коже и в который раз подумал о том, что она стоит большего. Он никогда не говорил ей об этом, не желая причинять лишнюю боль. Боли и так было достаточно, верно? Хотя та, другая часть его «я», с которой он, похоже, не мог ничего поделать, холодно и резонно утверждала, что, выдержав столько, она может вынести и это.

– Подожди, я скоро закончу,– тихо сказала Клирис.

Дэмьен сильнее сжал ее талию и уткнулся в теплое женское плечо мокрым лицом. Она вздохнула, подняла руки, обхватила его голову руками.

– Как тебе это удалось? – не поднимая головы, спросил он.– Как ты смогла?

– Это было не так трудно, как кажется.

– Ты ведь уничтожила свой мир. Вывернула на– изнанку все принципы.

– Ну, не преувеличивай... Меня всегда тянуло на конюшни больше, чем в бальную залу.

– Но ты всегда могла попасть в нее. Тебе этого никто не запрещал. Ты не обязана была делать выбор. Почему же ты его сделала?

Клирис слабо пожала плечами, отпустила его и снова принялась месить тесто.

– Я была влюблена,– равнодушно сказала она.

– Да, но ты ведь знала, на что идешь, верно? – упрямо продолжал Дэмьен.– Ты отказалась от пышных нарядов, зеркальных полов и обращения «миледи» ради всего этого...– Он коротко махнул на грубо и бедно обставленную избу.

– Не ради этого. Ради него.

Несколько секунд Дэмьен молча смотрел на нее, наблюдая за тем, как мерно двигаются ее лопатки под холщовой рубашкой.

– В этом дело,– вполголоса сказал он.– Наверное, в этом. Ты поступила так не ради себя, а ради другого. Потому и смогла... А я не могу. Клирис, я так не могу.

Она порывисто обернулась, и мгновение на ее лице было до боли знакомое Дэмьену выражение, возникавшее всякий раз, когда она собиралась накричать на него за то, что он напился или слишком много потратил.

– Ты опять...– начала она и умолкла, увидев его лицо.

– Я так не могу. Понимаешь? – тихо сказал он.– Я так не могу.

Он отошел к столу, сел, отрешенно уставился на поверхность доски. Клирис подошла и положила руку ему на плечо. Крупинки муки беззвучно взметнулись с ее кожи и осели на лице Дэмьена.

– Перестань,– мягко, но настойчиво сказала она.

– Ты такая сильная. Почему ты такая сильная?

– Я была влюблена,– повторила она.

– Да.

Она умолкла, осознав, что сделала только хуже, лишний раз напомнив ему об этом. Вздохнула, села рядом.

– Ну что с тобой? – с нежным упреком спросила она, пытаясь заглянуть ему в глаза.– Нам ведь было так хорошо. Мне казалось, все уже начало налаживаться.

Вот именно – ей казалось. Клирис была такой неж– ной, заботливой, любящей, сильной, но порой она не замечала самых очевидных вещей. И искренне считала, что Дэмьен проводит летние недели за ошалелой рубкой дров только потому, что предусмотрительно заготавливает их на зиму, страхуясь от ранних холодов.

– Ты опять думал о ней, да? – спросила Клирис, и в этом вопросе не было упрека.

Дэмьен отрицательно качнул головой, все так же отрешенно глядя на дерево, потрескавшееся от зноя прошлого лета. Нет, Клирис, милая, заботливая, глупая Клирис, я не думал о ней. Я почти никогда не думаю о ней — так, как ты воображаешь. Но тебе легче считать, что это так. Списать все на безумную страстную любовь, незаживающей раной гнобящую мое бедное сердце. Тебе так легко притвориться, что это правда, потому что ты сама чувствуешь это к своему Эрику. Но он мертв, уже девять лет мертв, и это тебя оправдывает – во всяком случае, ты в это веришь, так же трепетно и нерушимо, как в то, что и я влюблен, а моя любимая даже хуже, чем мертва.

– Мне казалось, ты излечился,– сказала Клирис, и Дэмьен поднял голову, не в силах спрятать улыбку – столько в этой фразе было изящного и пустого пафоса, выдававшего в Клирис ее происхождение.

Она увидела его улыбку и, неверно истолковав ее, вздохнула с облегчением. Дэмьен не возражал, когда она, ловко скользнув между его коленями и доской стола, прильнула к нему всем телом. Привычно обхватил талию Клирис, такую тонкую, что он, обнимая ее, мог коснуться ладонями своих локтей, а она обвила его шею руками, и несколько минут они медленно и лениво целовались среди клубящейся вокруг муки. Дэмьену было приятно чувствовать под своими руками ее теплую тугую плоть, в отличие от плоти большинства сверстниц Клирис не изуродованную многочисленными родами, и думать о том, как он благодарен ей... и как она благодарна ему за то, что тем промозглым осенним утром три года назад он пришел в ее пустой темный дом и остался в нем. Она тогда была вне себя от счастья, не смея верить, что он не забежал на часок, чтобы, как обычно, умело и торопливо ублажить ее, ничего не обещая и почти не разговаривая,– чтобы потом уйти к той, другой, и пробыть с ней пусть немного, но дольше, а пришел насовсем, навсегда, и больше той, другой, не будет... Тогда она еще не знала, что появилась новая «та, другая» и что мириться с ее присутствием в его памяти будет гораздо труднее, чем с прежней соперницей. Тяжелее всего для Клирис было то, что она никак не могла понять, почему это произошло. Дэмьен рассказал ей о новой «той, другой», она выслушала с удивлением и недоверием, почти уверенная, что он смеется над ней, – не потому, что описываемые им события были нереальны, а потому, что этот нежный, страстный, равнодушный и удивительный мужчина, тот, кого она полюбила после смерти мужа, когда, казалось, зареклась любить, не мог быть таким... Он мог оказаться в подобной ситуации, о да, это она могла допустить, но чувств, пробудившихся в нем той ночью, не понимала и не принимала. Это было выше ее разума, выше ее души, выше всего, что она воспринимала как образ жизни и мироощущения, а может, просто вне всего этого. И она решила сделать вид, будто произошедшее с ним – повторение ее собственной истории, чуть более странное, гораздо более дикое, не такое грустное, но все же повторение, – а разве есть в этом мире нечто, чего еще не было? Она имела право на этот самообман: за свою заботу и терпение, и Дэмьен позволял ей наслаждаться иллюзией, хоть и знал, что рано или поздно они оба могут заплатить за нее цену, которая покажется слишком высокой.

– Дэмьен?

Он вздрогнул, вскинул на нее глаза, со смущением осознав, что не заметил, когда она отстранилась, и не знает даже, сколько времени прошло, пока он был занят своими мыслями, а она сидела у него на коленях и смотрела в его опустошенное лицо.

– Прости,– выдавив извиняющуюся улыбку, смущенно пробормотал он и попытался притянуть ее к себе, но Клирис оттолкнула его, что делала нечасто, и порывисто поднялась, взметнув с передника тучу муки.

– Иди-ка выпей,– серьезно сказала она.

Дэмьен воззрился на нее с недоумением, впервые в жизни слыша от своей жены (почти жены) подобное предложение, не уверенный до конца, что верно понял и не ослышался.

– Иди-иди,– сердито кивнула Клирис, но в ее глазах не было холода.– Не знаю, что с тобой сегодня творится. Может, тебе в самом деле не помешает развеяться.

Дэмьен встал, притянул ее к себе за плечи и, игнорируя вялые попытки сопротивления, звонко поцеловал в губы.

– Я недолго,– сказал он, изумленный тем, каким восторгом отозвалось внутри это предложение.– И несильно,– ухмыльнувшись, тут же добавил он. Клирис только отмахнулась, прочертив в спертом воздухе избы тонкие дымчатые полосы белой от муки рукой.

Дэмьен переоделся – не очень поспешно, чтобы не расстраивать Клирис еще больше,– параллельно размышляя, стоит ли поддаваться соблазну. «Черт тебя возьми, Клирис, ну зачем ты мне разрешила?» – почти сердясь, подумал он. В прежние времена для него не возникало подобной проблемы: он знал, что при его работе и образе жизни любые одурманивающие вещества крайне опасны, потому что существенно снижают внимание и скорость реакции, а потому умел сказать себе «нет». Одно из немногих отступлений от правила едва не стоило ему жизни... да нет, все-таки стоило, потому что именно в ту ночь он решил в кои-то веки расслабиться и выпил лишнего, а в результате...

«Все-таки Клирис права,– мрачно подумал Дэмьен, затягивая пояс.– Мне надо выпить. Что-то слишком часто я сегодня о ней вспоминаю». Мысленно он не выделял упоминание о ней ударением, как делал это в разговоре с Клирис,– для его внутреннего монолога просто не было такой необходимости, потому что он всегда четко знал, о ком думает. Выбор, по большому счету, был не так уж велик.

– Вернись дотемна, ладно? – умоляюще донеслось от печи.

Дэмьен, стоя уже в дверях, обернулся. Клирис продолжала месить тесто, но, казалось, даже ее поза молила его сжалиться над ней. «Ты устанавливаешь свои правила,– подумал он.– Иди пей, я отпускаю тебя, но знай, что на деле я тебя никуда не отпустила. Будь со мной и делай вид, что любишь меня, и тогда я сделаю вид, что верю. Не договаривай и увертывайся, и я сделаю вид, что придумала свое объяснение твоей лжи. Притворись, что веришь, будто я понимаю тебя, и я притворюсь, будто в самом деле понимаю. Так ты рассуждаешь, Клирис, и если я принимаю эту игру три года, какой смысл изобличать тебя теперь? Лучше я тоже притворюсь, что мне нравится эта игра».

– Ага,– беспечно бросил он и вышел, на ходу поднимая остроконечный воротник куртки.

«Интересно, обернулась ли она, чтобы посмотреть на закрывшуюся дверь?» – подумал он, какое-то время горько улыбался этой мысли и забыл о ней, пройдя двадцать шагов по дороге, ведущей в деревню.

* * *

– Так что ты делаешь в армии, Глодер?

Они неспешно ехали по редкому лесу, рука об руку, почти соприкасаясь локтями. Широкая прямая тропа, изрезанная мокнущими колеями, местами покрылась яркими желтыми пятнами. Березовые листья уже опадали. В этом году осень обещала быть ранней. Кони передвигались шагом, неторопливо, потряхивая мордами.

– Сначала меня готовили в писари,– ответил Глодер, потрепав по холке своего коня, недовольно фыркавшего и рвавшегося в галоп.

– Теперь все понятно! – насмешливо воскликнула Диз.

– Проучился три года у лучшего городского переписчика. А потом в наш городок пришла вражеская армия. Черт его знает, кто это был. Обычный захватнический рейд. Все происходило двадцать лет назад, тогда такое было в порядке вещей.

– Я знаю.

– Откуда? – Он повернулся к ней, окинув ее заинтересованным взглядом.– Ты не можешь этого помнить. Тебе было года три.

Диз невозмутимо подтянула стремя и спокойно ответила:

– Мой отец и братья воевали в то время.

– В одной из таких армий?

– Против одной из таких армий.

– А,– коротко произнес Глодер.– Ну так вот, мне пришлось сменить перо на меч, и неожиданно оказалось, что я владею ими одинаково хорошо. Моего учителя зарубили у меня на глазах, и я понял, что в нынешнем мире полезнее для здоровья уметь убивать, а не писать. Хотя почерк у меня до сих пор великолепный.

– Не имела возможности убедиться,– насмешливо сказала Диз.– Что ж, придется поверить тебе на слово.

– А ты разве умеешь читать?

– Конечно.

– Ха! Твое «конечно» несказанно позабавило бы девять десятых женщин и две трети мужчин. Грамоту знают только писари, жрецы да иногда дворяне... Ты дворянка, Диз?

Она натянула поводья: ее кобыла тоже начинала волноваться, взбудораженная недовольным ржанием рвавшегося вперед коня Глодера.

– Может, перейдем на рысь? – предложила она.

– Как хочешь.

Несколько минут они ехали молча. Диз проигнорировала вопрос, а Глодер притворился, что не заметил этого. Однако он не собирался отступать так быст– ро. Он понимал, что эти часы, возможно, последние, проведенные ими вместе, и ему больше не представится шанса узнать о ней хоть немного... хоть что-нибудь, что можно было бы помнить.

– Ну а ты как попала в армию? Ты дерешься, как мужчина. Кто тебя учил? Отец?

Диз криво усмехнулась, и Глодер слегка нахмурился – ему не нравилась эта усмешка, и не нравилось то, как часто она появлялась на губах Диз.

– Нет,– ответила она.– Отец и слышать не захотел бы ни о чем подобном. Он считал, что женщина должна достичь половой зрелости, выйти замуж и каждый год рожать по ребенку. У моей матери с этим были проблемы, из всех ее детей выжили только трое, и отец мечтал покачать на коленях хоть с десяток внуков. Да и я, по правде говоря, не видела для себя иной судьбы. Ведь это так обычно в нашем несовершенном мире, верно?

– Как же ты переубедила его?

Диз пожала плечами, заправила за ухо выбившуюся из косы прядь. Она никогда не могла затянуть волосы туго, они были слишком пышны и тяжелы. Вообще они мешали, это было очевидно, и ухаживать за ними дело хлопотное, особенно в походных условиях. Женщины, занимающиеся военным делом, обычно стригли волосы коротко, чтобы можно было легко убрать под шлем или шапку. У Диз же была коса почти до колен, и, хотя Глодер по-мужски восхищался водопадом цвета темного пламени, в который превращалась коса, когда Диз расплетала ее, практичная часть его рассудка возмущалась подобным капризам. Он помнил, как однажды во время битвы солдат вражеской армии намотал эту косу на руку и уже занес меч, чтобы отрубить Диз голову, но девушка оказалась проворнее и выпустила ему кишки, а потом долго не могла разжать стиснутый в предсмертной судороге кулак убитого. Глодер вспомнил, как она присела возле трупа среди крови, копоти и грохота битвы, пытаясь расцепить скрючившиеся пальцы, и как он подошел к ней, как наклонился, раздраженный и разгоряченный, как протянул окровавленную руку и схватил Диз за плечо, собираясь встряхнуть ее и сказать: «Какого дьявола ты возишься, руби на хрен!» Она обернулась, и он увидел на ее лице ярость. Не отчаяние, не злость, не гнев, которые он вполне ожидал там увидеть,– обычные чувства вспыльчивой женщины, которой прижали волосы, а ярость, слепую, безумную, выплескивавшуюся через края узких синих глаз и забрызгивавшую все вокруг, словно кровь, которой здесь и так было достаточно. Глодер на миг онемел, потрясенный этой яростью, ее молчаливой и в то же время сбивающей с ног мощью, и, забыв о раздражении, проговорил: «Тебе помочь?» И тогда она...

– Эй? – насмешливо окликнула его Диз.– Смотри не вывались из седла.

– Да,– отрешенно отозвался он, неожиданно для самого себя захваченный этим, казалось, поблекшим воспоминанием. «Тогда она просто отрубила трупу кисть. Не косу, а руку. И унесла ее на волосах в лагерь, словно трофей, а вечером сидела у костра и обрезала пальцы трупа, как сучки у полена, пока не освободила волосы. А потом смахнула обрезки в костер и откинула косу за спину. И отблески пламени переливались в ее волосах».

Он не спросил, почему она просто не отрезала вершок волос. Тогда они были едва знакомы, и это его не слишком интересовало. К тому же что-то подсказывало ему, что ответа он все равно не получит.

– Я его не переубеждала,– проговорила Диз, и Глодеру пришлось напрячься, чтобы вспомнить, о чем они только что говорили. Ах да, о ее отце, жаждавшем понянчить внуков.– Он ни о чем не знал.

– Ты сбежала из дома?

– Можно и так сказать. К тому времени я достаточно наслышалась о боевой школе Гринта Хедела и...

– Гринт Хедел?! – изумился Глодер.– Но ведь это элитная боевая школа! Туда берут по конкурсу и, насколько я знаю, только мальчиков.

– Старый предрассудок,– пожала плечами Диз.– В этом возрасте не так-то важен пол ребенка. Хотя эта школа уже лет пятьдесят не тренировала девушек, и моя заявка вызвала... ну, скажем так, скепсис.

– Так ты просто пришла и сказала: «Примите меня?»

– Насколько я знаю, так приходят все.

– А конкурс?

– Я его прошла.

Глодер изумленно покачал головой, а потом опомнился. Эй, парень, ты ведь видел эту девчонку в бою. Похоже, она родилась с мечом в руке. Должно быть, едва не зарубила инструктора на первом же испытании. Он улыбнулся этой мысли и слегка вздрогнул, вдруг представив себе маленькую девочку с мечом в неопытных, напряженных руках... маленькую девочку с рыжей косой до колен и дикой звериной яростью, хлещущей из узких прорезей глаз, как кровь из резаной раны. «Твои глаза – резаные раны, Диз. Такие же узкие, такие же страшные, такие же болезненные. И к ним, как и ко всем ранам, привыкаешь, посмотрев на них достаточно долго. Старик Глодер, похоже, ты становишься поэтом».

– И долго ты там проучилась?

– Четыре года. Обычный курс предполагает десять лет, но у меня их не было.

– Ясно,– кивнул Глодер, не обманувшись легкостью, с которой она обронила последние слова.– Они отпустили тебя?

– Не совсем. Я собрала пожитки и сбежала среди ночи, как только поняла, что умею достаточно. Сам знаешь, такие озарения обычно происходят внезапно... Хотя надо отдать им должное, там в самом деле умеют учить. Забавно, в детстве я была такой неуклюжей...

– Неуклюжей? Ты?!

– Я даже танцевать толком не умела,– усмехнулась Диз.– Но когда надо было выписать очередной финт, мое тело словно переставало быть моим. Наверное, мне просто повезло с наставником. А может, надо благодарить мои исключительные природные данные,– с сарказмом добавила она.

– Ты вернулась домой?

Диз слегка улыбнулась – не так, как обычно. Нежно. И очень грустно.

– У меня уже не было дома.

– Отец не принял тебя?

– Он умер... к тому времени. И мать. И братья тоже. Все умерли.

«Вот оно»,– пронеслось в мозгу Глодера, почуявшего, что она наконец коснулась того, на что он пытался вывести ее уже давно. То, куда она ехала... человек, которого она хотела убить... это как-то связано с ее семьей. Наверное, сейчас не стоит продолжать. Только бы теперь не спугнуть ее. Но еще один вопрос задать можно. Наводящий. Не принципиальный... просто из любопытства.

– Так ты не вернулась? – осторожно повторил он, и Диз сердито тряхнула головой.

– Я же сказала: нет,– отрывисто сказала она, и в ее вечно суженных глазах Глодер уловил зарождающееся нетерпение. Но он уже знал все, что хотел.

«Не дворянка,– подумал он с ему самому непонятным облегчением.– Если вся семья погибла, а она одна выжила, ее долг был вернуться в поместье и возглавить род. Никто никогда не нарушал этот закон. Она не дворянка».

– Ну, прогулялись и хватит,– вдруг проговорила Диз.– Надо поторапливаться. А то и правда решат, что ты дезертировал вместе со мной.

Глодер поднял голову и взглянул на нее. Конечно. Она снова смотрела вперед.

Они пришпорили лошадей и послали их в галоп.

* * *

– Эй, девка, еще вина!

Трактирщик махнул пухленькой суетливой служанке, и та, подхватив с полки увесистую бутыль из зеленого стекла, просеменила к столу, за которым пьянствовали трое расфуфыренных господ. Один из них ущипнул ее за мягкое место, и она сдавленно хихикнула, призывно вильнув бедрами. Прошлой ночью господин щедро наградил ее за то, что она изо всех сил старалась поднять его слабую мужскую плоть, и ей это в конце концов удалось, хоть она и пролила семь потов. Его друзья в это время развлекались с ее подругами-кухарками и, если верить их сплетням, были не менее щедры. Господин потрепал служанку по подбородку и снова ущипнул, когда она нагнулась, чтобы поставить бутыль на стол.

– Хорош-ша,– прошипел он, хитро прищурив за– плывший от беспрерывных пьянок глаз.

Служанка неуклюже поклонилась и шагнула в сторону: сегодня трактир полон посетителей, а одна из ее товарок слегла с оспой, и работы было невпроворот. Господа раскатисто захохотали непонятно чему, за– стучали кружками.

– Эй, хозяин! – после паузы крикнул один из господ.

Трактирщик поспешно направился к столу. Обычно он предоставлял обслуживание клиентов служанкам, через них же выслушивал претензии: он мог позволить себе подобное барство, потому что его трактир, единственный в поселке, никогда не пустовал. Более того, все паломники к Серому Оракулу неизменно останавливались здесь. Дальше шли леса, за ними – перевал, и там, на поросшем можжевельником скалистом склоне горы,– храм Серого Оракула, знающего ответы на все вопросы. Трактирщик жил на белом свете пятьдесят девять лет, но не мог взять в толк, почему люди так любопытны. Лично он предпочитал не задаваться вопросами, резонно предполагая, что если уж ему суждено что-то узнать, то в свое время и без помощи провидцев. Тем более что цена за такое прежде– временное знание была, по его убеждению, слишком высока.

И тем не менее все те без малого сорок лет, что он держал трактир, не переводились дураки, жаждущие знать больше, чем им положено. Однако очень немногие из них, возвращаясь, заворачивали в трактир, – а те, кто делали это, редко казались осчастливленными. Наметанный глаз трактирщика легко различал тех, кто только едет к Оракулу, и тех, кто возвращается от него. Последние были мрачны, молчаливы и редко улыбались. Эта щедрая, хоть и немного буйная компания, снявшая целый этаж и до утра веселившаяся со служанками, очевидно, держала путь в храм, а не из храма. Они были невероятными транжирами и, судя по платью, дворянами, возможно, даже придворными – слишком уж яркой и безвкусно пышной была их одежда, изобилующая кружевами и драгоценностями,– а стало быть, очень важными господами. Трактирщик источал мед и елей, чуть не вылезая из кожи в отчаянной попытке быть как можно любезнее.

– Как звать? – требовательно спросил один из гостей – мощный гигант с мышцами, распиравшими шелковую сорочку,– сотрясая громоподобным голосом потолочные балки и привлекая внимание посетителей.

– Винсом кличут, сударь.

– Слушай, Винс,– повелительно начал господин,– девки у тебя тут хороши, спору нет.

– Премного благодарен,– согнулся в поклоне трактирщик.– Желаете?..

– Молчи, сволочь, когда господа не спрашивают. Так вот, вчера у тебя еще одна была, а вечером я ее уже не видел, и сегодня тоже. А девка ладная, и мы с друзьями ее бы... ну, понимаешь,– многозначительно добавил он и, ухмыльнувшись, лихо расправил усы. Его спутники, вполне способные вдвоем влезть в штаны великана, не испытывая при этом ни малейшего физического неудобства, попытались повторить заправский жест, но, поскольку один из них имел лишь жиденькое подобие роскошных усищ своего товарища, а второй и вовсе брился начисто, жест получился довольно жалким.

Винс, тактично игнорируя тщетные потуги господ, вежливо наморщил лоб.

– О ком милорд изволит говорить? – недоуменно спросил он.– Все мои девки тут... кроме одной, но ее и вчера не было.

– Ну, высокая такая, тонкая, волосы темные, рожа красивая, но уж больно наглая, словно госпожа какая,– со значением сказал гигант, и трактирщик хлопнул себя ладонью по лбу – описание было исчерпывающим, потому что такую «красивую, но больно наглую рожу» в их поселке имела лишь одна женщина.

– Так это ж Клирис! – сказал он.– Да только она не моя девка.

– Ну! Не твоя! А чего ж вчера тут околачивалась?

– Да по делу зашла,– объяснил Винс.

Эта хорошенькая сучка и правда заходила вчера, узнать, не нужно ли ему дров – ее сожитель нарубил столько, что хватит на полдеревни, и она была готова поделиться за умеренную плату. Трактирщика не удивил ее визит – они жили в основном за счет заготовки дров, покупая на вырученные деньги то, что не могли вырастить на поле и огороде. Он сказал, что подумает, чтобы набить цену, – дрова Клирис были самыми дешевыми в округе, потому что их было слишком много, и женщина могла не заламывать втридорога. Ее сожитель, похоже, был слегка помешан, и работал больше и упорнее любого местного дровосека.

– А можно ее?..– поинтересовался господин, прервав течение мыслей Винса.

Трактирщик опасливо покачал головой, боясь рассердить отказом.

– Она не моя девка, милорд,– повторил он.

– Так что ж, коли не твоя,– фыркнул другой господин, тот, что безусый,– что, ее поиметь нельзя? Она замужем, или как?

– Вдова. Овдовела лет десять назад, почти сразу после замужества.

– О! Люблю вдовушек,– прогнусавил жидкоусый господин, недобро поблескивая маслянистыми глазками.– Они уже всему научены и не так стеснительны, а подчас даже и развратны.

– Боюсь, милорд, Клирис не из тех будет,– огорченно сказал трактирщик и сжался под суровым взглядом гиганта.

– Что ж так?

– Да из знатных она,– встрял кузнец, сидевший за столиком рядом и внимательно слушавший разговор.

– А ну молчать! – взревел гигант, круто развернувшись к нему, но тут же сменил гнев на милость под влиянием неподдельного удивления.– Из знатных, говоришь?

– Так точно, сударь,– стягивая шапку, кивнул кузнец.– Дворяночка, леди там какая-то, кажись, граф– ская дочка. Влюбилась в местного маляра, зеленкой еще будучи, годков семнадцать ей было, ну и убегла из отчего дома. А маляр-то меньше чем через год под телегу попал, ну и помер.

– И что ж она, не вернулась к отцу? – изумленно спросил безусый господин.

– Не такая девка эта Клирис. А впрочем, кто ж ее назад пустил бы?

– Это точно,– презрительно кивнул гигант.– И что, она уже десять лет вдовеет и ни-ни?

Кузнец бегло переглянулся с трактирщиком и, пожав плечами, отодвинулся в тень, явно недовольный оборотом, который принял разговор. Винс понял, что ему снова передано слово, и попытался говорить осторожно, подбирая выражения.

– Ну, первые года два целомудренно жила, шитьем зарабатывала и замуж не хотела, а уж звали ее!.. Кто только не звал.

Винс слегка покраснел, вспомнив о собственной неудавшейся попытке. С тех пор он затаил на Клирис зло и все ждал удобного момента, чтобы утащить ее на сеновал и отыметь так, чтобы она уж и шевельнуться не могла, тогда б поняла, кого упустила, но тут...

– Все маляра своего любила,– хмуро сказал он.– А потом пришел в деревню один тип...

Винс снова запнулся, но видя, что господа ждут продолжения, нерешительно продолжал:

– Наемник один... Мрачный такой малый... И чем-то он ей в душу запал. Потом пару лет он изредка заезжал, то на день, то на час, ясен пень, развлекался парень, ну а она в голову себе вбила, что это у нее любовь...

– Вот дуры бабы! – внезапно громыхнул гигант, врезав кулаком по столу и заставив всех, в том числе своих товарищей, вздрогнуть от неожиданности.– Какая вообще любовь на хрен, что они вечно волынку эту тянут?

– Не могу знать, милорд, поскольку не женат,– кратко ответствовал Винс.

– Молодец! – рявкнул господин и грохнул кружкой об стол.– Пей!

Трактирщик деликатно хлебнул из кружки, подумав мимоходом, что вино, похоже, скоро киснуть начнет, надо бы распродать побыстрее. Утер губы рукавом и продолжил:

– Ну вот, а три года назад этот парень приехал сюда, к нам, и остался. Живет теперь у нее, дрова рубит. Тихий такой стал, слова злого не скажет, пока Клирис эту не зацепят. И вроде никто он ей, а в то же время и муж почти. Так что девка, милорды, занята.

– Как занята? – хитро сощурился жидкоусый.– Как же занята, коли не обвенчана?

– Знать не знаю,– твердо ответил Винс.– А хоть парень этот меч наемнический на топор дровосека сменил, верно говорю, топором он не хуже управляется.

Господа притихли, обдумывая услышанное, потом гигант взбодрился.

– А где живет эта девка? – требовательно спросил он, похоже, составляя план.

– В стороне от деревни, шагов пятьсот к горам. Маляр тот нелюдимый был, ну и она такая же, и дровосек ее...

– А когда он дрова-то свои рубить уходит? – продолжал гигант, и двое его друзей заухмылялись, поняв направление его мыслей.

Трактирщик хотел ответить, но тут створчатые двери распахнулась, в трактир вошел молодой мужчина в простой крестьянской одежде и серой куртке с длинным капюшоном, выдающей в нем дровосека.

– Эй, Дэмьен, привет! – слабо прокричал кто-то из дальнего угла и тут же умолк, встретив холодный взгляд того, к кому обращался.

– Легок на помине,– процедил Винс, немного удивленный тем, что сожитель Клирис посетил его заведение, – он был не из тех, кто шляется по трактирам, да и Клирис больно не любила, когда пьют,– это он еще по ее мужу помнил.

– Чего? Этот?!– переспросил гигант и вульгарно расхохотался.

Дэмьен, не отреагировав на смех и имея все основания полагать, что речь не о нем, сел за единственный свободный столик в самом углу и махнул служанке.

– Вот этот, говоришь, наемником был? Этот дрова колет? Да в нем силы, как в цыпленке жареном!

– Это издалека,– дипломатично предположил Винс.

– Чего ты меня дуришь, гнида? Ты только глянь на него!

Все присутствующие дружно уставились на Дэмьена, у которого уже не осталось иллюзий относительно предмета разговора знатных господ. Он, однако, продолжал делать вид, что ничего не слышит и не замечает, коротко попросил служанку принести ему вина, получил просимое и углубился в экзистенциальные размышления.

– Росточку три локтя! – заявил гигант, и Винс подумал, что в сравнении с этим громогласным господином Дэмьен и вправду кажется низкорослым, как, впрочем, и все присутствующие.– А хилый какой, мать моя! Чем он там дрова рубит, скажи на милость?

Все продолжали рассматривать Дэмьена, глядя на него новыми глазами и соглашаясь. По залу прошел смешок, раздались негромкие комментарии. Дэмьен спокойно пил, откинувшись на спинку стула.

– Интересно, а в штанах у него все... это... соразмерно, а? – продолжал измываться громила.

Ответом на этот выпад был взрыв смеха господ, к которым присоединилось большинство посетителей и слуг, в том числе служанка, накануне ночью ублажавшая шутника и знавшая, что данный комментарий был о наболевшем. Дэмьен ни у кого не вызывал особой симпатии: слишком замкнут и нелюдим, ни выпить с ним, ни баб обсудить. Обычно на него просто не обращали внимания, кроме случаев, когда речь заходила о его незаконной жене или их промысле, а иногда и смеялись за глаза, пряча за смехом страх, вызванный непонятностью пришлого дровосека, тем, насколько не вписывался он в окружающий мир. И теперь каждый был рад поддержать шутку знатных господ и поддеть Дэмьена. Да и опасности не было – во-первых, кто посмеет господ осадить, а во-вторых, дровосек этот человек все же тихий и смирный. А прошлое его – на то и прошлое, верно ведь?

– Эй, ты! – повысив голос, крикнул гигант, обращаясь к Дэмьену. Тот повернул голову в его сторону и задержал взгляд. На миг гигант осекся, встретив в этом взгляде что-то такое, чего совсем не ожидал встретить, потом оправился и насмешливо сказал: – Поди сюда.

Взгляд Дэмьена стал вопросительным.

– Поди сюда, сволочь, кому сказано! – раздраженно крикнул господин, и Винс, опасаясь проявлений благородного гнева, развернулся к Дэмьену, нетерпеливо махнул ему:

– Не слышишь, что ли, олух, господа зовут!

На несколько секунд установилась относительная тишина. Дэмьен медлил, это вызывало ропот в зале и растущее недовольство дворян. Наконец, когда гигант уже готов был издать вопль, способный обрушить балки, Дэмьен поднялся и, держа кружку с вином в руке, неторопливо подошел к столу, за которым сидели дворяне.

– Как звать? – отрывисто спросил гигант, буравя его злобно-презрительным взглядом.

– Дэмьен,– спокойно ответил тот и мгновенно получил ощутимый тычок в пояс от трактирщика.

– Дэмьен, сударь,– прошипел тот ему на ухо.

– Дровосек?

– Да.

– Чего ж хилый такой? – повторил гигант, и присутствующие сдавленно захихикали.– А детей у тебя сколько?

– Нет у него детей,– вставил кто-то из полумрака.

– Нет?! Ну-у! – прогремел господин и захохотал, хлопнув ладонями по объемистому животу.– Ну и дохляк ты, в самом-то деле, верно я говорю!

Зал взорвался хохотом, облегченно глядя, как Дэмьен покорно стоит перед господами, выслушивая их оскорбления и не пытаясь перечить. Многие помнили, как он приезжал сюда пять или шесть лет назад, мрачный черный всадник с двуручником за спиной, как дрожал перед ним Винс, как лепетали слуги. И было очень приятно наблюдать за унижением того, кто, хоть и не стал одним из них, теперь имел такой же статус и мог быть унижен знатью, раз уж у крестьян, несмотря ни на что, не хватало духу унизить его самим, отомстив за страх, который он заставил их когда-то испытать.

– Говорят, Клирис у знахарки зелье специальное покупает, оттого и не беременеет,– вставил кто-то, когда смех улегся.

– Я могу ее понять,– фыркнул безусый господин, гораздо более низкий и щуплый, чем Дэмьен.– Кто ж от такого сопляка детей захочет?

Шутку оценили по достоинству. Дэмьен переждал новый взрыв хохота и, невозмутимо поднеся кружку ко рту, медленно отпил. В следующий миг кружка была выбита из его руки мощным кулаком великана. Глиняные осколки разлетелись по полу, вино выплеснулось на лицо и сорочку Дэмьена. Смех тут же оборвался.

– Не смей пить, смерд, когда с тобой господа говорят,– прорычал гигант, отряхивая вино с руки.

Народ притих, ожидая реакции дровосека. Винс озабоченно посмотрел на осколки, подсчитывая убыток и лихорадочно размышляя, как бы предотвратить драку, во время которой, как показывал его многолетний опыт, часто ломается мебель.

Дэмьен медленно поднял руку и отер губы. Через секунду тяжелая ладонь обрушилась на его лицо.

– Утрешься, когда я скажу, гнида!

От удара Дэмьена шатнуло, он с трудом устоял на ногах, медленно выпрямился. На его щеке алел след от ладони дворянина. В трактире больше никто не смеялся. Стояла мертвая тишина.

– Вот что, смерд,– чуть спокойнее сказал гигант,– не серди меня больше и отвечай на вопросы, глядя в землю, ясно?

– Да,– прозвенел в тишине голос Дэмьена.

– Да, милорд, гнида!

– Да, милорд.

– Как он может? – пробормотал кто-то из темноты.

– Что? – Гигант развернулся в сторону говорившего.– А? Мне что-то послышалось?..

Никто ему не ответил, но те, кто помнил черного всадника, как они тогда называли странного любовника маляровой вдовы, мысленно повторили слова, только что оброненные безымянным смельчаком. Они-то смерды, да, но он не из них, хоть и среди них, и как он может выносить это?

Гигант выдержал паузу, потом снова повернулся к Дэмьену, игнорируя сгустившееся в воздухе напряжение.

– Ты с девкой живешь, да? – требовательно спросил он.

– Она не девка.

– Не жена – значит, девка! Почему не женишься?

– У меня есть на то свои причины.

– Во как! Свои причины! И какие?

– Это не ваше дело.

– Что-о?! – взревел господин, хватаясь за меч. Народ заволновался. Конечно, Дэмьена не любили, но никому не хотелось видеть, как его разрубят пополам... а потом сообщать Клирис, которую тоже не любили, что она снова стала вдовой.

– Это не ваше дело, милорд,– с ледяной вежливостью повторил Дэмьен.

Дворяне переглянулись. Гигант с трудом перевел дыхание, снова обратил налившиеся кровью глаза на дровосека, говорившего с ним так, как с ним не говорили даже его друзья, справедливо опасаясь вспышки ярости. Потом клокочущим от злости голосом проговорил:

– Сейчас ты пойдешь и приведешь свою девку сюда. Она отправится со мной наверх. И если я останусь доволен ею, может быть, я не зарублю тебя. Пшел, живо!

– Нет.

Рука гиганта, все еще сжимающая рукоять меча, задрожала. Его спутники переглянулись, опасаясь драки. Конечно, невелика беда, если их вспыльчивый друг зарубит еще одного холопа, но нежелательно делать это сейчас. Говорят, Оракул не любит, когда люди марают себя кровью перед аудиенцией. А от него ведь ничего не скроешь.

– У тебя есть пять секунд, чтобы выйти отсюда, и четверть часа, чтобы вернуться с твоей девкой,– прохрипел гигант.– Раз...

– Успокойтесь, милорд,– сказал Дэмьен.– Вы прекрасно понимаете, что даже холопу тяжело вынести такое оскорбление. И ни один уважающий себя мужчина никогда не отдаст свою женщину, чем бы ему ни угрожали. Так что, пожалуйста, успокойтесь. С вашей комплекцией так и до удара недалеко.

Гигант молча выслушал его, несказанно удивив этим всех присутствующих, и довольно долго молчал, глядя в спокойные синие глаза дровосека. Потом медленно разлепил толстые губы, и по его подбородку быстро побежала тонкая струйка пены. В следующий миг он выхватил меч из ножен и с ревом обрушил его на голову Дэмьена.

Зал ахнул, когда меч с размаху рассек воздух и вонзился в дощатый пол. Никто не успел заметить, как Дэмьен оказался позади стула, с которого вскочил гигант, как быстро он выбросил вперед обе руки, схватил правое предплечье противника и надавил. Раздался короткий, но оглушительно громкий хруст, меч вывалился из внезапно ослабевших пальцев гиганта и с грохотом упал на пол. Высокородный дворянин откинул голову назад и завопил так, что у присутствующих позакладывало уши:

– Ах ты, гни-и-ида! Ты ж мне руку сломал!!!

Он развернулся, махнул левой рукой, целясь в горло Дэмьена, но тот молниеносно перехватил ее и повторил короткое резкое движение. Гигант снова взвыл и повалился на пол. Его друзья, опомнившись от шока, вскочили, повыхватывали мечи. Один из них, безусый остряк, не успел даже замахнуться: Дэмьен сместился в сторону, минуя клинок, и его пальцы впились в шею дворянина сзади, а другая рука уперлась в затылок. Хрустнули позвонки, и бездыханное тело рухнуло на пол. Дэмьен подхватил выскальзывающий из руки безусого меч и разогнулся, как раз вовремя, чтобы отразить удар третьего дворянина. Вокруг них мгновенно образовалось свободное пространство, кое-кто начал осторожно пробираться к выходу. Жидкоусый, не в пример своим языкатым спутникам, умел держать оружие в руках, Дэмьен мгновенно почувствовал неистощимую и, что хуже, жестко контролируемую силу, исходящую от противника. Не было никакой надежды обезоружить или измотать его. Дэмьен отбил несколько атак, отступая к стене. Слышался только звон стали и непрекращающиеся вопли гиганта, валявшегося на полу с переломанными руками. Дыхание обоих противников было ровным и беззвучным, как и дыхание застывших посетителей, молча ожидавших развязки. Конечно, они могли вмешаться... но зачем? Или один, или другой в конце концов справится, и велика ли разница кто?

Дэмьен подошел к стене вплотную и, оперевшись о нее спиной, ритмично отбивал удары, сыпавшиеся на него градом. Oн нe делал попыток напасть, лишь защищался, чувствуя, как вновь набирают крепость мышцы, которыми он не пользовался уже три года. Он упивался забытым ощущением, когда рукоять меча срастается с ладонью и становится ее продолжением так легко и органично, что Дэмьен почти чувствовал, как сталь наполняется его кровью и его нервами, и всем телом ощущал каждый удар меча противника о собственный меч. Это восхитило и испугало его, и по– сле минутного наслаждения в нем поднялась волна отвращения и почти отчаяния. Он же научился жить без этого, ему казалось, он научился жить без этого!.. Но он ничего не мог поделать с переполнявшим его спокойным наслаждением, вызванным ощущением тяжести меча в руке, и ненавидел себя за это. «Как хо– рошо»,– с ужасом подумал он, когда все его тело наполнило удивительное чувство, единственное, что вселяло в него бесконечную, безграничную гармонию. И понял, что больше не может идти против своей природы.

– Я старался! – вырвалось у Дэмьена, и его меч, прекратив механическое отражение атак, совершил молниеносный, ослепительно яркий пируэт, нанеся удар в открытую грудь противника.

Дворянин замер, медленно опустил руку с мечом и посмотрел на убийцу быстро мутнеющими глазами. Дэмьена обдало холодом взгляда, холодом затаившейся в нем смерти, уже тянущей лапы к своей новой жертве, холодом, пробирающим жертву до костей и замораживающий ее сердце и мозг, и не только ее – сердце и мозг убийцы тоже. И Дэмьен почувствовал то, о чем успел забыть: леденящее спокойствие человека, который всегда побеждает.

Кто-то поднял свечу, пытаясь рассмотреть получше результат схватки, и кончик клинка, торчащий из спины жидкоусого господина, красно блеснул в скользнувшем по нему луче света.

Дэмьен рывком высвободил меч из тела, труп медленно опустился на пол. Все молчали. В углу подвывал великан с переломанными руками. Дэмьен подошел к нему, поднял и опустил меч. Крик оборвался.

Дэмьен окинул помещение взглядом, от которого помертвели те, кто помнил черного всадника, время от времени приезжавшего в их деревню, чтобы провести ночь в теплой постели вдовы маляра. Положил окровавленный меч на пол рядом с телом и стал пробираться к выходу. Народ хлынул в стороны, давая ему дорогу. Он сделал несколько шагов, потом вернулся, подошел к хозяину, из последних сил сохранявшему внешнее хладнокровие, и, порывшись в кармане, сунул в его потную руку несколько монет.

– За вино, Винс,– коротко сказал он.– И за кружку.

Повернулся и пошел к выходу. Пухленькая служанка, стоявшая у дверей, схватила дровосека за руку и побледнела, ощутив, до чего же холодна его кожа.

– Ты не виноват, Дэмьен,– мягко сказала она и вздрогнула от того, как громко прозвучал ее голос в наступившей тишине. Но отступать было поздно, и она неуверенно закончила: – Они первые начали. Это видели все. Ты не виноват.

Он слабо улыбнулся ей, истратив на это остаток сил, высвободил руку, легонько оттолкнул беспомощные пальцы, украдкой попытавшиеся удержать его еще хоть на миг, и вышел из трактира, провожаемый потрясенным, смиренным молчанием крестьян. Они были шокированы, и неудивительно.

Ведь они впервые видели, как он убивает.

Дэмьен шел по единственной деревенской улице мимо стаек щебечущих детей и подвыпивших гуляк и смотрел на малиновое зарево, в которое заходящее солнце окрасило пик горы. Прохладный ветерок овевал его лоб. Скоро осень, подумал Дэмьен, и откинул пятерней волосы, падавшие на виски. Извилистый рубец, шедший от лба через висок вниз, ярко выступил на побелевшем лице. Девушка, несшая коромысло с ведрами, полными воды из горного источника, встретилась с Дэмьеном глазами и поспешно отошла в сторону. Ребенок, возившийся с деревянной куклой у ворот в родительский дом, бросил на него случайный взгляд, увидел шрам и, громко заревев, кинулся во двор. Какое-то время за Дэмьеном бежала плешивая собака, потом заскулила и, развернувшись, помчалась обратно в деревню.

Дэмьен шел домой. Не к себе. К Клирис. У него не было дома.

Он вернулся, как и обещал, дотемна, трезвый. Клирис сидела за столом и шила при свете лучины. Она подняла голову при звуке его шагов, улыбаясь, но улыбка замерла на ее губах, когда она увидела его лицо. Она молча следила, как Дэмьен прошел мимо нее, направляясь в самый дальний и темный угол их хижины, вытащил из-за печи длинный предмет, завернутый в старые тряпки, потом подошел к столу, сел напротив Клирис и, положив потемневший, покрытый ржавчиной меч перед собой, трепетно провел по клинку окровавленными руками.

– Я старался,– сказал он то, что выкрикнул тогда в трактире и что мысленно твердил последние полчаса.– Я старался. Я старался.

Иголка выпала из окаменевших пальцев Клирис, звякнув, упала на стол, сверкнула в свете лучины и слилась с полумраком надвигающейся ночи.

– Я старался,– проговорил Дэмьен, скользя пальцами по лезвию и оставляя на нем длинные кровавые следы.

Клирис обошла стол, остановилась позади Дэмьена и, обняв его, медленно опустила голову на его плечо. Ее распущенные волосы каштановым водопадом заструились на стол, смутно поблескивая золотистым отливом.

– Я старался,– повторял Дэмьен снова и снова, и казалось, этому не будет конца.– Я старался.

– Я знаю,– прошептала она, страстно желая и смертельно боясь спросить, что с ним случилось, но не менее горячо стремясь дать ему почувствовать, что она с ним, что она рядом, что она понимает... во всяком случае, хочет понять.

– Я старался. Я старался. О боги, Клирис, я так старался.

– Да, да,– шептала она,– слезы текли по ее лицу на его волосы, а оттуда – на шрам, пронизывая огнем его плоть и память.

– Мне бы хотелось быть с тобой,– вечность спустя проговорила Клирис, и в ее голосе не было слез – только глубокая, неумирающая печаль.– Быть твоей женщиной. Родить тебе детей. Стать... леди Дэмьен.

Улыбка быстро пробежала по его губам и исчезла.

– Последнее точно не выйдет,– еле слышно сказал он.– Я не дворянин.

– Зато я дворянка. Ну что ж, ладно, ты стал бы лордом Клирис.

Он снова сдавленно улыбнулся и вдруг порывисто схватил ее руки, лежавшие на его груди.

– Это сильнее меня,– хрипло сказал он, и она даже не смогла кивнуть в ответ на то, что они оба знали с самого начала, но таковы уж были правила их общей игры, что они притворялись, будто не верят в это.

Клирис сглотнула, выпрямилась, высвободила одну руку и поднесла ее к горлу. Ей было очень трудно... ей не было так трудно с тех пор, как умер Эрик, но она справится. Ведь тогда же справилась.

– Сходи к Гвиндейл.

Он дернулся, как от удара в спину, порывисто обернулся, глядя на нее расширившимися глазами:

– Клирис! Нет!

– Да,– твердо ответила она.

– Не вынуждай меня причинять тебе еще больше боли. Неужели тебе мало?!

– Если у нас есть шанс, то это Гвиндейл.

«У нас»,– эхом откликнулось в его голове. А разве есть такое понятие – «мы»? Есть ты, Клирис, и есть я, мы оба используем друг друга, чтобы попытаться научиться чувствовать: я – впервые, а ты – заново, но ведь у нас не получилось... Во всяком случае у меня. Поэтому нет никаких «нас».

– Ты... уверена?

– Конечно, нет.

Дэмьен вздохнул, зная, что другого ответа быть не могло.

– Но ты сходишь к ней,– с видимым трудом проговорила Клирис.– Завтра же.

«Хорошо, подумал он, с трудом сдержав горькую улыбку, завтра. Ты не удержалась от искушения выторговать нам еще одну ночь. И смею ли я винить тебя в этом?..»

– Я клялся, что больше не увижу ее.

– Я снимаю с тебя клятву.

– Это нечестно.

– Здесь я решаю, что честно и что нет.

Он тихо засмеялся – в этой фразе была вся Клирис. Она хотела снова обнять его, но он встал и крепко прижал ее к себе, зарывшись в ее волосы окровавленными руками. Она положила ладонь на его щеку, прикрыв шрам, – не потому, что ей было неприятно смотреть, просто так вышло... случайно. Дэмьен закрыл глаза, борясь между желанием оттолкнуть ее и умолять не убирать руку никогда... никогда.

– Вернись ко мне,– одними губами сказала она.

Он не ответил ей, и это был единственный возможный ответ.

* * *

К полудню следующего дня они выехали на большую дорогу. Войска графа Меллена остались в двадцати милях позади, здесь армия еще не проходила, но население знало о том, что на территории провинции идет междоусобная война, и, хотя владелец этих земель не имел к ней никакого отношения, очень скоро он неизбежно окажется втянут в конфликт между своими беспокойными соседями. Крестьяне понимали это и спешно эвакуировались – в памяти многих из них еще были свежи воспоминания о долгой и кровопролитной войне, сжигавшей мир двадцать лет назад.

Дорога, по которой ехали Диз и Глодер, была крупнейшим трактом в северной части провинции и в то же время единственным путем к храму Серого Оракула. Этот округ был гарантированно защищен от оккупации: даже в запале своих мелочных раздоров вою– ющие стороны не теряли уважения к святыням. Население пользовалось этим без зазрения совести, и в военное время территории вокруг храмов заполнялись лагерями беженцев. Но земли Серого Оракула были исключением. Этот Оракул отличался особой нелюдимостью, редкой даже для его собратьев, и не терпел многолюдных сборищ. Но народ все равно шел в горы – просто чтобы оказаться подальше от горячей точки.

– Можешь не провожать меня,– предложила Диз, когда они выехали на тракт.

– Размечталась,– усмехнулся тот.– Отсюда до храма три часа галопом.

– Будь реалистом.– Диз кивнула на караван беженцев, растянувшийся вдоль дороги.– Вряд ли мы сможем хотя бы перейти на рысь. Твое отсутствие уже наверняка заметили.

– Диз, если ты собиралась избавиться от меня, тебе следовало подумать об этом раньше.– Он сохранял шутливый тон, но в нем понемногу сгущалось напряжение. Диз повернулась к Глодеру, несколько более резко, чем требовала ситуация, и хотела ответить, но не успела.

– Господа-а, господа хорошие, пода-айте, а? – гнусаво проныл кто-то из-под копыт ее кобылы.

Диз выругалась и туго натянула повод, избавив от неминуемой гибели чумазого коротышку неопределенного возраста. Должно быть, он заметил двух прилично одетых путешественников и чуть отстал от каравана в надежде выпросить у них пару монет.

– Пшел вон! – раздраженно бросила Диз и успокаивающе потрепала встревожившуюся лошадь по холке.

– Пода-айте,– снова заныл попрошайка, шныряя недобрым взглядом по фигуре Диз, то ли оценивая ее привлекательность, то ли отыскивая кошелек, который можно было бы незаметно стащить.

Диз тронула пятками бока кобылы, не сочтя нужным повторять приказание. Глодер молча наблюдал за ней.

– Ну пода-айте же! – раздраженно крикнул нищий им вдогонку.

– Тебе что, правда жаль медяка? – с интересом спросил Глодер.

– Я не подаю нищим. Это еще больше их распускает. Для них ведь это заработок, ты разве не понимаешь?

– Но ведь так от них проще всего отвязаться.

– Нет. Не так. Но другой метод я редко использую.

Глодер не стал уточнять, какой именно.

С минуту они ехали молча, попрошайка уныло плелся сзади, потом отстал. Расстояние между караваном и всадниками быстро сокращалось, и им пришлось снова придержать коней. Вскоре впереди возник затор, несколько повозок остановилось.

– Черт! – сквозь зубы ругнулась Диз.

– Может, объедем лесом? – предложил Глодер.

– Тут с одной стороны чащоба, с другой болота. Втрое дольше продираться. Мне, как всегда, везет.

– Как всегда?..

Она на миг замешкалась, потом молча кивнула. Впереди шумно скандалили, похоже, один из возов перевернулся. В телеге, тащившейся в самом хвосте, за– плакал ребенок.

– Вот народ,– процедила Диз. Глодер кивнул, глядя на копошащуюся вдалеке толкучку выясняющих отношения крестьян.– Ни черта не делают без...

Она оборвала фразу на полуслове. Глодер стал поворачивать голову в ее сторону, это заняло у него мгновение, но не успел увидеть то, что произошло за этот краткий временной промежуток. Зато он слышал. Свист, удар, хруст. И увидел, как окровавленный меч Диз входит в ножны, а обезглавленное тело попрошайки, приставшего к ним пять минут назад, падает на плотно утоптанный тракт.

– Диз! Зачем?!

– Он все-таки попытался стянуть у меня кошелек,– невозмутимо ответила та, поправляя пояс с ножнами.– Придурок.

– Да, но зачем ты его убила?

Она передернула плечами, небрежно откинула с лица прядь волос, как обычно, выбившуюся из косы.

Глодер придержал коня, развернул его и посмотрел на тело, распластавшееся посреди дороги. Кровь, хлеставшая из разрубленной шеи, скапливалась в широкую лужу и медленно уходила в землю. Головы видно не было, должно быть, укатилась в траву.

В караване, занятом разбором склоки, никто ничего не заметил.

Глодер обернулся, увидел, что Диз едет дальше, сокращая расстояние между ними и беженцами, сжал зубы, пришпорил коня и нагнал ее.

– Диз, кто он? – отрывисто спросил Глодер.

Она подняла на него улыбающиеся глаза, и он похолодел, впервые увидев в них пустоту... Вернее, впервые заметив — она ведь всегда была там.

И подумал: до чего же это неприятное зрелище – улыбающаяся пустота.

– О чем ты?

– Ты знаешь. Он. Тот, кого ты хочешь убить. Тот, кто делает с тобой это.

– Делает что? – В ее голосе слышалось зарождающееся раздражение.

– Черт возьми, Диз, я солдат, я перебил не одну сотню на своем веку, но среди них нет ни одного нищего попрошайки, попытавшегося меня обокрасть.

– А представь, что ему бы это удалось,– спокойно произнесла Диз.– Что бы я делала тогда? Тебе-то легко говорить, что для тебя деньги? Выпивка и шлюхи. А у меня есть цель, понимаешь? Цель.

– Не в этом дело, Диз. Не в деньгах. Ты не из-за этого его убила. Тебе...

Он запнулся и бессильно покачал головой. «Тебе это просто нравится. Ты словно... словно репетируешь, словно предвкушаешь... Ты как будто обезглавливаешь того человека всякий раз, когда наносишь удар, и, возможно, сама это понимаешь. Но я вижу тебя, судя по всему, последний раз в жизни и не хочу говорить это. Не хочу, чтобы ты запомнила мои слова и ненавидела меня за них... так, как ненавидишь его».

– Ты ненавидишь его? – эхом откликнулся он на свои мысли, не в силах удержаться от соблазна.

Диз не ответила сразу, и Глодер решил, что в самом деле разозлил ее, но тут она вдруг подняла голову и задала вопрос, заставивший его покрыться холодным потом:

– Что ты знаешь о ненависти, Глодер?

Она спросила просто, обыденно, и в то же время с легким, чуть заметным любопытством,– так человек, обладающий неким безграничным знанием, интересуется осведомленностью в этой области пятилетнего ребенка. И его испугал этот тон. Нечасто ему приходилось испытывать страх... но он знал, что это такое, и сейчас вдруг подумал, что, возможно, не так уж плохо, что она уезжает.

– Мало,– коротко ответил он.– А ты?

Диз посмотрела на него, и он вдруг снова вспомнил, как она обрезала пальцы отрубленной кисти, сжимавшие ее косу.

– Она больше, чем кажется,– внезапно проговорила Диз.

– Что?

– Она больше, чем кажется,– повторила она и отвернулась.

«Кто он, Диз? Что он сделал с тобой? Что он продолжает с тобой делать?»

Затор наконец рассосался, повозки возобновили тяжелый ход. Похоже, отсутствия чумазого попрошайки никто так и не заметил. Ребенок в задней повозке перестал плакать и принялся возиться с тряпичной куклой. Диз смотрела на него и улыбалась, но Глодер знал, что ее здесь нет.

* * *

Дэмьен шел короткой дорогой – той, которой раньше всегда пользовался, решившись навестить Гвиндейл, и на которую не ступал уже почти три года. Это была узкая, поросшая травой тропа, – она прорезала сосновый бор, разделявший деревню и дом Гвиндейл. Жилище Клирис находилось совсем близко к тропе, начинавшейся в двадцати шагах от кромки леса и потому не видимой с тракта. Помнится, семь или восемь лет назад, когда он впервые оказался в этих краях и встретил сразу двух женщин, впоследствии значивших в его жизни несколько больше, чем лошади и оружие, его позабавило то, что эта тропа фактически соединяла два милых его – не сердцу – телу порога. Он довольно часто ездил к Гвиндейл – его тянуло к ней, и в этом не было ничего странного – гораздо удивительнее, что она обратила на него внимание. Это ему немного льстило, но главным стимулом все же оставалось ее восхитительное тело – безусловно лучше, чем у Клирис, при всех несомненных достоинствах послед– ней. Сама же Клирис в те времена была чем-то вроде транзитного пункта, но он никогда не говорил ей об этом. Кажется, она сама это понимала. А может, и нет. Тем более удивительным казалось то, что после той кошмарной ночи три года назад, когда он впервые в жизни ощутил жгучую потребность в доме, в любви, в простых и банальных человеческих радостях, он подумал не о Гвиндейл, а о Клирис. И вот теперь он с ней... и идет по давно забытой тропе, по которой ходить зарекся в то сырое утро, когда явился к Клирис, смирный и покорный, как побитая собака. Он готов был лизать ей руки, спать у ее ног – стоило только приказать, он сделал бы все, лишь бы она приняла его. Тогда это казалось ему самым важным, что она может сделать. А она ничего не потребовала. Может, потому он и пришел к ней, а не к Гвиндейл – та всегда знала, как много значит для него, охотно пользовалась этим и наверняка потребовала бы от него невозможного за право спрятаться под ее крылом от самого себя. Впрочем, она всегда требовала невозможного. Это была профессиональная привычка. Потому он и пожертвовал тем слабым, но все же ощутимым притяжением, что испытывал к ней, ради безотказной и до смерти влюбленной в него Клирис. И, кажется, совершил ошибку.

«Думаешь, у тебя был выбор? С чего ты взял, что она приняла бы тебя?»

В самом деле. И, может, поэтому он не пошел к Гвиндейл? Потому что знал, что она откажет, – а он тогда не вынес бы отказа? И если задуматься, разве могла бы она не отказать? Разве имела на это право?..

Но теперь он все же шел к ней. Три года спустя он снова ступил на тропу, когда-то соединявшую его любовниц, а теперь – его жену и... стоп, а кто он теперь Гвиндейл? Бывший любовник? Не самый лучший статус. Тропа заросла, местами травой, короткой, густой и пахучей, а кое-где – мелким ломким кустарником, рассыпавшимся от малейшего прикосновения. Этот бурьян довольно легко извести, но уже само его наличие наталкивает на определенные мысли, верно?..

Что если тропа, соединявшая их, тоже заросла бурьяном? И что если Гвиндейл не захочет выкорчевать сорняки? Что будет значить желание Дэмьена перед ее волей – тем более что он снова хочет использовать Гвиндейл в своих целях, хотя и не знает как. И... разве ему неизвестно, что она привыкла требовать плату за ответы?

Сосновая ветка хрустнула под его ногой. Дэмьен остановился, посмотрел вниз, нагнулся и поднял с земли зарывшуюся в палые листья шишку. Стряхнул с нее приставшие рыжие иглы, сдул землю, повертел в руках. Шишка была большой и кособокой; асимметричная форма и выпуклая черная макушка делали ее похожей на одноглазую старуху. Дэмьен слабо улыбнулся, сунул шишку в карман и пошел дальше.

Раньше эта дорога отнимала у него не более часа. Сегодня он, кажется, шел немного дольше. Наверное, из-за бурьяна. Наверное.

Серые стены вынырнули из стройных рядов сосновых тел. Похоже, они еще больше обветшали за эти три года. Неровные глыбы выпуклых камней кладки покрылись мхом почти полностью, только кое-где среди грязно-зеленого влажного ковра еще просвечивали серые пятна; появилась плесень. Почерневшие ставни, оккупированные древесным грибом, похоже, не раскрывались несколько лет, и было очень сомнительно, что их закостеневшие от проржавевших насквозь петель створки можно будет раздвинуть без помощи лома. В расщелинах потрескавшегося и подгнившего дерева деловито копошились муравьи. В целом огромное и некогда внушительное здание напоминало вывороченный из земли грязный валун, словно в насмешку брошенный посреди залитой солнцем поляны.

Зато дорога, ведущая к аркообразной двери со стороны, противоположной той, из которой пришел Дэмьен, была по-прежнему ровной и утоптанной. Эта дорога никогда не зарастет. Пройдут еще сотни и тысячи лет, Серый храм развалится, превратится в бесформенный курган, потом и вовсе сравняется с землей, но люди будут идти и идти в это место, потому что, пока стоит мир, ничто не в силах отбить у человека желания задавать вопросы. А потому единственный, кого никогда не забудут,– это тот, кто умеет на них отвечать. И ему, ввиду его божественного происхождения, в общем-то все равно, как вы– глядит место, отведенное под дом его материальной оболочке. Хотя Дэмьен никогда не переставал искренне возмущаться поведению жрецов Серого Оракула, которое не мог списать ни на что, кроме вопиющей лени и безалаберности. В самом деле, неужели так трудно изредка приводить в порядок помещение, хотя бы из элементарного уважения к его хозяину, чьими слугами они являются? Гвиндейл когда-то пыталась объяснить ему, что дом ответов не может выглядеть иначе, потому что запустение – неизменный спутник вечного, но он отмахивался от таких отговорок, хотя и не возражал вслух. В конце концов, как раз Гвиндейл была единственным человеком в этом месте, старательно и качественно делавшим свою работу.

Тропа обрывалась, не дойдя до кромки бора. Похоже, паломники о ней не знали, иначе давно предпочли бы ее гораздо более долгому и трудному пути через лес и перевал. Дэмьен ступил в сухую траву, вышел на дорогу у самого входа в храм и на миг остановился у пустой черной арки, вглядываясь в легкий туман, клубящийся за ней. Сквозь дымку смутно виднелись очертания внутренних стен, мозаика на полу и крупные барельефы на вогнутом потолке. Там тоже все осталось прежним? Только больше мха, больше паутины, сильнее запах затхлости, более холодно? А дальше по коридору – как? За той, главной дверью – главной не для паломников, не для жрецов, для него, только для него – как? Как и прежде? Только... только более холодно?..

Наверняка. Ведь он не приходил так долго. Дольше, чем когда бы то ни было. Время облепляет мхом не только камни.

Дэмьен тихо вздохнул, коротко улыбнулся и вошел в храм.

* * *

Диз стояла в десяти шагах от входа в Серый храм и смотрела вверх.

Странное строение. В высшей степени странное. Больше похоже на тюрьму, чем на храм полубожества. Нагромождение грубых, плохо отесанных камней в форме усеченной пирамиды, почти без окон, с одной только дверью, вернее дверным проемом в виде арки. Все давно поросло мхом и бурьяном, у самого входа буйные заросли чертополоха. К тому же совершенно пусто. Ни звука, ни шороха. Ни пятнышка света. Но ведь у Оракула есть культ, следовательно, должны быть жрецы. Что-то непохоже... А если и есть, они достаточно вольно трактуют свои обязанности.

«Какая разница? Какое все это имеет значение? Я ведь приехала задать вопрос. Просто задать вопрос. Не все ли равно, кому и где?»

Да, но только она ждала чего-то... другого. Ждала могущества, всесилия, мощи, ждала ослепительной роскоши, отображающей хотя бы тень того бесконечного знания, которым обладает живущее здесь существо.

«Ты в самом деле на это рассчитывала, Диз? Что в сельской глуши, в скалах, раскинулись райские сады? Ну и с чего ты это взяла?»

А ведь действительно... Никто никогда не рассказывал, как выглядит Серый храм. Как и сам Оракул. О нем вообще мало говорят. Достоверно известно одно: он всегда отвечает. И этого достаточно. Ведь, по сути, это все, чего от него хотят.

Диз нерешительно тряхнула головой, отбросила пальцами с лица непослушную прядь, привычно выбившуюся из косы, положила ладонь на рукоятку меча. К Серому храму было принято приходить пешком, и сейчас она жалела, что оставила кобылу в той деревенской гостинице, где обещал ждать Глодер, вбивший себе в голову, что он должен увидеть ее по– сле визита к Оракулу. Почему-то Диз казалось, что, сидя верхом, она чувствовала бы себя увереннее... может, потому, что могла бы потрепать по холке лошадь, делая вид, будто успокаивает ее, а на деле успокаивая саму себя.

Неужели она начинает злиться?

«Да. Да, мне кажется, что меня обманули. Там никого нет. А если и есть, то он ничем не сможет мне помочь. Что может знать существо, дом которого так... так жалок?»

– Эй! – неожиданно для самой себя крикнула она.– Э-эй!

Нет даже эха. А вот это странно – здесь ведь повсюду скалы.

– Есть кто живой? Я пришла к Оракулу!

Чего она ждала? Что из арки проступит тень, закутанная в серебристый туман, и скажет замогильным голосом: «Входи, смертная, тебе позволено»? Почему бы просто не войти? Ведь, кажется, ничто не мешает? Так отчего же она стоит здесь как вкопанная и словно ждет торжественной встречи?

– Диз.

Снова она. Опять она.

Теперь эта девочка стоит у входа в храм. На ней по-прежнему длинная синяя туника, слишком большая для нее, с волочащимся по земле подолом и закрывающими ладони рукавами, подпоясанная кожаным ремешком, белое покрывало, накинутое на волосы и плотно закутывающее голову, как это принято у незамужних девушек из дворянских семей, – так, что видно только лицо. Снова эти огромные, словно нарисованные глаза неопределенного цвета, снова заостренные, как у мертвеца, черты, карикатурно темные и крупные веснуш– ки на вздернутом носике, сухие, плотно сжатые губы. И снова этот голос. Очень детский, выдающий ее настоящий возраст,– и очень печальный. Этой печали так много, что она кажется наигранной.

– Ну что опять? – раздраженно спросила Диз, в который раз тщательно пряча за маской неприязни жгучее любопытство и уже почти привычный страх.

– Ты просто боишься войти.

– Что?! – Оскорбленная гордость – это не маска. Хотя очень удобна в качестве маски.

– Да. Боишься, что получишь не тот ответ, которого ждешь. А потому пытаешься убедить себя, будто нищий, живущий в этой развалюхе, не может быть настоящим Оракулом. Боги не живут в хижинах. На то они и боги, верно? Это нормально, Диз. Так должно быть. Так думают все. Потому храм и выглядит так. Чтобы неспособные принять ответ смогли убедить себя, что их просто обманули. Видишь, как он добр. Но ты иди. Эта иллюзия не для тебя. Тебе понравится ответ.

Диз невольно оторвала взгляд от едва шевелящихся губ и снова устремила его на храм. Нет, в этом мире боги не бывают такими жалкими. В этом мире боги уважают себя. Они любят себя. А потому и мы любим их. Как можно поклоняться тому, кто ни во что себя не ставит?

Хотя, может, Серый Оракул в самом деле аскет?

Диз усмехнулась этой мысли. Почему бы и нет? У богов свои причуды.

Она опустила глаза и почти не удивилась, обнаружив, что девочки уже нет. Диз ни разу за все эти годы не видела, как она появляется и исчезает. Но, надо признать, и то и другое всегда происходило вовремя... как нельзя более вовремя.

Диз глубоко вздохнула, медленно улыбнулась и вошла в храм.

* * *

Зеркальный пол. Четыре тысячи арок, вытекающих друг из друга стройными мраморными волнами, – или это просто двоится, троится в глазах после клубящегося тумана, из которого он только что вышел? Массивные барельефы на резном потолке, словно затейливые сталактиты в соляной пещере. Все это в пыли, в паутине, но, как ни странно, продолжает вызывать трепет. А может, именно поэтому. Запустение – спутник вечности, так она говорила?.. Что ж, ей виднее.

Дэмьен сделал шаг вперед, твердо уперся руками в пояс, широко расставил ноги, набрал полные легкие воздуха:

– Я пришел к Гвиндейл!

Его голос взметнулся к потолку, помчался вдоль бесконечных стен, бесформенных, перетекающих друг в друга сводчатых залов. И исчез.

Дэмьен постоял, вслушиваясь в затихающие отзвуки своего голоса, искажавшие его до полной неузнаваемости. Обычно она появлялась сразу же, как только последний звук терялся в дальнем зале. И вот все стихло, а ее нет. Что ж, он был к этому готов.

– Я... пришел... к Гвиндейл,– четко, но уже не так громко повторил он. Громкость не имела значения – она все равно услышала бы его, даже если бы он шептал. В таком месте, как это, любой звук превращается в грохот.

Ничего. Ни ответного звука, ни тени. «Интересно, сколько здесь народу? – внезапно подумал Дэмьен.– У Оракула, помнится, что-то около десятка приближенных слуг, вдвое больше Хранителей, а жрецов... черт, она же мне говорила... много, в общем. Хотелось бы знать, где они. Под землей? А может, стоят рядами вдоль стен, просто я их не вижу?»

Последняя мысль немного позабавила его, и, когда он крикнул в третий раз, в его голосе явственно слышалась улыбка.

– Я пришел к Гвиндейл!

Черт. Вот это зря. Она может решить, что он смеется над ней. На всякий случай он подождал еще какое-то время. Потом тихо вздохнул. Ему уже не хотелось смеяться.

Кажется, она в самом деле на него разозлилась.

Дэмьен помедлил еще немного, ожидая чуда, потом вынул из кармана подобранную в бору шишку. Он взял ее, не рассчитывая всерьез, что это поможет,– просто поддался минутной ностальгии, но теперь понял, что, раз уж Гвиндейл настолько сильно злится на него, значит, она тоже терзается этой ностальгией. Он сжал шишку пальцами, почувствовав, как впились в кожу шероховатые уголки, сделал несколько шагов вперед, остановился на расстоянии вытянутой руки от того места, где начинался водоворот арок, нагнулся и положил шишку на пол. Отступил, скрестил руки на груди.

И больше не стал звать.

Она появилась через семь ударов его сердца. Ей всегда нравилось это число – она была немного суеверна. Дэмьен знал это и потому не был удивлен ее появлением.

Она вышла из центральной арки, подошла к шишке, опустила голову, смотрела вниз несколько долгих мгновений, потом подняла ее. Дэмьен с улыбкой наблюдал, как она нерешительно вертит шишку в тонких прозрачных пальцах, точно так же, как он в бору час назад. Он знал, о чем она думает, и она знала, что он знает. Это было справедливо. Не только ей быть всезнающей, в конце-то концов.

– Я все пытаюсь вспомнить, какая тогда была погода,– вдруг произнесла она, и Дэмьен почувствовал, как невольно покрывается приятным ознобом от почти забытого звучания ее мягкого, слабо звенящего голоса.– Все пытаюсь и не могу. Один-единственный раз мы были в лесу, а я забыла.

– Солнце,– уверенно ответил он.– Было солнце. Не очень яркое, но теплое. Была осень... как сейчас.

– Это я помню,– без нетерпения перебила она.– Помню желтые листья... ты осыпал меня желтыми листьями и говорил, что так странно видеть меня на их фоне. Что я смотрелась бы естественнее в зимнем лесу. Но разве я виновата, что в тот раз ты приехал осенью, а не зимой?

Так. Вот и начались упреки.

– Гвиндейл, было солнце,– мягко сказал он.– Я помню совершенно точно. И важно это. А не то, что мы тогда говорили.

Она взметнула на него глаза, и в них впервые промелькнуло негодование.

– Это верно,– сердито подтвердила она.– То, что ты говоришь, никогда не важно. Потому что ты всегда врешь.

– Не всегда,– попытался защититься Дэмьен, осторожно шагнув к ней. Она не отступила и не велела ему оставаться на месте, и его захлестнула волна облегчения. Гвиндейл продолжала задумчиво рассматривать сосновую шишку, и он воспользовался этим, чтобы заключить ее в требовательные объятия. Она опомнилась, когда было уже слишком поздно, и возмущенно отпрянула, но не попыталась высвободиться.

– Ты мерзавец! – обиженно выкрикнула она, изумив его до глубины души таким всплеском эмоций.– Я ведь ждала тебя! Ждала и ждала! Почему тебя так долго не было?!

Дэмьен застыл, мгновенно поняв свою ошибку. Конечно, что еще она должна была подумать, когда он ведет себя, как прежде, поддевая ее и распуская руки на третьей минуте встречи? Он поспешно отпустил ее и шагнул назад, опустив голову и малодушно избегая ее взгляда.

– Я не знал, что для Оракула три года – это долго,– неловко сказал он, чтобы хоть что-то сказать, отчаянно пытаясь найти способ выпутаться из дурацкой ситуации, в которую поставил сам себя так опрометчиво, вернее, так привычно.

– Что ж, теперь будешь знать! – заявила Гвиндейл, и к обиде в ее голосе теперь примешивалось удивление – она уже оттаяла и не понимала, почему он так внезапно отстранился.

Несколько мгновенией они молчали, потом она сказала:

– А ты изменился.

– Зато ты ничуть не изменилась,– честно признался он, ничем не рискуя при этом заявлении. Так и должно быть. Возможно, время и существует для души Серого Оракула, но не для ее тела.

А тело все то же. Тонкое, призрачно-серое, закутанное в дымчатую газовую ткань, струящуюся вдоль изогнутых линий неестественно узкой талии и бедер, с восковыми ступнями и кистями, худыми плечами и поразительно тонкими и длинными руками, странное тело, нечеловеческое тело – и в то же время волнующее, страстное – возможно, благодаря истинно божественной гибкости и грации. Дэмьен знал, что Гвиндейл не всегда была такой – родилась она обычным человеком, хотя, конечно, была более хрупкой и маленькой, чем ее сверстницы. Серый храм сделал ее тело таким, каким его знал и любил Дэмьен. Впрочем, должно быть, его вкус все же был несколько извращен.

И, конечно же, лицо. Ее безупречно прекрасное серое лицо. И серые губы. И серые глаза под серыми бровями вразлет. Глаза, кажется, стали еще старше, хотя вряд ли это возможно.

Гвиндейл негромко вздохнула, поежилась, обхватила плечи руками, в одной из которых продолжала неловко сжимать шишку. Она сохранит ее, внезапно понял Дэмьен. Чем бы ни кончилась их сегодняшняя встреча, сохранит.

– Ну что же ты?..– тихо спросила она, и Дэмьен едва не застонал. Конечно, она должна была задать этот вопрос, но он почему-то до последней минуты надеялся, что не задаст.

– Гвиндейл... кое-что... изменилось,– деревянно ответил он и сглотнул, уловив едва заметный туман в ее глазах. Потом вдруг набрался решимости и твердо добавил: – Нет, все изменилось. Ты даже не представляешь...

– Представляю,– перебила она его неожиданно тихо и мягко, и Дэмьен, вздрогнув, смотрел, как она подходит к нему вплотную, не отпуская его взгляда.– Представляю,– повторила она, коснувшись ладонью его груди. Ее тонкие, как паутина, серые волосы беззвучно колыхались вокруг узкого спокойного лица.– Ведь я же все-таки Оракул.

Он не смог сдержать вздох облегчения и накрыл ее кисть ладонью.

– Я думал, что ты...– начал он и осекся, когда она подняла руку и легко коснулась бугрившегося на его щеке шрама. Он и забыл, как холодны ее пальцы. В минуты особенно жаркого соития он этого не замечал, но теперь почувствовал особенно четко. Конечно. Когда они виделись в последний раз, у него еще не было этого шрама.

Гвиндейл осторожно провела по рубцу пальцем, озабоченно рассматривая его, потом произнесла:

– Что-то здесь... В этом дело, да?.. Тут нет боли... тут изумление... страх... и пустота, но боли нет. Да, пустота, это хуже всего. Она разрезала тебе не лицо, а сердце... и выпотрошила его. Там было немного... там почти ничего не было, но она и это забрала.

«Неужели она знает? – мелькнуло у Дэмьена.– Ну конечно... знает... что это я, в самом деле...»

Гвиндейл слабо улыбнулась и отрицательно качнула головой.

– Нет-нет,– с сожалением сказала она.– Оракул не знает все на свете. Оракул знает только ответы на те вопросы, которые ему задают. Именно поэтому так важно задать правильный вопрос. В этом все дело. Но это мало кто понимает.

– Гвиндейл...– начал Дэмьен, но она приложила палец к его губам, и он снова содрогнулся от холода ее кожи.

– Не Гвиндейл,– печально улыбнулась она.– Ты пришел не к Гвиндейл. Теперь я это вижу. Ты пришел к Оракулу. Но поскольку Оракул – это тот, кто некогда был женщиной по имени Гвиндейл, и поскольку эта женщина одержима тобой, для тебя они могут быть взаимозаменяемы. Идем.

Она взяла его за руку и повела сквозь каскады арок в ту самую комнату, которая была главной для него, а может быть, – ему хотелось в это верить – и для нее тоже. Гвиндейл заперла дверь, словно кто-то мог побеспокоить их, и повернулась к Дэмьену с улыбкой на розовато-серых губах.

– Ну, спрашивай,– просто сказала она.

Он запнулся, недоуменно глядя на нее и осознавая, что совсем иначе представлял себе эту сцену.

– Это что... всегда происходит так? – не удержался он.

– Это и есть твой вопрос? – серебристо рассмеялась Гвиндейл.– Это каждый раз происходит по-разному, Дэмьен. По-разному – для каждого. И в том, как это происходит, часто и заключен ответ. Как ты думаешь, почему в храме столько залов?

– Так, значит...

– Никогда ни один человек не был так близок ко мне, как ты. Я просто не смогу быть для тебя Оракулом, если не останусь самой собой.

«Так, значит, ты такая»,– с изумлением подумал Дэмьен, словно впервые глядя на ее странное восхитительное тело. Он когда-то размышлял, является ли оно одной из сотен ее личин, и пришел к скептичному выводу, что вряд ли полубогиня снизойдет до своего истинного облика ради бессердечного и беспринципного бабника вроде него. К тому же она была слишком хороша, чтобы оказаться настоящей.

Он не учитывал того малозначительного факта, что она любила его. И правда – как он мог его учитывать, если не любил сам?

– Я встретил одну женщину, Гвиндейл,– негромко проговорил Дэмьен.– Я хочу знать, что она отняла у меня... что во мне было и как это вернуть.

Гвиндейл оказалась возле него, хотя еще миг назад стояла у дверей, взяла его за руку, положила ладонь на шрам. Он вздрогнул, вспомнив, как точно так же к нему прикасалась Клирис... которая сейчас казалась такой далекой, что он почти не верил в ее существование.

– Тебе придется пройти через это снова, чтобы понять,– чуть слышно сказала Гвиндейл.– Тебе придется... снова. Понимаешь?

Он слегка кивнул, чувствуя, как медленно закрываются глаза, и не имея ни малейшего желания противостоять навалившейся на плечи усталости.

– Ты опять окажешься там,– шелестел голос Серого Оракула,– но теперь ты знаешь, что должно произойти. Зная это, забудь о том, что кажется. Забудь о том, кто ты в этом сне. Забудь о том, что хочется чувствовать. И тогда ты, может быть, поймешь.

Ее руки примерзли к его плоти: правая – к кисти, левая – к щеке. И он знал, что если попытается сейчас отстраниться, то услышит, как с треском рвется его кожа, прилипшая к ее ледяному телу. Но ему не хотелось отстраняться, хоть он и не был исполнен восторга по поводу того, что ему предстояло. Снова... в самом деле, снова. Да. Почему бы и нет? Правда, он столько раз прокручивал в голове ту ночь, что сомневался в возможности увидеть среди глубоко въевшихся в память деталей хоть что-то новое... хоть что-то важное.

Но ей лучше знать. Гвиндейл все знает лучше. На то она и Оракул. А может, ему просто хотелось наконец поверить, что кто-то может ответить на его во– прос.

Дэмьен поверил и открыл глаза.

...Гостиница была очень приличной. Не высший класс, в столице бoльшая часть постоялых домов на порядок лучше, но для такого небольшого города, как Тэберг, вполне пристойный уровень. Человек, которого надо было убить, выезжал послезавтра ночью. Заказчик пожелал, чтобы убийство состоялось вне стен города, и у Дэмьена, таким образом, было два дня на кутеж и знакомство с местными достопримечательностями. Заказчик, естественно, не был осведомлен о том, что нанятый им убийца человек необщительный, сдержанный и нелюбопытный, что сама идея кутежа идет вразрез с его профессиональным кодексом, а осмотр достопримечательностей, ограничивавшихся древним монументом какому-то великому полководцу местного масштаба, не возбуждал в нем особого интереса. Впрочем, Дэмьен не стал спорить, когда заказчик щедро выделил ему две трети гонорара «на проживание», как он выразился. Дэмьен всегда брал вперед половину, но две трети, так две трети, ладно уж. От этого он не станет выполнять свою работу ни более, ни менее ретиво.

Он снял комнату, привычно осмотрел ее на предмет чего-нибудь подозрительного и вышел в зал, такой же чистый, светлый и в меру роскошный, как и апартаменты. Столы были лакированные, стулья (а не скамьи или табуретки, как в большинстве постоялых дворов) – с темной, довольно новой бархатной обивкой, пол натерт до блеска, матерчатые обои на стенах, барельеф на потолке, и все это мирно и гостеприимно сияло в свете десятков свеч, вставленных в начищенные бронзовые канделябры. Очень, очень приличное место. Цена соответствующая, впрочем. Он неплохо зарабатывал, но нечасто мог позволить себе подобные гостиницы.

Дэмьен сел за столик в углу зала – он всегда садился в углу, чтобы лучше видеть тех, кто находится в помещении. К нему тут же подбежала хорошенькая служанка, немедленно защебетавшая что-то о фирменном блюде. Дэмьен рассеянно кивнул, похоже, сделав ее немножко счастливей, дождался, пока она упорхнет, легкая, как мотылек, и откинулся на непривычно мягкую спинку стула, оглядывая зал. Посетителей немного – это слишком дорогое заведение, в таких местах никогда не бывает людно. Недалеко от него, слева, сидели мужчина и женщина, богато одетые; еще одна служанка, не менее привлекательная, чем та, что подошла к Дэмьену, расставляла перед ними бесчисленные и очень затейливые кушанья. Чуть дальше расположился старый мужчина воинственного вида в форме королевской армии, задумчиво потягивавший грог. На некотором расстоянии от него, почти в углу, как и Дэмьен, но чуть ближе к центру, сидела рыжеволосая девушка, одетая как наемник. Правая сторона зала была занята довольно шумной компанией из четырех или пяти мужчин. Они громко разговаривали и много смеялись, но пили мало, поэтому вряд ли стоило ждать неприятностей с этой стороны. У стойки, за которой копошился хозяин гостиницы, сидела немолодая женщина-менестрель, тихо перебиравшая струны лютни, а рядом с ней – еще одна, молча слушавшая, а может, просто думавшая о своем.

Вот и все.

Дэмьен оценил обстановку, скользнул по залу лишь одним взглядом и немедленно расслабился – насколько позволяли инстинкты. Городок вообще-то слыл тихим, может, потому заказчик и не хотел, чтобы убийство произошло здесь – оно всколыхнуло бы весь Тэберг и, уж конечно, не осталось бы незамеченным. Это было спокойное и безопасное место. «Когда-нибудь,– подумал Дэмьен,– когда я стану слишком стар, чтобы орудовать мечом, осяду в местечке вроде этого. Если доживу, конечно». Он усмехнулся последней мысли. Он всегда добавлял это «если доживу» – для проформы, потому что в самом деле никогда не знал, увидит ли завтрашний рассвет. Как, впрочем, и все в этом мире. Его профессия считалась опасной, но только Дэмьен знал, как она отвратительно, невыносимо, безумно скучна. Его боялись, да. Но ему бояться было некого. У него не было врагов. А те, кого он убивал за деньги, были не врагами, а жертвами. Скучно. Безумно скучно. Но это его жизнь, и, если задуматься, она даже лучше, чем у многих.

Менестрель закончила песню. Переглянулась с сидевшей у ее ног напарницей, перекинулась парой слов и, кивнув, взяла изумительный минорный аккорд. Вторая женщина, жгучая брюнетка в ярко-оранжевом платье, на несколько лет моложе менестреля, привстала, тряхнула буйной черной гривой, оперлась ладонью о сияющую в огнях свеч стойку и запела.

Прибежала служанка, неся дымящийся окорок на блюде с ажурной кованой каймой. Дэмьен отстраненно кивнул, когда она предложила ему к мясу красного вина, хотя обычно не пил,– в данный миг его гораздо больше интересовала певица у стойки, вернее, ее песня. Он не понимал языка – смутно угадывались слова староданайского, который он немножко знал, но некоторые звуки шли вразрез с фонетикой этого диалекта, ставя Дэмьена в тупик. Он не знал, понимает ли сама исполнительница смысл песни, но это не имело значения. Это было что-то... удивительное. Песня лилась из нее, словно дождь из осенней тучи, которые так часто в последнее время сгущались над головой,– Дэмьен давно не помнил такой дождливой осени. Но дожди были слабые, словно вкрадчивые; они стеснительно махали серыми ладонями, смущенно напоминая о своем существовании, и тут же таяли в туманном холодном воздухе, чтобы вернуться снова через день или час. Эта песня казалась такой же: она лилась тихо, неуверенно, монотонно, и в то же время это была одна из тех песен, которые не уходят, которые возвращаются снова и снова, тихо, незаметно, чтобы помахать серой ладонью и снова растаять во мгле.

Она была похожа на дожди, поливавшие землю той осенью. Они были слабенькими и редкими, а когда кончились, земля оказалась размытой, а дороги уничтоженными, и следующей зимой в провинциях был страшный голод, вызванный нарушением торговли. Тогда многие умерли. И все проклинали дожди.

Но тем вечером, той осенью Дэмьен этого еще не знал. Он слушал тихую прекрасную песню немолодой певицы в оранжевом платье и думал о том, что стоило попасть в этот городок только для того, чтобы услышать ее. Он отпил вина, услужливо налитого девушкой, и замер, когда неожиданно крепкое зелье хлынуло в его горло, обдав жаром внутренности и мозг.

– Отлично! – не удержался он.– Где вы берете такое вино?

– У нас свои виноградники,– гордо заулыбалась служанка.– Еще изволите?

– Нет, пока хватит. Иди.

Она сделала книксен и убежала на кухню. «Ничего, пару стаканов могу себе позволить,– подумал Дэмьен.– Ведь дело только послезавтра. До той поры выветрится». Он смаковал вино и слушал пение брюнетки еще несколько минут, а потом пальцы менестреля взяли последний аккорд и замерли. Певица вскинул голову, и Дэмьен удивленно улыбнулся при виде задорной ухмылки на ее гладком круглом лице.

– Эй, хватит грустить, сестра! – игриво выкрикнула она и, выпрямившись, хлопнула в ладоши.– Расшевелим-ка дорогих гостей!

Менестрель пожала плечами. Ее пальцы искусно заскользили по струнам лютни, ввысь полилась музыка, громко, уверенно, почти дерзко. Пара, сидевшая недалеко от Дэмьена, обернулась на миг и тут же вернулась к разговору. Армеец и девушка-наемник на новые мотивы не отреагировали. Зато шумная мужская компания, до того не слишком жаловавшая музыкантов вниманием, пришла в восторг. Заразившись их энтузиазмом, а может, просто решив размяться, темноволосая певица хлопнула в ладоши, подхватила оранжевые юбки и пустилась в пляс.

Мужчины завопили, затопали ногами, засвистели, всячески поддерживая начинание. Женщина вертелась, то и дело выставляя из-под юбки изящную ступню упругой и стройной ноги, потом отпустила юбки и, вскинув руки над головой, закружилась по залу. Она была воплощением грации, ее движения, хоть и изумительно плавные, мелькали перед зрителями стремительным потоком ярких обрывков: черная прядь, мысок туфли, оранжевый водоворот юбок, мутный отблеск свечи на матовой поверхности браслета, изо– гнутая линия рассекающей воздух руки. Она кружилась и кружилась, все быстрее, быстрее, и, глядя на нее, безумно хотелось сорваться с места и, обхватив ее за талию, закружиться вместе с ней. В этом танце было что-то столь же странное и завораживающее, как и в песне, которую она пела минуту назад, но если песня была дождем, то танец – молнией; это была не осень, это был май, бурный и грозный май следующего голода, когда грозы повымывали семена из почвы и к нарушенной торговле прибавился неурожай. Это был проклятый год, год дождей. Для Дэмьена он тоже будет проклятым.

Но это – потом, а сейчас была песня-дождь и танец-гроза, и оба они преисполнили его таким восторгом, что он почувствовал себя почти счастливым. Он плеснул себе еще вина, невольно прихлопывая ладонью по колену в такт музыке и с улыбкой глядя, как один из шумных парней пляшет у стойки вместе с темноволосой женщиной в оранжевом платье, старше его лет на двадцать, как с восторгом хлопают им друзья танцора, подбадривая криками, как все посетители, даже неприступного вида вояка, смотрят на эту странную, но бесшабашно веселую пару и улыбаются.

«Уютное теплое место,– мелькнуло у Дэмьена, когда он осушил пятый стакан и со стуком поставил его на стол,– хорошее вино, симпатичная служанка, умелый менестрель и задорная танцовщица. И все? И больше ничего не надо?»

Ему было хорошо. Он был доволен жизнью, ему хотелось улыбаться от этой мысли, и он не прятал улыбки.

Да. И больше ничего не надо.

Брюнетка бросила на него цепкий взгляд. На миг их глаза встретились, и Дэмьена обожгло этим взглядом, как перед этим обожгло вином. Женщина со смехом оттолкнула руки парня и, прежде чем Дэмьен успел опомниться, оказалась перед ним.

– Пошли! – требовательно крикнула она, все еще смеясь, а когда он не шевельнулся, протянула тонкую, сухую руку с синими ручейками вен и, схватив его за плечо, повторила: – Пошли!

Через секунду он уже кружил ее по залу, оттеснив прежнего партнера в сторону, и смеялся как сумасшедший, глядя в жгучие черные глаза без зрачков. Резкие, рваные, бешено сменявшие друг друга аккорды звенели в его ушах, сливаясь с хлопками и восторженными выкриками зрителей, кровь мчала вино по жилам, ноги словно сами собой отбивали четкий быстрый ритм, окованные железом каблуки вгрызались в пол – рраз-два, трри-четыре! – взгляд заполнил бурный водоворот развевающихся смоляных прядей и взлетающих оранжевых юбок, и посреди всего этого горели ее глаза, намертво схватив его и притянув к себе, крепче, чем руки, в которые он вцепился, чтобы сохранить ее и свое равновесие в этой сумасшедшей пляске. Черные-черные глаза, словно без зрачков.

Наконец они остановились, и Дэмьен только теперь понял, что музыка смолкла. Зал взорвался аплодисментами и криками: «Браво!», и, хоть Дэмьен знал, что кричали не ему, его снова окатила волна восторга. Он схватил женщину в охапку и впился ртом в ее рот. Народ вокруг завопил еще возбужденнее, но Дэмьена интересовали только губы женщины, жадные, податливые, отвечавшие ему с почти возмутительной готовностью.

– Что это за песню ты пела? – оторвавшись от нее, хрипло спросил Дэмьен.

Во взгляде женщины скользнуло недоумение, а потом она усмехнулась:

– Понравилось?

– Какой это язык?

– Диалект вейнтгеймских друидов.

– А,– выдохнул он.– О чем она?

– О мосте через снег,– ответила она.– Спасибо тебе за танец, милорд.

– И тебе спасибо, миледи.

Он отвернулся, направляясь к своему столику и надеясь ничего не сбить по дороге, и вздрогнул, когда она незаметно сжала его руку и шепнула:

– Второй этаж, последняя дверь налево. Через час.

У него хватило ума не кивнуть. Он вернулся к столику, недовольно отметив, какой шаткой стала его походка, и с наслаждением поел. Менестрель заиграла снова, и женщина продолжила танцевать с парнем, которого оттолкнула. Похоже, он не таил обид. К Дэмьену интерес сразу же потеряли.

Словом, все шло как нельзя лучше.

И больше ничего не надо.

Дэмьен провел в зале еще несколько минут, опустошив бутылку, потом встал и с чувством выполненного долга отправился в свою комнату. Ему хотелось побыть одному. Он всегда был один, даже среди толпы, но сейчас испытывал потребность в физическом одиночестве. К тому же он чувствовал, что немного перебрал, и благоразумно решил отдохнуть. О том, что эта странная женщина будет ждать его сегодня ночью, он помнил, как о рядовом факте, который можно использовать, а можно и проигнорировать, хотя в глубине души знал, что пойдет к ней. У него уже почти две недели не было женщины. А темноволосая певица, хоть и годилась ему в матери, все же была весьма недурна. Он не мог забыть ее глаза без зрачков. Или не хотел.

Он думал об этом, сворачивая из сверкающего огнями зала в мягкий полумрак узкого коридора, соединявшего обеденное помещение гостиницы с комнатами. Вдоль коридора горели редкие свечи в настенных канделябрах, толстый темный ковер на паркетном полу заглушал звуки шагов. Нигде не было видно ни души. Дэмьен прошел до середины коридора, остановился у двери в свою комнату. И увидел тень, быстро скользящую вниз по стене.

Он начал оборачиваться, но тяжелый удар по затылку опередил его. Дэмьен понял, что падает. Не от силы удара, а от предательской слабости, внезапно цепко обхватившей ноги. Дэмьен вытянул руку, скользнул ладонью по шершавой двери в тщетной попытке сохранить равновесие, осел на пол. Единственным, что он успел почувствовать перед тем, как рухнуть в темноту, было удивление.

Он пробыл без сознания совсем недолго – издалека слышались приглушенные звуки лютни, сопровождавшиеся знакомым пением. Значит, час, отведенный темноволосой плясуньей до ночного свидания, еще не истек. Дэмьен открыл глаза, увидел черно-красные круги, пьяно текущие перед взглядом, и устало опустил веки. Во рту устойчиво держался мерзкий терпкий привкус. Нельзя пить. Совсем нельзя, на него это слишком плохо влияет...

Внезапно он вспомнил обстоятельства, при которых потерял сознание, и резко выпрямился. Движение отозвалось немедленной вспышкой боли в запястьях. Дэмьен замер от изумления, только теперь обнаружив, что связан. Муть, затянувшая сознание, тут же исчезла. Да, так и есть: он сидит, прислоненный к стене, руки связаны за спиной, ноги тоже скручены веревкой, очень крепко и жестоко. И что-то еще... Черт! В рот врезается туго стянутый на затылке платок. Ткань успела намокнуть и потяжелеть от слюны. Вот откуда этот гадостный привкус.

Дэмьен вскинул голову, пристально всматриваясь в темноту. Среди бесформенного хаоса черных и серых теней выделялось квадратное пятно окна, сквозь которое проникал скудный свет далеко стоящего фонаря. Похоже, он находился в гостиничной комнате, почти точно такой же, как его собственная. Обои, кажется, еще лучше: под пальцами чувствовался мягкий тонкий бархат. Дорогое место... Значит, его схватили не грабители. Дэмьен попробовал крепость веревок на руках, попытался дотянуться пальцами до узлов. Он сразу понял бесполезность этих попыток, но все еще продолжал их, когда дверь тихо отворилась, впустив отблески приглушенного света. Темная фигура скользнула в проем, дверь захлопнулась. Дэмьен услышал, как человек возится с чем-то в углу комнаты, совсем близко от него. Потом в темноте коротко вспыхнула искра, через секунду превратившаяся в ровный продолговатый огонек свечи. Дэмьен зажмурился на миг, а когда открыл глаза, увидел перед собой спокойное, ничего не выражающее лицо. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы узнать в человеке рыжеволосую девушку из зала.

С минуту они молча смотрели друг на друга. Дэмьену было что ей сказать, но он просто не имел такой возможности. А она молчала, все так же бесстрастно изучая его лицо. Приподняла свечу, потом опустила, оглядывая его с ног до головы. У нее было довольно странное лицо, не особенно красивое, с высокими скулами, тонким носом и узкими глазами под густыми, почти сросшимися, совершенно неженскими бровями. Волосы, очень длинные, были заплетены в толстую косу. Несколько прядей выбилось из нее и мутно сверкало в золотистых отблесках пламени.

– Ты Дэмьен,– внезапно резко сказала она, разорвав тишину.– Наемный убийца. Так?

Ее слова звучали вопросительно, но где гарантия, что она не знала наверняка? Дэмьен подумал, что вряд ли есть смысл отрицать очевидное, и сдержанно кивнул. У него вдруг невыносимо похолодели пальцы, тряпка во рту насквозь пропиталась слюной. Он не привык бояться, а уж тем более женщин, но было что-то жуткое в том, как эта девушка на него смотрела... На него никто и никогда так не смотрел.

– А меня зовут Диз,– сказала девушка и улыбнулась.– Диз даль Кэлеби. Я уже восемь лет за тобой иду.

Дэмьен почувствовал холодную струйку пота, шаловливо пробежавшую по спине. Что-то было не так. С ней что-то было не так. Она улыбалась... не как человек. И смотрела не как человек. И хотя эти глаза были слишком узкими и далекими, чтобы в них можно было всмотреться получше, Дэмьен почти физически ощущал леденящий холод, тонкой черной дымкой вившийся из ее зрачков.

Девушка склонила голову набок, по-прежнему не отрывая взгляда от его лица, свет скользнул по ее подбородку, и Дэмьен вдруг увидел, что она дрожит. И не просто дрожит: ее колотило, словно в ознобе, губы тряслись, руки тоже. Она боится? Или... нет, это не страх. Дэмьен повидал немало людей, обезумевших от ужаса. Они были не такими. Да, что-то переполняло ее, рвалось изнутри, но это был не страх.

Рука девушки дрогнула под его взглядом, луч света полоснул ее по глазам, и Дэмьен замер, наконец рассмотрев то, что их заполняло.

Ненависть.

– Я восемь лет иду за тобой,– повторила она, и теперь ее голос тоже дрожал. Дэмьен внезапно понял причину этой дрожи, но ему отнюдь не стало от этого легче. И его озадачивало то, с каким наслаждением она говорила об этом немыслимом сроке: восемь лет. Что за чушь? Ей не больше двадцати, что же, она идет за ним с двенадцати лет?

И что это вообще значит?

Диз снова улыбнулась, протиснув улыбку сквозь дрожь.

– Я, кажется, знаю, о чем ты думаешь,– криво усмехнулась она.

Ужасная ухмылка: неженская, нечеловеческая. Слишком жесткая, слишком злая. Почти безумная. Да, увидев ее на любом другом лице, Дэмьен непременно решил бы, что его обладатель безумен. Но она... что же – она? Он не мог понять, и это волновало его больше, чем безвыходность положения, в котором он оказался.

– Ты думаешь, кто я, черт меня дери, такая,– продолжала Диз, не отводя от его лица пустых темных глаз.– Пытаешься вспомнить и не можешь. Стараешься припомнить азы арифметики и посчитать, сколько же мне было лет, когда я начала идти за тобой. И не веришь тому, что выходит.

«Да эта сучка читает мои мысли, что ли?!» – в панике подумал Дэмьен; он уже ничего не исключал. Происходящее казалось ему ирреальным и далеким, как чуть слышные звуки лютни, долетающие из зала.

– Все верно,– кивнула она, заметив его смятение.– Один только маленький нюанс: ты меня не знаешь. Да,– подтвердила она, когда он обратил на Диз пристальный взгляд.– Не знаешь. Но ты сломал мне жизнь. И теперь ты наконец-то заплатишь мне за это.

Она рывком поднялась, и Дэмьен услышал, как щелкнули ее коленные суставы. Повернулась к нему спиной, коса взметнулась у ее ног, слегка задев щеку Дэмьена. И это прикосновение, это легкое, как перышко, касание пушистой рыжей пряди к коже обожгло его, словно поток кипящего масла.

«Коса эта коса почему у нее такая коса дело в косе отрежь ее отруби вырви с корнем!» – дико промчалось в его голове, и он вздрогнул.

Девушка поставила свечу на столик у двери, потом достала из прикрепленных к поясу ножен длинный тонкий стилет и, поднеся его к огню, положила лезвие на ладонь. Склонила голову набок, высунула кончик языка, медленно провела клинком по руке, осторожно покачивая им из стороны в сторону. Дэмьен видел, как отточенное лезвие вминается в ладонь ровно настолько, чтобы не разрезать кожу; она словно играла с собственным умением, проверяя, успеет ли вовремя увидеть, почувствовать, как сталь вонзается в плоть. Казалось, она начисто забыла о своем пленнике, целиком поглощенная этой странной тонкой игрой, и он тоже забыл о ней, о ее словах и улыбке, о ненависти, хлещущей из узких глаз, неотрывно следя за ее рукой и ядовитой стальной змеей, извивавшейся в ней. Пламя свечи чуть слышно трещало в темноте.

Диз стояла так несколько минут, не меньше. А потом вдруг резко выпрямилась, отдернула руку со стилетом от ладони, молниеносно развернулась, схватила со стола лежавший на нем платок, подкинула его к потолку, завертелась на месте, рассекая воздух косой, потом застыла, выбросив руку с зажатым в ней стилетом вперед. Платок тихо опустился на лезвие, растекся по нему и продолжил путь к полу двумя тонкими легкими лоскутками.

По спине Дэмьена быстро пробежала одна-единственная холодная капля. Рот полностью пересох, но он этого не замечал.

«Я умру здесь,– совершенно спокойно и уверенно подумал он.– Эта женщина убьет меня».

– Диз даль Кэлеби! – снова поворачиваясь к нему, резко сказала девушка – гораздо громче, чем следовало, если она хотела, чтобы их маленькое свидание оставалось тайной.– Ты не знаешь меня, но мое имя не можешь не знать. Даль Кэлеби!

Дэмьен слабо покачал головой, даже не пытаясь вспомнить. Он видел и знал слишком много имен. Какой смысл запоминать, если их обладатели могут умереть на следующий же день?

– Даль Кэлеби,– прошептала девушка, снова приседая перед ним, и ее шепот, хриплый, шипящий, настойчивым червем въелся в мозг.– Даль Кэлеби. Граф даль Кэлеби. Ну вспомни. Вспомни же.

Он снова покачал головой и вдруг замер. Улыбка тут же снова зазмеилась на ее губах: она поняла. Она все понимала, все видела, хоть он и не произносил ни слова.

А он в самом деле вспомнил. Просто потому, что в памяти всплыл мужчина, чем-то похожий на Диз: те же скулы, те же глаза и, главное, те же волосы, неправдоподобно густые и оттого кажущиеся настоящей гривой, буйной и яростной, как пламя... и такой же горячей.

Хотя нет, конечно, это было не все, далеко не все. Вряд ли бы Дэмьен вспомнил этого человека даже сейчас, если бы гонорар, полученный за его голову, не был одним из самых внушительных гонораров за всю его карьеру. Ну еще бы, ведь заказчик был герцогом. Кажется, Энберрийским, если память не подводит...

– Отлично,– теперь она говорила мягко, вкрадчиво.– Значит, помнишь... Это была моя семья.– Он почувствовал, как она гладит его по волосам – не по голове, только по волосам, осторожно, почти ласково, едва касаясь.– Граф и графиня даль Кэлеби и двое их сыновей: Гэрет...– пальцы медленно вплелись в его волосы, по-прежнему трепетно, нежно, почти любя,– и Райдер...– А потом вдруг, стиснув с дикой яростью, она рванула его голову назад и ударила затылком об стену с такой силой, что у него потемнело в глазах.– Это! – И еще раз.– Была! – И еще.– Моя! Семья!!! — И еще. И еще. И еще.

Когда она рывком толкнула его голову вперед и убрала наконец руку, Дэмьен позволил подбородку коснуться груди и какое-то время сидел с закрытыми глазами, медленно и глубоко дыша. Он чувствовал, что на затылке стало мокро, и был уверен, что если бы мог коснуться его пальцами, то увидел бы на них кровь. Правда, боли не было. Совсем не было.

Он открыл глаза и увидел ее длинные мускулистые ноги, нервно меряющие шагами комнату. Заставил себя поднять голову, мгновенно взорвавшуюся вспышкой дикой боли. Диз ходила, скрестив руки на груди и закусив губу, словно раздумывая... или пытаясь успокоиться.

«Именно,– по-прежнему хладнокровно подумал он.– Она чувствует, что готова убить меня прямо сейчас, здесь... но это не то, чего она хочет. Это слишком мало: идти за мной восемь лет и теперь просто убить».

Словно услышав его мысли,– а может, в самом деле их услышав,– Диз остановилась, быстро посмотрела на пленника, вновь подошла к нему вплотную.

– Кто это был – вот все, что я хотела бы знать,– задумчиво проговорила она.– Кто нанял тебя, чтобы ты вырезал всю мою семью. Мне просто повезло – я была в пансионе... Мне было двенадцать лет, и я была в пансионе. Я еще долго не знала о том, что ты сделал... что это был именно ты. Ты думал, не стоит тревожиться из-за девчонки, оставшейся после уничтожения рода? Что она не мужчина, не воин, что она не будет мстить? Я тебя немножко удивила, да? – сказала она и громко, нагло расхохоталась.

«Удивила, Диз. Но не этим. Не этим»,– потрясенно подумал Дэмьен, не сводя с нее широко раскрытых глаз, ошеломленный ее словами. Он думал... у него за– кралось подозрение: что-то здесь не так, возможно, по какому-нибудь родовому обычаю насильственная смерть семьи лишила ее наследства или что-то в этом роде...

Месть? Ты сказала «месть», девочка? Разумеется, я не опасался мести. Потому что за те пятнадцать лет, что я убиваю людей за деньги, никто и никогда не пытался мне мстить. В нашем мире жизнь – слишком хрупкая, а потому слишком дешевая штука, особенно когда она принадлежит тебе самому. И никто никогда не будет рисковать ею ради того, чего все равно уже не вернуть. Меня не раз пытались убить – но это были либо люди, знавшие, что за их смерть мне уже заплачено, либо конкуренты, позарившиеся на мой контракт. Но месть?.. Да ведь уже, пожалуй, несколько сотен лет люди не думали о мести – с тех самых пор, как закончилась династия Зитгиндов и под безответственной властью новых королей страна с головой погрузилась в бурлящую пучину междоусобных войн. За пять сотен лет понятия чести и справедливости вымерли, атрофировались за ненадобностью... Потому что в таком мире, как этот, надо уметь всадить нож в спину человеку, минуту назад называвшему себя твоим другом,– иначе не будешь уверен, что он не сделает этого первым. Я помню ад двадцатилетней давности, Диз, мне тогда было восемь лет, еще меньше, чем тебе в то время, когда я убил твою семью. Я мог бы кое-что рассказать тебе о воинской чести... и о том, как она убивает надежнее и быстрее подлости. Твои родные лучший тому пример. Они готовили заговор против кузена твоего отца. Ты не знала? Они решили навестить его всей семьей и зарезать ночью, вместе с женой и двухлетним сыном, единственным наследником, стоявшим на пути между твоим отцом и герцогским титулом. А вдохновителем этого плана была твоя мать, чудесная женщина. Я помню ее, Диз. Она так же хорошо владела стилетом, как ты. Я думал, мне не уйти живым из вашего дома. Так чуть было и не случилось благодаря ей. Но все это не имеет никакого значения. Я убил их, но они и сами были убийцами, а тот, кто стал причиной их гибели, всего лишь защищал свою жизнь. Не мое дело упрекать и оправдывать, а ты, конечно, можешь мне не верить, но в те времена мне иногда было трудно делать то, что я делал. И тот случай был одним из немногих, когда мне было очень легко рубить живую плоть. Они были так же дики и жестоки, как ты. Я видел в их глазах то же, что вижу сейчас в твоих. Ты достойная дочь даль Кэлеби, Диз.

Все это он сказал бы ей, если бы мог и...

И если бы сам верил в это.

Потому что эта девушка была не такой, как они, не такой, как все, кого он встречал. Потому что она отказалась от всего, что у нее было, она разрушила свою жизнь ради любви, которую он отнял у нее. Потому что для нее эта любовь была единственным, что имело значение. И то, что он видел в глазах этой девушки, в ее движениях, когда она резала себе ладонь, то, что он чувствовал в ее руках, бивших его голову об стену, не шло ни в какое сравнение с дикой яростью той фурии, ее матери, с ледяным твердым гневом ее отца, с визгливой ненавистью ее безвольных, но не менее жестоких и хитрых братьев.

То, что было в ней... оно было больше.

Они были как все. Они бы не мстили. Им такое просто не пришло бы в голову. Они были типичными представителями своего времени. Но Диз – нет. В ней крылось что-то непостижимое, первобытное, и оттого еще более опасное... и еще более странное.

Она больше, чем кажется.

Ее смех внезапно оборвался, улыбка слетела с губ, глаза потемнели. Она подняла руку со стилетом и приставила лезвие к виску Дэмьена.

– Ты ведь не знаешь, что значит ненавидеть,– чуть слышно сказала она.– Убивать и ненавидеть – это разное... совсем разное. Нельзя убивать за деньги, ненавидя. Иначе не сможешь. Не сумеешь. Мне за тебя не платили. Но я убью тебя.

Он чувствовал, как впивается в кожу сталь, и не понимал, почему по-прежнему не чувствует боли. Диз наклонила голову набок, улыбка вновь пробежала по ее губам и тут же исчезла.

– Но не сейчас,– сладостно проговорила она, и Дэмьен понял, что все остальное было только прелюдией к этим словам.– И, конечно, не здесь. У нас будет много времени... У тебя будет много времени.

Он успел заметить, как она коротко взмахнула рукой, и тут же выгнулся, пронзенный вспышкой дикой, ослепляющей боли в распоротой щеке. Стилет молниеносно прошелся через его висок вниз, рассек врезавшуюся в рот ткань вместе с кожей. И блеснул в свете свечи, злорадно сочась только что выпитой кровью.

Разрезанный платок соскользнул вниз, наконец вернув Дэмьену возможность говорить и, при желании, кричать, но он не закричал, только откинулся назад, шумно втягивая воздух раскрытым ртом. Уже через несколько мгновений вся передняя часть его рубашки была в крови.

Он взметнул потемневшие от боли глаза на Диз. Та поймала его взгляд и, улыбнувшись, медленно лизнула окровавленный стилет.

– Ш-ш,– мягко произнесла она.

«Если я сейчас же не сделаю хоть что-нибудь, она убьет меня, и это будет очень долгая смерть»,– огненными буквами полыхнуло в его мозгу, и это внезапное осознание решило все.

Не думая, что делает, Дэмьен прижался спиной к стене, взметнул вверх связанные ноги и со всей силы пружинисто ударил Диз в грудь. Она коротко ахнула, отлетела назад, беспомощно раскинув руки в стороны. Дэмьен быстро развернулся к столику у двери и, прежде чем Диз успела вскочить, ударом ног сбил его на пол, прямо на нее. Она успела поднять руки и защитить голову, когда неустойчивая тяжелая конструкция из черного дерева с глухим грохотом обрушилась на нее, а потом закричала. Дэмьен быстро обернулся и увидел рядом с перевернувшимся столиком завалившуюся набок свечу, длинное пламя которой уже лизало ковер. Диз закричала снова, гневно, отчаянно, и Дэмьен лишь теперь заметил, что ее волосы горят.

Ей повезло, пламя падавшей свечи задело только кончик косы, но уже буйно полыхало внизу, стремительно превращая блестящие волоски в хрупкие спиральки черной проволоки. Диз отскочила от пламени, продолжая кричать, схватила со спинки кресла плащ, бездумно швырнула горящую косу на кровать, яростно заколотила тканью по волосам, сбивая пламя. Покрывало вспыхнуло, шелк мгновенно съежился, превратившись в полыхающий алый шар, и в его свете Дэмьен невероятно четко увидел лицо Диз, перекошенное от дикого, панического ужаса.

Оставалось совсем немного времени, прежде чем она управится со своими волосами и вспомнит о нем. И у него была только одна возможность освободиться до того, как это произойдет. Дэмьен быстро пододвинулся к зубастой стенке огня, плясавшей на ковре, развернулся лицом к стене и, сцепив зубы, сунул руки в огонь.

Он не кричал, чтобы не привлекать ее внимания – благо сейчас она была слишком занята, чтобы наблюдать за ним, а то, почему она этим так сильно занята, он обдумает потом, потом, потом,– и после этой ночи у него появилось несколько седых волосков, великодушно выпивших его боль, которую он не смог доверить крику. Когда веревка на его руках лопнула, Дэмьен стремительно наклонился вперед, сорвал веревки с ног негнущимися пальцами и вскочил, шатаясь от дикой боли в щеке и запястьях, захлебываясь кровью, по-прежнему стекавшей из распоротой щеки в рот. Его тень метнулась по стене, и Диз порывисто обернулась, все еще колотя тяжелой тканью по тлеющим волосам. Ковер, часть обоев и кровать полыхали, и в этом зареве они видели друг друга ясно, как при свете дня. Секунду они стояли друг напротив друга, намертво сцепившись взглядами, и Дэмьен вдруг понял, что глаза у них совершенно одинакового цвета.

Потом он повернулся и, рывком распахнув дверь, вылетел из комнаты. А она не сделала ни одного движения, чтобы удержать его.

Четверть часа спустя он стоял в сотне ярдов от гостиницы, превратившейся в огромный факел, полыхающий в ночи, и, зажав рану ладонью, смотрел на желто-алое пламя, сворачивавшееся вверху в тугой клубок тошнотворной черной копоти. Вокруг здания с криками бегали люди, все еще пытаясь погасить огонь, хотя было очевидно, что гостинице конец. К Дэмьену подбежал невысокий щуплый человек в черной одежде, тревожно заглянул в его лицо.

– Милорд, вы ранены? – прокричал он, заглушая треск пламени и панические вопли людей.

Дэмьен перевел на него пустые глаза, и человек отшатнулся.

– Да у вас все лицо в крови! – закричал он.– А что с вашими руками?! Идемте! Идемте!

Дэмьен позволил ему отвести себя в сторону, где еще один человек в черном копошился вокруг троих стонущих людей. Один из них был коричневым и сморщенным, как гнилой гриб.

– Она жива? – спросил Дэмьен, пока тот человек, что подошел к нему, что-то делал с его запястьями. Он не смотрел на свои руки. Ни разу не смотрел. Боялся, что их вид будет последним, что он сможет вынести за эту ночь.

– Кто? – не поднимая взгляда, переспросил тот.

– Диз даль Кэлеби. Девушка-воин. С рыжей косой.

– Не знаю, милорд.

– Я хочу, чтобы она сгорела там. Я хочу, чтобы она выжила. Я хочу, чтобы она сгорела и осталась жива.

– Да-да, разумеется,– быстро проговорил человек и склонился над его руками.

«Она обернулась. Она ненавидела меня своими глазами, точно такими же, как мои. Могла толкнуть меня в огонь, и я сгорел бы там. А она стояла и сбивала пламя с косы. Один толчок, одно движение. Я бы не встал. Нет. Этого мало. Это слишком просто. Она еще найдет меня. Будет идти еще восемь лет, если понадобится. И найдет. Она поняла это тогда, и я понял. И она не стала рисковать... косой».

Она не стала.

Они оба не стали.

...Гвиндейл смотрела в его широко раскрытые глаза все время, пока они оставались пустыми для настоящего, устремившись в прошлое. И теперь наблюдала, как он медленно выплывал из плотной пелены тумана памяти, тщательно подавляемой в течение трех лет. Поэтому первым, что увидел Дэмьен, вернувшись из двора догорающей гостиницы Тэберга в маленькую и холодную келью, принадлежавшую человеческой оболочке Серого Оракула, были серо-стальные глаза Гвиндейл, слабо улыбавшиеся ему сквозь время.

Он выдохнул, покачнулся и рефлекторно ухватился за ее подставленную руку. Гвиндейл опустила глаза, скользнула взглядом по его запястью. Дэмьен перехватил этот взгляд и тут же убрал руку.

– Следов не осталось,– будничным тоном заметила она.

– Да,– неохотно кивнул Дэмьен.– Тот лекарь знал свое дело.

– Видимо, не слишком хорошо,– тихо возразила Гвиндейл и провела пальцем по шраму на его щеке.

Дэмьен слегка поморщился:

– Была повреждена артерия. Ему пришлось зашить рану.

– Она знала, что делает,– сказала Гвиндейл и отвернулась.

– Да?

– Да. Это было... напоминание. Чтобы ты не забыл.

– Зачем? Она ведь собиралась убить меня.

Гвиндейл снова повернулась к нему, легко, порывисто, взмахнула пальцами, задев их кончиками его ладонь.

– Нет,– прошептала она.– Конечно, нет. Она тогда еще не знала, как должна поступить на самом деле. Теперь знает.

– Но я все еще не знаю!

– Правда?

Она медленно провела рукой по его лицу, пристально всматриваясь в шрам, словно читая его, как книгу.

– Ты никого не убивал с той ночи.

– Да... до сегодняшнего дня.

– Ты не хотел.

– Не хотел.

– Ты старался.

Дэмьен вымученно улыбнулся. Он чувствовал себя так, словно проделал сотню миль за сутки... пешком.

– Ты был там сейчас. Ты почувствовал?

– Что я должен был почувствовать?

– Откуда мне знать? Ведь это твоя ненависть.

Он отстранился, глядя на Гвиндейл с изумлением.

– Моя ненависть? Я никогда не ненавидел ее.

– Она ненавидит тебя. Значит, эта ненависть принадлежит тебе. И даже в большей степени, чем ей.

– Гвиндейл, ответь на мой вопрос. Просто ответь на него. Ты ведь должна сделать только это.

Она кивнула, склонив голову набок.

– Песня,– вдруг сказала она.

– Песня?

– Ваша песня. О чем она была?

Его глаза расширились.

– Мост через снег... Вейнтгеймские друиды... Гвиндейл?! Ты что, хочешь, чтобы я ушел в монастырь?!

Она откинула голову назад и рассмеялась.

– Хочу ли этого я?! – выкрикнула она сквозь смех.

Дэмьен выпрямился, отступил на шаг, поколебался и кивнул:

– Она придет туда. Так? Я убью ее, и все станет как прежде.

– Возможно. Но это не мои слова.

Ему показалось, или в ее голосе действительно проскользнула горечь?..

Дэмьен беззвучно вздохнул и шагнул к выходу. Гвиндейл стояла неподвижно, скрестив руки и не– отрывно глядя на него. Она не пыталась его задержать. Все верно: он ведь пришел к Оракулу. Оракул выполнил то, чего от него хотели. И теперь...

– Но ведь...– Дэмьен внезапно остановился и повернулся к Гвиндейл: – Ты была для меня Оракулом. А Оракулу нужно платить за ответы.

Она кивнула, не сводя с него пристального взгляда. Этот взгляд смутил Дэмьена, и он не счел нужным скрывать это. По большому счету, ему уже нечего от нее скрывать... да он и не смог бы, даже если бы захотел.

– Напомни-ка мне плату, которую требует Серый Оракул,– медленно произнес Дэмьен, хотя знал ответ.

– Самое дорогое, что у тебя есть,– бесцветно сказала она.

Он вздрогнул, в замешательстве поднял на нее глаза, но она остановила его легким движением головы.

– Не надо,– шепнула Гвиндейл, слабо улыбнувшись серыми, как стены, губами, и его вдруг охватила ужасная уверенность, что он больше никогда ее не увидит.– Не надо. Ты ведь уже и так отдал мне это.

Дэмьен медленно кивнул, повернулся и вышел, пытаясь не думать о ее последних словах.

* * *

Внутри было промозгло и сумрачно. Мраморные плиты пола лоснились от сырости, грубые стены покрылись плесенью, прямо перед входом нависла клейкая паутина. Мохнатый паук-крестовик вился на кончике тонкой упругой нити. Диз взглянула на него, склонив голову набок, потом вдруг улыбнулась, подняла руку и сжала паука пальцами. Тот судорожно задергался, пытаясь высвободиться, но Диз лишь сдавила сильнее. Вязкая желтая жидкость брызнула из раздувшегося тела на ее кожу. Диз отряхнула руку от паучьих останков, подняла голову и вздрогнула от неожиданности, увидев прямо перед собой человека в сером балахоне с треугольным капюшоном, низко надвинутым на глаза.

– Чего ты хочешь? – монотонно спросил человек. Ни голос, ни внешность не позволяли определить его возраст и пол.

Диз обдумала вопрос. Она знала, что следить за своими словами нужно еще до непосредственной встречи с Оракулом. С полминуты она кусала губы, потом четко и медленно проговорила:

– Я хочу говорить с Оракулом и получить ответ на мой вопрос.

Человек в балахоне развернулся и пошел прочь. Диз растерянно глядела ему вслед, не зная, означает ли это отказ или приглашение идти за ним. Наконец, быстро рассудив, что хуже не будет, поспешно двинулась следом.

Они прошли через один арочный зал в другой, через другой – в третий, дальше и дальше, и когда несколько минут спустя Диз обернулась, то увидела вокруг себя только десятки и сотни переливающихся друг в друга полусфер. Внезапно у нее закружилась голова. «Как это место может быть таким огромным? Ведь снаружи оно казалось сараем...» Она быстро развернулась, стремясь нагнать своего странного проводника, и почти не удивилась, обнаружив, что тот исчез.

Диз осталась одна в пустынном и темном месте, похожем на запыленный зал со стенами из зеркал, без конца отображающими одни и те же колонны и арки.

Широко расставив ноги и уперев кулаки в бока, Диз ждала. Ее меч был с ней, и эта мысль ее почему-то грела. Хотя не похоже, что здесь было против кого применить оружие.

«А паука я раздавлю и руками»,– спокойно подумала она.

– Чего ты хочешь? – внезапно прогудел все тот же голос, словно запоздалое эхо давно оброненной равнодушной фразы.

Диз вскинула голову, но на этот раз никого не увидела. Она по-прежнему была одна.

– Я уже сказала тебе,– с вызовом ответила она.

– Мне ты ничего не говорила.

Голос звучал словно со всех сторон одновременно и в то же время – ниоткуда. Диз подняла голову, посмотрела вокруг и поняла, что в самом деле одна.

– Где ты?

– Зачем ты спрашиваешь?

– Я хочу тебя видеть!

– Если бы хотела, видела бы.

Она собралась возразить и осеклась, вспомнив свой ответ бесполому человеку в балахоне. «Говорить с Оракулом» – так она сказала. Говорить. Не «видеть».

Чертов сукин сын. С ним и впрямь надо подбирать слова.

– Это ты вел меня сейчас по этим залам?

– Какое это имеет значение?

– Я не знала, что ты задаешь вопросы. Я думала, ты на них отвечаешь.

– Ты еще не задала свой вопрос.

– Так это был ты?

– Нет.

Диз перевела дыхание, непроизвольно стискивая рукоять меча. Внезапно все мысли словно вылетели у нее из головы, и вопрос, который она сформулировала еще два года назад и мысленно повторяла ежедневно десяток раз, покрылся паутиной и плесенью, как это место. Она попыталась отскоблить эту плесень, но та въелась слишком глубоко.

– Так чего же ты хочешь? – повторил голос. Его монотонность, будь она естественной или нарочитой, выводила Диз из себя, но она старалась сохранять хладнокровие.

– Говорить с тобой и получить ответ,– глубоко вздохнув, сказала она.

– Два желания – это больше, чем я могу выполнить.

– Но...– Она на миг опешила.– Как ты сможешь ответить, если не будешь говорить?!

– А ты бы предпочла, чтобы я говорил не отвечая?

– Нет!

– Вот ты и определилась со своим выбором.

Он ставил ее в тупик. Диз вовсе не так представляла встречу с Серым Оракулом. Пока это походило на мистификацию... И ее по-прежнему бесило его показное равнодушие. А может, и не показное – тем хуже.

– Ты ответишь мне? – резко проговорила она, раздраженная тем, что ко всему прочему еще и не может сфокусировать взгляд на собеседнике, а вынуждена в буквальном смысле разговаривать со стеной.

– Ты задашь вопрос?

– Да,– сказала она с уверенностью, которой не чувствовала.

– Так задавай. Не трать попусту свое время. У тебя его не так много.

Диз замерла, жадно вцепившись в отголосок этих слов, шелестевший под сводом потолка. «Это... это ответ? Ты уже начинаешь отвечать?.. Но я ведь не помню вопроса...» Она помедлила, ожидая продолжения. Но Оракул молчал, и Диз, беззвучно вздохнув, громко и четко произнесла:

– Я хочу знать, где и когда я найду того, кого хочу убить.

Это был не тот вопрос, неправильный вопрос. Она поняла это, когда с ее губ слетало последнее слово, и осеклась, но было уже поздно. Яркий свет ударил ей в лицо, сбив с ног, мраморные плиты пола раздвинулись, вверх ударила струя желтого пламени, и Диз рухнула в слепящую бездну, с ужасом и отчаянием вспомнив правильный вопрос. Потом бездна проглотила ужас и отчаяние, пообещав ответы даже на те вопросы, которых она не знала, лицо опалил мощный поток жара, и Диз ослепла.

...Это было так странно. Словно она расслоилась... словно ее стало две. Одна стояла на коленях в темном сыром зале Серого храма, согнувшись пополам от боли и прижимая ладони к обожженным глазам, а другая сидела за столом обеденного зала в лучшей гостинице города Тэберга, медленно потягивая вино и неотрывно глядя на входную дверь. Они обе были Диз, и Диз была ими, но чувствовать и мыслить за двоих она не могла, а потому ее восприятие беспомощно металось от одной Диз к другой, рождая в сознании обеих лишь смутные, рваные клочки образов. Она почувствовала, где ее разум сейчас нужнее, напряглась, изо всех сил толкнула свой мозг туда, назад, в трехгодичную яму, еще не успевшую стать пропастью, потому что ответ на ее неправильный вопрос находился именно там, в гостинице, сгоревшей дотла два часа спустя.

Диз снова упала, на этот раз во тьму, и почувствовала, что может более-менее связно мыслить. Она сидела в зале, в тени, а рядом, за стеной мутной дымки, корчилось ее тело, которое, возможно, больше никогда не сможет видеть. «Оракул требует за ответ самое дорогое, что есть у спрашивающего,– мелькнуло у Диз.– Так что же, я... ослепла? Как же... как же я теперь узнаю его?!» При одной мысли об этом ее прошиб холодный пот, но она неимоверным усилием воли взяла себя в руки. Что ж, если и так, она должна получить то, за что столь дорого заплатила.

Диз вскинула голову, снова уперев взгляд в дверь. Тот, за кем она идет уже восемь лет, переступит порог гостиницы сегодня вечером. Так ей сказал человек, служивший у нынешнего заказчика Дэмьена. Дэмьен. Так его зовут. Странное имя. Красивое. Но злое. Удивительно, что у него нет фамилии или клички. А может, информатор Диз просто этого не знал.

Диз нравилось фантазировать о том, как он войдет и посмотрит на нее. Мимолетный взгляд, не более – просто чтобы оценить обстановку. Вряд ли этот взгляд задержится на ней дольше чем на несколько секунд. Потом он сядет посреди зала... нет, скорее в угол. Мрачный гигант, в черном с головы до ног, с жесткой щеткой темных волос и сросшимися бровями, с тяжелым лицом, с каменной линией губ над безжалостным квадратным подбородком. Швырнет оружие на стол и сварливо потребует пива. Полапает служанку мимоходом и будет весь вечер угрюмо, но мало пить, а потом уйдет в свою комнату. И вот тогда...

Тогда он пожалеет, что не рассмотрел Диз получше. А впрочем, он не увидел бы ничего, что могло бы его насторожить.

Резные часы на стене над стойкой гулко пробили восемь. Диз выпрямилась, напряженно вглядываясь в дверной проем. Старый вояка за соседним столом подозрительно покосился на нее, но она этого не заметила. Восемь. Дэмьен должен прийти в восемь. А судя по тому, что она узнала об этом человеке, он всегда делает то, что намеревался.

И он пришел. То есть не он... Это не мог быть он... Диз ощутила, как ее захлестывает волна горького, яростного разочарования... потом удивления... недоверия... и – гнева.

Он был совершенно не таким, как она себе представляла. Средний рост, худощавое тело, спокойное лицо с чуть впалыми, гладко выбритыми щеками. И волосы – густые, мягкие, обрамляющие лицо – русые, а не черные. А кроме того, он оказался гораздо моложе, чем она ожидала. Ему, наверное, еще не исполнилось тридцати. Правда, он был в черном, как ей и сказали, и только поэтому она его узнала. Хотя не только поэтому... Что-то в его равнодушных темных глазах выдавало в нем убийцу. Она не знала, что именно, но...

– Но ты в этом уверена,– сказала девочка в синей тунике и чуть склонила набок маленькую головку, закутанную в покрывало.– Потому что ты сама убийца.

Диз резко обернулась, но ее уже не было. Если она вообще появлялась.

Задрожав, Диз откинулась на спинку стула, уйдя в тень. Она не хотела, чтобы Дэмьен видел ее лицо. Она уже не была уверена, что он ничего не сможет там прочесть. Как минимум гнев – яростный, беспомощный гнев, охвативший ее, когда увидела врага и поняла, что ошибалась. Пусть в чем-то... пусть в такой малости,– но ошибалась. А Диз не любила промахов.

«За это ты мне тоже заплатишь»,– подумала она и отпила вина.

Ему еще за многое предстояло заплатить. За то, как непринужденно он разговаривал со служанкой, даже не пытаясь ее лапать. За то, как смотрел на женщину, певшую что-то безобразно лирическое на диалекте вейнтгеймских друидов. И за то, как потом танцевал с ней, за то, как сильно его гибкие, красивые, вымазанные в крови руки сжимали ее не по годам тонкую талию. За то, каким счастливым было его лицо. За то, что оно вообще было,– живое человеческое лицо, а не глянцевая маска трагика с опущенными вниз уголками рта. За то, что все оказалось не так, как представляла себе Диз.

Но, по большому счету, это было ей на руку. Она видела, как он шатался, возвращаясь к своему столу, и мгновенно поняла, что он пьян, хотя, возможно, и не от вина. Это сразу подняло ей настроение: она выпрямилась, когда он прошел мимо нее, и вдруг замерла с застывшей на губах улыбкой, совершенно отчетливо услышав срывающийся мужской голос:

– И больше ничего не надо, и больше ничего не надо.

Диз – эта Диз, нынешняя, та, которая смотрела на все это сквозь три года,– застыла, потом вздрогнула, рванулась к своему телу, ощутила, как взмокшие ладони жмутся к опаленной коже лица, вернулась, вспоминая. Нет. Нет-нет! Тогда этого не было! Он ничего не говорил! Он прошел мимо нее, шатаясь и придерживаясь за мебель, но ничего не сказал. Она бы услышала. Она бы запомнила. Ведь он не произнес ни слова – ни тогда, ни после. Диз едва не убила Дэмьена, какое-то время он находился в полной ее власти, она помнила каждую черточку его лица, но никогда не слышала его голоса.

«Так что же это? Он сказал...»

Она вернулась в зал, усилием воли оторвав разум от стонущего тела, и все снова было, как тогда. Все – кроме потрясения, охватившего Диз, когда она поняла, что что-то пошло не так – не так, как было на самом деле.

«Постой-ка, но ведь так и должно быть? Это же ответ Оракула! Иначе, за что ты заплатила?»

Диз слабо улыбнулась, с трудом сдержав вздох облегчения.

И все пошло как по маслу.

Дэмьен просидел в зале еще четверть часа. Диз заметила, что за это время он выпил больше, чем за предыдущий час. Когда он скрылся в дверном проеме, она неторопливо поднялась, небрежно отставив стул, явно давая понять тем, кто мог случайно видеть ее, что выходит ненадолго. Потом неспешно вышла следом за Дэмьеном.

Он стоял у двери, по счастливому совпадению находившейся всего в нескольких шагах от ее собственной комнаты. Диз беззвучно сняла с пояса меч и пошла к нему, ступая тихо, как кошка, и почти сразу услышала:

– Надо пойти да наверное надо пойти конечно а почему бы нет она вполне ничего странно это все зачем черт да где же...

«Я слышу его мысли»,– удивленно подумала Диз. Теперь она была уверена, что это именно мысли – потому что сплошной поток почти бессвязных слов не мог быть внешней речью, даже обращенной к самому себе. Так не говорят. Так думают.

Но это не имело никакого значения. Пусть сейчас все не совсем так, как было на самом деле, она намерена максимально придерживаться достоверности. Впрочем, это от нее не зависело. Она не думала о том, что делает,– это тело, тело из их общего прошлого, знало лучше нее, как следует поступить, и Диз доверилась ему.

Она неслышно подошла к Дэмьену сзади, увидела, как распрямляются его плечи, поняла, что он что-то заметил или услышал, и, больше не думая об осторожности, со всей силы ударила его по затылку гардой меча.

Он упал вперед, на дверь, успев выбросить руки перед собой, потом медленно сполз на пол и остался лежать неподвижно. Диз быстро прицепила меч к поясу, наклонилась, дрожа от возбуждения, обхватила бесчувственное тело врага и поволокла к двери в свою комнату, сминая ковер. Потом выпрямилась, отперла дверь, толкнула ее, затащила Дэмьена в темноту и, войдя следом, захлопнула дверь.

Ее трясло, словно в лихорадке. Стояла густая бархатистая ночь ранней осени, Диз находилась в гостиничном номере с совершенно незнакомым мужчиной, в кромешной тьме и почти полной тишине, наруша– емой лишь доносившимися из зала звуками лютни, и чувствовала себя так, словно собиралась переспать с этим мужчиной, а не убить его. Ей было... «Мне стыдно»,– с изумлением поняла Диз и едва не расхохоталась. С трудом подавив истеричный смешок, все же вырвавшийся из ее горла, она обхватила плечи руками, чувствуя, как сотрясаются предплечья, закусила губу до крови, пытаясь взять себя в руки. Это удалось ей быстро, очень быстро. Она это умела. Она много чего умела.

Свет она зажигать не стала – боялась привлечь ненужное внимание, да и времени не было. Все необходимое Диз заранее положила так, чтобы легко было отыскать в темноте. Уняв наконец дрожь в руках, она быстро, но тщательно связала Дэмьена, потом, после секундного раздумья, сорвала с него шейный платок и плотно завязала ему рот. Если сюда доносится музыка из зала, то крики, да и просто громкие голоса наверняка будут слышны там. Потом оттащила его к стене и выскользнула за дверь.

В коридоре все было спокойно. Вынудив себя ступать неторопливо, Диз вернулась в зал, села на прежнее место, развязно поправила пояс, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, где она провела послед– ние пять минут. Она не думала об алиби, просто хотела исключить всякую связь между тем, что они вы– шли из зала одновременно. Подозвав служанку, Диз потребовала еще вина и расположилась как можно непринужденнее.

Нужно было выждать хотя бы полчаса. Наверное, он уже очнется к тому времени. «Хотела бы я знать, о чем он подумает в первую очередь»,– мысленно усмехнулась она.

– Нет. Ты хочешь знать, что он почувствует. Страх, злость, изумление... как ты ожидаешь. Или что-то другое?

Диз застыла. Поворачиваться нельзя – человек, разговаривающий с пустым стулом, наверняка вызовет подозрительные взгляды, а она не должна сейчас привлекать внимания, тем более подобным образом.

– Это не имеет никакого значения,– ровно проговорила она, едва шевеля губами.

– Да ну? – Девочка в синем, сидящая рядом с ней, оперлась локтями о стол и уткнула круглый подбородок в сплетенные пальцы рук.– Тогда почему ты думаешь об этом?

Диз отпила вина. Она думала о том... о том стыде, который чувствовала, оставшись с Дэмьеном в темноте. Стыд. Так глупо. Но это было именно то, что она чувствовала.

– И что ты собираешься с ним делать? – без интереса спросила девочка.

Диз улыбнулась, просто не могла сдержать улыбку. Слишком долго она мечтала об этом и слишком близко была сейчас к исполнению мечты, чтобы удержаться.

– Ну, ты же знаешь,– с наслаждением проговорила она, по-прежнему почти не разжимая губ.– Я сняла домик недалеко от города. Совсем недалеко... В часе езды отсюда, но местечко совершенно безлюдное. Я подожду... до ночи. Когда все разойдутся. И мы отправимся туда. Мы там... останемся. И тогда я получу от него все, что хочу.

– А потом отрежешь косу.

Диз вздрогнула, вино колыхнулось в стакане и вяло выплеснулось на лакированную поверхность стола.

– Что?! – хрипло переспросила она.

– Ваше вино, миледи,– весело прощебетала служанка. Диз подняла на нее глаза, и улыбка немедленно сбежала с лица девушки.

– Ставь и проваливай,– чужим голосом сказала Диз, в упор глядя на нее.

«А потом отрежешь косу».

Девушка молча поставила бутылку на стол.

«А потом отрежешь косу».

– Еще чего-то изволите? – потупившись, чуть слышно спросила она.

«А потом отрежешь косу».

– Пошла вон! – вскочив, закричала Диз.– Вали отсюда, дура!

Девушка исчезла без единого звука. Мужчина за соседним столом снова подозрительно покосился на Диз, богато одетая пара, сидящая невдалеке, прервала разговор и удивленно обернулась, даже шумная компания в другом конце зала на миг недоуменно умолкла. А потом все вернулись к своим делам, тут же забыв об этой странной вспыльчивой женщине.

Эта странная вспыльчивая схватила только что принесенную бутылку и судорожно плеснула вина в стакан. Эту странную женщину снова трясло. Потому что три года назад, в том «тогда», которое было «сейчас», девочка в синей тунике ничего подобного не говорила. А если бы сказала... возможно, все было бы иначе.

«Нет! – зло подумала Диз.– Нет! Это не имеет никакого значения! Что за чушь... Отрезать косу?! Что за бред она несет?!»

Но спросить уже было не у кого. Стул справа от Диз снова пустовал.

«И тогда я получу от него все, что хочу».

«А потом отрежешь косу».

– Я никогда ее не отрежу,– вполголоса сказал Диз и залпом осушила стакан.

Потом она встала и пошла к себе. Она была полна решимости сделать все так, как надо. На этот раз.

И все было так, как тогда. Только она слышала его мысли. Такая мелочь – слышала его мысли. Что это меняло? Да ничего. Она все равно не поверила ему. Когда он стал говорить ей... не ей, но все равно ей – о ее родных, о себе, и о ней тоже, она не поверила ему. А потом...

– Ты все отдала все ради этой любви подумать только ради любви черт до чего же ты все отдала для тебя только это имело значение я не знал что так бывает.

Ради этой любви.

И тогда она закричала, забыв обо всем на свете, завопила, сдавив голову ладонями, и набросилась на него и принялась кромсать его лицо стилетом – не так, как было тогда, не один-единственный рывок, не одинокая полоса, не сладостное обещание настоящей боли. Она резала его, даже не глядя, словно обезумев, кромсая это ненавистное красивое лицо на куски, превращая его в сплошную кровавую маску. И слышала, как он кричит. Молча. Очень громко.

Ради этой любви!!!

Она ненавидела его в ту минуту сильнее, чем за все одиннадцать лет, сильнее, чем думала, что может ненавидеть. И она резала, пока нож не покрылся кровью по рукоятку и ей в глаза не стали брызгать ошметки мяса. Тогда она остановилась, задыхаясь от ненависти и ужаса, и увидела перед собой его напрягшееся от боли лицо с точно такими же, как у нее, глазами, и одну-единственную струйку крови, текущую по его виску.

Диз посмотрела на окровавленный кинжал в своей руке. Разжала пальцы, позволив ему вывалиться из них. Посмотрела на свои ладони, истекающие кровью Дэмьена, почти черной в полумраке. И снова – на его лицо. Почти невредимое... такое, как в настоящем «тогда».

– Я сам виноват да наверное так прости меня прости но мне наверное придется тебя убить потому что я не хочу умирать ради этой любви.

У нее загорелись волосы. Сами загорелись – вспыхнули костром, и на это раз не с кончика косы, а у ее основания.

Но она вытерпит все ради этой любви, разве нет?

Дэмьен ушел, пока Диз спасала свою душу, а потом стоял недалеко от пылающего дома; его руки были покрыты страшными ожогами, а лицо заливала кровь, и Диз по-прежнему слышала его мысли.

– Да наверное она там но разве это возможно разве бывают такие как она нет вряд ли но если если только предположить боже нет нет нет выходит все эти годы я не знал боже я столького не знал Клирис Клирис Клирис наверное ты могла бы мне сказать ты все это пыталась мне сказать а я не слышал она там но разве это возможно если так то я не смогу с этим жить.

Потом она перестала отличать правду от вымысла, настоящее от воспоминаний. Она боролась с огнем, пожиравшим ее волосы, и думала о любви. О своей горящей косе, бывшей эрзацем этой любви. Эрзацем ли? А если и да, она должна сохранить хотя бы эрзац. Обязана. Потому что только так она сможет довести это до конца.

Ведь остановиться уже нельзя.

Ради этой любви.

...Диз отняла руки от лица. Она стояла на коленях посреди пустого серого зала. Она не ослепла. Ее волосы не горели. Хотя она явственно чувствовала и то, и другое.

Диз медленно приподнялась на одно колено, опираясь ладонью о пол, потом встала. Кровь гулко стучала у нее в ушах. Она ощупала лицо и голову, проверяя, цела ли. Диз совершенно не понимала, что произошло, но чувствовала, что случилось нечто ужасное. Пока что у нее не было сил об этом думать.

Она подняла голову и увидела Дэмьена.

Он стоял в двадцати ярдах от Диз, скрестив руки на груди, и смотрел сквозь нее. Его лицо было напряжено, как тогда, когда она посмотрела на него, очнувшись от вспышки ярости, лоб блестел от пота, губы превратились в тонкую твердую полоску. Диз увидела извилистый тонкий шрам, тянущийся вдоль его щеки, и внезапно поняла, что еще не вернулась в настоящее. Видение продолжалось. Только теперь она перенеслась на несколько лет вперед...

Он был здесь! Дэмьен приходил к Серому Оракулу, как и она. У него тоже был вопрос. Возможно, у них были одинаковые вопросы. Ведь он тоже ненавидит ее. Должен ненавидеть. Такая ненависть бывает только взаимной.

Вдруг он заговорил, и Диз вздрогнула.

– Мост через снег...– вполголоса произнес Дэмьен, и Диз поняла, что там есть еще кто-то – кто-то, к кому он сейчас обращался и кого Диз не могла видеть.– Вейнтгеймские друиды... Гвиндейл?! Ты что, хочешь, чтобы я ушел в монастырь?!

– Нет! — страшно закричала Диз, забыв, что он не может ее услышать.

Проклятие, нет! Если он решил сбежать от нее, лучшего способа ему не найти! Диз знала о вейнтгейм– ских друидах от паломника, посетившего замок ее отца пятнадцать лет назад,– много знала, слишком много. Вейнтгеймского друида, умершего насильственной смертью, канонизируют. Она должна убить этого человека, но не делать его святым!!! Он не имеет права стать святым! Он должен умереть! Но если он станет друидом, одно повлечет за собой другое...

«Я должна убить его до того, как он сделает это. О Господи!» – лихорадочно подумала она, дрожа от ярости. Этот подонок нашел, похоже, единственный выход из травли, которую она устроила.

– Когда он был здесь? Когда? – хрипло спросила она, отчаянно надеясь получить ответ. Но нет, монотонный голос больше не желал с ней беседовать. Ведь он отвечал только на один вопрос. А она так и не знала, на какой именно.

Призрак Дэмьена, качнув головой, развернулся и пошел прочь. Пространство перед его фигурой помутнело, меняя очертания, скользя формой и цветом, пока не застыло, дрожа зыбким образом входа в Серый храм. Дэмьен на миг остановился, обернулся, словно надеясь или боясь увидеть кого-то за своей спиной, и встретился взглядом с Диз. Он не знал, что его преследовательница здесь, это было очевидно, но темно-синие глаза – в точности такие же, как ее собственные,– сверлили ее, настойчиво и безжалостно, и Диз внезапно почувствовала, что проваливается в них. И отнюдь не в переносном смысле этого слова.

Она пошатнулась, выбросила руки вперед, пытаясь удержать равновесие. Серые стены вокруг нее взвились вихрем, стремительно окрашиваясь в синий цвет, словно погружаясь в морскую пучину, и в этом безумном водовороте Диз вдруг снова увидела разум Дэмьена. Да, на этот раз именно увидела: выход из храма, жухлая трава по бокам от дороги, а за ней, там, куда путник обычно не бросает взгляд, край узкой тропы, уходящей в лес; и дальше по тропе – меж сосен, в душистую темень, долго и тихо; оттуда на поляну, на луг, снова в лес – и к небольшому темному дому, в тесную комнату с грубой мебелью и сладко пахнущей женщиной... Женщина подняла голову от шитья и счастливо улыбнулась.

– Ты все-таки вернулся,– сказала она.

Потом все это рухнуло куда-то вниз, синева ушла, стены опять стали каменными, и Диз увидела Дэмьена у выхода из храма. Он опустил глаза, отвернулся и вышел. Серая дымка, висевшая в проеме, поглотила его. Коридор перед входом опустел; дым с минуту поклубился там, где только что стоял Дэмьен, и растаял, снова оголив мраморную плиту с присосавшимся к камню лишайником и трупиком паука, одиноко лежащим на ней...

Несколько мгновений Диз не сводила глаз с темного мохнатого тельца, с засохшей желтой жидкости на лопнувшем боку. Потом сорвалась с места и, не разбирая дороги, помчалась обратно, к выходу из храма.

Дэмьен был здесь. Только что был здесь. Он был у Оракула и ушел, пока Диз витала в галлюцинаторных мирах, пытаясь узнать, где его искать! В тот миг ей не показалось странным, что она в это время тоже была у Оракула. Ей было не до этого. Только бы успеть. Только бы догнать. Только бы убить прежде, чем он воспользуется советом этого засранца и получит святость как гарантию жизни. Черт, она ведь даже не знала, сколько времени была в трансе! Возможно, часы...

Выход показался впереди из бесконечного сплетения арок. Диз рванулась в туман, продралась сквозь него, как сквозь колючий кустарник, и вылетела на поляну. Никого. Конечно, он уже ушел. Но она знает куда. Она это видела.

Диз повернула налево, подбежала к кромке леса. Ей пришлось поискать тропу, но в конце концов поиски себя оправдали. Трава была примята, словно кто-то проходил здесь совсем недавно. Диз пристально всмотрелась в чащу. Да, та самая... Ну что ж. Хоть какой-то ответ она получила.

Ответ, подумала Диз и вздрогнула. Ведь Оракул должен был взять с нее плату.

А она не заплатила.

Диз замерла на миг, в ее мозгу полыхнула сума– сшедшая мысль вернуться, которую она тут же отбросила. Но это мимолетное замешательство дорого ей стоило.

– Диз!

Она обернулась.

Глодер стоял на дороге и смотрел на нее.

* * *

Глодер знал, что Диз не вернется. Легкость, с которой они попрощались, не обманула его. У этой женщины не было сердца. По крайней мере больше не было. А у него, кажется, было.

Когда она ушла, оставив его в гостинице и пообещав вернуться через несколько часов, Глодер вы– ждал какое-то время и отправился за ней следом. Он не собирался ей мешать – просто хотел увидеть еще раз. Вероятно, это было ошибочное решение. Все решения, основанные на эмоциях, ошибочны. Он понимал это, и все равно не мог удержаться.

Глодер не видел, как Диз вошла в храм, но остался ждать в сотне ярдов от входа. Само здание Серого храма не внушало ему особого доверия, как, впрочем, и идея спрашивать совета у накачанного наркотиками бедолаги, используемом в качестве «тела полубожества». В глубине души Глодер считал подобные штучки чистой воды шарлатанством, но говорить об этом вслух не решался. Все-таки – святыня. А кроме того, Диз, судя по всему, его мнения не разделяла.

«О чем она спросит? – размышлял Глодер, пристально глядя на грубый арочный вход.– О том человеке? Наверняка». Он так и не выяснил, что гнало Диз по свету, не давая остановиться, но теперь уже не был уверен, что хочет это знать. Черная пустота, появившаяся в ее глазах после убийства нищего, пугала его. И он впервые подумал, что ничего не знает о жизни.

«Что бы я сделал, если бы знал, кого она хочет убить? – вдруг подумал он.– Я помог бы ей?.. Или – ему?» Сначала эта мысль показалась ему смешной, ведь он любил Диз. Ну, не любил... она ему нравилась. Но потом он поразмыслил и пришел к выводу, что подобная идея не так уж абсурдна. Это странное, глупое убийство, совершенное ею сегодня утром, что-то изменило. Он еще не знал, что именно.

Глодер прождал Диз около двух часов. За все это время в храм вошли трое – двое мужчин и женщина, а вышел только один человек. Он мельком взглянул на Глодера, застыл на мгновение, словно стоящий на распутье, не знающий, какую дорогу выбрать. На самом деле такой дилеммы у него быть не могло, ведь к Серому храму вела только одна дорога. Потом спокойно и уверенно пошел вперед, пройдя мимо Глодера, и скоро скрылся из виду.

Диз вышла почти сразу же после этого человека. Вернее, не вышла – вылетела. Глодеру показалось, что она продирается сквозь пустую арку входа, словно что-то стояло на ее пути. Она выскочила на дорогу, растрепанная, раскрасневшаяся, с обнаженным мечом и странно воспаленными глазами, как будто очень долго и сильно плакала. Глодера она не заметила и, развернувшись на девяносто градусов, посмотрела на густую кромку соснового леса, окружавшего поляну, а потом, к его несказанному удивлению, бросилась туда.

Он понял, что надо действовать, хотя по-прежнему не понимал, что она делает, и, подойдя ближе, окликнул ее:

– Диз!

Она замерла, порывисто обернулась, взмахнув растрепавшейся косой. Ее глаза были широко распахнуты и метались, словно глаза загнанной волчицы. Глодер не был уверен, что она понимает, где находится.

– Диз? – осторожно повторил он.

– Что ты здесь делаешь? – крикнула она, не двигаясь с места.

Глодер шагнул было вперед, но Диз предостерегающе выставила вперед клинок меча. Острие слабо сверкнуло на солнце.

– Что тебе надо? – прерывисто проговорила она.

– Я хотел тебя увидеть,– честно ответил Глодер.– В последний раз.

– Я же сказала, что приду в трактир!

– Ты бы не пришла.

Она не стала возражать. Только упрямо мотнула головой, по-прежнему направляя меч в его сторону.

– Я спешу, Глодер,– сказала она.

– Я вижу.

– Нам стоит попрощаться. Сейчас. У меня нет времени на сантименты, извини. Ты был отличным любовником. Прощай.

– Диз!

– Я сказала, оставь меня! – в ярости закричала она и, круто развернувшись, метнулась в лес.

Минуту Глодер стоял, не двигаясь. Он пытался понять ее... пытался решить, что следует сделать. А решать надо было очень быстро.

Он осмотрелся, убедился, что вокруг никого нет, и пошел следом за Диз.

Вряд ли он мог бы объяснить, зачем это делает. Это желание было иррациональным, потому что признаться себе в истинной его причине Глодер не мог. А правда заключалась в том, что он шел за Диз не ради нее самой. Больше нет. Он шел ради тех, кто мог встать на ее пути,– маленького ребенка или полуслепого старика. Ради тех, кого она не задумываясь смела бы с дороги, посмей они задержать ее хоть на минуту. Глодер мог думать, что желание не дать ей сделать это проснулось в нем сегодня утром, после того как она отсекла голову попрошайке, но на самом деле это случилось давно, почти полгода назад, когда он смотрел, как она обрезает ножом пальцы отрубленной кисти, сжимающие ее косу. Уже тогда он начал понимать, кто она. Не осознавать – только чувствовать. Но этого оказалось достаточно.

Глодер был солдатом, сержантом наемнической армии. Но сначала его готовили в писари. Он умел думать, если хотел. И воображал, будто знает женщин, знает убийц, знает зверей. Ему казалось, что соединить эти три существа в одном теле невозможно. Теперь он не был в этом уверен.

Поэтому, сам того не осознавая, он шел за Диз, чтобы помочь тому, кого она хочет убить. Если это потребуется. И если он успеет.

У кромки леса, там, где исчезла Диз, оказалась заросшая тропа. Глодер пошел по ней, стараясь не ступать на сухие ветки. Ему не хотелось, чтобы Диз узнала о преследовании. Хотя... в конце концов, он просто собирался посмотреть, куда она так торопится. Глодер все еще не верил в такую возможность до конца, но если Диз собирается зарубить какого-нибудь старика, придется остановить ее. И уж тогда он проявит настойчивость и вытрясет из нее правду о том, кто превратил ее в это полубезумное создание.

Диз он не видел, но знал, что она идет по тропе – больше идти было просто негде. Когда деревья расступились, открыв пологий склон холма, на котором высился небольшой дом, Глодер остановился и быстро отступил в кусты. Теперь он видел Диз: она поднималась по склону, держа в руке обнаженный меч. Глодер шагнул в густую сень сплетающихся веток и осторожно раздвинул колючую поросль, наблюдая, как Диз подходит к двери, рывком распахивает ее, скрывается в доме.

Глодер понял, что именно сейчас он должен решить, что собирается делать.

Диз явно вошла в этот дом с намерением убить. Она примчалась туда прямо от Оракула, возможно, получив ответ. Не может быть, что человек, которого она преследует, находится так близко от Серого храма – это было бы совпадением, которые случаются только в баснях пьяных менестрелей. Но с другой стороны, вряд ли она стремилась бы туда так настойчиво, если бы этого человека там не было. А может... может, Диз давно знала, что он здесь, а сообщение Оракула касалась чего-то совсем другого, о чем Глодер и не подозревал?.. И если так, мог ли он мешать ей?

«Пять минут,– лихорадочно подумал он.– Если она не выйдет через пять минут, я пойду туда».

Он стоял, согнувшись в кустах, и считал удары сердца, глухо клокотавшего в горле, даже не замечая, что сжимает рукоять меча. Когда сердце простучало триста раз, а Диз так и не вышла из дома на склоне пологого холма, Глодер выпрямился и шагнул вперед. Солнце ударило ему в глаза, а потом вдруг стало красным.

Он не понимал, что произошло, пока не почувствовал боли. Она вспыхнула в спине, между лопаток, и злобно вгрызлась в позвоночник, пронзая его насквозь. Потом вдруг заболела грудь, тупо, тяжко. Глодер выронил оружие, опустил голову и увидел багровое пятно, расплывающееся на солнечном сплетении. А посреди него – кончик меча, слабо блеснувший на солнце.

* * *

Диз рывком высвободила меч, позволив Глодеру с хрипом опуститься на землю. Несколько раз всадила клинок в землю, потом толкнула распластавшееся перед ней тело ногой. Глодер неуклюже перевернулся на спину и уставился в заштрихованное сосновыми ветками небо.

– Дурак,– процедила Диз и сплюнула. Она знала, что ничего толкового из этого не выйдет. Ей надо было сразу отказать, как только он вздумал сопровождать ее, еще в лагере. Не пришлось бы возиться.

Она сразу поняла, что Глодер идет за ней по тропе. И страшно разозлилась. Больше на себя, чем на него, потому что в сложившейся ситуации она была виновата сама. Видят боги, Диз не хотела его убивать. Она испытывала к нему... какие-то теплые чувства. Но он был слишком настырен. Да, именно настырен. Это ее всегда раздражало.

Диз затащила тело подальше в кусты и вернулась в дом на холме тем же путем, каким прокралась от него сюда: меж сосен. Она подозревала, что Дэмьен уже где-то недалеко. Судя по всему, он возвращался другой дорогой, хоть она и не могла понять почему. Что ж, пусть приходит. Она ждет.

Женщина, которую она оглушила, лежала в углу комнаты, там, где Диз ее оставила. Это была та самая женщина из видения, темноволосая, душистая. И в первый миг, когда она подняла голову на звук шагов, выражение ее глаз было таким, каким Диз видела его в храме: радостное облегчение и любовь. Не попытка притвориться счастливой. Настоящее счастье.

Диз ударила женщину прежде, чем выражение ее глаз успело измениться. Она уже поняла, что Дэмьена здесь нет. Но обрывок его мыслей, скользнувший перед ней в темной синеве, позволял ей надеяться, что он придет. И придет скоро. Потому что он думал об этой женщине (Клирис, вспомнила Диз, так ее зовут); даже тогда, три года назад, после всего случившегося между ними, среди крови и огня он думал о ней. Ведь Клирис любила его.

Эта мысль, мысль о том, что его могут любить, разозлила ее еще больше. Когда женщина упала, Диз снова ударила ее рукоятью меча, на этот раз по лицу. Потом еще раз. Убедившись, что женщина больше не представляет собой проблемы, Диз выскользнула из дома и незаметно подобралась к шпионившему за ней Глодеру...

А сейчас, вернувшись в дом и едва переступив порог, она остановилась, увидев что-то белое, сверкнувшее в каштановых волосах женщины. Диз протянула руку, дотронулась до него указательным пальцем. Посмотрела, потом вытерла дрожащую руку о штанину. Ее всегда пугали оголенные человеческие кости, хоть она никому бы в этом не призналась. Вид крови она выносила – пожалуйста, сколько угодно,– но не костей. По ее горлу внезапно прошла судорога.

– Я разозлилась,– внезапно умоляюще прошептала она, до смерти напуганная этим белоснежным пятнышком на кроваво-каштановом фоне.– Я зла-зла-я-очень-зла...

Она всхлипнула, прижала ладони к пылающим щекам. С тех пор, как она переступила порог обители Серого Оракула, что-то шло не так. Она не узнавала себя... не верила себе. И, кажется, начинала себя бояться.

Присев на корточки, Диз отодвинула прядь волос женщины, открывая всю рану. Ее познания в медицине имели существенные пробелы, но здесь и без диплома лекаря было ясно, что рана смертельна. Однако Клирис еще дышала: неглубоко, часто и прерывисто. Диз беспомощно осмотрелась, пытаясь увидеть хоть что-то, чем могла бы ей помочь, потом, отчаявшись, просто оторвала от рукава рубашки небольшой лоскут и прикрыла им рану. Белая ткань немедленно окрасилась в ярко-алый цвет.

– Прости,– пробормотала Диз.– Зря ты с ним связалась.

Она выпрямилась, отвернулась от умирающей женщины и подошла к окну. Дорога была видна отсюда как на ладони, и Диз отодвинулась в сторону, чтобы не быть замеченной с улицы. Теперь ей оставалось только ждать.

Она подставила к окну стул, с которого поднялась женщина при ее появлении, закинула ногу на ногу и положила обнаженный меч на колени. Когда Дэмьен войдет, она просто снесет ему голову. И все. А потом, наверное, упрет рукоятку меча в пол, направит острие себе в грудь и упадет на него. Так будет лучше. Для всех. Раз уж у нее нет другого выбора.

– Диз, что за ерунда?!

Она порывисто обернулась на непривычно звонкий детский голос. Девочка в синем стояла у головы часто дышащей женщины и, скрестив руки на груди, неодобрительно смотрела на Диз.

– Что это ты задумала, а?!

– Я...– пролепетала Диз.– Я... не знаю... Посмотри на нее! – внезапно выкрикнула она.– Я этого... не хотела!

– Ты не хотела видеть голую кость, это правда. Мерзкое зрелище.

Диз сглотнула, метнула быстрый взгляд на умирающую женщину и снова перевела его на девочку в синей тунике.

– Я просто убью его,– тихо сказала она.– Просто убью, потому что, если он снова сбежит, у меня может не быть другого шанса. Понимаешь? А значит, все зря.

– Ах, Диз! – рассмеялась девочка.– Ты еще такой ребенок! Взгляни вокруг! Это ли не уединенное местечко, о котором ты мечтала?

Диз взглянула на нее с удивлением, потом осмотрелась, оценивая бедную обстановку хижины, словно видела ее впервые. И тихая понимающая улыбка стала раздвигать ее губы.

– Теперь даже проще, чем раньше,– прошептала девочка.– Тебе не надо его никуда отвозить. Он сам придет сюда. Вокруг ни одного дома... Никто не будет знать, что вы здесь вдвоем, и у тебя будет достаточно времени, чтобы сделать все как надо.

Диз слушала, и ее улыбка становилась шире.

– Поэтому выкинь из головы эти глупости,– небрежно сказала девочка.– Ты пустишь в ход свой меч, но иначе.

– Иначе,– счастливо откликнулась Диз.

Девочка кивнула и тоже улыбнулась, медленно, странно, словно они говорили о совсем разных вещах, и она, в отличие от Диз, это понимала. Но девочка в синей тунике улыбалась так редко, что Диз не заметила странности это улыбки. Для нее это была просто улыбка.

– Так что жди, Диз. Наберись терпения и жди. Он придет.

– Придет? – с надеждой переспросила та.

– Конечно,– кивнула девочка и посмотрела на Клирис.– К ней.

Диз обернулась и тоже взглянула на нее. Женщина мелко дрожала всем телом, ее скрюченные пальцы колотились об пол, но глаза оставались закрыты. Начиналась агония.

– Он придет к ней,– удивленно проговорила Диз, и вдруг все встало на свои места. И чужая смерть, принятая от ее руки, и то, какой была эта смерть,– все это не имело значения по сравнению с тем, что она получала взамен.

Диз повернулась к окну и стала ждать.

* * *

Когда Дэмьен вышел из Серого храма, солнце уже скрылось за кромкой сосен. Дорога больше не была пустынна: невдалеке, на обочине, сидел человек, смотревший на храм. После минутного колебания Дэмьен решил не сворачивать на тропу, чтобы не обнаруживать ее – ему не хотелось раскрывать свой маленький секрет, хотя он сомневался, что еще когда-нибудь воспользуется лесной дорогой. Впрочем, ему все равно некуда было торопиться.

Все, что показала Гвиндейл, сейчас казалось пережитым вчера. И он снова думал об этом – в точности, как тогда, три года назад, шел и думал, неторопливо, удивленно, так, как размышляют над очевидной истиной, по непостижимой причине открывшейся только теперь.

Дэмьен думал о мести. О ненависти – и о мести, причине и следствии этой ненависти. Он довольно много знал и о том, и о другом, но исключительно понаслышке, как о давно потерявших актуальность архаизмах – ну, вроде девичьей стыдливости, мода на которую была в незапамятные времена. И с местью так же. Последние триста лет мир горел в огне. Пламя порой затихало, но никогда не гасло окончательно. Эта страна нуждалась в железном кулаке. Сотни мелких графств, принадлежащие всем сразу и никому в отдельности, были предметом постоянных раздоров между дворянами. Время от времени кому-то из них удавалось отвоевать лишний клочок земли, но удерживать его дольше десятка лет мало кто мог,– как правило, сразу после смерти захватчика его дети благополучно изгонялись более ретивым соперником. Если у власти в это время находился более-менее суровый монарх, схватки оставались в рамках междоусобиц. Но тридцать лет назад король умер, не оставив совершеннолетнего наследника, и разразилась самая страшная и кровопролитная гражданская война в истории. Все десять лет Регентства, пока будущий монарх подрастал под опекой своего бесхарактерного и недостаточно тщеславного дяди, дворяне широко пользовались отсутствием санкций и творили безудержный разбой на землях соседей. Воцарилась анархия, безумная жажда наживы стала главным стимулом любых действий. Дворяне понимали, что такая ситуация не вечна, и использовали предоставленные им возможности в полную силу. Группа патриотов, попытавшаяся совершить переворот и установить деспотию, способную остановить войну, была безжалостно вырезана. Королевская семья укрылась в хорошо укрепленной столице и со стороны наблюдала за бесчинствами своих вассалов. Те, в свою очередь, и не замышляли покушаться на Величество: с одной стороны, им это было невыгодно, поскольку регент придерживался удобной для дворянства политики, а от мальчишки-короля неприятностей ожидать не приходилось; с другой – и это, пожалуй, главное – они были слишком заняты драками за лишнюю кость, чтобы думать о большем.

Как раз в то золотое время и посчастливилось родиться Дэмьену. Его отец был наемником в мелкой армии одного из особо рьяных баронов, за неимением средств набиравшего войска из всякого сброда, в надежде скомпенсировать малое количество солдат их свирепостью. Мать Дэмьена была младшей дочерью мирного торговца пряностями, жившего в прекрасном городе Эсдоне. Армия барона смела белые башенки города с лица земли и вошла на его украшенные цветами улицы сквозь дымящиеся обломки стен. Барон, довольный легкой победой, на два дня отдал город в распоряжение своих солдат. Отец Дэмьена вместе с толпой пьяных дружков ворвался в лавку торговца пряностями, не глядя рубя направо и налево, и замер, сраженный палящей синевой в ужасе распахнутых глаз. Эта синева заставила его опустить меч и велеть своим ребятам убираться к черту. Он был старшиной отряда, и его послушались. Когда разрушенный зал опустел, солдат сказал дрожащей от ужаса семнадцатилетней девушке, чтобы она не боялась, и, повалив ее на пол, зверски изнасиловал среди остывающих тел родных. Потом встал, застегнул штаны, потупив взгляд в пол, словно набедокуривший мальчишка, и, отвернувшись от рыдающей девушки, убрался прочь. Он изнасиловал еще многих за те два дня, но в живых оставил только ее.

Барон свез в Эсдон постоянный гарнизон и милостиво разрешил выжившим в резне горожанам остаться. Идти им было некуда, повсюду гремели бои, и город понемногу восстановился, хотя белые башенки остались разрушенными, а улицы больше не украшали цветами. Младшая дочь торговца пряностями оправилась от шока, отодрала половицу, под которой ее отец прятал деньги на черный день, отстроила лавку и продолжила родительское дело. Она была сильной девушкой. Когда через два месяца после ухода войск барона она обнаружила, что беременна, то неделю провела в непрекращающихся рыданиях, а потом успокоилась и стала жить дальше. Она была очень сильной девушкой.

Стойкое отвращение к мужчинам, приобретенное ею после короткого знакомства с ее первым и послед– ним любовником, не позволило ей выйти замуж. Она родила от насильника сына и была несказанно счастлива, обнаружив, что мальчик очень похож на нее. Он рос тихим, улыбчивым, ласковым, словно котенок, и младшая дочь торговца пряностями начинала верить, что дитя насилия ничего не взяло от своего отца. Лучшего утешения для бедной женщины нельзя было придумать.

А потом пришла другая армия. Отсутствие белых башенок сделало осаду еще легче. И снова довольный феодал потешил своих воинов, и снова по окровавленному городу покатилась волна пожаров и убийств. Через месяц после того дня, когда сыну младшей дочери торговца пряностями исполнилось пять лет, его отец переступил порог некогда разграбленного им же дома, пьяный вусмерть и злобно хохочущий над похабными шутками новых друзей, которых он сменил так же легко, как и господина. Он мимоходом порубил заметавшихся слуг и занес меч над русой головой мальчишки, некстати подвернувшегося под ноги, но в этот миг замер, ослепленный пронзительной синевой глаз, полыхнувшей на него с побелевшего детского личика. Несколько мгновений он, давным-давно забывший и этот город, и этот дом, потрясенно смотрел на окаменевшего у его ног ребенка, а потом повернул голову на яростный крик женщины, подлетевшей к ним, словно взбешенная орлица, упавшей на колени и прикрывшей сына своим телом. Потом она подняла голову, и сквозь растрепавшиеся русые волосы солдата снова полоснули те самые синие глаза.

Она узнала его и умолкла. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Солдат вспомнил, когда был в этом городе в последний раз, взглянул на застывшего в руках матери мальчика, прибавил к его возрасту год и все понял.

– Ты хочешь, чтобы наш сын жил? – спросил он.

– Мой сын! – с ненавистью выкрикнула она.– Это мой сын!

– Если ты хочешь, чтобы он жил, ты отнесешь его наверх и скажешь, чтобы он оставался там. Ты поняла?

Она поняла. Все поняла – даже больше, чем он сказал. Она осознала, что ей придется пройти через это снова и что этот человек, этот зверь не хочет, чтобы их сын стал свидетелем того, как будут насиловать его мать.

Она отнесла ребенка наверх и велела ждать ее возвращения, хотя знала, что не вернется. Потом спустилась вниз, где была изнасилована и убита. На этот раз – убита. Потому что у отца ее сына были определенные планы, а он подозревал, что эта женщина скорее умрет, чем даст подобным планам воплотиться в жизнь.

Засунув окровавленный меч в ножны, солдат поднялся на второй этаж и отыскал комнату, в которой, сжавшись на огромной кровати, сидел его пятилетний ребенок.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Дэмьен,– чуть слышно ответил тот.

– Дэмьен, ты знаешь, кто я?

– Н-нет, сударь.

– Я твой отец.

Глаза мальчика недоверчиво распахнулись, и в следующий миг он поразил очерствевшего в боях наемника, расплывшись в счастливой улыбке.

– Отец! – в восторге повторил он.

– Да. Хочешь поехать со мной?

Улыбка сбежала с бледных детских губ.

– А мама?

– Я уверен, мама не будет против,– ответил солдат и улыбнулся.

Не дав мальчику времени возразить, он схватил его огромными мозолистыми руками. Ребенок ткнулся лицом в обтянутое кольчугой плечо и инстинктивно прижался к нему, вдыхая запах кислого вина и крови своей матери. Он чувствовал силу и интуитивно знал, что только сила сейчас поможет ему остаться в живых. Поэтому он не стал плакать и звать мать. Тогда.

А солдат принял его молчание за признание и довольно улыбнулся.

Отец сделал его убийцей. Дэмьен держал меч в руках с шести лет – заботливый родитель специально заказал для него маленькое и легкое, но смертоносное оружие, велев никогда с ним не расставаться. Тренировки длились по семь-восемь часов в день, проходя среди воя катапульт, звона скрещивающихся мечей и стойкого запаха пота, смешанного с кровью.

Три года спустя четырнадцатилетний наследник был наконец коронован, и наступило памятное правление Гертольда Жестокого. Он начал царствование с того, что казнил две трети дворянства, а их земли роздал своим сторонникам и богатым мещанам, даровав им титулы. Анархия сменилась безжалостной тиранией, но эта тирания принесла мир. Для отца Дэмьена настали тяжелые времена. Но такие, как он, не пропадают, и бывший наемник присоединился к банде разбойников, со временем организовав их вокруг себя. Они грабили, насиловали, убивали – для них ничего не изменилось. Дэмьену предстояло стать правой рукой отца, а впоследствии занять его место. И никого не интересовало, что сам Дэмьен этого не хочет.

– Пойми, малыш,– говорил ему отец в редкие минуты хорошего расположения духа,– все, что имеет ценность,– это золото и твоя собственная жизнь. Именно в таком порядке, потому что твоя жизнь стоит чего-то лишь тогда, когда у тебя есть золото. Это грустная правда нашей эпохи. Но выбирая между своей жизнью и золотом, выбери первое. Потому что на хрена тебе золото без жизни, верно? Однако всегда помни одну очень важную вещь: для других твоя жизнь – это последнее, что имеет значение. Для меня в том числе, малыш. Да, это хреново, но таковы законы природы. Жизнь – это все, если она твоя. Жизнь – ничто, если она чужая. Помни это, и ты будешь жить долго.

И со временем Дэмьен убедился, что его отец прав. За годы странствий с армией, а потом и с кочевой бандой ему пришлось повидать немало. Он видел солдат, визжавших от ужаса и валяющихся в ногах его отца с потемневшими от дерьма штанами. Видел купцов, отказывающихся платить выкуп за собственных детей. Видел торговцев, швыряющих навстречу грабителям своих дочерей с воплями: «Возьмите ее, сволочи, только меня не трогайте!» Видел мужчин, которые стояли на коленях, молитвенно сложив руки, пока насиловали их жен, а потом, когда насильники, наглумившись, уходили, бросались тушить горящий амбар. Правда, порой он слышал, что бывает иначе, но не видел – никогда.

Поэтому он знал, что ненависти, которую испытывала к нему Диз, не бывает. О, ненависть как таковая, конечно, есть. Ненависть к тому, кто грабит и убивает тебя, ненависть к тому, кого грабишь и убиваешь ты. Или ты, или тебя. Вас всегда двое. И никогда, никогда не вмешивается третий. Так было давным-давно, в те времена, когда война не была перманентной, когда она еще не стала жизнью. Ненависти за других больше не существовало, как и страха,– были только ненависть и страх за себя.

Хотя... порой он чувствовал, что это не все. Что это неправильно, а если и правильно – то не всегда. Когда он впервые собственноручно убил человека, ему было десять лет, и тогда он узнал, что значит ненавидеть. Отец решил, что пора ему бросать детские забавы и браться за настоящее дело. Он поставил связанного пленника перед Дэмьеном на колени, вложил меч в руки сына и сказал: «Бей. Смотри ему в глаза и бей». Дэмьен смотрел, но ударить не мог. Он не хотел. Он не понимал зачем. Отец заметил его колебания и ударил сына по лицу закованной в сталь рукой. «Бей, щенок,– сказал он.– Что я, зря с тобой пять лет панькался?! Бей, или я сделаю с тобой то же, что сделал с твоей матерью». Он впервые заговорил о матери Дэмьена. Раньше никогда не заговаривал, а Дэмьен не спрашивал. Он совсем не помнил ни младшую дочь торговца пряностями, ни светлый город Эсдон. Ему казалось, что его жизнь началась здесь, среди крови, вони и копоти, среди позвякивающего железа, ржания коней и пьяного хохота, и он не хотел, он боялся знать, что было до этого, потому что попытка сравнить то, что у него есть, с тем, что у него украли, свела бы его с ума. В конце концов, ему ведь было всего десять лет.

И он ударил. Не потому, что боялся повторить судьбу матери. Потому, что боялся узнать, какой была эта судьба.

Природа наделила его талантом убивать, и он понял это довольно скоро. А в тот раз просто смотрел, как меч входит в тело, словно в масло, и как оседает труп, перенося свой вес на руку Дэмьена. Он рывком высвободил меч, взглянул на залитое кровью тело, и его вырвало. Отец выпорол его за эту недостойную воина чувствительность, но не слишком сильно – он был доволен своим учеником.

Потом, когда стало очевидно, что никто в банде не умеет убивать так быстро, чисто и ловко, как Дэмьен, его отцу пришла идея брать заказы от дворян. Теперь, когда за убийство могли повесить, улаживать раздоры стало гораздо затруднительнее. Наем убийц тоже оказался делом рисковым, так как эти ребята по старой памяти действовали широко, с душой, а потому были нерасторопны и частенько попадались. Пытками из них без особого труда вытягивали имя заказчика, и господина графа вздергивали на одной виселице с нерадивым исполнителем. Такие, как Дэмьен, оставались исключением. Они были неуловимы, а потому с ними охотно имели дело. И платили за это весьма щедро.

Первое время Дэмьен сопротивлялся идее сделать из него наемного убийцу. Он сбежал из банды, включавшей к тому времени всего десяток головорезов, старых друзей его отца, с некоторыми из которых тот воевал еще при Эсдоне. Его поймали и избили до полусмерти. Он оправился от побоев и снова сбежал. Его снова поймали, снова избили и подвесили за руки к ветке дерева, расположенной в десятке футов над землей. Когда шесть часов спустя его сняли, у него были вывихнуты кисти и оба плечевых сустава, растянуты сухожилия, но в глазах своего сына бывший солдат по-прежнему видел лишь глухую отрешенную ярость, все эти годы неумолимо напоминавшую о его матери.

Старый наемник был неглупым человеком. Он больше пальцем не тронул Дэмьена, более того, осел в разграбленном замке и несколько месяцев выхаживал сына, который первое время даже не мог есть самостоятельно. Когда много времени спустя руки Дэмьена вернули былую ловкость и силу, отец сказал ему:

– Давай сделаем так. Ты убьешь одного человека. Только одного. Потом вернешься в то место под видом путника, попросишь ночлега и посмотришь на его близких, послушаешь, о чем они будут говорить. Если после этого тебе все еще будет так противна мысль о том, чтобы стать наемником, я отпущу тебя, и мы больше никогда не увидимся. Ты станешь делать, что хочешь.

Это был нечестный договор, но четырнадцатилетний Дэмьен об этом не подозревал. Его отец ничем не рисковал. Он знал, что люди завистливы, эгоистичны и жестоки. И знал, что его сын помимо внешности унаследовал от матери эту отвратительную, типично женскую веру в невиновность. Ему просто надо было показать, как все обстоит на самом деле. Надо было убедить его в том, что люди злы, что жертва всегда за– служивает смерти, и лучшее доказательство тому – равнодушие людей, которых она считала близкими.

Жизнь – это все, когда она твоя, и ничто, когда она чужая.

Отец Дэмьена, сложись его судьба иначе, мог бы стать философом. Он имел дар убеждения. И, что хуже всего, он был почти прав.

Дэмьен остался с ним. К шестнадцати годам он стал одним из самых известных наемных убийц. К тому времени Гертольд Жестокий умер от руки заговорщиков, не примирившихся с новыми порядками. Детей ему королева родить не успела. Его наследник, тот самый бесхарактерный дядя, разумно пошел на компромисс и существенно смягчил законы. Междоусобицы возобновились, хотя и не приобрели прежнего размаха. Но заказные убийства по-прежнему карались смертью, а потому дворяне, решившие захватить земли кузенов без помощи войск, все так же нуждались в исполнителях. Банда отца Дэмьена процветала за счет гонораров сына своего главаря, наслаждаясь иждивенческой жизнью и ошибочно считая Дэмьена все тем же молчаливым безропотным мальчишкой, в которого без труда можно вколотить ум-разум. Дэмьен терпел их довольно долго, потому что не знал, сможет ли выжить без той регулярной подпитки цинизма, что поставлял ему отец. Он нуждался в этой подпитке, хоть и не хотел признаться себе в этом. Нуждался в трезвом, незамутненном взгляде на реальный мир, в том взгляде, который держал его на плаву, позволяя безбедно существовать и при этом спать крепко и без сновидений. Но незадолго до своего семнадцатилетия он вдруг осознал, что эта подпитка ему больше не нужна. Она теперь была в нем самом.

«Жизнь – это все и ничто»,– в тысячный раз подумал Дэмьен и, осознав, что наконец верит в эти слова, стал свободен.

Он убил их всех. Зарезал, как свиней, когда они храпели вповалку после очередной попойки. Отца он убил последним. Всадил клинок в его округлившийся к тому времени живот и выдернул меч прежде, чем тело стало оседать. Отец успел проснуться и потрясенно смотрел Дэмьену в глаза, как сам учил, хрипя что-то о его матери. Дэмьен не слушал. Ему не было дела до своей матери. Он убил всех этих людей не за то, что они сделали с ней (хотя он так и не узнал, что именно), а за то, что они подвесили его на ветке дуба, когда ему было четырнадцать лет, и за те три месяца, что он провалялся с вывихнутыми руками, не зная, станет ли когда-нибудь снова полноценным человеком. Он убил их, мстя за себя. Не за своих близких. Он ничем не отличался от других.

А потом была Диз. И она отличалась. Она посвятила свою жизнь мести за тех, кто был ей дорог, и одна мысль об этом едва не сводила Дэмьена с ума. Ведь это означало, что могли быть еще такие, как она. Он же не проверял каждый раз. Сначала – да. Он возвращался на место убийства, говорил с людьми, близкие которых умерли от его руки, и все, что он видел на их лицах и слышал в их голосах,– равнодушие, прене– брежение, а порой и облегчение. Облегчение было хуже всего. Оно вынуждало Дэмьена верить, что принесенная им смерть делает кого-то счастливее, и это оказалось убийственно удобным оправданием. Потом, с возрастом, эйфория прошла, и ему стало просто все равно. Потому что он знал – как бы то ни было, другим тоже все равно. Иначе существовала бы ненависть не за себя.

А ведь она существовала. Как оказалось, Дэмьен просто о ней не знал. И он понял, что ничто не исключает существования сотен и тысяч других Диз даль Кэлеби. Они просто не обладали ее одержимостью, ее упорством, ее силой, или поддались чувству долга, или смогли усмирить гнев. Но они были. Потому что не существует уникальных людей. Диз не могла быть и не была единственной в своей роде.

Когда Дэмьен понял это, все, чего ему захотелось,– повернуть время вспять и убить своего отца, лишь только он заговорил об убийствах за плату. Но было слишком поздно. Это стало его жизнью. Он не умел делать ничего другого, он не мог чувствовать иначе. Но осознание того, что отец лгал, приводило его в беспомощную, почти детскую ярость. Потому что эта ложь убила его руками сотни людей, жизнь которых не была ничем. Их жизнь была всем. И, как оказалось, не только для них самих.

Тогда Дэмьен пришел к Клирис. Он надеялся, что она сумеет вернуть ему его настоящего, такого, каким он стал бы, не забери его отец из Эсдона много лет назад. Но и эта попытка опоздала. Он слишком долго притворялся убийцей. Он привык к этой роли. И он, тот, кто так долго и упорно отвергал свое умение, потому что оно шло вразрез с его душой, в конце концов подчинил умению душу.

Жизнь – это все и ничто.

Его жизнь была ничем.

Он сказал Гвиндейл: я хочу знать, что Диз отняла у меня и как это вернуть. А ему всего лишь требовалось осознать то, что он только чувствовал эти три года. Ее ненависть. И ненависть тысяч людей, у которых он отнял близких, воплощенная в ненависти этой девушки. И в ее глазах – так похожих на его собственные. Теперь он знал, что видел отец, глядя ему в глаза.

Что она отняла и как вернуть... Глупый вопрос. Она отняла иллюзию. Отняла щит, которым он прикрывал привычный и удобный мир. А вернуть это невозможно. Но и без этого – невыносимо. Оно слишком глубоко въелось в него, и неудавшаяся попытка зажить нормальной жизнью тому подтверждение. Что же остается?..

Вейнтгеймские друиды.

Дэмьен никогда не верил в богов. Они были ему безразличны. Мысль о том, чтобы посвятить остаток жизни служению им, казалась просто смехотворной. Но Гвиндейл знала, что говорит,– знала, как спасти ему жизнь.

Теперь осталось решить, хочет ли он этого.

Дэмьен не боялся смерти. Он был с ней на «ты» и не сомневался, что она будет к нему добра. Но так же он знал, что жизнь – это все, когда она твоя собственная. И что, когда Диз приставит лезвие меча к его горлу, он захочет жить. Даже если ему будет казаться, что нет. К тому же он понимал, что она не заинтересована в том, чтобы его смерть была быстрой. Бугристый шрам на его щеке лучшее тому доказательство. Это было обещание боли... и напоминание об этом обещании, напоминание, которое всегда оставалось с ним. Захочет ли он такой смерти? Позволит ли ей убить себя и отпустить их обоих? Нет. Не позволит. Он будет драться до последнего, потому что жизнь – это все, будет драться и убьет ее, эту так рано состарившуюся полубезумную девочку, сломавшую всю свою жизнь, чтобы отомстить ему за смерть родных.

Он не хотел убивать ее. Никого больше, никогда – особенно ее. Поэтому у него нет другого выхода. Ради своей жизни. Ради ее жизни.

Потому что жизнь – это все. И не только если она твоя собственная.

Дэмьен вздрогнул, вынырнув из затопивших его воспоминаний, и обнаружил, что стоит в конце проселочной дороги, у подножия пологого холма, и смотрит на дом Клирис. Он не помнил, как оказался здесь. Гвиндейл не отпустит меня так просто, со слабой усмешкой подумал он. Это все еще сон.

И Клирис – часть этого сна. Не самая худшая его часть... Но и не лучшая. У этого сна вообще нет «лучших» частей. Он тягучий, сырой и затхлый, как гнилой болотный туман. И если уж Дэмьен решил вы– браться из этого тумана, вряд ли это возможно путем перемещения в ту его часть, сквозь которую с трудом пробиваются лучики солнца. Ведь они просто освещают туман, но не делают его реже.

«Нужно хотя бы попрощаться с ней»,– виновато подумал Дэмьен и шагнул вперед, но тут же остановился. Нужно ли? Он пришел сюда три года назад, после события, перевернувшего его жизнь, и это оказалось ошибкой. Сейчас, после другого события, за– ставившего его переосмыслить и понять то, первое, он собирался повторить эту ошибку. Что он скажет ей? Прости, любимая, прощай? Смешно... Он не обещал ей вернуться. Она должна была знать, что это означает. Значит, она готова. А он – нет. Он не готов сказать ей в глаза то, о чем не переставая думал эти три года, а если бы он сейчас решил подняться на этот холм и в последний раз переступить порог дома Клирис, это обязало бы его быть честным. Нет, хватит. Они выдумали друг для друга достаточно боли, чтобы терпеть еще и настоящую. Может быть, боги будут милостивы, и ей удастся его забыть. Насчет себя он почти не сомневался.

Дэмьен поднял голову, щурясь от бьющего в глаза розовеющего солнца, и в последний раз посмотрел на дом, в котором пытался научиться быть счастливым.

«Я хотел любить тебя, Клирис»,– подумал он и, развернувшись, пошел прочь по пыльной деревенской дороге.

Солнце укоризненно смотрело ему в спину.

* * *

Диз видела, как он вышел из клубящейся желтой пыли, как остановился посреди дороги, глядя вверх и слегка щурясь от бившего в глаза солнца. Он совсем не изменился. Только усталость затаилась в опущенных уголках рта. И шрам... Но Диз ожидала его увидеть.

Она откинулась на спинку стула, медленно отодвинулась назад, отталкиваясь ногами. Деревянные ножки заскрипели по дощатому полу. Обвив пальцами рукоятку меча, Диз смотрела, как Дэмьен стоит у подножия холма, глядя вверх, невыносимо долго, невыносимо неподвижно, смотрела, как он разворачивается, как бросает короткий взгляд через плечо, смотрела, как он идет прочь, как вступает в дымку придорожной пыли, как тает вдали.

Диз закричала. Она думала: «Нет, нет, нет!», но кричала совсем не это. Она вскочила, потом на миг замерла, задыхаясь и судорожно глотая слезы, градом хлынувшие по пылающим щекам. Бросила один – только один – взгляд на то, что осталось от женщины Дэмьена. Закрыла глаза. И рванулась прочь.

Он выигрывал у нее не больше пяти минут. И он шел, а она летела. Теперь ей было все равно. Пусть не так... пусть неправильно. Но она должна была убить его. О Господи, должна. И не важно как (нет, Диз, нет, важно, ты ведь знаешь), нет, не важно – главное, что он наконец умрет и заплатит за то, что отнял у нее.

Пыль тихо шепелявила под ее ногами, взметавшими гальку. Диз бежала за ним, теперь уже – в самом деле за ним, почти поймав то, что слепо и неуверенно ловила долгие годы, почти догнав, почти коснувшись пальцами.

Она пробежала совсем немного.

Услышала свист, тихий, пронзительный и – ей так показалось – насмешливый. Словно стрела за ее спиной все знала – все, даже то, чего пока не знала она сама. Левое плечо вспыхнуло и загорелось, вопя от боли. Диз споткнулась, неловко взмахнула руками и с коротким выдохом рухнула на колени в пыль, клубящуюся в солнечных лучах. В глазах мутнело, очень быстро, слишком быстро,– но она все же повернула голову и уставилась на толстый шип наконечника, издевательски пялившийся из густо-красной сердцевины разодранной плоти. Диз привстала на одно колено, завела правую руку за плечо. В пальцах, обвивших арбалетный болт, как и во всем теле, отчаянно билась то ли мысль, то ли уже инстинкт: нет! не теперь! не так! Встать и идти, бежать, догнать, убить!.. Медленно, медленно, а потом быстро-быстро!.. И снова медленно... Как... как вытекает сейчас кровь из пробитого стрелой плеча и как...

Диз рванула, уже встав на ноги, уже шагая по дороге,– дальше, снова, за ним. Дерево коротко хрустнуло и осталось в пальцах окровавленным обломком. Не сбавляя шаг, Диз перехватила конец болта, торчавший из плеча спереди, моргнула, стряхивая с век заливавший глаза пот, но лучше видеть не стала, нет, не стала... потому что все равно глаза что-то заливает... что-то еще... что-то...

Она дернула стрелу из плеча, и жаркий липкий поток хлынул ей на грудь и живот. Диз на миг остановилась, изумленно разглядывая оживленный алый фонтанчик, весело бьющий из развороченного куска мяса, кажется, недавно бывшего частью ее тела... А сейчас то, на что она смотрела, мало напоминало плоть: на ее месте почему-то оказался кривой чурбан с гнилостным дуплом, и Диз могла сунуть в это дупло палец, если бы захотела, и ей не стало бы больно...

Ей больше не будет больно...

Вот... уже...

Не больно.

То, что осталось от Клирис,– насквозь пропитанное кровью, содрогающееся, безумное и почти (почти...) бездумное тело,– сползло с подоконника, оставляя за собой широкий маслянисто-красный след. Арбалет выскользнул из сведенных судорогой пальцев и с гулким стуком упал на почерневшие доски пола.

А тот, кого она продолжала любить на руках смерти и даже дальше, шел по серо-желтой дороге. Он не знал о том, что происходило в мире, который он оставил. Он ни разу не обернулся.

Солнце укоризненно смотрело ему в спину.

* * *

Дэмьен пил и не пьянел. Хотя как раз теперь можно было напиться всласть – можно, потому что не нужно. Ему нечего топить в вине, нечего опасаться, не приходится то и дело бросать взгляд через плечо,– а значит, и ясность взгляду больше не нужна, во всяком случае меньше, чем прежде... А дурман не брал – не шел и все тут, оставляя сознание до одури ясным.

За соседними столами гулко стучали кружками, хохотали, орали песни и смачно матерились. В трактире было шумно, людно – как и в любом подобном заведении на достаточно широком тракте в достаточно поздний час. Дэмьену не мешали пьяные гуляки, наводнившие трактир, а они его не замечали; он отметил про себя, что все складывается как нельзя лучше. И только потом вдруг вспомнил, что теперь это не имеет никакого значения.

Вот так... Стоило ему покинуть Клирис, и давно забытые инстинкты возвращаются с прежней четкостью – и своевременностью. Впрочем, он уже имел возможность убедиться в этом позавчера в деревенской таверне, из которой вышел с окровавленными руками и развороченной душой. Кем же все-таки была для него Клирис? Барьером? Хранителем? Тюрьмой? Дэмьен сомневался, что когда-нибудь поймет это, что узнает, благословлять ее или проклинать. Впрочем, ему было кого проклинать. Но даже теперь, когда от Клирис его отделяли три десятка миль, два дня пути и инстинктивно принятое решение, запорошенное серо-стальным силуэтом Гвиндейл, он продолжал думать об этой странной и страстной женщине, как о давно умершей сестре,– такой родной и такой безнадежно далекой.

«Хотел бы я знать, что она во мне нашла»,– мрачно подумал Дэмьен.

– Не позволите присесть, сударь?

Дэмьен поднял глаза. У противоположного края стола, развязно опершись на меч, стоял высокий худощавый мужчина и вопросительно смотрел на него.

Дэмьен молча кивнул, то ли на стул, то ли просто в знак согласия. Мужчина немедленно выпрямился, отодвинул скрипучий табурет, вальяжно расселся, вонзив в заляпанную скатерть острые локти и протянув длиннющие ноги под столом. Меч он поставил рядом, со стороны Дэмьена. Тот мимоходом, по старой, неумолимо возвращавшейся привычке оценил оружие. Длинный палаш, не очень тяжелый, с вычурной рукояткой, инкрустированной серебром, в просторных ножнах. Должно быть, на спине носит.

– Девка, пива! – крикнул мужчина и повернул к Дэмьену острое бледное лицо с такими же острыми и бледными глазами: – Простите, если помешал, сударь, да только тут такой сброд собрался, порядочному человеку присесть негде...

Дэмьен пристально смотрел на говорившего, невольно досадуя на себя за то, каким привычным было всколыхнувшееся в нем подозрение. Вполне заурядный тип, внешне смахивающий на наемника: военная выправка в сочетании с фамильярной развязностью за милю выдавала в нем солдата удачи. Должно быть, бабник – редкие рыжие волосы тщательно зализаны к блестящей макушке, пышные усы аккуратно подстрижены и напомажены,– но не пьяница – взгляд ясный, рука твердая, цвет лица по-крестьянски здоровый. Твердые мускулы, уверенные движения. Во взгляде сталь, в голосе, наряду с вежливостью, легкая насмешка.

Точно, наемник.

– Кормак Уилтон,– внезапно повернулся мужчина и протянул узкую, аристократичную ладонь.

– Дэмьен,– коротко ответил тот и спокойно ответил на рукопожатие. Ладонь наемника была жесткой и сухой, как дубовая кора, пальцы – гибкими и чуткими. Пальцы лекаря, а не солдата.

По взгляду Кормака Дэмьен понял, что тот не удовлетворен столь краткими сведениями, но большего, при всем желании, сообщить не мог. Хотя и желания-то особого не было.

Не без удовольствия выпустив шершавую руку Кормака, Дэмьен вернулся к задушевной беседе со стаканом вина, не теряя надежды уболтать алкоголь стукнуть ему в голову. Но худощавый наемник не желал ограничиваться ролью соседа по столу и полез в собеседники. В другое время... в давние времена Дэмьен, наверное, встал бы и пересел за другой стол... или встал и вышел... А в еще более давние просто посмотрел бы на словоохотливого субъекта так, что тот немедленно ретировался бы сам. Да что там говорить, в те, самые давние времена Дэмьену и в голову бы не пришло заводить знакомство с впервые увиденным в трактире чужаком.

Но сегодня, сейчас, в этой жизни они разговорились. А началось все просто: наемник посетовал на дрянное пиво, бесцеремонно заглянул в стакан Дэмьена, попросил разрешения попробовать вино, оживился, кликнул снова служанку, и вот они уже пьют вместе. За что? Ну ясное дело, за удачу. За что еще пить наемникам? Кормак принял Дэмьена за собрата по ремеслу, а тот не отрицал – к чему?

Выпили еще, и еще, потом наемник заговорил о женщинах, и по тону чувствовалось, что в этом деле он знаток. Дэмьен слушал молча, время от времени вставляя невозмутимые междометия. Выпили снова. С увеличением концентрации спирта в крови Кормак делался все красноречивее, а Дэмьен – все внимательнее. Часа через полтора он наконец оживился. К тому времени они уже перешли на «ты».

– Ну что, по бабам? – предложил Кормак, и Дэмьен кивнул, не раздумывая. Денег у него было немного – по пути из деревни, где три года мучительно текло его несостоявшееся перерождение, он заехал в трактир и договорился с хозяином насчет дров: Клирис ведь все равно продаст их ему; взял задаток, совсем мало, чтобы хватило на первое время. Судя по всему, это «первое время» окончится сегодня вечером, но в ту минуту Дэмьену было как-то отчаянно, по-мальчишески наплевать. Он праздновал... сам не зная что. Освобождение, должно быть. Знать бы только, от кого.

«Интересно... в самом деле интересно, каким я был бы... каким я был»,– пронеслось у него в голове, пока Кормак сговаривался с одной из местных шлюх; судя по всему, у него имелся большой опыт в подобных делах. Дэмьен стоял в стороне, облокотившись о стойку, и ждал, наслаждаясь звенящей легкой пустотой в голове и сердце. В самом деле, каким он был бы, если бы его отец не вернулся в радостный город Эсдон? Каким он был бы, если бы не умел двигаться как кошка, убивать как пантера,– быстро, тихо, плавно, почти танцуя? Если бы жизнь не разбудила в нем этот талант, не подарила бы оправдания, не опутала бы заботливой иллюзией? Если бы он встретил Диз даль Кэлеби лет на десять раньше?

Каким он был бы?

Вот таким, да?

А что? Не так уж и плохо. Не ему судить, как это выглядит со стороны, но внутри, в себе он восхищался этой бездумной, безответственной легкостью. Он не чувствовал себя так с той самой ночи, когда темноволосая плясунья в оранжевом платье потащила его танцевать... с той ночи, когда она пела о Вейнтгейме,– пела песню, которая возвращается, о городе, в котором он станет настоящим собой. Ему всю жизнь лгали: его отец, сделавший из него глупую ловкую машину, потом он сам, оставаясь этой машиной, потом Клирис, притворявшаяся, будто машины нет... А немолодая брюнетка спела ему о месте, в котором он в самом деле сможет научиться быть другим – сможет, а не просто попытается. И с тех пор ему больше не лгали. С тех пор ему говорили правду. Диз, Гвиндейл... и он сам.

И поэтому, занимаясь любовью с жаркой красоткой, выбранной для него наемником Кормаком, Дэмьен думал не о вдове маляра, не о женщине-оракуле, не о рыжеволосой мстительнице за других. Он думал о ней, о женщине, годившейся ему в матери, женщине с огнем в черных глазах и складками в уголках рта, о женщине в оранжевом платье, которая плясала на тлеющих углях его иллюзий, смачно припечатывая их твердыми каблуками, и пела о мосте через снег в Вейнтгейме.

Ближе к рассвету, проснувшись в незнакомой комнате рядом с дрыхнущим собутыльником, Дэмьен содрогнулся от головной боли и пополз в угол. Там его вытошнило, там он и уснул. Утром Кормак растолкал его, свежий и довольный Они похмелились вместе, молча и дружно, словно родные братья. Вяло обменялись восторгами по поводу шустрых девиц, стыдясь признаться друг другу в том, что помнят их прелести более чем смутно. Потом Кормак спросил, куда, собственно, Дэмьен держит путь.

– Так и я в Вейнтгейм! – с неуместным восторгом заявил он, получив ответ. Дэмьен, не разделявший его радости, хотел возразить... а потом понял, что не может найти предлог. Потому что нельзя использовать заявление: «Иди-ка на хрен, любезный, не нуждаюсь я в попутчиках» – в качестве такого предлога с человеком, с которым пил, гулял и откровенно беседовал ночь напролет. Даже если не помнишь, о чем.

Они покинули трактир после полудня. Вместе.

– Где твой меч? – удивленно спросил Кормак, лишь только они выехали на дорогу.

– У меня его нет,– улыбнулся Дэмьен. Память о проржавевшем товарище, оставшемся в доме Клирис, была звонкой и пустой, как его мысли в эту минуту. У него был с собой небольшой стилет в простых кожаных ножнах на случай встречи с охотниками до легкой добычи, коих немало на лесных дорогах. Этого более чем достаточно. Он не возьмет больше меч в руки. Никогда.

Кормак окинул попутчика пристальным, изучающим взглядом.

– Так чем же ты зарабатываешь на жизнь? – поинтересовался он, видимо, озадаченный тем, что Дэмьен вовсе не оказался его собратом по ремеслу.

– То тем, то этим,– пожал плечами тот.– Последние пару лет дровосеком был...

– Дровосеком,– без удивления повторил Кормак и хмыкнул.– Ну и в каких местах столько платят дровосекам, что на такую кобылку хватило?

Дэмьен усмехнулся, потрепал по холке гнедую кобылу, купленную все в той же деревне. Он отдал за нее почти весь задаток за дрова и отметил, что во взгляде конюха, пересчитывавшего деньги, не было удивления – только любопытство. Выходя, Дэмьен услышал, как он шепнул жене: «Таки свалил парень» – и почувствовал острый укол совести. Они никогда не сомневались, что рано или поздно он снова бросит Клирис. Слишком хорошо они помнили его прежнего, чтобы обмануться. Как оказалось, лучше, чем помнил он сам.

– И долго ты дрова-то колол? – Насмешливый вопрос Кормака выдернул его из коробящей, смущенной задумчивости.

– Три года,– быстро ответил Дэмьен и отвернулся, давая понять, что не расположен обсуждать эту тему.

Отвернулся – и не заметил странной мимолетной вспышки, мелькнувшей в белесых глазах его попутчика. Через минуту, снова повернувшись и видя по недоверчивому прищуру Кормака, что того все же интересует, как это человека, которого столь легко принять за солдата удачи, угораздило так долго заниматься мужицким промыслом, Дэмьен решил сменить тему:

– Зачем ты едешь в Вейнтгейм?

– За работой,– охотно откликнулся наемник, словно бы невзначай подкрутив усы.– Большой заказ мне там обещали. Крупный. А то все мелочь какая-то в по– следнее время попадается. Перевелся клиент!

– Да не в том дело, просто законы помягче стали,– рассеянно возразил Дэмьен, глядя на желто-бурую дымку, дрожащую у горизонта, там, где дорога сворачивала на север.– Теперь не каждого убийцу вешают, вот господа и предпочитают экономить. Лучше уж сиятельные ручки замарать, чем на лишнюю сотню раскошелиться.

– Да-а уж,– протянул Кормак, с ухмылкой покосившись на попутчика.– То ли дело лет пять назад... года три даже. А при жизни Гертольда и вовсе раздолье было...– он выждал паузу, словно ожидая от Дэмьена комментария, и, не получив его, разочарованно добавил: – Теперь щедрого заказчика не так-то просто найти. Вот такой меня в Вейнтгейме и ждет. А ты?..

– Что – я?

– Тебя кто ждет в Вейнтгейме?

Хороший вопрос. В самом деле, просто отличный. Дэмьен тоже задал бы его, если бы знал кому.

– Дело,– коротко ответил он.

– Женщина? – усмехнулся Кормак.

Дэмьен вздрогнул. Могло ведь оказаться, что его попутчик прав. В Вейнтгейме его ждет женщина. Некрасивая жаркая женщина, рыжая валькирия с медленной смертью на кончике ножа. Дэмьен невольно дернул щекой, прогоняя зуд из внезапно напомнившего о себе шрама. Зачем он едет в Вейнтгейм? Зачем? Лишь теперь он осмелился задать себе этот вопрос.

«А может, там она? Черноволосая плясунья из Тэберга? – мелькнула у него сумасшедшая мысль.– Стоит на мосту через снег и ждет меня... Черт, да что вообще такое этот мост через снег?»

– Кормак, ты знаешь что-нибудь о вейнтгеймских друидах? – вдруг спросил он.

Наемник бросил на него удивленный взгляд.

– Да ты никак в монастырь собрался, парень? – спросил он, и насмешка в его голосе смешалась с плохо скрытым недоумением.

«Если честно, понятия не имею»,– такой ответ был бы, пожалуй, единственным правдивым, но Дэмьен резонно рассудил, что подобное заявление повлечет за собой поток вопросов, на которые он не хотел и не собирался отвечать. В конце концов, он знал этого человека меньше суток.

– А все-таки? – настойчиво проговорил Дэмьен, и Кормак передернул костлявыми плечами.

– Да что знаю... Закрытый орден монахов-отшельников, чуть не заживо погребенных в своих храмах... Храмы эти занимают не меньше десятка кварталов, половину города, пожалуй. На люди выходят мало. Кому поклоняются, сам черт не разберет. По-моему, у них даже устоявшегося пантеона нет.

– Ты знаком с кем-нибудь из них?

– Знавал. Хотя они ребята неразговорчивые...

– Как у них проходит обряд посвящения?

Кормак развернулся в седле, теперь уже не скрывая подозрительного взгляда. Похоже, он был здорово разочарован тем, что парень, с которым он неплохо покутил накануне и в чьей компании, похоже, собирался нескучно провести путь, оказался кандидатом в друидские адепты. Дэмьен же не знал, что толкает его задавать наемнику эти вопросы: можно было бы с таким же успехом порасспрашивать про вейнтгеймских шлюх... Ведь Гвиндейл ничего не говорила о том, что он должен стать друидом. Почти ничего.

«Ты что, хочешь, чтобы я ушел в монастырь?!»

«Хочу ли этого я?»

– Ну, насколько мне известно, у них не обряд, а череда инициаций – то ли шесть, то ли семь. И, по слухам, девять человек из десяти помирают после этих плясок...

«То, что надо,– невесело усмехнулся Дэмьен.– Гвин, если ты всего лишь хотела моей смерти, можно было не засылать меня так далеко».

– Вообще у них странное отношение к жизни,– заметил Кормак.– Как по мне, все они некроманты, только прикрываются друидскими рясами. Иначе с чего это им так рьяно свои храмы оборонять, словно крепость какую? Знаешь, у них ведь целая армия там, за стенами! Воинов они охотно принимают, если те выживут, конечно. И этот их закон о святой смерти...

– Святой смерти? – резко переспросил Дэмьен, почувствовав, как что-то тревожно екнуло в груди от этих слов Кормака.

– Ну да... Друид, умерший насильственно, возводится в сан святого, а его убийца проклинается. Эти, с позволения сказать, убиенные у них считаются даже не мучениками, а богами. Им воздают молитвы, жертвы приносят – таких святынь, с мощами, полно по всему Вейнтгейму. Как по мне – что-то они с трупом, убиенным-то, делают и до того мерзкое, что душу возводят в сан святыни... Вину заглаживают, что ли?

«Диз! Диз даль Кэлеби, приходи в Вейнтгейм и убей меня! Вырежи мне язык, глаза и сердце, Диз, кастрируй меня, отрежь не спеша каждый палец на руках и ногах. А потом приходи в храм, названный моим именем, и упади на колени перед моими мощами. Или хотя бы посмотри, как друиды будут молиться мне и просить благословения у того, что ты от меня оставишь».

Дэмьен откинул голову назад и расхохотался. Кормак сдвинул брови, нервно покрутил ус, тревожно взглянул на попутчика, явно озадаченный такой реакцией. Но Дэмьену было не до него: он все смеялся и смеялся, остановившись, только когда из глаз потекли слезы.

– Да, это было бы просто потрясающе,– проговорил он сквозь смех и устало покачал головой.

«Значит, так, Гвиндейл? Значит, для этого ты послала меня в этот трижды проклятый Вейнтгейм? Ты была для меня оракулом, но не смогла перестать быть моей женщиной. Ты хотела меня спасти. Тебе все равно, кто я и кем могу стать,– ты просто хочешь, чтобы я жил, даже если мы больше никогда не увидимся. Потому что ты знаешь и я знаю: Диз не убьет меня, если я стану вейнтгеймским друидом. Ох, Гвин, глупая моя девочка...»

– Бабы там хоть хорошие?

– Чего?

– Бабы!

Рябое острое лицо Кормака растянула понимающая улыбка.

– А то,– самодовольно кивнул он.– Чего ж ты хотел? Крупный город, столица округа!

«Милая моя, глупая девочка Гвиндейл, не удалось тебе меня провести. Ты притворилась Оракулом, чтобы заставить меня жить – все равно как, все равно кем. А я так не хочу, Гвин. Потому ты и не взяла с меня платы, верно? Ведь только Оракул имеет право взимать дань, а ты мне солгала. Ты не Оракул. Не мой Оракул. Ты одна из моих женщин, и повела себя соответственно. Я поеду в Вейнтгейм, но не для того, зачем ты меня туда послала. Пересплю там с парой-тройкой шлюх, а дальше посмотрим. Я больше не хочу и не буду убивать. Но бежать тоже не буду. И не хочу. Диз даль Кэлеби, где-то ты теперь?»

– Галопом, что ли? – предложил он.

Кормак кивнул.

Пыль взвилась под копытами коней.

...И лезвие меча звенящей дугой пронеслось над головой Дэмьена.

Они только что въехали в густой пролесок, Кормак увлеченно рассказывал что-то о вейнгеймских шлюхах, которыми Дэмьен неожиданно для самого себя живо заинтересовался. Желтеющие кроны дубов и кленов понемногу сходились над их головами, коричневый сумрак прокрадывался на тропу, солнечный свет удалялся и мерк, но Дэмьен не обратил на это внимания. Ладонь Кормака, небрежно легшая на рукоять меча, также не вынудила его насторожиться. Лишь краткий свист вырываемого из ножен оружия разбудил его ото сна за миг до того, как стало слишком поздно.

Дэмьен пригнулся, наклонился в сторону, привычно отключив разум и активизировав рефлексы, соскользнул с лошади и метнулся под коня Кормака. Выхватил кинжал, всадил его в покрытое испариной брюхо и рванулся в сторону. Конь истерично заржал, встал на дыбы и грузно повалился на землю, увлекая за собой седока. Кормак не успел выдернуть ноги из стремян и через миг оказался на земле, придавленный всхрапывающим конем, громко чертыхаясь и тщетно пытаясь подняться. Дэмьен смотрел на него с расстояния длины меча, не выпуская кинжал из сухой ладони.

– Что я тебе сделал? – спросил он.

Наемник метнул на него взгляд, полный ненависти, но Дэмьен уже знал, чем эта ненависть отличается от настоящей.

– Что я тебе сделал? – повторил он.

Кормак опустил голову. Его пальцы стиснули рукоять меча, на предплечье забугрились мышцы. Глухо зарычав, он с неимоверным усилием приподнялся и рассек лезвием воздух в том месте, где еще секунду назад была грудь Дэмьена. Он не мог дотянуться из того положения, в котором находился, физически не мог – Дэмьен знал это, и, если бы не устроил каникулы своему разуму, остался бы стоять на месте, которое счел безопасным, и теперь валялся бы на земле с раскроенной грудной клеткой. Но он положился на рефлекс – то, что делало его тем, кем он был,– и вместо этого уже стоял на коленях за спиной Кормака, прижав лезвие кинжала к его горлу.

– Сволочь,– прохрипел тот.– Так, значит, это правда... Черт тебя дери! А я не верил, когда мне говорили, что ты двигаешься быстрее, чем...

Он оборвал себя на полуслове и предпринял по– следнюю попытку – отчаянную, яростную, совсем глупую. Лезвие клинка дернулось вверх, лезвие кинжала едва уловимо шевельнулось. Пальцы Кормака разжались. Меч с мягким стуком упал в сухую траву.

Дэмьен поднялся, стряхнул кровь со стилета, протер клинок пучком травы. Минуту постоял, глядя на два трупа – коня и придавленного им человека. Потом перевел взгляд на меч, только что оставшийся без хозяина. Поколебавшись, поднял его, взвесил лезвие на ладони, оценивая балансировку. И вдруг замер, осознав, что делает. И что сделал.

«А разве у меня бы выбор? Он хотел убить меня, хоть я и не знаю почему. Я всего лишь защищал свою жизнь. Я только...»

Я снова убил, подумал Дэмьен. Не колеблясь. Не раздумывая. Я принял это решение – нет, что-то во мне приняло это решение – как единственное возможное. Я могу думать что угодно, могу давать клятвы и зароки, но, когда наступит критический момент, это что-то все решит за меня. И решит только одним способом. Тем, к которому привыкли мы оба,– и оно, и я.

Значит, Гвиндейл не лгала... Она просто видела это.

Значит, надо ехать.

Дэмьен снова взглянул на лезвие. Вдруг заметил клеймо у гарды, старое, почти стершееся. Поднес к глазам, присмотрелся. Буквы «К» и «У», переплетенные плющом, вдоль которого обвивается мелкая надпись: «РАТНИК».

«Так вот в чем дело»,– подумал Дэмьен, чувствуя страшное разочарование. Вот, оказывается, кого судьба послала ему во временные попутчики... Повсеместно известный Ратник, наемный убийца, такой же высококлассный профессионал, каким был сам Дэмьен... Хотя, собственно, почему «был». Он и сейчас в неплохой форме. Как оказалось. Лет пять назад Дэмьену доводилось слышать, что Ратник охотится за ним – то ли парню не давала покоя слава конкурента, то ли он просто был жаден и стремился стать монополистом в этом прибыльном деле. Дэмьен не отнесся к угрозе серьезно и скоро забыл о ней. Кто бы мог подумать, что они встретятся теперь, вот так, случайно, за кружкой вина... Как же, должно быть, ликовал бедняга Кормак, когда понял, с кем имеет дело. Тот самый Дэмьен, ушедший на покой, Дэмьен-дровосек, у которого даже нет с собой меча... Сколько перспективных клиентов появилось у Ратника с добровольной отставкой Дэмьена! А ведь кто его знает – вдруг парню взбредет в голову взяться за старое? Лучше перестраховаться, конечно... Тем более – такая возможность.

И вот теперь Кормак Ратник, знаток своего дела, лежит на земле с перерезанным горлом, а его убийца, Дэмьен, у которого нет ни клички, ни фамилии, стоит над его трупом и рассматривает его меч. Какая ирония. Я не хотел возвращаться. Не собирался возвращаться. Но я вернулся. Даже не тогда, в деревенском трактире, когда поубавил спеси тем гневливым дворянчикам. Сейчас, здесь. Когда мог не убивать,– но почему-то убил.

Ну что ж, добро пожаловать домой.

Дэмьен отцепил от одежды Кормака ножны, зачехлил его меч и повесил себе на спину. Потом легко вскочил на кобылу, хлопнул ее по шелковистому боку.

До Вейнтгейма оставалось две недели пути.

* * *

«Диз! Диз! Иди сюда сейчас же, слышишь?!»

С неба сыпется снег; ах нет, это всего лишь лепестки дикой яблони. Она подставляет ладони, маленькие, розовые ладошки – и белоснежный шелковый дождь целует их, осторожно, ласково... нет, не очень осторожно, хоть и ласково.

«Диз!»

Ну что еще? Она сердито оборачивается, отдергивает руки от преступной ласки яблочных лепестков, словно они только что совершили нечто предосудительное. Оборачивается, воровато сует ладони в складки юбки.

«Вот ты где, дрянная девчонка! А ну, идем, живо!»

Няня Литти подлетает к ней, словно разъяренная орлица, хватает за плечо, встряхивает, в глазах – ...

...озабоченность, странным образом смешанная с равнодушием. Легкий кивок головой.

– Хм... Кровопускание тут вряд ли поможет.

– Вам виднее, господин доктор. Только бы не окочурилась девка, а так – что угодно, то и делайте...

...ярость, смешанная со страхом.

«Почему ты не идешь, когда тебя зовут, а? Маленькая дрянь!»

«Я не слышала»,– отвечает она и получает звонкую пощечину.

«Дерзить?! Ну погоди, миледи тебе задаст! Пошли! Не смей упираться, мерзавка! Не смей!»

«Не кричи на меня!» – А сама кричит, да еще как. Няня Литти замирает почти в ужасе, но вместо ожидаемой затрещины лишь встряхивает напрягшуюся детскую руку.

«Идем! Миледи тебе задаст...»

Светлый зал – большой, теплый в любое время года, окна распахнуты, витражные стекла сверкают в солнечных лучах. Пушистый щенок выкатывается из-за угла и с заливистым лаем летит к своей маленькой хозяйке. Она наклоняется, тянется к нему тоненькими детскими пальцами, но няня Литти встряхивает ее снова, тянет дальше: «Миледи тебе сейчас задаст!..»

Миледи Мама сидит в дальнем конце зала, стройная, красивая. До чего же красивая. Она сама такой никогда не будет. Гэрет красивый, и Райдер красивый, они похожи на Миледи Маму, а она некрасивая, она похожа на отца. И красивой никогда не станет. Никогда.

«Литти, пусти ее».

«Миледи, но она...»

«Пусти, я сказала. Подойди ко мне, Диз».

Она подходит, отчего-то вдруг путаясь в подоле платья. Опускает голову, тут же поднимает, повинуясь негромкому голосу Миледи Мамы. Миледи Мама улыбается.

«Ну, Диз, что ты на этот раз натворила?»

«Она...»

«Молчи, Литти. Я говорю со своей дочерью, твоей будущей госпожой. Ну так, Диз?»

«Я...– Она сглотнула. Она чего-то боится. Но разве можно бояться Миледи Маму? Миледи Мама добрая. И красивая. Диз это знает. Но боится все равно.– Я убежала от учителя, Миледи Мама».

«Зачем ты это сделала?»

«Он... он хотел, чтобы я...»

«Чтобы ты что, Диз?»

«Чтобы я ноги поставила вот так, а я не могу вот так, у меня не получается, а он кричит!»

«Он имеет право кричать, Диз. Он хочет тебе добра».

«Но я не могу вот так, Миледи Мама! Мне больно становится!»

«Диз даль Кэлеби,– голос Миледи Мамы становится суровым, ее красивые пальцы аккуратно сжимают плетеные ручки кресла,– через несколько лет ты отправишься в пансион. Неужели ты хочешь, чтобы твоя мать краснела за свою дочь, не умеющую танцевать, как подобает молодой леди?»

«Но я не могу, не могу и все! Я... я такая неуклюжая, я просто не могу!»

Слезы текут по ее щекам, стремительно, неудержимо, и ей так стыдно – то ли за свою неловкость, то ли за эти слезы.

«Не могу, Миледи Мама!»

«Ты должна. Запомни, Диз даль Кэлеби: ты всегда должна делать то, что говорят взрослые. Всегда. Поняла?»

«Всегда?!»

Слезы высохли. Горло тоже. Горло – высохшая пустыня, без травинки, без капли влаги.

Миледи Мама улыбается. Да, она понимает.

«Всегда, Диз. Взрослые знают, что говорят. Они хотят как лучше. Поверь».

«Всегда?.. Миледи Мама...» – шепчет Диз, но ее мать то ли не слышит, то ли просто улыбается.

«Так что вернись в классную комнату, извинись перед учителем и продолжи урок. Я хочу, чтобы моя дочь стала блистательной молодой леди. Чтобы она умела все, что должна уметь блистательная молодая леди».

«Да, Миледи Мама»,– шепчет Диз и приседает в реверансе. Она может кричать на няню Литти, но мама всегда права. Потому что любит ее. Тот, кто любит, всегда прав.

«Диз. Подойди ближе».

Она замирает в незавершенном поклоне, медленно выпрямляется. Подходит.

Рука на ее плече – такая...

...тяжелая, грубая, трясет, переворачивает, туго стягивает чем-то и причиняет боль.

– Менять повязки каждые три часа. Через раз наносить ту мазь, что я дал.

– Заживет?

– Если будет на то воля богов...

...нежная, надежная, родная.

«Всегда, Диз»,– одними губами говорит Миледи Мама. И улыбается.

Она кивает, опускает голову, разворачивается, выбегает из зала. Щенок с визгом бросается ей под ноги. Диз на миг замирает, потом бежит дальше – в классную, где маячит серая фигура учителя. Ну что ж, получит раз-другой тростью по рукам, невелика беда. Мама права. Взрослым виднее. Взрослые хотят сделать из нее блистательную молодую леди. У них для этого еще пять лет – ровно столько же, сколько она уже прожила, уйма времени. Они справятся. Должны справиться. И хоть она такая неуклюжая, и некрасивая, и дерзкая, и злая, она будет послушной. Потому что тогда ее будут любить. И потому что тогда будет любить она.

Вот уже классная, вот уже учитель, так быстро почему-то... Его сухие глаза без век, рыбьи глаза, не моргающие, не глядящие – слепые. Его руки – узкие юркие клешни, его трость – старая знакомая Диз, почти подруга.

«Ах, как некрасиво, маленькая леди-и-и...»

И удар! По плечу! Почему по плечу? Зачем? В чем виновато плечо?! Снова! И еще! Удар, удар – и словно не тупой палкой ударили, а пронзили насквозь арбалетным болтом. Как больно, о Боже! Зачем?! За что?! Перестаньте, перестаньте, господин учитель, перестаньте! Я буду хорошей! Я говорила с Миледи Мамой, я все поняла, и я буду хорошей! Ну перестаньте же, пожалуйста!

Но он все бьет и бьет, хотя в глазах Диз темнеет от боли, а плечо понемногу превращается в пульсирующее кровавое месиво. Что-то не так. Нет, совсем не так – ее никогда не били в детстве. Ну, так сильно во всяком случае. Раз-другой стукнут тростью по пальцам – и все. Что-то не так. Что-то не так... Но как же больно.

«Не дергайтесь, маленькая леди, терпите, леди должны быть терпеливы...»

– Что такое?

– Да мечется, стерва! Второй раз уже повязку стянула. Орет... Бредит небось.

– Да бросил бы ее! Скорей бы издохла, туда ей дорога...

– Так нельзя! Сказали: до суда дожить должна. Чтоб все по закону...

– Тьфу! Честной народ помирает без лекарей, а этой душегубке такой почет...

– Ее и повесят с почетом, не боись.

– Ну да...

...«Терпите, терпите, маленькая леди. Терпите».

Она стерпела. Стиснула зубы и стерпела. Не впервой...

– Угомонилась наконец. Фух. Вздремнуть пойти, что ли? Ты посиди тут...

– Угу... Только зачем? Не сбежит ведь...

– Сиди!

– Да ладно, ладно. Посижу.

...«Диз!»

Ну вот, опять. Только присела книжку полистать. Красивая. С картинками, да еще и цветными. Черная башня, а в ней – принцесса. Принцесса некрасивая. Внизу – рыцарь. Красивый. И конь у него красивый тоже. Пусть эта сказка будет про меня, ладно?

«Ди-из!»

Это Гэрет зовет. Все нормально, можно идти. А не хочется. После утренней ссоры с господином учителем, разговора с мамой, уроком, после сильной-сильной боли в до сих пор словно огнем горящем плече так приятно посмотреть красивые картинки. Но Гэрет зовет, и надо идти. Гэрет хороший, он любит Диз. Он ласковый. Нежный. У него большие теплые руки. Особенно Диз нравятся его ладони. Нравится, когда он закрывает ими ее глаза... и она ничего не видит...

«Иди сюда. Иди ко мне, малышка».

«Ну что?» – недовольно надув губки, спрашивает Диз, подбегает к брату, и он подхватывает ее на руки, а его красивые темные глаза смеются.

«Пойдешь со мной? Мы с Райдером приготовили тебе сюрприз».

Что-то екнуло в груди. Что-то плохое, страшное, до того страшное, что Диз немедленно гонит это «что-то» прочь – с криком, с гневными воплями, туда, вниз, в глубину, где ему и надлежит быть. Вздрагивает в сильных руках брата, сердито встряхивает короткими рыжими кудряшками.

«Что за сюрприз?» – спрашивает она, пытаясь сдержать любопытство.

«Так неинтересно! – смеется Гэрет.– Идем, и сама увидишь».

«Ну ладно...»

Он несет ее в дом. Диз хочет сказать ему, чтобы он поставил ее на землю, что она уже большая и может ходить сама, но почему-то молчит. Ей уютно в теплых руках. Они защитят ее. Да, если что случится,– они обязательно защитят.

Комната Райдера. Огромная, почти как спальня родителей – Диз однажды пробралась туда, за что получила взбучку. И светлая, как зал, в котором утром Диз разговаривала с Миледи Мамой. То есть обычно светлая. Сейчас окна зашторены, края тяжелых портьер грузно свисают к самому полу. Складки тяжелой зеленой ткани дышат пылью, и от этой пыли словно становится еще темнее. Диз немного завидует Райдеру, но, если задуматься, это правильно – то, что у него такая большая комната. Он ведь самый старший из них. Ему уже пятнадцать. У Гэрета тоже скоро будет такая комната, он всего на год младше брата. А Диз еще придется очень-очень долго ждать, пока ей достанутся отдельные покои. Но у нее хорошие братья. Они иногда пускают ее к себе. И даже сами зовут, как сейчас.

Райдер сидит в кресле у окна. Одна нога закинута на подлокотник, другая лежит на низенькой скамеечке. Руки скрещены на груди. Он улыбается. Он всегда улыбается. Его улыбка...

...– Вот стерва! Ты чего улыбаешься, дуреха? Ну, улыбайся... хоть в бреду порадуйся еще, пока можешь...

– Что тут такое?

– Ничего, господин доктор, ничего...

...такая же теплая и душная, как мутный солнечный свет, пробивающийся сквозь складки портьер.

«Привет, сестренка,– смешно наморщив нос, говорит Райдер.– Смотри, что у меня для тебя есть».

Он небрежно опускает руку, не наклоняясь, поднимает что-то с пола. Кукла. Красивая, как сам Райдер,– большая, золотоволосая, круглолицая. Улыбчивая. Райдер держит куклу за волосы, и оба они – Райдер и кукла – улыбаются одинаково. Эти улыбки говорят: «Я люблю тебя, сестренка Диз, иди ко мне».

«Ах!» – говорит Диз. Гэрет осторожно ставит ее на пол, его большие надежные руки исчезают, испаряются, словно радуга в утреннем небе. Диз хочет ухватиться за них, уцепиться, но улыбка куклы манит ее, зовет, требует немедленного внимания. Диз подходит к креслу Райдера, берет куклу из рук брата.

«Нравится?» – спрашивает Райдер.

«Она такая красивая!»

«Мы ее вместе выбирали»,– вставляет Гэрет и подмигивает брату. Тот усмехается в ответ. Тепло. Душно.

«Спасибо вам, мальчики! Вы такие милые!»

«Ты только послушай эту маленькую кокетку!» – хохочет Райдер, молотя сжатым кулаком по подлокотнику кресла. Гэрет тоже смеется, не так громко, но тоже довольно. Они довольны ею. Это так хорошо.

«Ну ладно, Диз,– отсмеявшись, говорит Райдер.– Ладно, а теперь не поцелуешь ли ты своих дорогих братьев в знак признательности?»

«Конечно!»

Она бережно кладет куклу на пол – подождешь меня здесь, хорошо? – и начинает забираться к Райдеру на колени. Это нелегко – он такой высокий! Но он помогает ей – поднимает и усаживает, так быстро и бережно, что у Диз захватывает дух. Руки Райдера не такие нежные, как руки Гэрета, но в них есть сила, которой тому не хватает. И уверенность. Самоуверенность. Но главное – руки Райдера тоже любят Диз.

Он усаживает ее и спрашивает: «Удобно?» Она кивает, хотя это неправда. Она чувствует под собой что-то твердое, похожее на толстую палку, и сидеть на этом плохо. Но она ничего не говорит Райдеру, чтобы его не расстраивать.

«Ну, поцелуй своего братика»,– говорит Райдер и улыбается. И снова в Диз всплывает что-то неправильное, что-то страшное, и снова она гонит это «что-то», яростно, гневно: убирайся вон, не хочу тебя знать!.. А придется, Диз,– грустно шелестит страшное «что-то». Придется.

Диз наклоняет рыжеволосую головку, приближает бледное личико к загорелому лицу старшего брата. Кладет свои слабые руки на его широкие мужские плечи. Касается нежными детскими губами грубой небритой щеки. Мужской щеки.

«Э, нет, красавица моя, кто же так целует?! Ты, я вижу, совсем не признательна!»

Диз начинает возражать – конечно, признательна, Райдер, что ты,– но руки брата уже сжимают ее тонкую и ломкую, как игла, талию и вдруг опрокидывают на спину. Теперь подлокотник больно упирается в лопатки. И то, другое, твердое – тоже продолжает упираться.

«Сейчас я тебе покажу, как надо целовать».

Что-то темное и страшное прорывается и кричит вместе с ней.

«Ш-ш»,– улыбается Райдер, и крик замирает на губах Диз, чтобы впитать это «ш-ш» и сохранить его в себе на долгие годы, как раковина хранит в своих недрах жемчужину, чтобы потом, в единственный верный миг, приоткрыть створки и показать этот клад тому, для кого его хранили.

«Всегда делай то, что говорят старшие, Диз. Всегда».

«Хочешь стать блистательной леди, сестренка?» – шепчет Рейдер. Или это Гэрет? Он тоже здесь, рядом. Где твои надежные руки, Гэрет? Вот они... вот...

«Хочу»,– одними губами говорит она, потому что сказать что-то другое не имеет права.

«Блистательная леди должна уметь целоваться. И еще кое-что».

«Танцевать?» – слышит свой голос Диз.

Смех: Райдера, Гэрета, куклы.

«Да... Танцевать...»

...– Ох черт! Сколько ж мороки с этой бабой!

– Держи ее, держи!

– Че-ерт! Привязать ее, что ли?!

– Сдурел?! Она ж и так чуть жива.

– Чуть жива, а бьется как... как... да держи ее!

– Знать бы, что ей там бредится.

– Ты чего... и правда хочешь это знать?

...Больно!

Терпи, Диз даль Кэлеби.

Блистательные молодые леди умеют терпеть.

Солнечные пятна ползли внутри ее век, дрожали, дергались, плакали. Но были. Диз открыла глаза, снова закрыла их, не успев осознать, что видит и видит ли вообще. И открыла, превозмогая страшную, нечеловеческую усталость.

Серый потолок, затянутый липкой паутиной. Паутина усеяна трупиками мух. Трещины на потолке, кое-где замазанные глиной, но чаще откровенно зевающие пустыми провалами ртов.

Вот что она видела.

Она лежала на спине, прямая и неподвижная, почти неживая. Хотя нет – все-таки живая. Она поняла это, когда попыталась приподняться и тут же выгнулась, тихо взвыв сквозь зубы от слепящей вспышки боли. Диз подняла руку, коснулась левого плеча, ощутив пальцами шершавую поверхность бинтовой повязки, снова застонала от боли, тихо, зло. И только теперь увидела, что обнажена.

Она не успела даже понять, что чувствует в связи с этим открытием,– глухо заскрежетал отодвигаемый засов, и ее уединение нарушили.

– О! Очухалась! – почти разочарованно сказал крепкий мужик крестьянского вида, переступая порог маленькой сырой комнатки с обитой железом дверью и крохотным зарешеченным окошком под самым потолком.– А мы уж и надежду потеряли,– ядовито добавил он, подходя ближе.

Диз приподнялась, полная твердого намерения врезать этому гаду по ухмыляющейся роже, но стоило ей сесть в постели (состоящей, к слову, из грубого шерстяного одеяла и подушки, набитой вонючей мочалой), как то, что она считала солнечными пятнами, обрушилось на нее подобно безжалостному равнодушному кулаку, сшибая назад, в темную прорву, в которой она пробыла... черт, сколько же?

– Где я? – прохрипела Диз, поразившись тому, каким слабым и беспомощным был ее голос.

– Где! – хохотнул мужик.– Оглядись, красавица. Ты в каземате!

Это она уже поняла. Память понемногу возвращалась, и теперь Диз осознавала, что пробудиться в другом месте не могла – или в тюрьме, или в аду. Она не знала, кто подстрелил ее, когда она была уже так близка к своей цели, но этот кто-то явно добился своего, хоть ему и не удалось отправить ее на тот свет. Ее подобрали, не оставив без внимания окровавленный меч, валяющийся на земле, потом нашли труп той женщины... И все встало на свои места.

– Рад, что ты очухалась, милая,– сухо произнес мужик, вырывая ее из задумчивости.– Будь теперь любезна пожрать сама, надоело с тобой нянчиться, по правде говоря.

Он швырнул миску с густой, дурно пахнущей похлебкой на колени Диз. Та тупо уставилась в тарелку, потом покачала головой.

– Что? Мы уже начинаем капризничать? Жри, стерва! Слышишь? Не хватало, чтобы ты теперь померла!

– Где моя одежда? – с трудом сдерживая клокочущую в горле ярость, спросила Диз. Она уже заметила, что мужик не слишком взволнован ее наготой – должно быть, за то время, что она здесь лежит, успел насмотреться... А может, и не ограничился созерцанием.

– На что она тебе, красавица? Твоими прелестями тут никто особо не интересуется. Хотя, если хочешь, принесу тебе какую-нибудь тряпицу... А хотя, недолго тебе осталось грешную землю топтать, вполне обойдешься.

– В чем меня обвиняют? – спросила Диз, сама не зная зачем. Ей ведь был прекрасно известен ответ.

Мужик покосился на нее, хмыкнул, покачал головой:

– Память отшибло? Ну что ж, беда твоя. Небось, как Клирис нашу мордовала, при памяти была.

Белая кость в темных волосах. Крови мало, почти нет,– а кость ослепительно белеет среди сбившихся каштановых прядей.

– Почему я еще жива?

Ее тюремщик, кажется, удивился. Потом скривился, сплюнул.

– Так и я о том же,– зло бросил он.– У нас же теперь... закон! Мать его так... Чтоб все по закону! И тебя, тварь юродивую, староста выходить велел. Чтоб до суда дожила. Чтоб повесить тебя по всем правилам. Как полагается.

«Смешно,– подумала Диз.– Ухаживать за мной, вытягивать из могилы, только чтобы казнить по всем правилам. Смешно».

– Чего улыбаешься, стерва? – обозлился мужик.– Жри, я сказал! На погосте улыбаться будешь!

– Сколько я здесь? – внезапно побелев, оборвала его Диз. Она уже не улыбалась, и это немного успокоило тюремщика.

– Сколько, сколько...– угрюмо огрызнулся он.– Месяц уже, почитай... ну да, точно. Месяц тут валяешься, графиня, понимаешь! За чахоточными такого ухода нет, как за тобой, зараза...

– Месяц?! — закричала Диз, резко садясь в постели. Кажется, такой порыв со стороны женщины, еще вчера стоявшей одной ногой в могиле, немного озадачил тюремщика.

– Че ты ерепенишься? – бросил он, отводя глаза в попытке скрыть замешательство под пылающим взглядом Диз.– Провалялась тут, а нам морока...

«Месяц. Месяц. До Вейнтгейма отсюда две, самое большее три недели пути. Он уже там. О Господи, он уже там, он почти там!»

Она не издала ни звука. Просто отдернула покрывало, швырнув жестяную миску с похлебкой о каменную стену, и встала: белая, как смерть, голая, с окровавленной повязкой на плече, с превратившейся в колтун рыжей косой, темная, страшная.

– А ну ляг! – заорал мужик, и она наотмашь ударила его по зубам.

Мужик повалился на спину, заорал. В камеру немедленно вбежал его напарник, мгновенно оценил обстановку, рванулся вперед, схватил Диз за горло, тряхнул, впился в раненое плечо. Но она уже обмякла в его руках, уже падала, кружась и подрагивая, в залитый солнечным светом сад, в маленькую Диз даль Кэлеби, в Диз даль Кэлеби без косы...

«Мама! Мама, Миледи Мамочка!»

«Что, Диз?»

«Мама! Мне так больно, мама!»

«Перестань, Диз. Прекрати».

Белое лицо в оконном проеме. Крик – сдавленный, хриплый. Спертое прерывистое дыхание: «Тихо, ти-ихо, ш-ш-ш...»

«Мама!»

«Ну что такое?»

«Мама, они обижают меня, мама!»

«Не говори ерунды.– Голос мамы такой спокойный, такой уверенный, так трудно не успокоиться, так трудно не поверить...– Твои братья любят тебя. Мы все любим тебя. И они желают тебе добра. Все желают тебе добра».

«Но...»

«Молчи, Диз! Когда говорят старшие, надо молчать! И слушать, и делать то, что они говорят! Старшие лучше знают, тебе понятно?!»

Белое лицо за окном, и опять то самое дыхание. Очень больно. От слез не видно неба. С неба падает снег.

«Ну-ка, дочка, расскажи, что делают твои брати– ки. Мама говорит, ты жалуешься, будто они тебя обижают?»

«Н-нет, Милорд Отец... Они...»

«Что они делают? Говори, не бойся».

«Они меня... г-гладят... и...»

«Конечно, гладят, они ведь тебя любят. Почему братья не могут погладить свою сестру?»

«Но мне больно!»

«Диз, ты же знаешь, что твои братья – дворяне. Они никогда не сделают больно леди. Все, что они делают для леди, хорошо. Все, что они делают для леди, правильно».

Белое лицо. В снегу. Белая улыбка, мертвая, синие губы, скованные коркой льда.

«Я...»

«Они все делают правильно. Хватит говорить глупости»,– произносит отец, и его улыбка такая же белая и жаркая, как улыбка белого лица, как колючки снежного лица за окном. И Диз осознает: он все понимает.

Он все понимает.

«Мама, мама, Миледи Мама...»

«Ш-ш»...

– Ш-ша, тихо, девка!

– Пустите меня,– выдохнула Диз, вцепившись в грубую горячую руку, запустив восковые пальцы в жесткие курчавые волосы,– пустите, пожалуйста! Я не могу... я должна...

– Ну да, должна ты... Лежи, девка...

– Пожалуйста! Я умоляю вас! Я должна успеть! Я должна догнать его! – Она рыдала, содрогаясь всем телом и в отчаянии прижимаясь к равнодушной чужой руке.– Пожалуйста, пожалуйста, я должна успеть убить его!

– Что-о?! Еще кого-то порешить хочешь?! И меня в пособники кличешь? Ну вконец обнаглела!

– Пожалуйста...– Слезы градом катились по ее пылающему лицу, она захлебывалась и давилась ими, но продолжала умолять: – Прошу вас! Я должна успеть... Тогда я не успела, он пришел раньше меня. Теперь я должна успеть! Я не могу опоздать, не могу!

– Скоро тебе спешить будет некуда,– с внезапным дружелюбием ответил тюремщик и, осторожно отняв от своего предплечья слабые руки, уложил Диз на подушку.

– Пожалуйста... Теперь я должна успеть...

Тряпка, смоченная в травах, легла на ее лоб.

– Тихо. Спи. Бедолага...

«Диз!»

Она вздрогнула, разжала пальцы, спохватилась, отчаянно попыталась удержать вываливающийся из рук предмет, но не успела. Сталь пронзительным звоном рассекла гулкую тишину зала, мелко задрожала на мраморном полу.

«Диз?!»

Она подняла голову, сцепив зубы с такой силой, что свело скулы. Гэрет почти бежал к ней через зал, гремя шпорами. Мимолетный взгляд в ее застывшее лицо, потом вниз – изумленный, недоверчивый. Он наклонился, поднял с пола то, что она уронила, посмотрел на увешанную оружием стену, на короткий клинок в своих руках, снова на Диз.

«Ты что здесь делала?»

Она молчит. Сцепила зубы и молчит, словно на до– просе, на котором ни слова нельзя проронить. Ни словечка. Иначе – конец.

Рука в железной перчатке сжала ее плечо...

...плечо! о Господи, мое плечо!..

...Встряхнула. Та самая рука, которая когда-то была нежной. Она и теперь иногда бывает нежной... но Диз ненавидит эту нежность в тысячу раз сильнее, чем ее нынешнюю грубость.

«Что ты делаешь в оружейной, я спрашиваю?! Зачем сняла меч? Черт, да как у тебя силенок-то хва– тило?!»

Диз дернула плечом, порывисто, брезгливо. Гэрет криво улыбнулся, подхватил ее под локоть:

«Ну ладно, пойдем».

«Куда еще?» – огрызнулась Диз, безуспешно пытаясь вырвать руку.

«Увидишь!»

Они уже не дарят ей кукол. Давно не дарят. Теперь Гэрет просто приходит за ней, когда ему вздумается,– вернее, когда вздумается Райдеру. И пусть она только посмеет не пойти. Пусть только попробует.

«Ложись»,– грубо сказал Райдер, как только Гэрет втолкнул Диз в его комнату. Он стоял лицом к окну, в латах, хмурый и темный, как туча. Диз на миг застыла, потом мотнула головой.

«Нет».

Райдер обернулся. Диз отшатнулась. Он подошел к ней, положил руки ей на плечи. Совсем не грубо, во– преки ее ожиданиям, но выражение его лица, вернее, неподвижной маски, которая его сегодня заменяла, ударило сильнее кулака.

«Диз, ты знаешь, что мать решила отправить тебя в пансион?»

Она не знала. Хотя давно пора. В самом деле, давно ведь уже пора – ей десять лет, и все ее сверстницы учатся в пансионах… Все, но не она. Она была нужна здесь. А вот теперь… Это замечательно... Так замечательно... Так...

«Правда?» – хрипло переспросила Диз.

Райдер кивнул, не убирая рук с ее плеч.

«Правда...» – прошептала она.

«Диз... Ну...– кажется, Райдер был растроган.– Ну не надо, сестренка, перестань. Ну не реви, ты ведь уже большая».

«Правда...» – шептала она, и жгучие слезы яростной радости струились по ее впалым щекам. Узкие синие глаза взметнулись к расслабившемуся лицу брата.

«Вот что,– подобревшим голосом проговорил он,– сегодня мы с Гэретом уходим в поход... ты же знаешь? До твоего отъезда мы не вернемся. Давай сделаем так, чтобы это прощание нам запомнилось, хорошо?»

Диз сдержала клокочущий истеричный смешок, рвущийся из горла. Прощание! О, прощание – ни одно слово никогда не звучало в устах ее брата так сладко! Прощание! Я уеду отсюда, наконец уеду отсюда, и, если мне немного повезет, вас обоих убьют на войне до того, как я вернусь, и...

Она застыла, потрясенная протестующим воплем, взорвавшимся в ней одновременно с этой мыслью.

«Нет! Нет! Не-е-ет!»

И тогда Диз впервые увидела девочку в синей тунике.

Она стояла у окна, оперевшись о подоконник маленькими руками, и в ужасе качала головой.

«Нет, Диз,– шепнула она.– Их не должны убить на войне, нет! Нет».

Райдер нахмурился, обернулся, чуть заметно пожал плечами:

«Диз? Что ты там увидела?»

Ей стоило неимоверного усилия оторвать широко распахнутые глаза от крохотной фигурки у окна и перевести их на брата, когда она поняла, что тот ничего не видит. Гэрет, наверное, тоже.

«Я понимаю, эта новость сразила тебя... Я не должен был... К черту,– раздраженно оборвал он себя и небрежно провел пальцами по щеке сестры, царапая звеньями перчатки ее кожу.– Ложись, девочка, и давай попрощаемся как следует».

«Что ты делаешь в оружейной, я спрашиваю?! Зачем сняла меч?»

Она и сама не знала. Тогда – не знала. Этот меч позвал ее, когда Диз шла через зал на кухню. Она откликнулась. Теперь понимала: не зря.

Не зря.

«Как у тебя силенок-то хватило...»

В самом деле, как?..

Райдер возился долго, у него никак не получалось. Он пыхтел и ворочался, багровея от злости и напряжения. Потом, отчаявшись, свирепо отпихнул Диз от себя и встал.

«Да ладно, далась тебе эта Констанс...» – тихо, думая, что Диз не слышит его, сказал Гэрет. Райдер метнул в него испепеляющий взгляд и отошел к окну. Диз повернула голову. Девочки уже не было.

«Вот как. Наш Райдер, оказывается, влюблен»,– подумала Диз и расхохоталась. Райдер обернулся. Она не видела лица брата, и это, возможно, тогда спасло ей жизнь.

«Чего ржешь?!» – яростно выкрикнул он. Диз подавила смех и запрокинула голову на подушку, за– крыв глаза и кусая губы, упрямо растягивающиеся в улыбку.

«Ну, что встал? – заорал Райдер, видя нерешительность Гэрета.– Заканчивай с ней и пойдем!»

Гэрет сделал все быстро. Кажется, он был немного смущен. Встав, он не потрепал Диз по щеке и не поцеловал небрежно в затылок, как делал обычно. Он даже не взглянул на нее. Райдер увидел, что тот закончил, и пошел к двери. Гэрет, помешкав, двинулся за ним.

«Братики...»

Они замерли в совершенно одинаковых позах – полуобернувшись: двое взрослых мужчин, двое закованных в железо солдат, двое насильников – удачливый и неудачливый, глядя на свою маленькую обнаженную жертву, сидящую на смятых простынях и улыбающуюся помертвевшими белыми губами. Они видели эту улыбку в первый и в последний раз, но те, кого Диз даль Кэлеби встретит на своем тернистом жизненном пути, будут видеть эту улыбку неоднократно. Только эту. Другой уже не останется.

«Братики... Вернитесь живыми, братики. Пожалуйста. Ваша сестренка Диз будет ждать вас».

И, не в силах более выносить их потрясенных взглядов, она откинулась на спину и снова расхохоталась. Голая десятилетняя девочка с новой улыбкой лежала на той самой постели, где пять лет назад ее сломали пополам, и смеялась так, словно была счастлива.

«Вернитесь,– беззвучно шептали ее губы.– Вернитесь, братики. Сейчас я еще маленькая, у меня так мало сил, но из пансиона я приду взрослой... Совсем взрослой... Я вам понравлюсь такой, вот увидите».

Когда она открыла глаза, ее братьев уже не было в комнате. В тот день они видели свою маленькую сестру в последний раз, и им запомнилось прощание.

А девочка в синей тунике снова была там.

«Ты вырастешь быстро, Диз»,– сказала она.

Диз села и спросила:

«Кто ты?»

И девочка ответила:

«Ненависть».

* * *

Путь в Вейнтгейм лежал через Тэберг. На самом деле это была не самая короткая дорога, приходилось сделать небольшой крюк, но местность, которую этот путь огибал, болотистая и малозаселенная, славилась паршивыми трактами. Отказываясь от такого маршрута, Дэмьен даже экономил время.

Во всяком случае, он не переставал себя в этом убеждать.

Что ему делать в Тэберге? Да ровным счетом ничего. Он собирался просто проехать через него, возможно, продать меч Ратника, заработав несколько лишних сотен, на которые можно будет всласть погулять в Вейнтгейме, прежде чем бросаться головой в омут. Он думал об этом все время и даже понемногу начинал верить себе, но, когда на закате восьмого дня пути на горизонте вырос темный силуэт крепостной стены Тэберга, все благоразумные мысли с жалобным звоном разлетелись вдребезги о стену неизбежной правды.

Дэмьен остался в Тэберге на ночь, более того – потратил почти два часа на поиски той самой гостиницы. Странно, он совершенно не помнил, где она располагалась, не говоря уж о ее названии. До последней минуты он тешил себя надеждой, что ее так и не отстроили после пожара, но его ждало сладкое разочарование. Она по-прежнему стояла там, почти не изменившись, даже более нарядная и богатая, чем три года назад,– свежая краска блестела на ставнях и дверном косяке, диабазовые плиты стен были тщательно отполированы, вывеска начищена до блеска.

Дэмьен нерешительно подошел к двери, ведя лошадь в поводу, и замер, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.

«А если она там?! – внезапно почти в ужасе подумал он.– Если там... Диз?.. Нет. Нет, если там она... темноволосая плясунья. Если она там?»

Что ж, если она там, значит, он не поедет в Вейнтгейм. Если сейчас он переступит порог и увидит ее у стойки, усталую, немного грустную, в том же оранжевом платье, если она поднимет глаза, если они скользнут по нему с прежней неуловимой насмешкой, если он снова, то ли подумает, то ли поймет: «И больше ничего не надо», он не поедет в Вейнтгейм.

«О Боже,– внезапно взмолился он, сам не зная, к какому из тысяч богов взывает,– пусть она будет там. Пусть. Пусть».

– Позвольте, сударь,– заискивающе прозвучало рядом с ним.

Дэмьен повернулся, не вздрогнув, хотя его словно окатило ведром ледяной воды, и увидел почтительно согнувшегося подростка весьма опрятного вида, кивающего на его кобылу.

– Позвольте позаботиться...

Дэмьен коротко кивнул, бросил мальчишке повод. Тот поймал его, похлопал кобылу по морде, что-то зашептал, потянул к стойлу. Дэмьен повернулся к двери в гостиницу. Дверь другого цвета, заметил он вдруг. Теперь коричневая, а была темно-зеленая. Странно, какие мелочи иногда отпечатываются в памяти.

Он положил ладонь на дверную ручку. Ручка тоже другая – массивная львиная голова. Покрашено бронзой. Краска наносилась тщательно, аккуратно. Ни одной неровности или шероховатости. Ручка гладкая, и лежит она в руке удобно, уютно, как будто ластится.

У него вдруг вспотела ладонь.

Он решил прекратить это (давно пора прекратить это) и толкнул дверь.

Его словно обдало мягкой волной золотого дыма.

Дэмьен переступил порог дома, три года назад вывернувшего его жизнь наизнанку, и почти в панике полоснул взглядом по залу. Зал все тот же, в точности. Кажется, даже мебель не поменялась – лакированные столы, стулья с высокими спинками и мягкими сиденьями. Стойка из красного дерева. Канделябров еще больше, чем раньше, больше бронзы, больше света. Женщина-менестрель, постаревшая, поседевшая, пьет у стойки, лютня стоит на полу, прислоненная к стулу.

А ее нет.

Дэмьен твердым шагом подошел к стойке, из-за которой тут же вынырнул сияющий хозяин.

– К вашим услугам, сударь,– промурлыкал он, масляно улыбаясь. Хозяин другой. Моложе прежнего. Сын, должно быть.

– Комнату на ночь,– отрывисто сказал Дэмьен, чувствуя, как внезапно пересохло горло, и почти без труда пряча охватившее его смятение.

– Как будет угодно...

– На первом этаже, направо по коридору, третья дверь.

Брови хозяина вопросительно изогнулись, он на миг закусил ус и тут же кивнул:

– Как пожелаете, сударь... Ужинать будете?

– Нет,– резко ответил Дэмьен, рассматривая по-прежнему незаполненный зал. Похоже, ценовая политика этого заведения не изменилась.

Его взгляд невольно метнулся в угол, где три года назад сидела рыжеволосая девушка-воин, но сейчас там никого не было. «Она вышла... на минуту. Сейчас вернется».

– Ты мне лучше вот что скажи,– вполголоса начал он.– Здесь у вас пожар был пару лет назад, да?

– Верно,– немного удивился хозяин, а женщина-менестрель, сидевшая неподалеку, вздрогнула.– Разве вы из наших краев, милорд?

– Нет... Я был здесь тогда... Проездом. Ну и как, отстроились?

– Как видите,– ухмыльнулся хозяин, широким жестом обводя помещение.– У отца была приличная сумма в кубышке, на черный день... Сам-то отошел от дел после пожара, но мне было на что восстановить гостиницу.

Дэмьен отрешенно кивнул, побарабанил пальцами по стойке, мимоходом отметив скользкий, почти слизкий лак.

– Здесь была женщина,– неожиданно для самого себя сказал он.– Темноволосая... лет сорока пяти... Пела и танцевала...

– Фабьена? – переспросил хозяин.

– Она умерла.

Дэмьен порывисто обернулся на голос. Женщина-менестрель смотрела на него в упор, и он вдруг понял, что она пьяна. Но затянутые мутью выцветшие глаза тянули его, не отпускали, обволакивая мерзкой вязкой паутиной.

– Сгорела...– медленно проговорила женщина.– Три года назад.

– В... в том самом пожаре? – с трудом проговорил Дэмьен.

«В пожаре, который устроил я?» – едва не сорвалось с его губ.

– Да, в том самом,– подтвердил хозяин, недовольно покосившись на женщину.– Одна тогда погибла, сидела в своей комнате, наверху, в самой дальней части дома, а почти все остальные в зале были. Прислуга на кухне, там выход отдельный... Да еще и дверь балками завалило... Словом, ее не вытащили, и...

– Ясно,– перебил Дэмьен, поморщившись от такой словоохотливости.

Женщина-менестрель по-прежнему не сводила с него глаз, но он игнорировал этот взгляд. Хозяин посмотрел на него, потом на нее и, наклонившись, доверительно прошептал:

– Держу ее из жалости... Не гоню... Кроме сестры, у нее никого не было... Ну я и позволяю ей играть раз в неделю. Как по мне, так в богадельню бы, но отец не велит... У них лет десять назад что-то было, так он по старой памяти...

Дэмьен встал. Хозяин тут же умолк и, поклонившись, исчез в подсобке. Дэмьен повернулся к проему, ведущему во внутренние помещения, сделал несколько шагов по толстому мохнатому ковру. И замер, остановленный слабым, чуть слышным:

– Эй...

Он обернулся. Пьяные глаза женщины смотрели на него сквозь упавшие на лицо седые пряди. Это были страшные глаза. Совсем не те, что ожидал увидеть здесь Дэмьен,– не те, что он хотел увидеть. Он думал встретить здесь жизнь – новую жизнь, настоящую жизнь, жизнь, в которой больше ничего не надо... А встретил что-то другое. Что-то совсем другое.

– Эй,– хрипло прошептала женщина.– А я тебя помню.

Она отвернулась, опрокинула в рот порцию чего-то явно более крепкого, чем простое вино. Ее глаза были закрыты, сухая, неестественно гладкая кожа натянулась на подбородке, словно полотно на барабане, едва не затрещав. Дэмьен с усилием оторвал от нее взгляд и, повернувшись, вышел.

У входа в номер его встретила маленькая юркая служанка с крысиным личиком. Поклонилась, щебечущим голоском пригласила следовать за ней. Дэмьен пошел, как во сне, не отрывая глаз от двери, прыгавшей перед его взглядом, словно пьяный шут. Служанка остановилась возле комнаты, которую три года назад занимала Диз даль Кэлеби, замешкалась, загремела ключами. Наконец отперла, бросив на Дэмьена заинтересованный взгляд, которого тот не заметил.

Он вошел, непроизвольно коснувшись ладонью дверного косяка: у него вдруг ослабли ноги.

А вот здесь все иначе. Облегчение? Разочарование? Нет, досада. Все иначе. Мебель другая, и стоит совсем не так, как тогда. Его взгляд метнулся к стене, у которой он лежал, оттуда к месту, где стоял комод. Теперь там пусто, натертый до блеска паркет лоснится в бледном сиянии свечей. В комнате чистый воздух, почти стерильный, пустой – должно быть, здесь давно никто не жил, хотя проветривают регулярно. И простыни наверняка свежие.

Заметив, что служанка все еще стоит за его спиной, Дэмьен набросился на нее с внезапной яростью:

– Чего встала?! Пошла вон!

Девушка быстро поклонилась, повернулась, исчезла без единого звука. Дэмьен подошел к кровати, на которую Диз бросила горящую косу... Да нет, это ведь не та кровать. Та превратилась в пепел давным-давно и сейчас погребена под слоем цемента и кирпича, а может, золу вывезли и пустили на удобрение пшеничных полей...

Он вдруг ощутил глубокую, душную усталость. Да, вещи стали пеплом. Люди стали пеплом. Он сам стал пеплом. Но – вот парадокс – ему надо было превратиться в горстку золы, чтобы в нем сверкнула слабая, чуть видная искра.

А все остальное – пепел.

Он повалился на кровать, ткнулся лицом в шелковую подушку. И через минуту уже спал – крепко и тревожно, словно человек, впервые сумевший сомкнуть глаза после долгой череды бессонных ночей.

Едва рассвело, он покинул это пепелище – на сей раз навсегда.

* * *

– Подвигайся.

Она открыла глаза, подняла руку, другую. Посмотрела на свои кисти так, словно видела их впервые. Прижала сухую ладонь ко лбу. Холодный. Повела плечом, осторожно, опасливо. Рана отозвалась болью – ноющей, тупой, далекой.

Сквозь крошечное зарешеченное окно в комнату с трудом пробивались рассеянные лучи утреннего солнца.

– Ну, я вижу, ты в полном порядке.

Диз перевела глаза на человека, сидящего у ее постели,– худого маленького лекаря со сморщенным добрым лицом, изборожденным глубокими складками морщин. Он как раз заканчивал собирать свой инструментарий, бережно укладывая трубки и щипцы устрашающего вида в деревянный ящичек.

– Да,– отозвалась Диз, с трудом узнав собственный голос.– И что теперь?

– Теперь,– с грустью сказал лекарь,– тебя повесят, дитя.

Она тихо фыркнула, не удержавшись.

– Неужто вам меня жаль, сударь?

– Нет. Не тебя. Труда своего жаль. Но староста хорошо заплатил. Пришлось лечить.

– А так бы не вылечили? – с интересом спросила Диз.

Доброе лицо обратилось к ней, мутные светлые глаза отечески блеснули в полумраке каземата.

– Девочка моя, найди я тебя тогда посреди дороги, бросил бы подыхать.

– Вы же лекарь! Как вы можете так говорить?! – деланно возмутилась Диз.

Лекарь встал, окинул ее ничего не выражающим взглядом.

– Скажу начальнику, что ты здорова,– сказал он.– То есть достаточно здорова, чтобы самостоятельно дойти до виселицы. Не думаю, что они будут тянуть. Давно ждут...

– Сколько?

Что-то в ее голосе вынудило его сменить тон. Словно он понял: она спрашивает не из праздного любопытства.

– Почти два месяца, девочка. Намаялись с твоей лихорадкой... Жди теперь, душу всласть отведут.

«Отведут,– подумала Диз, откидываясь на подушку и закрывая глаза.– Еще как отведут... Да не они».

Когда лекарь ушел, она с трудом встала, походила по холодному полу, меся босыми ногами гнилую солому, пытаясь восстановить кровообращение в застоявшихся мышцах. Повела плечами, сначала опасливо, потом увереннее. Больно, но терпимо. И, кажется, рука не потеряла ловкости. Первое время будет трудно... но она справится. И не с таким справлялась.

Диз стала наклоняться, сгибая и разгибая одеревеневшую от долгой неподвижности спину. Она как раз нагнулась, когда дверь отворилась и смутно знакомый голос, присвистнув, воскликнул:

– Эй, да ты ведь ничего, стерва! Может, толкнемся напоследок, а? Лекарь сказал, ты уж подъемная, чай, не загнешься. Так как?

Диз выпрямилась, обернулась, справедливо полагая, что говорящий примет бледность ее лица за признак слабости, а не гнева. Человек, которого она смутно помнила по редким просветлениям, посещавшим ее за последние недели непрекращающегося бреда, стоял в дверях, уперев руки в бока, и с кривой усмешкой смотрел на нее. Диз вдруг поняла, что из одежды на ней только бинт, и залилась краской.

– Дай! – процедила она, заметив, что мужик сжимает в руке какой-то бесформенный балахон, видимо, предназначавшийся ей в качестве одежды.

– Да не смущайся так, красавица,– ухмыльнулся тот.– Чай, насмотрелись на тебя уже.

– Так чего теперь-то вылупился? – зло бросила Диз.

– Ну, то ты как труп была... А сейчас – глянь, живая... ладная вроде даже... Ну, бери.– Он кинул ей власяницу из грубого полотна и наблюдал, как Диз с трудом натягивает ее на себя. Справившись с этим нелегким делом, она бросила на мужика пронзительный взгляд и тихо спросила:

– Ну? Чего смотришь?

Тот ухмыльнулся шире:

– Не, девка, голышом ты и вправду краше была.

– Вправду? – тихо повторила Диз.

Мужик запнулся, в его взгляде скользнуло удивление.

– Чего смотришь? – повторила Диз и села на постель.– Дверь прикрой...

Мужик моргнул.

– А чего ж ты оделась-то? – тупо переспросил он.

– Дурак,– беззлобно улыбнулась та.– Да чтобы ты меня раздел, разве не ясно?

Ему было ясно. Более чем ясно.

Жадные липкие руки обхватили исхудавшее жен– ское тело, шершавая ладонь поползла по бедру, задрав власяницу и царапая кожу, грубые обветренные губы впились в шею. Совсем не похоже на нежные прикосновения высокородных сыновей графа даль Кэлеби... Совсем не похоже...

Когда Диз вырвала из ножен на поясе мужика тесак и по рукоятку вонзила широкое лезвие в затылок его недавнего обладателя, тюремщик с тихим изумленным хрипом осел вперед, придавив ее тяжелым вонючим телом. Диз удержалась от искушения столкнуть с себя труп идиота, опрометчиво решившего, что раненая женщина, пусть и убийца, все же остается раненой женщиной, и осторожно, стараясь не шуметь, переместилась так, что тело само соскользнуло с нее, оставшись лежать поперек кровати. Встала, шатаясь от пьянящего запаха крови, ударившего в нос, и на миг застыла, увидев в углу своей тюрьмы девочку в синей тунике, призывно выставившую вперед раскрытые ладони.

– Не надо, Диз,– одними губами сказала она.– Два месяца. Два месяца, помнишь? Он давно в Вейнтгейме. Не трать времени понапрасну. У тебя его немного. Поняла?

– Да,– сказала Диз.

Она поняла.

Она убила многих в тот день. Столь многих ей приходилось убивать только на поле боя, и то не всякий раз. У дверей в камеру стояли двое солдат – она зарезала их двумя небрежными движениями мутно сверк– нувшего лезвия, воспользовавшись их оторопью. По дороге во двор ей встретились еще двое – их постигла та же участь. У ворот стоял начальник каземата, разговаривавший с лекарем – Диз даже знала о чем. Начальник умер сразу, рухнув на землю с перерезанным горлом, лекарь увернулся и закричал. Он кричал до– статочно долго и громко, прежде чем Диз догнала его и добила. Сбежались какие-то люди, в основном безоружные, некоторые – с топорами и вилами. Все они, умирая, смотрели на нее с изумлением. Если бы Диз могла видеть себя в тот миг, когда ее здоровая рука молниеносно и небрежно секла жизни потрясенных крестьян, она тоже была бы изумлена. Может быть, ей даже стало бы страшно.

Но она не могла видеть себя. Она шла через село, высокая, белая, худая, в рубище висельницы, с глубоко запавшими блеклыми глазами и сбитыми в колтун огненными волосами, убивая всех, кто вставал на ее пути, и думала только об одном: «Два месяца. Он там уже два месяца. Идти. Идти. Не так, как хотелось бы,– но идти. Потому что нет больше времени. Нет».

Диз прошла через деревню, ступила на постоялый двор, вызвав мгновенную вспышку паники. Прежде чем ужас перешел в ярость, она достигла конюшни, подошла к первому попавшемуся коню, не глядя полоснула мясистым от крови лезвием по спине замешкавшегося конюха и взлетела в седло. Через минуту Диз даль Кэлеби покинула деревню, в которой Дэмьен провел последние три года, покинула не оглядываясь, оставив за собой жутким шлейфом восемнадцать трупов, первым из которых была Клирис, вдова маляра Эрика, а последним – пятнадцатилетний Инбер из соседней деревеньки, всего неделю назад с превеликим трудом устроившийся конюхом в этот постоялый двор и страшно гордившийся новым назначением. Она так никогда и не узнала, что то кровавое утро черным пятном растеклось по летописи деревни и что память о ней сохранилась не как память о бездушной молодой дряни, которую буквоед-староста на всеобщую беду выходил, чтобы казнить за убийство,– а как о белом призраке смерти, который пришел из неведомых краев, промчался по селению стремительной кровавой чумой и улетел прочь на черном, как сажа, коне, должно быть, к другим обреченным, а может, обратно в преисподнюю.

Впрочем, последнее предположение было правдой.

Диз даль Кэлеби, очнувшись от долгого забытья, снова была жива и, пригнувшись к холке вороного коня и вжав в его гриву залитое слезами спокойное лицо, мчалась обратно в преисподнюю.

* * *

Вейнтгейм впивался в небо остроконечными шпилями серо-синих башен, холодно поблескивал золотистыми глазами сторожевых огней. Дэмьен никогда не бывал здесь. Он знал лишь, что это большой, темный и странный город, на три четверти занятый друидскими храмами и принадлежащими им территориями, а светское население в основном состоит из рабочих и купцов, так или иначе участвующих в добыче и сбыте обсидиана. Казалось, сам город был высечен из куска застывшей черной породы: кладка отливала мертвенной синевой, а тонкие зубцы крепостных стен казались ломкими и острыми, как стекло.

Дэмьен въехал в крепостные ворота Вейнтгейма в три часа пополудни, через шестнадцать дней после смерти Клирис. Когда он проходил стандартный въездной досмотр, пошел снег.

«Ранняя в этом году зима»,– подумал Дэмьен, пуская кобылу шагом по мелкой вейнтгеймской брусчатке. Здесь и мостовые, кажется, не такие, как везде,– темные, гладкие, каждый камень отполирован чуть ли не до блеска. Пока еще не скользко, но – почти. Оттого идешь и едешь с опаской. Может быть, поэтому все здесь ходят так тихо. Хотя у ворот отнюдь не людно: прохожих мало, торговцев нет вовсе – впрочем, вон на углу старая женщина в темном платке торгует свежими вафлями с подвесного лотка... День был ясным, светлым, несмотря на затянувшие небо облака – они были такими белыми, что казалось, будто солнце не спряталось за ними, а рассеялось в тягучей патоке, растеклось по всему небу, от края до края. И из этой ослепительной белесой лужи на скользкую мостовую редкими хлопьями падал снег.

Дэмьен решил не углубляться в город и свернул в первую встретившуюся гостиницу. Выглядела она непритязательно, но у него и так почти не осталось денег. Он собирался продать кобылу – все равно ему вряд ли придется возвращаться.

Гостиница оказалась всего лишь постоялым двором на три комнаты. Назывался он «Черная цапля». Хозяин, вернее, хозяйка, как понял Дэмьен, присмотревшись к тощему, коротко стриженному созданию неопределенного возраста, в самом деле напоминающему птицу, мрачно нависла над толстым фолиантом в кожаной обложке, видимо, усиленно сводя дебет с кредитом. Заметив Дэмьена, она грубовато поинтересовалась, что ему угодно. Услышав ответ, немного оттаяла.

– У меня как раз есть свободная комната,– сообщила она.– Маленькая, правда, но чистая. К тому же вы ведь один, сударь, не так ли?

– Да,– с усилием кивнул Дэмьен, отгоняя сумасшедшую мысль о том, что это всего лишь самообман.

– Надолго к нам?

«Навсегда»,– подумал Дэмьен и ответил:

– Пока не знаю. Неделю пробуду точно.

Хозяйка приуныла. Дэмьен утешил ее, заказав вместе с номером стол и намекнув, что неплохо бы подкрепиться прямо сейчас. Пока она отдавала приказание такой же сутулой и угрюмой служанке, он осматривал помещение. В самом деле, тесно, зато чисто. И темно. Как же здесь темно, даже днем...

– Чего-то еще? – поинтересовалась хозяйка, когда обед был подан. Дэмьен кивнул ей на стул рядом с собой.

– Угостите себя стаканчиком портвейна,– предложил он,– и расскажите мне о вашем городе.

Ее мрачное лицо просияло, и Дэмьен понял, что попал в точку. Должно быть, ей одиноко здесь. Хотя это странно. Гостиница у самых ворот, тут должно всегда быть полно клиентов.

– Что вас интересует, милорд? – спросила она, основательно подкрепившись терпким бледным вином, которое Дэмьен из вежливости заказал и себе тоже.

– Почему в городе так мало народу?

– Разве? – удивилась она.– А вы были в центре?

– Нет, но...

– Тут, у ворот, всегда тоска,– махнула рукой женщина.– К нам мало приезжают...

– Почему? Это ведь столица округа, разве нет?

– С тех пор как наш лорд перенес резиденцию в Орстон, сюда никто, кроме торговцев, и не заглядывает. Самая что ни на есть провинция.

– Но почему? У вас очень красивый город.

– Да? – Его почему-то насторожила ее улыбка.– Это снаружи, милорд.

– Возможно,– согласился Дэмьен,– но у вас здесь так чисто...

– Снаружи, милорд,– со значением повторила женщина, ткнув в потолок узловатым пальцем.– Снаружи и друиды хороши.

Вот как. Ему даже не понадобилось заводить разговор о том, что его на самом деле интересовало.

– Расскажите мне о них,– с азартом попросил он.

Хозяйка бросила на него подозрительный взгляд.

– Да вы, часом, не к ним собрались? – внезапно враждебно спросила она.– Коли так, то ищите себе другое пристанище! Я с этими душегубами знаться не стану!

– Нет-нет,– поспешил успокоить ее Дэмьен.– Просто я столько слышал о них... Что в них такого ужасного?

Она еще какое-то время смотрела на него из-под кустистых бровей. Дэмьен старательно изображал невинную заинтересованность, и в конце концов она поверила.

– Душегубы они,– вздохнув, повторила хозяйка.– Душегубы... Нет... душееды.

– Что?

– Выедают они душу. Поедом. Кто в их поганый храм заходит, тому уж возврата нет. То есть тело-то, бывает, и выживет... порой... А душа – нет ее, улетела, сожрали гады эти...

– Что значит «сожрали»? – терпеливо переспросил Дэмьен.

– Ну вот... вот смотрите, милорд.– Она подалась вперед, пытливо заглядывая ему в лицо болезненно поблескивающими глазами, и Дэмьена внезапно охватило двойственное ощущение: уверенность, что сейчас она вцепится в его предплечье костлявой старушечьей рукой, и воспоминание о мутных глазах тэбергского менестреля. Оба эти чувства были отвратительными.– Смотрите, есть парень хороший... молодой, красивый... ладный... вроде вас... Идет он в эту крепость проклятую, выходит – не скоро выходит... Возвращается к своей матери, переступает порог, и улыбка – прежняя, ясная... А в глазах темно. Пустые глаза. Никакие. Прощай, говорит, мама. Прощай. И улыбается, как прежде...

Она коротко выдохнула, оборвав себя на полуслове, и порывисто откинулась назад. Дэмьен пристально смотрел на нее.

– И что, так всегда? – коротко спросил он.

– Всегда. Свои ли, вейнтгеймские... Чужие ли... Приходят, идут к этой погани. Кто возвращается – пустые. И говорят: прощай, мама. Всегда говорят.

– Что же с ними делают?

Женщина передернула плечами.

– Колдуют, ясное дело. Как же еще душу-то вы– красть можно? А знаете что, милорд, вам я, пожалуй, скажу,– вдруг оживилась она и снова наклонилась к Дэмьену, хотя он предпочел бы, чтобы женщина сохраняла прежнюю дистанцию.– Они воруют души... вешают их связками в своих погребах, как грибы... как коровьи туши... А потом съедают.

– Зачем? – спросил Дэмьен, не зная, смеяться ему или немедленно убираться отсюда.

– Одна душа – десять лет жизни,– пояснила женщина.– Никого не принимают в друиды. Те, что сейчас,– те же, что были триста лет назад.

– Зачем же к ним идут? Если все так, как вы говорите?

– Что я говорю, милорд? Я всего лишь глупая старая женщина,– невозмутимо ответила та и вдруг встала.– Если вы все-таки к ним, то уходите... отсюда. Из города. Пока не поздно.

– Я не...– начал Дэмьен, но она уже ушла, прихлебывая на ходу портвейн и оставив его со звенящими в голове словами: «Уходите отсюда. Из города. Пока не поздно».

Пока не поздно. Уходи, пока не поздно.

Да нет. Давно уже поздно.

Ближе к вечеру, отоспавшись с дороги, Дэмьен вышел в город. Снег перестал, хрупкие горки талого льда поблескивали на темной земле – к утру все растает. Какое-то время Дэмьен просто бродил по узким улицам, непривычно чистым, но так же непривычно темным – должно быть, оттого, что дома здесь строили из черного камня, словно и в самом деле обсидианового. Ближе к центру города прохожих становилось больше, но почти все они были такими же хмурыми и угрюмыми и смотрели темными глазами в темную землю. Пару раз Дэмьен видел приезжих. Они выглядели немного ошарашенными и сбитыми с толку. Дэмьен подумал, что, должно быть, сам выглядит так же.

А город был прекрасен. Спокойный, острый, иссиня-черный, резной, ажурно-тонкий, как аромат корицы. Возможно, в базарные дни эти угловатые, словно изломанные улицы заполняются бойко галдящим народом, но сейчас Вейнтгейм больше напоминал город-призрак, чем столицу округа. Но – вот странно – Дэмьену казалось, что так и должно быть. Что город вейнтгеймских друидов, город, в котором крадут и съедают души, город, в который Гвиндейл послала его то ли умирать, то ли воскресать, может быть только таким. Темным. Холодным. Пустым.

Он бродил по улицам, подняв воротник плаща и сцепив руки за спиной, пока не вышел к причудливой стене, светлым пятном выделявшейся на общем темном фоне. Кладка была очень грубой – создавалось впечатление, что это древний крепостной вал, сохраненный в качестве исторической реликвии. Сам не зная почему, Дэмьен пошел вдоль нее и очень скоро оказался у маленьких арочных ворот со снятыми створками. Не думая, что делает, Дэмьен шагнул в ворота. И оказался на земле вейнтгеймских друидов.

Он понял это сразу. Здесь все было не так, как вне стены: обычная брусчатка – крупная и неровная, громоздкие серые здания, грязные ставни, обшарпанные двери и давно не чищенные сточные канавы вдоль стен домов. Город в городе. Дэмьену на миг показалось, что он вернулся в нормальный мир, ненадолго посетив застывшую стерильную картинку, красивую и мертвую. Но стоило отодрать холст от рамы, как за прослойкой картона обнаружился пучок жесткой пожухлой травы. Давно засохшей – но настоящей, в отличие от величественных мертвых красок на темно-прекрасной картине.

– Вы к нам, сударь?

Дэмьен вздрогнул, резко обернулся. Рядом с ним стоял невысокий плешивый человек в фиолетовой рясе с широкими рукавами, в которых он прятал руки. Капюшон был откинут, и большие влажные глаза монаха доверчиво смотрели на Дэмьена. Охрана? Что за чушь. В арке даже нет ворот. Кто угодно может зайти сюда. Да, а как насчет выйти?..

– Нет,– неожиданно резко ответил Дэмьен.– Я просто... просто смотрел город.

– А, ну да,– улыбнулся монах.

Снова пошел снег; легкие, почти невидимые снежинки посыпались с потемневшего неба. Монах хлопнул ладонью по лысине, смахнул с нее несколько капелек, засмеялся.

– Как рано снег выпал в этом году,– сказал он.

– Да,– отрешенно согласился Дэмьен, рассматривая странные неказистые строения, совсем не похожие на храмы, и невольно вспоминая уродливую обитель Гвиндейл.

– Вы издалека к нам приехали? – поинтересовался монах.

– Да,– так же отстраненно повторил Дэмьен.

– О, я вижу, вы смотрите на наши дома... Нет, это не храмы. Люди всегда спрашивают, но это не храмы, нет, конечно. Служебные здания, жилые помещения тоже, но основная масса дальше. Хотите посмотреть?

– Нет,– с нажимом ответил Дэмьен.– Я... я случайно зашел сюда. Эта стена так выделяется... И ворот нет...

– Ну конечно,– улыбнулся монах.– Вы шли мимо, увидели стену, вы подумали: почему бы не зайти? Ворот ведь нет все равно.

Дэмьен посмотрел на него. Друид улыбался, спокойно глядя немигающими теплыми глазами.

– Вы к нам, сударь,– мягко сказал он.– Вы к нам.

Место, в которое он привел Дэмьена, находилось в глубине друидского квартала, но, в отличие от окружающих грубоватых строений, в самом деле походило на храм. Впрочем, внешне он не отличался от большинства храмов, разбросанных по всему королевству: мощное здание, в меру роскошное, в меру величественное – ровно настолько, чтобы не создавалось ощущение излишнего пафоса. По дороге сюда Дэмьен не видел таких зданий, хотя ему несколько раз встретились изящные памятники высотой в человеческий рост, изображающие людей в монашеских рясах – и мужчин, и женщин. На каждом памятнике была высечена надпись на незнакомом Дэмьену языке – видимо, религиозном диалекте. Возможно, когда-нибудь он тоже станет таким монументом. Хотя, скорее всего, нет. Наверняка нет.

Вход охраняли двое высоких крепких мужчин в коричневых балахонах. Дэмьен заметил рукоятки мечей, выпирающие под рясами. Они не сказали ни слова, только низко поклонились. Монах в фиолетовом не обратил на них внимания, знаком предложив Дэмьену войти. Потом завел его в маленькое помещение, находящееся сразу у входа в храм.

– Пожалуйста, подождите здесь,– сказал он и вышел.

Дэмьен осмотрелся. Стол с чернильницей, стул, изогнутая ветка омелы на стене, крупная решетка на оконном стекле и снег, редко и мягко бьющийся в это стекло.

«Что я здесь делаю?!» – внезапно, словно очнувшись, подумал он. В памяти некстати всплыла гермафродитная хозяйка «Черной цапли», пугающая его местными суевериями. Почему-то представились окровавленные связки изуродованных трупов, штабелями висящие на мясницких крюках в погребе глубоко под землей... может статься, прямо под его ногами. Потом он отмахнулся от этой мысли. Что за вздор? Они никого не убивают.

Мы убиваем себя сами.

– Так надо,– произнес негромкий молодой голос от двери.– Так лучше для всех.

– Что? – вскинул голову Дэмьен.

Монах, стоящий в дверях, кивнул куда-то за его спину:

– Решетка. Вы ведь смотрели на нее? Это предосторожность от грабителей. Многие злоупотребляют свободным входом на нашу территорию. Пусть она вас не смущает. Вы можете уйти, когда захотите.

– В самом деле?

– Все могут уйти, когда захотят,– спокойно подтвердил монах.

– Зачем я здесь? – вдруг спросил Дэмьен, больше себя, чем его.

– Потому что вам это необходимо.

– Откуда вы знаете, что мне необходимо?

– Вас привел Привратник,– ответил тот и улыбнулся.– Он никогда не ошибается.

Дэмьен почувствовал холодок, воровато пробежавший по спине, и вздрогнул. Так, значит, вот какую роль исполняет человек, приведший его сюда... Привратник. Просто – Привратник. Было в этом что-то зловещее... Нет, не зловещее. Что-то определяющее, полное, исчерпывающее. Что-то похожее на ответы Серого Оракула.

– Как ваше имя? – спросил друид, закрывая дверь.

От его тона веяло скучной, заунывной официальностью. Дэмьен так поразился этой интонации, что ответил сразу:

– Дэмьен.

– И все?

– И все.

– Вы не знали своих родителей?

– Знал.

– Простите за бестактность, но я должен все это записать,– извиняющимся тоном объяснил друид, отодвигая стул и усаживаясь на него. Он извлек из ящика лист бумаги и пачку перьев, вытащил одно, проверил кончик, обмакнул в чернильницу.– Дэмьен... Вы отказались носить имя вашего отца? Мне так записать?

– Пишите,– внезапно с досадой сдался Дэмьен.

– М-м...– Монах заскрежетал пером о бумагу.– Возраст?

– Тридцать один.

– Жена, дети?..

– Нет.

– Род занятий?

Дэмьен на миг задумался, потом сказал правду:

– Убийца.

Монах слегка улыбнулся, кивнул, записал. Сделал какие-то пометки, небрежно отбросил перо, посмотрел на Дэмьена снизу вверх:

– Вы знаете, через что вам предстоит пройти?

Он покачал головой, задумавшись, в самом ли деле не знает.

– Будет очень трудно,– сказал друид.– Сначала физически. Многие ломаются. Некоторые умирают. Не думаю, что вы умрете. Но вы и не останетесь жить. Понимаете?

– Честно говоря, нет.

Монах улыбнулся:

– Никто не приходит к вейнтгеймским друидам из стремления служить нашим богам. Чаще всего о наших богах даже ничего не знают. Но это неважно. Вы познакомитесь с ними – вам придется. Если вы хотите вернуть себе себя.

Дэмьен вздрогнул. Монах это заметил.

– К нам редко приходят убийцы,– беспечно сказал он.– Чаще это обманутые, преданные, униженные, обездоленные. Те, кто утонул в чужой ненависти.

– Я утонул в чужой ненависти,– сказал Дэмьен.

– В чужой ли?

Дэмьен не нашел, что ответить.

– Прежде чем вы примете решение, я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Поняли и запомнили. Чтобы возродиться, надо стать пеплом; чтобы стать пеплом, надо сгореть. Вы это понимаете?

Он не отвечал долго. Кажется, ни один ответ в своей жизни он не обдумывал так тщательно. Потому что осознавал: ему никогда не задавали таких важных вопросов.

– Наверное,– наконец медленно проговорил он.– Наверное, понимаю.

Друид пристально посмотрел ему в глаза. Потом сказал:

– У вас очень усталый взгляд. Вы это знаете?

– Знаю.

– Вы уверены, что поступаете правильно?

– Нет.

– Хорошо,– друид выпрямился, повернулся к двери, крикнул: – Рутгер!

Тут же вошел маленький человек в коричневом, с низко надвинутым на глаза капюшоном, неся в руках чашу, наполненную тягучей золотисто-зеленой жидкостью. Друид взял у него бокал, и человек удалился, не издав ни звука.

– Смотрите,– сказал монах, ставя чашу на стол.– Если вы выпьете это, старый мир исчезнет. Старый вы исчезнете. Это будет начало вашей маленькой смерти. Я не предлагал бы вам это, если бы вы были уверены в том, чего хотите. Те, кто дают безапелляционные ответы, как правило, лгут. И не всегда нам. Но вы, я вижу, способны понять, что вам на самом деле нужно. Решайте.

Дэмьен посмотрел на мутную золотую пленку, затягивавшую поверхность жидкости. Попытался подумать о том, есть ли у него выбор, о том, что осталось на той, другой стороне. Вспомнилась только Гвиндейл – бледная, блеклая, прозрачная («Хочу ли этого я?») – и вдруг – застывшее от удивления лицо агонизирующего отца, сделавшего его таким, каким он больше не хотел быть.

Он взял кубок, поднес к губам. Металлическая поверхность чаши оказалась неожиданно теплой. Дэмьен медленно осушил чашу, закрыв глаза и сконцентрировавшись на вкусе. Жидкость была прохладной, тягучей и очень сладкой.

Кубок стал вываливаться из его пальцев еще до того, как он закончил пить. Дэмьен прислонился спиной к стене и, теряя сознание, смотрел, как друид, встав, протянул вперед руку и коснулся сложенными накрест пальцами его холодного мокрого лба.

– Добро пожаловать в адское пламя,– услышал он и упал в огонь.

* * *

Диз продержалась довольно долго – во всяком случае для раненой женщины, только что вставшей на ноги, убившей восемнадцать человек и шесть часов мчавшейся галопом. Боги были на ее стороне – когда она поняла и даже приняла, что больше не выдержит, конь выбежал на заброшенную проселочную дорогу, тянувшуюся среди редкой осиновой поросли. Деревень вдоль дороги уже давно не было, и Диз решила, что может позволить себе передышку. Она из послед– них сил натянула повод, вынудив разгоряченного коня остановиться, разжала руки и в следующий миг вывалилась из седла, даже не попытавшись удержаться. Она рухнула во влажную листву, прямо к ногам коня, взволнованно рыхлившего копытом почву, и, тихо вздохнув, опустила лицо в прохладную грязь.

«Отдохну немного,– отрешенно подумала она.– Совсем немного... и дальше...»

Все тело невыносимо ныло после многочасового галопа, ягодицы саднило, плечо уже давно в полный голос вопило от боли. Очень хотелось пить. Но – вот странно – мысли оставались ясны, как никогда. Чувства тоже. Страха не было – его уже не было очень давно. Только отчаянная злоба на свое слабое истощенное тело, не способное выдержать то, с чем без особого труда справляется разум. Но игнорировать тело она все же не могла и потому позволила ему насладиться мягкой рыхлой грязью, приятно холодившей распаленную плоть.

Диз не знала, сколько времени провела, безжизненно лежа в грязи у копыт терпеливо ожидавшего коня, прежде чем почувствовала, что засыпает. Это заставило ее немедленно встрепенуться: она знала, что рискует не проснуться. К тому же жажда окончательно скрутила горло, а вокруг, как назло, ни одной лужи, водой из которой можно хотя бы смочить губы. Диз с трудом приподнялась, опираясь на ладони, немедленно утонувшие в густой болотистой жиже, вскинула голову и посмотрела вперед сквозь слипшиеся пряди упавших на глаза волос.

Дом. Маленький, неопрятный, на первый взгляд за– брошенный. Но в окне горит лучина, а из трубы тоненькой струйкой тянется жидкий дымок. Странно, что она не заметила его раньше. Диз поднялась на ноги, придерживаясь за стремя. Конь одобрительно зафыркал, отдавая дань уважения своей мужественной наезднице. Диз вцепилась в повод обеими руками.

– Идем,– прохрипела она,– идем туда, может, нас там накормят.

Конь покорно последовал за новой хозяйкой. Диз подвела его к хижине, привязала к ближайшему дереву, двигаясь медленно и неуклюже, словно сомнамбула. Тот, кто увидел бы ее сейчас,– в рубище смертницы, белую, растрепанную, вымазанную в крови и грязи, неторопливо управляющуюся с могучим вороным конем, смиренно подчиняющимся страшной всаднице,– наверняка принял бы ее за баньши.

Диз нетвердым шагом подошла к хижине и, не постучав, вошла внутрь.

Обстановка оказалась неожиданно богатой: камин, выложенная мозаикой печь, много мебели, в том числе резной комод, все из отличного дерева. Диз подошла к крепкому дубовому столу, на котором дрожала лучина, с трудом отодвинула обитый тканью стул, села, положила локти на стол, уронила голову на руки. Она отрешенно отметила, что в хижине кто-то есть, но сейчас это мало ее волновало. Ей все больше хотелось спать.

Минуту ничего не происходило. Потом Диз услышала шорох – осторожный, испуганный; так мыши скребутся под половицами. Стукнули ножки стула о пол. Диз с трудом отняла лоб от ладоней, подняла голову. Ее ничего не выражающий взгляд встретился с удивленно распахнутыми голубыми глазами. Глаза моргнули, увлажнились, и Диз вдруг поняла: что-то в них не так. Впрочем, в тот миг это ее не заинтересовало.

– Пить,– одними губами сказала она.

Глаза исчезли. Через минуту перед ней стояла большая, расписанная лазурью чашка, доверху наполненная молоком. Диз взяла ее обеими руками, поднесла к губам. Пила долго, не отрываясь. Поставила. Сказала:

– Еще.

Женщина (теперь Диз видела, что это женщина) молча взяла чашку, отошла в сторону, тут же вернулась. Диз снова выпила, почувствовала себя немного лучше, подняла голову и посмотрела на ту, чей покой нарушила.

Это была миниатюрная, высохшая женщина лет сорока, темноволосая, с пронзительными голубыми глазами. Весила она, должно быть, как десятилетний ребенок. Ее матовые щеки полыхали ярко-алым румянцем, губы обветрились и потрескались, глаза блестели неестественно, лихорадочно. С минуту она не отрывала от Диз взгляда, потом открыла рот, хотела что-то сказать, но вместо этого зашлась сухим каркающим кашлем, вынудившим ее согнуться пополам. Потом выпрямилась, одновременно доставая из-за пояса скомканный платок, и отерла выступившую на губах кровь.

– Вам нужна помощь? – отдышавшись, наконец прошептала она.

«Мне ли?» – подумала Диз, но смогла лишь кивнуть. Женщина молча подошла к ней, помогла встать, отвела к постели, стоявшей в углу комнаты. Диз увидела, что на кровати спит мальчик лет двенадцати, и на миг замешкалась.

– Ничего,– с вымученной улыбкой сказала женщина, заметив ее нерешительность.– Лоану вы не помешаете. Только не ворочайтесь сильно.

Диз не стала возражать, легла, ощутив, как блаженное умиротворение растекается наконец по всему телу, прогоняя боль. Ее вымазанные в черной крови пальцы коснулись руки спящего ребенка и мгновенно отдернулись. Кожа мальчика была холодна, как лед.

– Поспите немного,– пробормотала женщина, укрывая их одним одеялом.– А я пока приготовлю вам поесть и помыться...– Она снова закашлялась, еще сильнее, чем прежде, брызгая в лицо Диз красными капельками слюны.

Диз закрыла глаза, подтянула ноги к груди, стараясь не задеть мертвого ребенка. Ей надо спешить, но она не сможет продолжать путь, если не позволит проклятому телу отдохнуть... хоть немного... все равно как... все равно где...

Она проспала остаток дня и всю ночь. Проснулась отдохнувшей, посвежевшей. Женщина – ее звали Айнэ – перевязала рану, нагрела воды, помогла Диз смыть с себя грязь и кровь, дала чистую сорочку и юбку, накормила свежим мясом, имевшим сладковатый привкус, а пока Диз ела, терпеливо распутывала и расчесывала ее волосы. За все это время женщина не сказала больше десятка слов.

– Ты ранена? – спросила она так, будто не знала этого, когда Диз, отставив тарелку, потянулась к чашке с молоком.

– Да,– помолчав, ответила та. Ловкие руки Айнэ аккуратно и бережно распутывали сбившиеся колтуны, и Диз, выспавшаяся, чистая, сытая впервые за много дней, на миг испытала странное, давно забытое чувство – быть любимым ребенком... Эта мысль заставила ее вздрогнуть и бросить взгляд на холодное тело мальчика, по-прежнему безмятежно лежавшее на кровати. Вчера она почти не обратила на него внимания, но сейчас ей вдруг стало жутко.

– Разбойники, да?

Диз вздрогнула снова, вынудила себя оторвать взгляд от ребенка, кивнула.

– В наших краях очень неспокойно,– сказала женщина и снова закашлялась.– Потому тут и не живет никто,– отдышавшись, закончила она.

– А вы? – спросила Диз, сама не зная зачем.

– Нас они не тронут,– ответила Айнэ, и по голосу слышалось, что она улыбается.– Боятся. Все большие мужчины трусы.

С этим Диз могла бы и поспорить, но не стала. Она попыталась встать, однако Айнэ не отпустила ее волос.

– Не надо...– начала она, и женщина мягко перебила:

– Нет-нет, сиди. Я все сделаю. У тебя такие красивые волосы, за ними нужен уход.

«Какие красивые волосы, малышка! Просто замечательные! Ты у нас будешь красавицей...»

Диз медленно перевела дыхание, расслабилась. Почему бы и нет? Сама она вряд ли сумеет распутать то, во что превратилась ее коса. Да и времени нет. А этой женщине, кажется, нравится возиться с ее волосами. Почему бы и не позволить ей? Хотя бы в знак признательности. Лишний час ничего не решает. А через час она уедет.

– Я тороплюсь,– сказала Диз.– Очень тороплюсь.

– Да-да,– отозвалась Айнэ, любовно распутывая рыжие пряди.– Просто замечательные волосы. Я всегда мечтала о дочке. Хотела, чтобы у меня была маленькая девочка с длинной-предлинной косой...– Снова кашель, хриплый, надрывный. Пауза, чтобы утереть кровь, и дальше: – Но родился мальчик. У меня всегда рождались только мальчики. У тебя есть дети?

– Нет.

– Будут. Ах, мальчики, это так утомительно! Одна морока от них.– Она говорила нежно, ласково, но Диз не знала, ей ли адресована эта неестественная ласка, мертвому ли ребенку на кровати или никому.– Сначала эти вечные драки, охоты, поединки, а потом они вырастают и – поминай как звали! Куда как лучше девочки... девочкам всегда нужны матери... всегда... в любом возрасте... Даже тебе – ты ведь уже взрослая девушка, а без мамы совсем пропала.

«Да. Да, без мамы я пропала. Совсем пропала».

– Значит, говоришь, разбойники? – вдруг задумчиво спросила Айнэ, проводя гребнем по волосам Диз.

– Разбойники,– как можно спокойнее подтвердила та.

– Расскажи.

– Нечего рассказывать. Напали в лесу, толпой, ранили в плечо... Сорвали одежду, изнасиловали и бросили.

– А коня оставили? – все так же ласково спросила женщина.

– Забрали. Но он, видимо, от них сбежал. И вернулся ко мне.

– Какой хороший. Я его накормила.

– Спасибо.

Женщина умолкла. Ее движения стали резче, порывистее, раз или два она дергала гребень с такой силой, что вырвала Диз клок волос. Та терпела, сцепив зубы.

– А едешь ты куда?

– В Вейнтгейм. По делу.

– А-а...

Снова умолкла. Снова дерет, все сильнее, все яростнее. Остановилась, закашлялась – на этот раз так сильно, что вынуждена была отойти от Диз и сесть. Отдышалась, достала платок, смачно харкнула на него склизким кровавым сгустком. Спрятала платок, подняла голову, встретилась с Диз глазами. Усмехнулась.

– А мы тут вдвоем живем,– вдруг непринужденно сказала Айнэ, словно отвечая на столь же непринужденно заданный вопрос.– Я и Лоан. Знаешь, он как раз в том возрасте, когда и сыновьям нужна мать. Но совсем скоро он тоже выпорхнет из нашего гнездышка... как все его братья... И я снова останусь одна. Не люблю быть одна, да и кто любит? Но у меня всегда рождались мальчики. А я так хотела дочку.

Она грустно улыбнулась, встала, подошла к кровати, осторожно поправила одеяло на мертвом ребенке, отбросила кончиками пальцев прядь волос с его лба. И вдруг жестом подозвала Диз к себе. Та застыла, неловко качнула головой.

– Иди, иди,– шепнула Айнэ.– Он не проснется. Только тихонько.

Диз встала, пошла, переступая непослушными, деревянными ногами. Плечо ныло, наполовину распутанная коса стояла колом за спиной.

– Смотри,– прошептала женщина.– Правда, красивый у меня сын?

Диз посмотрела на мальчика, невольно отметив, что он совершенно не похож на мать. И вдруг поняла, что, от чего бы он ни умер, то, что убило его,– это не то, от чего умирает Айнэ. Она высохла и побелела, не считая налившихся больной кровью щек, а ребенок был внешне здоровым, румяным, весил столько, сколько и должен весить мальчик его возраста и комплекции. Не удивительно, что в первый миг Диз решила, будто он спит. Даже теперь, спустя, должно быть, несколько суток после смерти, только бьющий в ноздри смрад свидетельствовал о том, что ребенок мертв. И это значило, что...

Да. Это значило, что он умер не от болезни.

– Красивый, красивый,– прошептала Айнэ и, посмотрев на Диз, с сожалением сказала: – В этом плюс сыновей. Девочки никогда не бываю такими красивыми, как некоторые мальчики. А мои дети всегда были красивы. В отца. Ну, идем, я закончу с твоими волосами.

Диз подчинилась. Она старалась не думать, не предполагать, не строить догадок. Она всего лишь случайный путник, зашедший отдохнуть после мучительной дороги. И все. Что бы ни произошло в этом богами забытом месте, это не ее дело.

– Ну вот,– сказала Айнэ полчаса спустя, пропуская сквозь пальцы шелковистый огненный водопад.– Смотри, какая красота. Встань-ка, встань.

Диз поднялась. Волосы лавиной покатились вниз, тяжело упали крупной волной, хлестнув по бедрам, окутали худое тело. Айнэ восторженно покачала головой.

– Давай я их заплету,– сказала она.– Хотя это грех...

– Айнэ, у вас есть мужская одежда?

Женщина сдвинула брови, то ли недоуменно, то ли неодобрительно.

– Мужская одежда? Зачем тебе? С такими-то волосами!..

– Пожалуйста. Я очень тороплюсь, мне нужно одеться удобно.

Она качнула головой, потом вздохнула:

– Разве что порыться в сундуке. От старших сыновей что-то осталось...

– Я буду очень признательна,– улыбнулась Диз.– Я понимаю, вы уже столько для меня сделали, но...

Айнэ отмахнулась, направилась к комоду, негромко кашляя, стала в нем рыться. Диз тихонько вышла на улицу, с наслаждением вдохнула сырой осенний воздух. Конь призывно заржал, увидев ее, вонзил в землю копыто. Диз улыбнулась ему, как старому другу. Легкий порыв ветра подхватил рыжую прядь, швырнул в лицо. Диз поймала ее на лету и невольно втянула аромат собственных волос. Она не помнила, когда в последний раз распускала их. Очень давно.

– Вот,– проговорила Айнэ за ее спиной, закашляла, снова сказала: – Вот, смотри, тебе должно подойти.

Диз вернулась в дом, примерила мужской охотничий костюм из темно-зеленого бархата, очень дорогой, совершенно неуместный в этой хибаре, как, впрочем, и обстановка. Костюм был немного велик, но в общем сидел неплохо. Айнэ раздраженно повздыхала, потом заплела Диз косу, снова осмотрела ее, повздыхала снова.

– Не для тебя это, девочка,– проговорила она и слабо улыбнулась.– Ты ведь для другого рождена была, знаешь?

– Теперь все иначе,– сказал Диз, не глядя на нее. Айнэ тихо засмеялась, тут же закашлялась, прислонилась к стене, потом оперлась руками о спинку кровати, все еще кашляя, утерла рот и погладила светлые волосы мальчика, оставив на них размазанный кровавый след.

«Все,– подумала Диз.– Надо убираться отсюда».

– Мне пора, Айнэ,– проговорила она, чувствуя смущение, мешавшееся с настороженностью и почти страхом.

– Уже? – равнодушно спросила та и пожала плечами.– Ну что ж, рада была помочь.

Диз кивнула, сама не зная зачем, и отступила к двери, не сводя с женщины глаз. Но та смотрела на ребенка – ласково, нежно, с чуть заметной грустью.

– Никогда у меня не было девочек,– сказала Айнэ, и Диз словно ледяной водой окатило от того, как она произнесла эти слова.– Только мальчики. Ладно. Так тому и быть. Постой! – резко крикнула она, когда Диз уже стояла на пороге. Та замерла, готовясь к чему угодно.

Женщина подбрела к комоду, открыла нижний ящик, достала из него два небольших мешочка. Подошла к Диз, протянула их ей:

– Бери.

– Что это? – взяв, спросила она, но уже и так знала ответ. В черном мешочке были деньги, кажется, золото. В синем – какая-то сухая трава.

– Мои сбережения,– подтвердила ее догадку Айнэ.– Мне они все равно больше...– снова кашель, еще более глубокий, словно что-то там, внутри нее, обрывалось прямо сейчас,– не понадобятся. У меня мало времени... осталось.

– У меня тоже,– сказала Диз.

Айнэ улыбнулась краешком сухих черных губ.

– А во втором травы,– сказала она.– Для твоей раны. Когда будет больно, а остановиться и отдохнуть нельзя, возьми жменьку и пожуй. Полегчает.

– Спасибо вам за все, Айнэ.

Женщина улыбнулась шире. Протянула руку – ту, окровавленную,– и коснулась ею щеки Диз.

– Не за что... дочка,– чуть слышно сказала она.– Не за что.

Диз на миг замерла, потом осторожно отстранилась, переступила через порог, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Айнэ вышла следом и смотрела, как Диз отвязывает и седлает коня. Та старалась не торопиться, хотя ее так и подмывало поскорее взмыть в седло и умчаться отсюда.

– Девочка...

Диз замерла в седле, не зная, сорваться ли с места или помедлить еще минуту и послушать. Пока она колебалась, Айнэ подошла к коню и взяла его под уздцы.

– Дочка,– устало сказала она, и Диз с ужасом увидела, что кровь теперь выступает на ее губах, даже когда она просто говорит,– я знаю, о чем ты думаешь. Знаю, чего ты боишься. Но многие вещи не то, чем они кажутся. Понимаешь? Мы часто принимаем за истину то, что истинно лишь внутри нас. Но есть еще вне. Понимаешь? Понимаешь меня, дочка?

– Да,– сказала Диз, сама не зная, лжет или нет.

– Все просто,– снова улыбнулась Айнэ.– Ты сказала, что на тебя напали разбойники, что они ранили тебя, избили, изнасиловали и бросили в лесу... Но на тебе была одежда висельницы, девочка, а рана твоя, хоть и свежая, уже затянулась. И скажи на милость, что должна думать я?

Диз не ответила. Айнэ молча смотрела на нее. Потом произнесла:

– Но я-то знаю, что многие вещи – не то, чем они кажутся... Ты ведь никого не убила, правда?

– Правда,– одними губами сказал Диз.

Айнэ спокойно улыбнулась.

– Ну, и я никого,– сказала она и вдруг с силой, поразительной для этого чуть живого тела, хлопнула коня по боку.– Беги!!!

Конь взвился на дыбы, едва не сбросив Диз, яростно заржал и сорвался с места, взметнув тучу жухлых листьев.

– Беги! Беги! Беги!

Диз унеслась вперед, с трудом сдерживая крик и задыхаясь от безумно колотящегося в горле сердца. А женщина из заброшенной лесной хижины осталась стоять, глядя на следы конских копыт, впечатавшиеся в мертвую листву.

– Беги,– сказала она, когда Диз скрылась из виду.– Беги, дочка, беги. Пока знаешь куда. Или хотя бы думаешь, что знаешь.

* * *

Когда Дэмьен проснулся,– у него было такое чувство, будто он именно проснулся, а не пришел в себя,– за окном уже стемнело. Само окно – зарешеченное – размером с человеческую голову, если не меньше. Стекла в нем не было, и Дэмьен поежился от сквозняка, хлестнувшего его обнаженное тело.

Обнаженное?..

Он сел, осмотрел себя и помещение, в котором находился. Судя по всему, монашеская келья – именно такая, какой он ее себе представлял: топчан с соломенным матрацем (ни подушки, ни одеяла), деревянный чан для нужды, ветка омелы на стене. Все. Одежда, в которой он пришел, исчезла, зато в ногах у него лежал аккуратно сложенный балахон желтого цвета, а возле кровати стояла пара плетеных башмаков.

Дэмьен встал, с трудом унимая дрожь, натянул грубую, но удобно легшую на него одежду. Сшито словно по мерке, надо же. И обувь сидит как влитая.

Он больше не успел ни о чем подумать – наверное, на это и было рассчитано. Дверь открылась, и в келью вошел друид, при одном взгляде на него Дэмьен понял, что ему предстоит сыграть главную роль в спектакле, который разыграется в этих стенах. Будет ли это представление трагедией или комедией, Дэмьен пока не знал.

– Встать,– спокойно сказал друид.

Он был моложе Дэмьена. Ненамного, может, года на два или три, но моложе. Высокий, худощавый, с приятными чертами лица, очень светлыми, почти белыми волосами, небрежно спадавшими на высокий гладкий лоб. Его ряса была малиновой, с черными вставками на рукавах и капюшоне.

Дэмьен подчинился приказу, хотя его немного покоробил тон, которым тот был отдан.

– Мое имя Мариус,– сказал монах.– Я буду твоим наставником. В тот миг, когда я закончу говорить, начнется твоя первая инициация. Всего их семь, в соответствии с Небесной Седьмицей, пришедшей к нам от древнейших друидских верований. Семь начал: начало огня, начало воды, воздуха, земли, начало жизни, начало смерти и начало Богини. Каждому началу соответствует инициация. Когда ты пройдешь все – если ты пройдешь все,– то станешь одним из нас. Заметь: не мы сделаем, но ты станешь. Иначе говоря, ты, может быть, возродишься из пепла. То, что ты сгоришь, я могу гарантировать. Теперь правила: тебе запрещено спрашивать, тебе запрещено просить, запрещено заговаривать первым, запрещено пытаться уйти. Тебе позволено покончить с собой, если ты решишь, что с тебя довольно. Ты обязан подчиняться всему, что я скажу, и всему, что скажет любой друид. Сейчас ты ниже всех нас, ты неприкасаемый, ты ничто. Согласно правилам, я имею право дать тебе один совет на свое усмотрение. Вот он: запасись терпением. Когда же оно будет покидать тебя, черпай его в одной мысли: нет ничего чище золы. Теперь я заканчиваю говорить. Дэмьен без второго имени, который пришел к нам убийцей, твои инициации начинаются сейчас!

Он не повысил голоса, только чуть выделил интонацией последнее слово, но для Дэмьена этого было достаточно. Когда кулак друида метнулся ему в лицо, он рефлекторно уклонился и еле успел сдержать порыв, прежде чем его руки привычно потянулись к горлу нападающего. Кулак Мариуса пронесся в дюйме от лица Дэмьена и дернулся обратно. Дэмьен, слабо понимая, что происходит, счел нужным пробормотать извинения. Лицо друида ничего не выражало.

– На колени,– сказал он.

Дэмьен заколебался. Кулак снова понесся на него, и ему стоило большого труда заставить себя остаться на месте, хотя ничего не стоило уклониться и на этот раз. Твердые, как кремень, костяшки пальцев с размаху врезались ему в зубы, разбив нижнюю губу. Дэмьен покачнулся, но устоял на ногах.

– На колени,– повторил Мариус.

Дэмьен опустился на колени. Пол был ледяным.

– Смотреть в землю.

Он поднял голову, встретился с друидом глазами. От следующего удара его голова дернулась набок, рот наполнился кровью. Он повернулся, сплюнул в сторону, отстраненно отметив, что в сгустке кровавой слюны, шмякнувшейся на пол, сверкнул кусочек белой кости.

– Смотреть в землю.

Дэмьен стал смотреть в землю. Друид выждал с полминуты, потом ударил его снова, на этот раз ногой в живот. Падая, Дэмьен заметил, что носки и каблуки башмаков Мариуса подбиты сталью.

«Это первая инициация? Избиение? – удивленно подумал он.– Что тут такого, можно подумать, меня не били никогда...»

Закончить мысль он не успел. Удары сыпались на него один за другим, паузы между ними сокращались, сила и безжалостность росла. В зубы, в живот, по почкам, а потом в пах – раз, другой, снова и снова. Причем в ударах этих не было никакой злобы, никакой ярости – только спокойное, методичное унижение болью.

После очередного сильного удара в пах, от которого Дэмьен едва не завопил, друид остановился. Дэмьен лежал на каменном полу, кое-где измазанном кровью, и терпеливо ждал следующего удара. Терпение. Этот мерзавец прав: главное – терпение. И Гвиндейл. Гвин, ты ведь знала, что делаешь, когда посылала меня сюда, правда? Потому что я – не знаю. Но я буду терпеть, хоть это и чертовски больно уже в самом начале, пусть даже в этом и нет никакого смысла. Но ты не могла не знать. Потому что ты много что знаешь лучше меня.

Он вдруг понял, что за все это время не получил ни одного удара, и, с трудом оперевшись ладонями о пол, попытался приподняться. И в этот миг друид нанес ему сокрушительный удар окованным носком башмака в живот. Это был самый неожиданный удар, самый подлый – именно потому, что ударили в тот миг, когда он пытался встать. Дэмьен содрогнулся, умудрившись не упасть, низко опустил голову между дрожащими от напряжения руками, и его вырвало.

Он попытался отползти от лужи рвоты, стараясь не тревожиться по поводу того, что цвет этой лужи подозрительно красноватый, но на него снова посыпались удары, один за другим, нескончаемым градом, не давая ни мгновения передышки. Он упал в лужу собственной крови и рвоты, понимая, что уже не может защищаться, даже если захочет, и лежал неподвижно, пока его поливало щедрым ливнем боли. Потом ощутил, что наконец теряет сознание, и обрадовался, но радость была недолгой – на несколько секунд его оставили в покое, а затем на него вылилось ведро ледяной, пронизывающей до костей воды. Он дернул головой, чувствуя, как ускользает долгожданное забытье, поднял руку, взорвавшуюся болью, откинул мокрые волосы, упавшие на глаза, положил руку на пол. Лишь только его ладонь коснулась влажного скользкого камня, по меньшей мере сотня тонн обрушилась на ее тыльную сторону, кроша кости, сминая нервы и кровеносные сосуды в пульсирующий от боли ком.

И тогда он впервые закричал.

...Сначала ему показалось, что он с Клирис, в ее доме, еще до того, как он окончательно перебрался туда,– что это один из тех редких дней в году, которые они проводят вместе. Чаще всего это бывало в Бэллетейн, но сейчас ведь осень, а Бэллетейн весной... Он на миг ощутил досаду, потом стало больно, и досада забылась, как и Клирис, как и Бэллетейн, как и все, что было прежде... Он попытался шевельнуться и скрипнул зубами от боли. Болело все. Кажется, в его теле не осталось ни одной целой кости. Вот мерзавец.

– Тебе лучше? – спросил Мариус, увидев, что Дэмьен открыл глаза. Друид сидел у его постели, должно быть, уже давно. Руки спрятаны в рукава, капюшон откинут, мальчишеская челка небрежно падает на лоб, взгляд серо-голубых глаз дружелюбен и невозмутим.

Дэмьен попытался ответить и понял, что не может.

– О, ничего страшного,– засмеялся Мариус, ответив на его незаданный вопрос.– Ты лишился пары зубов – к счастью, не передних,– у тебя сломаны три ребра и кисть левой руки. Ну и многочисленные синяки, разумеется. Внутренние органы не задеты, переломы заживут быстро. Наши лекари умеют это делать. К тому же я правильно бил.– Он снова засмеялся.– Мы не так давно научились бить правильно. Это целое искусство. Мне повезло меньше, чем тебе,– когда я проходил инициации, били как попало, потому столь многие и умирали еще на первой стадии. Мне осколком ребра прорвало легкое. Но все это пустяки.– Он мягко улыбнулся.– Ты прошел первый этап. Он очень простой, но при этом очень важный. Честно говоря, я не помню, чтобы его кто-то проходил так хорошо, как ты.

«Стерпеть побои? Только и всего?» – подумал Дэмьен. Он был разочарован. Конечно, это впечатляло, особенно учитывая воспоминания о его поистине радужном отрочестве, проведенном в компании отца, но только и всего. Да, пожалуй, так сильно его не били никогда. Но какой в этом смысл? Хотя представить себе молодого ублюдка, валяющегося в этой же келье на этом же полу с пробитым легким, в данный миг было довольно приятно.

– Нет-нет,– покачал головой Мариус.– Тут дело не в том, что ты терпел боль. Главное – как долго ты ее терпел. Тем более что у тебя есть достаточно резервов, чтобы дать отпор, по крайней мере вначале. Все дело в том, понимаешь ли ты важность терпения. И – не переоцениваешь ли ты ее. Последнее даже важнее. Чтобы добиться того, за чем ты пришел,– за чем все приходят,– нужно переступить через себя, но не наступить на себя. В определенный миг приходится опять стать собой. Но только в определенный миг. Ты очень точно его почувствовал. Я надеюсь, ты и впредь меня не разочаруешь.

Мариус встал, шагнул к Дэмьену, наклонился и повторил жест монаха, втянувшего его в это безумие: протянул скрещенные пальцы и коснулся ими его лба.

– Поправляйся. Время у тебя есть. Потом будет труднее. Хотя и не так больно.

«Как глупо звучит»,– поморщился Дэмьен. Они так примитивно начали, что он уже не ожидал от них особой изобретательности.

«Гвин, ты ведь знала, что делаешь со мной? Знала?»

«Я знала»,– прошептала она ему через время и расстояние. Он поверил ей и уснул.

* * *

Диз мчалась галопом весь день и всю ночь: сначала пролеском, потом через деревню, через лес, потом по тракту, обгоняя редких всадников и еще более редкие повозки. К вечеру второго дня, когда конь начал хрипеть и задыхаться, она остановилась у маленького придорожного трактира. Ей бы не хотелось загнать это выносливое и быстрое животное – хотя сменить его все равно придется. Она собиралась добраться до Вейнтгейма за неделю, если повезет – за шесть дней. Чтобы успеть, надо было делать остановки не чаще раза в двое суток. Сейчас именно такой случай.

Она сняла комнату, не глядя швырнула на стойку несколько монет из кошелька Айнэ, велела разбудить себя за час до рассвета и, шатаясь от усталости, поднялась наверх. Вошла в низенькую мансарду, чуть не ударившись затылком о притолоку, и завалилась на постель, даже не сняв сапог. Кажется, она только теперь почувствовала, что загнала не только коня, но и саму себя. И сейчас, выкрав у себя же несколько часов отдыха, Диз снова вспомнила о ране. Последние сутки ей некогда было думать о таких пустяках, но теперь, когда ее проклятое беспомощное тело расслабилось, тоненький настойчивый голос боли стало невозможно игнорировать. Он зудел и звенел, словно писк комара, противно и надоедливо, становясь все громче и пронзительнее, пока у Диз не загудела голова.

– Черт, нет, так не пойдет,– процедила она, поняв, что не сможет заснуть.

Диз с трудом села, стянула куртку с больного плеча, отогнула край сорочки. Бинт был красным. Пятно совсем небольшое, но свежее. Значит, рана все-таки открылась. Впрочем, этого следовало ожидать.

Диз порылась в кармане, извлекла мешочек с травами, которые подарила ей на прощание женщина из леса. Развязала тесемку, заглянула внутрь, слегка отпрянула от резкого густого запаха. Опасливо, осторожно вытащила щепотку сухих, мелко перемолотых листьев. Сунула в рот. Пожевала. Ничего не почувствовала, взяла еще, потом еще. Завязала мешочек, спрятала, легла. И стала смотреть в потолок.

Сначала поплыла левая балка. Правая осталась на месте. Левая двинулась к ней, плавно, неторопливыми толчками, дергаясь вперед-назад, но неумолимо приближаясь к соседке. Та начала пятиться, отползать, вжимаясь в стену, но ее настигали, медленно и неотвратимо. Балки столкнулись, и с потолка посыпался снег.

Диз моргнула, недоуменно нахмурилась, и все встало на свои места. Она подняла руку, ощупала нижнюю челюсть. Десны и язык онемели, словно налившись свинцом. Диз потрогала губы, но почувствовала лишь свои пальцы – губы стали чужой, чужеродной плотью, непонятно как очутившейся на месте ее собственной. Зато плечо онемело тоже – боль глухо билась где-то в дальнем закоулке сознания, отчаянно молотила кулаками в с каждой минутой утолщавшуюся перегородку наркотика, и ее уже почти не было слышно.

– Ох, черт. Черт,– с трудом ворочая омертвевшим языком, выдавила Диз,– что за дрянь мне дала эта ведьма?

Эта мысль почему-то рассмешила ее. Она хохотнула, сдавленно, вымученно, чувствуя странную легкость во всем теле, кроме рта и раненого плеча. Плечо тоже стало куском железа, но железа холодного, застывшего, громоздкой глыбой валяющегося в углу кузницы. Диз попробовала шевельнуть руками, казавшимися такими легкими. Не смогла. Снова попыталась засмеяться, сама не зная зачем и над чем, уперлась взглядом в потолочную балку, находящуюся прямо над ее головой и минуту назад вдавленную в стену своей агрессивной сестрой.

С балки свисала пеньковая веревка с петлей на конце.

И началось.

...«Мммааааааааа!»

Женский вопль разорвал тишину спального здания, впился в нее раскаленным клином, разламывая на– двое.

«Ааааааааааа!»

Топот ног в коридоре, десятков ног, другие крики:

«Что?!. Где... Там!.. Он!.. Давайте же сюда!.. Господи... Помогите, помогите же! А-ах! Чтоб тебя...»

Она садится в постели, спускает босые ноги на пол, прислушивается. Причитают. Слов не разобрать. Уже не кричат. Что же там стряслось? Она соскальзывает на пол, маленькая, юркая, как росомаха, тенью бросается в коридор, сумрачно мелькнув в пятне света и тут же сгинув без следа. Ее никто не видит: все сгрудились у дальней двери, там, где начинаются комнаты учителей. Она оборачивается – нет, больше никто не вышел, все спят, все боятся, все знают: не наше дело, взрослые разберутся, взрослые знают лучше... Но ей-то известно: ни черта взрослые не знают. И она крадется по коридору вперед, так, как будет красться еще не раз, уже по-кошачьи, уже тихой поступью убийцы. Просачивается в гомонящую толпу слуг, к двери, соединяющей учительское здание со спальным. Душно, мокро, батистовые ночные сорочки провоняли пoтом и страхом. Ее мнут чьи-то толстые бока, задевают чьи-то влажные руки. Кто-то говорит над самым ее ухом – четко, раздельно: «А-ах ты, Господи», и тут же грузно осевшее тело сообщает всей толпе о том, что у кого-то наконец сдали нервы. Но ее здесь уже нет, она протолкалась дальше, между ног, между рук, по головам – в святая святых, учитель– ское здание. Первая дверь слева распахнута настежь. В комнате полно народу: шум, гам, кто-то рыдает. Да это же учительница рисования, тоненькая хрупкая девушка, вечно ходящая в синяках,– кто-то ее все время бьет, но поди знай кто. Это она так рыдает. Но не от боли – от боли так не плачут. Диз знает. Просто ей очень страшно. Она стоит на коленях, оперевшись о пол одной рукой и прижав к лицу другую, содрогаясь от рыданий, а над ней...

Над ней висит учитель риторики. Его руки и ноги смешно растопырены, голова свесилась на грудь, вывалив язык. Его разбухшую шею стягивает петля, и он тихо раскачивается под потолочной балкой – туда-сюда, туда-сюда, как маятник. Только без скрипа.

– Да снимите же его наконец! – пронзительно кричит кто-то позади галдящей толпы учителей, тупо ломящихся в комнату всем скопом.

– Диз даль Кэлеби?! – Железные руки впиваются в ее плечи, разворачивают, резко, рывком, так, что распущенные на ночь волосы с размаху хлещут по лицу.– Ты что здесь делаешь?!

Она начинает хохотать – громко, нагло, заливисто. Ее хватают, поднимают, несут, но она смеется и смеется, словно обезумев, как тогда, в тот день, последний день – когда она сказала: «Вернитесь, братики! Вернитесь!» Грубые руки обхватывают ее тело поперек, но она не сопротивляется, просто смеется, запрокинув голову и разглядывая безумно скачущий потолок, напрыгивающие друг на дружку балки, с одной из которых свисает пеньковая веревка с петлей на конце.

– Бедное дитя...

– Как вы могли допустить, что ребенок пробрался в учительский корпус?!

– Простите, миледи... Я... такое горе, я не...

– Ваша обязанность – следить за тем, чтобы дети оставались у себя! Что с ней?.. Успокойте ее! Не хватало, чтобы она лишилась ума!

– Это бедное дитя уже давно лишилось ума.– В шепоте – слезы, в слезах – шепот.

– Увидеть такое! У меня самой мурашки по коже! А она и без того слабовата после всего, что случилось с ее семьей...

– Да, да... Бедное дитя...

– Посидите с ней, пока она не успокоится. Не хватало, чтобы она обезумела... Это ведь теперь графиня даль Кэлеби, вы хоть помните?!

– Да, да... Бедное дитя...

Она перестала смеяться. То, что она услышала, ей понравилось. А то, что ее смех прервался, понравилось комендантше. Всем что-нибудь нравится. Но редко одно и то же.

«Графиня даль Кэлеби. Я – графиня даль Кэлеби. А ведь в самом деле. Я – графиня даль Кэлеби. Потому что некому больше быть графиней. И графом. Некому. Никого не осталось. Никого нет».

Няня испугалась – эти глупые гусыни всегда пугаются, когда сначала смеешься, а потом плачешь. Дура. Она ничего в этом не понимает. Ни в смехе, ни в слезах.

– Бедная девочка... Бедная, бедная... ну тише, тише... Угораздило тебя выйти, зачем ты вышла? Бедная, бедная...

«Я – графиня даль Кэлеби».

Они теперь боятся ее. Потому что она – знатная леди, титулованная особа, последняя из рода даль Кэлеби. И еще потому, что, когда три дня назад ей сказали, что вся – вся ее семья убита, вырезана, уничтожена,– она сначала закричала, а потом начала хохотать. Сначала они решили, что у нее истерика. Но потом, когда увидели, как чист и ясен ее взгляд, им стало страшно. Они немножко успокоились, когда она упала на кровать и стала рыдать, громко, отчаянно, захлебываясь слезами. Это их обрадовало: это было нормально. Нормально плакать, когда погибли твои родители и любимые старшие братья. Так часто делают – часто плачут. Никогда не смеются. И никогда не плачут оттого, что их убил кто-то другой. Что их посмел убить кто-то другой.

«Ненавижу! – кричала она в мыслях, заливая подушку слезами.– Ненавижу тебя, ненавижу, кто бы ты ни был! Как ты мог! Как ты смел?! Они были мои! Мои, мои, мои! Это я должна была сделать, я, я, а не ты! О Господи, я так долго ждала, я готова была ждать сколько потребуется, пока я не стану сильной, пока не стану умной, пока не сумею отомстить по-настоящему за свою поруганную честь, за боль, за боль! Я должна была сделать это сама, я имела право! А ты отнял у меня это право! Подонок! Ненавижу! Ненавижу тебя! Ненавижу!»

– НЕНАВИЖУ!!!

Вот тогда она впервые прокричала это. В самый первый раз за семь предыдущих лет. Но далеко не в по– следний за следующие одиннадцать.

С того дня она не стригла волосы. Конечно, наверняка это было не так, но ей казалось, что к третьей ночи, когда повесился учитель риторики, они уже немного отросли.

Веревочная петля болтается под потолком. Или это только кажется? Наверное, только кажется...

– Только кажется,– сказала девочка в синем.

Диз упала в сон. А за час до рассвета вынырнула из него и поехала дальше.

* * *

Девяносто восемь. Девяносто девять. Сто.

Дэмьен остановился, придерживаясь за стену и глядя в пол, на котором, должно быть, не осталось ни одного квадратного дюйма, не отмеченного его следами. Надо ходить. Ходить, ходить – не очень быстро, не очень много и, конечно, осторожно. Сто шагов в час, только чтобы остаться на зыбкой поверхности сознания. В последние пару дней выныривать было все труднее – волны беспамятства нарастали, пенились, захлестывали его и тащили вниз, на дно, но пока что он успешно боролся с ними. Главное – вовремя стряхнуть сон... и не смотреть, ни в коем случае не смотреть в дальний левый угол.

За окном опять шел снег. Он часто шел в последнее время.

Дэмьен медленно вернулся к кровати, сел. Голова кружилась, комната плыла вперед и вправо. Он не ел уже восемь дней. Не пил почти двое суток. Когда переломы зажили (это случилось очень скоро, через две недели), его заперли в этой комнате, оставив полбуханки черного хлеба и небольшую флягу с водой. На этом скудном пайке ему предстояло прожить месяц. Мариус назвал это сдвоенной инициацией Земли и Воды. А Дэмьен еще тогда подумал, что, если смешать воду и землю, получится грязь.

Он сложил свои запасы в дальний левый угол кельи и старался пореже смотреть в их сторону. Но, конечно, эффект был примерно такой же, как если бы они постоянно находились у него перед глазами. Сначала Дэмьен дал себе зарок держаться до конца, потом, подумав, решил разделить провиант на четыре равные части и позволить себе раз в неделю хоть немного утолить голод и жажду. Тогда он ничего не знал ни о голоде, ни о жажде. Как оказалось.

Первое время он мрачно радовался тому, что сейчас зима – интересно, повышают ли они рацион в жару? Но холод почему-то отнюдь не способствовал уменьшению жажды. Зато активно способствовал усилению голода. Неровный ломоть, отодранный от буханки и составляющий одну четвертую ее часть, погиб на третий день инициации. Сквозняк, гулявший по комнате несмотря на запертую дверь, загнал Дэмьена на постель, в самый угол – там дуло меньше – и существенно усложнил его ежечасные прогулки вперед-назад по каменному полу. Было очень холодно, внутренние резервы, вынужденные еще и регулировать температуру, истощались быстро. Весь третий день Дэмьен просидел в углу кровати, не сводя голодных глаз со своего неприкосновенного запаса, потом послал все к черту и с легким сердцем уничтожил весь недельный рацион. И только опорожнив на дозволенную четверть фляжку с водой, понял, что теперь по меньшей мере четыре дня не должен ни есть, ни пить.

Четыре дня он не выдержал – только три. На этот раз ему удалось справиться с искушением поесть, но терпеть жажду не было никаких сил. Маленький ледяной глоток обжег горло, обдал пламенем воспалившиеся гланды, но облегчения почти не принес. И тогда, закрутив фляжку и поставив ее в угол, Дэмьен вдруг впервые подумал: месяц. То есть еще три недели. Втрое больше, чем он здесь находится. А воды осталось меньше половины.

Мариус говорил, что очень многие погибали при первой инициации. Теперь Дэмьен был склонен думать, что при второй дела обстояли немногим лучше.

«Может, съесть все сразу? – с тоской подумал он утром двенадцатого дня.– Все равно ведь не выдержу».

Он пытался вспомнить, сколько времени человек может обходиться без пищи, но не мог. Кажется, действительно около месяца... А без воды? Меньше, наверняка намного меньше. Если бы снег попадал в комнату через окно. можно было бы попробовать собрать талую воду.

«Или слизнуть,– устало подумал он.– В крайнем случае слизнуть прямо с камня, почему бы и нет?»

Но, словно назло, редкие снежинки падали прямо, как слезы, на расстоянии вытянутой руки от окна, а решетка была слишком частой, чтобы он мог просунуть руку и поймать немного снега на ладонь. Поэтому в то время, когда у Дэмьена еще были силы ходить, он подолгу стоял у окна, глядя на далекую кристаллизированную влагу, танцующую над холодными камнями почти у его ног.

Потом, ближе к концу второй недели, ходить он уже не мог. Стоять, в общем-то, тоже. Единственный способ борьбы с несуществованием стал недоступен. Теперь это волновало Дэмьена меньше, чем прежде.

Он не знал, сколько времени прошло, но в одно прекрасное утро он с трудом встал, за четверть часа до– брался до заветного угла, непослушными руками разломал остатки хлеба, съел их, медленно, тщательно пережевывая каждую крошку, но совершенно не чувствуя вкуса, потом отвинтил крышку фляги, залпом выпил ее содержимое. Вернулся на кровать, лег, отвернулся лицом к стене.

И подумал: «Вода, вода, земля, земля. Грязь».

И еще: «Гвиндейл, правда же, ты знала, знала, правда?»

«Конечно»,– ответила она.

Он все еще верил ей.

* * *

Ветер на волнах... Волны на ветру... Она никогда не видела моря. Никогда не видела.

Надо же... до чего сильной оказалась эта дрянь... А ведь без нее никак, никак без нее – слишком больно. На саму боль можно было бы не обращать внимание, но боль выпивает силы. Боль постоянно мучится жаждой и, если не напоить ее, начинает звереть. Она так громко кричит... так громко... Поэтому нужно либо залить в ее ненасытную глотку силы, либо заткнуть ей рот пучком трав женщины из леса. А потом нестись сквозь прозрачный туннель из гнилых палых листьев. Закрыть глаза, подставить лицо встречному ветру, и пусть коса хлещет по бедрам. Пусть.

Коса.

Да, коса.

Жухлые листья... тающий снег... Теплые руки... сильные пальцы... Талые воды... пламя лучины... Отсвет улыбки... пятна оскала... Сильные пальцы... теплые пальцы... Больно, вернитесь... Просто вернитесь... Я так мечтаю... Я так хочу...

Ветер на волнах. Волна на ветру.

Ненавижу тебя. Ненавижу.

* * *

Четвертая инициация – испытание холодом. Нет – Холодом. Как оказалось, Дэмьен знал о нем примерно столько же, сколько раньше знал о голоде и жажде. Только знания о боли до сих пор не подводили его. О боли он знал много.

С неба падал снег. Похоже, в Вейнтгейм пришла зима. Рановато, даже для севера – ведь сейчас только середина октября. Но намело уже по колено, в друидском квартале встречаются сугробы почти в человеческий рост. В самом Вейнтгейме, должно быть, улицы расчищают, хотя Дэмьен не мог знать наверняка. Он уже почти два месяца не был за серой стеной.

Передохнуть после месячной голодовки ему почти не дали. Пауза составила всего два дня: в первый кормили какой-то горячей жижей, аргументируя это тем, что твердую пищу ему сейчас нельзя, на следующий день выставили шикарный стол. А утром третьего дня подняли затемно и сказали: пора.

На этот раз Мариус был очень вежлив, даже приветлив.

– Зачем ты здесь? – спросил он, когда они стали спускаться по узкой винтовой лестнице, ведущей, по всей видимости, в подземелье.

Дэмьен обдумал вопрос. Он не раз задавал себе его за последние шесть недель, особенно часто – в послед– ние дни голодовки. И, когда понял ответ, почти ему не удивился.

– Наверное, мне просто некуда больше идти.

– Забавно,– улыбнулся Мариус.– Почти всегда, спрашивая «Зачем?», получаешь ответ на вопрос: «Почему?» Но ты по крайней мере ответил правдиво. Пусть и не на тот вопрос, который я тебе задал.

Они остановились перед окованной железом дверью. Мариус отпер ее, распахнул, и Дэмьен, приготовившийся увидеть темный сырой подвал, застыл от изумления, когда на него обрушилась лавина белого света.

– Прошу,– усмехнулся Мариус.– Это твои апартаменты на ближайшую неделю.

Дэмьен медленно переступил порог, глядя вверх и не веря своим глазам, хотя ничего особенно примечательного в этом месте не было. Всего лишь сухой колодец, такой глубокий, что казалось, будто его стены почти сходятся там, где маячил ослепительно белый кусочек неба. Дэмьен смотрел на этот рваный лоскут, как на божественный нимб, и вдруг почувствовал, как что-то осторожно коснулось его лица. Он провел рукой по лбу, посмотрел на свои пальцы. Снег.

– Значит, неделю,– с оптимизмом, которого не испытывал, повторил он.– Я могу задать вопрос?

– О да,– дружелюбно ответил Мариус.– На четвертом этапе тебе уже можно изредка задавать вопросы.

– Зачем вы здесь?

Мариус вскинул на него расширившиеся глаза, потом тихо засмеялся.

– Я думал, ты спросишь, будет ли твой рацион столь же аскетичен, как раньше,– сказал он.– Всегда это спрашивают. И ведь знают ответ, а все равно спрашивают. Чтобы успокоить себя хоть чем-то.

– Вы не ответили.

Улыбка Мариуса исчезла.

– Пройдя три инициации, ты уже можешь задавать вопросы,– холодно проговорил он,– но еще не можешь требовать ответов.

Дэмьен стоял и смотрел, как закрывается дверь. Потом отвернулся, взглянул вверх, на снежинки, падавшие со светло-серого неба. Не отрывая от них глаз, поднял капюшон своей рясы. Вздохнул, и облачко пара, вырвавшееся из его губ, растворилось в морозном воздухе.

Сначала он думал, что неделя – это не очень много. По крайней мере после месяца, проведенного на сухом пайке. Очень скоро он понял, что так думают все. И, как это часто бывает, все ошибаются. Впрочем, днем было еще сносно. Заметно похолодало к вечеру. Дэмьен наворачивал круги по колодцу несколько часов кряду, потом, почувствовав, что валится с ног, завернулся в друидскую рясу, ярко-желтый цвет которой создавал иллюзию тепла, и лег на голый, запорошенный снегом пол, поджав под себя ноги. Однако довольно быстро пришел к выводу, что так недолго отморозить причинные места, встал и прислонился спиной к ледяному камню, решив садиться на пол лишь в крайнем случае.

Ночью пошел снег. По-настоящему пошел – впервые за эту раннюю зиму. К утру дно колодца засыпало снегом. Дэмьен сгреб его руками в один угол. Пальцы посинели к окончанию этой процедуры, но он по крайней мере расчистил себе клочок твердой мерзлой земли. Напротив него теперь возвышался сугроб фута в три высотой. Дэмьен надеялся, что к следующему снегопаду он растает, и старался не думать о том, сколько ледяной воды образуется на его месте. Как и о том, что будет, если снег пойдет раньше.

Так и случилось. Тяжкие сизые хлопья повалили с неба вскоре после того, как Дэмьену принесли завтрак – мясо, свежий хлеб и горячее вино. Последнее было как нельзя более кстати. Дэмьен подумал, что хорошо бы попросить лопату или, на худой конец, ведро, а потом вспомнил, что ему нельзя просить. Уже можно спрашивать, еще нельзя просить. Что ж, если так пойдет дальше, они просто утопят его в талой воде.

Но, как, в общем-то, и следовало ожидать, этого не произошло. Снег валил весь день, а к вечеру пришел Мариус. Поверх привычной темно-малиновой рясы он накинул теплый плащ, подбитый мехом, на руки натянул перчатки. Дэмьен, к тому времени продрогший до костей, понемногу начал понимать, что такое черная зависть, но тут он заметил, что Мариус пришел не с пустыми руками.

– Держи,– сказал он, протягивая Дэмьену плоскую деревянную лопату.– Можешь вычистить снег. Сюда, в коридор.

Дэмьен принял это разрешение с благодарностью и стал активно разгребать сугроб, сжимая древко лопаты окоченевшими руками. Он бросал снег прямо на лестницу, не особо заботясь о его дальнейшей судьбе – наверняка монахи вынесут. Конечно, они могли бы и сами вычистить колодец, но тут важна символика. Да, черт возьми, именно символика.

– Как тебе тут? – внезапно поинтересовался Мариус. Он нечасто заговаривал с Дэмьеном за прошедшие два месяца.

– Холодно,– усмехнулся тот.

– Еще не успел пожалеть о том, что ввязался во все это?

– Успел. И неоднократно.

– Ты ушел бы, если бы мог?

Если бы мог?.. Но он ведь мог. Почти наверняка мог – просто не пробовал. Конечно, он был истощен, измотан, да и не оправился еще окончательно от радушного приема вейнтгеймских друидов. Но он ведь был Дэмьеном. Тем самым, без фамилии и без клички – просто Дэмьеном, одним из самых известных в определенной среде убийц. Да, он помнил о существовании плечистых монахов в коричневом, охранявших вход в храм,– тех самых, у которых под рясами угадывались мечи. Так что из того? Он не сомневался, что даже теперь справился бы с ними без особого труда. Но хотел ли он этого – вот в чем вопрос. Наверняка нет. Иначе бы его давно здесь не было.

– Знаете,– проговорил Дэмьен, сосредоточенно разгребая лопатой рыхлый снег,– я как-то не думал об этом. Не ушел бы, нет. Куда мне уходить?

– Ну вот, опять ты отвечаешь на вопрос «Почему?» вместо вопроса «Зачем?».

– Что вы хотите сказать?

– Пока ничего.– Мариус помолчал, глядя в землю, потом поднял голову и произнес: – Ты думаешь, что без труда убил бы нашу охрану, верно?

– Да,– согласился Дэмьен.

– Все они когда-то были такими, как ты. Они и сейчас такие, как ты,– физически. Ваша плоть остается неизменной. Сейчас ты истощен, но, если дойдешь до конца, твои силы восстановятся быстро. Те, кто охраняют наши храмы – и вас,– могут уйти в любую минуту. Иногда они в самом деле уходят. То есть их тела уходят – сами они остаются здесь. Но даже находясь вне этих стен, они никогда не выпустят тех, кто однажды сюда вошел. Так что не обольщайся.

– Вы знаете, кем я был? – оторвавшись от работы, нетерпеливо спросил Дэмьен.

– Опять ты обольщаешься. Я не знаю, кем ты был,– я вижу, что ты есть, и тебе еще через многое придется пройти, чтобы получить основания говорить: кем я был. А сейчас ты озлобленный, обессиленный и беспомощный манекен, с которого понемногу слазит слишком яркая краска.

– Я не озлоблен.

– Против остального ты не возражаешь?

Дэмьен не ответил. Просто взглянул на миг в спокойные голубые глаза друида и вернулся к работе. Закончил он молча, с удивлением, раздражением и каким-то извращенным удовольствием отметив, что взмок. Он протянул друиду лопату, коротко поблагодарил, окинув облегченным взглядом расчистившееся пространство. Мариус направился к выходу.

– Можно еще вопрос? – окликнул его Дэмьен.

– Один,– согласился тот.– И я не обещаю, что отвечу.

– Ваши боги... кто они?

Друид бросил на него короткий взгляд, в котором, как на миг показалось Дэмьену, проскользнуло замешательство. Потом отвернулся и закрыл дверь.

Снег шел всю неделю – с небольшими промежутками затишья, то сильнее, то слабее. Мариус еще трижды приносил Дэмьену лопату. Каждый раз ему приходилось ждать все дольше и дольше, потому что руки Дэмьена уже почти не слушались, а под конец недели его начало сильно лихорадить. Он апатично подумал, что так недолго подцепить воспаление легких, но потом успокоил себя мыслью, что если уж друиды смогли залечить его переломы за пятнадцать дней, то с такой ерундой они наверняка справятся без особого труда. Они больше не разговаривали: Мариус молча выжидал, пока Дэмьен справится с работой, и так же молча уходил. Дэмьен же и не особо стремился с ним беседовать. Ему было о чем подумать. Он часто вспоминал слова хозяйки «Черной цапли» о ее сыне, который, выйдя из-за серой стены, посмотрел на нее ясными глазами и сказал: «Прощай, мама». А еще ее домыслы о том, чем занимаются вейнтгеймские друиды. Но особенно много он думал о взгляде, который бросил на него Мариус, когда Дэмьен задал ему последний вопрос. Удивленный взгляд... и довольный в то же самое время – словно этот вопрос был правильный. Дэмьену казалось, что взгляд и был ответом, но его смысла он уловить не мог, как ни старался.

«Зачем я здесь, Гвиндейл?» – в который раз подумал он утром седьмого дня, лежа в расчищенном от снега углу колодца. Снег скопился на его голове и плечах и продолжал падать, укрывая его толстым холодным одеялом. В белом небе с хриплым карканьем носились вороны. Дэмьен подумал о себе как о манекене, вспоминая слова Мариуса, и попытался понять, как относится к такому заявлению. Манекен – это что-то... неживое... пустое... холодное... что-то, с чего слазит краска. Что-то, что ставят в парадных залах, заставляя принимать вычурные позы, а потом забрасывают на чердак. Он представил себе неровные ряды поломанных кукол, тупо уставившихся друг другу в лица, и его передернуло. Но видение не ушло. Он почти видел два обращенные друг к другу ряда голых кукол, застывших под залепленным паутиной потолком, бесцветных, бездушных, одинаковых. Иногда ему казалось, что он узнает их лица, но это почему-то пугало его, он несся вдоль безумно-безликого ряда и остановился лишь в самом конце и замер, глядя на две обращенные друг к другу фигуры, похожие и непохожие на все остальные: мужскую, с русыми волосами и шрамом через лицо, и женскую, неуклюжую, поломанную, с длинной рыжей косой...

Вечером седьмого дня Мариус, придя освободить Дэмьена из заточения, обнаружил его лежащим без сознания под слоем снега. Друид позвал людей, они принесли носилки, осторожно уложили на них горячего, как огонь, Дэмьена и так же осторожно понесли наверх. Когда они оказались в помещении, Дэмьен вдруг вздрогнул, застонал и, не открывая глаз, отчетливо проговорил: «Она смогла, они обе смогли, все смогли, почему я не могу?» Монахи на миг остановились, потом отправились дальше. Мариус пошел следом, старательно пряча удивленную, почти восхищенную улыбку, думая о том, что стоит предоставить этому адепту более длительный отдых перед следующим этапом. Он это вполне заслужил.

* * *

Диз приехала в Вейнтгейм пасмурным октябрьским днем, по-осеннему промозглым и по-зимнему холодным. Вейнтгеймский округ лежал в снегу, тяжелом и грязном, кажущимся лишь злобной пародией на снег. Внутри Диз было так же тяжело и грязно. Злобная пародия на настоящую Диз.

Она не знала, сколько времени занимают друидские инициации, а потому пребывала в скверном настроении. И предпочитала не думать о том, что будет делать, если, встретив Дэмьена, узнает, что он стал друидом. Шаг до смерти и шаг до святости. Так странно. И так трусливо. Должно быть, большинство друидов – малодушные мерзавцы, бегущие от возмездия таких, как она. Правда, Диз никогда не встречала таких, как она.

Девочка в синей тунике указала ей путь. Она давно не приходила, и Диз была почти обеспокоена. Но на этот раз девочка просто опередила ее – должно быть, шла другой, более короткой дорогой, и, когда Диз ступила на площадь у южных ворот Вейнтгейма, дикое чуждое существо стояло у дверей гостиницы под названием «Черная цапля», молча глядя на Диз.

«Сюда?» – спросила она, но не получила ответа. Мимо прогрохотала тачка, груженная старым тряпьем, едва не проехавшись Диз по ногам. Она отскочила, выругалась, тряпичник вяло огрызнулся и угрюмо потащился дальше. Здесь все были вялыми и злыми, словно осы, потревоженные во время зимней спячки. Город сам был злым и вялым. Слишком много черного и острого. И слишком чисто. Это казалось подозрительным.

Когда Диз повернулась к гостинице, девочки уже, разумеется, не было.

– Где тут у вас друиды обретаются? – грубо спросила она с порога.

Пожилая худющая алкоголичка, владевшая этим заведением, подняла от стакана слезящиеся глаза.

– Еще одна? – сухо осведомилась она.– Баба на этот раз. Ну-ну. Улов у них хорош в последнее время, ничего не скажешь! И везет мне на вас...

– Я спросила, где обретаются друиды,– резко перебила ее Диз.

Женщина уставилась на нее, ухмыльнулась чему-то и небрежно махнула рукой за окно.

Диз шла по городу, рассматривала людей, глядя на их хмурые лица с болезненным вниманием, охваченная сумасшедшей уверенностью, что сейчас встретит его здесь, среди этих улиц, может быть, в монашеской рясе, с пустым благочестивым взглядом,– но хоть бы даже и так... И что тогда? Что ты сделаешь тогда, Диз, если между ним и тобой встанет безумный религиозный закон? Сможешь ли ты убить его – так, как хочешь, как надо, чтобы все получилось,– зная, что однажды кто-то подойдет к статуе, у которой будет его лицо, и, коснувшись лба скрещенными пальцами, забормочет молитву? А, нет, не так – представь-ка лучше своих любимых братиков, свою обожаемую Миледи Маму и Милорда Отца, увидь их мраморные невозмутимые лица, услышь обращенные к ним воззвания, встань сама на колени, коснись скрещенными пальцами лба, зашепчи молитву... Шепчи: «Будьте благословенны, будьте благословенны и меня благословите, сволочи!!!»

А? Как тебе такая картинка?

Она остановилась, хохотнула, прижала ладони к лицу, пряча от редких прохожих преступную улыбку. И вдруг застыла.

Перед ней была стена. Непохожая на все остальное в этом городе, острое, темное, холодное. Светло-серая, выложенная крупными, плохо отесанными булыжниками. А прямо напротив Диз находился проем. Слишком маленький для ворот, слишком большой для двери. Но так или иначе – без створок.

Входи, если хочешь.

Она хотела. Очень хотела!

Потому что там, за стеной, был Дэмьен.

Она видела его. Он ее видеть не мог – кажется, он был без сознания. Его пронесли через двор на носилках, прямо мимо ворот, напротив которых стояла Диз. Она узнала его сразу: он страшно похудел, русые волосы у лба и висков взмокли от пота (в такой-то холод!), но Диз никогда не забыла бы этот шрам. Сейчас, когда Дэмьен лежал, запрокинув к небу пылающее лицо, рубец был виден особенно отчетливо. Диз на миг залюбовалась им, вспоминая, как лизнула лезвием его гладкую кожу, матовую в блеклом свете свечи, и тут же, стряхнув наваждение, рванулась вперед. Ее сердце гулко колотилось в груди, на этот раз – наконец-то – от радости. Потому что бездыханный Дэмьен, хотя и был одет в друидскую рясу, друидом еще не стал. Его одежда была желтой. Она помнила, как говорил ей когда-то заезжий пилигрим: желтое в монастырских стенах носят только адепты. Потому что желтый – цвет ярости.

Диз ступила с гладких обсидиановых плиток на грубую мостовую друидских кварталов, не видя ничего, кроме белого шрама на лихорадочно-алой коже, неуловимо напоминавшей цвет лица женщины из леса. Этот шрам был для Диз маяком, путеводной звездой, огоньком костра в ночной степи, и она шла к нему легко и радостно, как идет на плаху уставший бежать.

А когда железная рука уперлась в ее грудь, споткнулась, едва не упав, и посмотрела на внезапную преграду с таким изумлением, словно была до этого мгновения уверена, будто в мире не осталось никого, кроме них...

Но – ах, Господи, Диз, неужели ты не знала, что и теперь это не будет так просто?

– Тебе сюда нельзя,– спокойно сказал тот, чья самоуверенная рука посмела встать у нее на пути.

Диз смерила быстрым взглядом низенького плешивого монашка в фиолетовой рясе, с наглым спокойствием смотревшего ей в лицо. Его ладонь, упиравшаяся в тяжело вздымавшуюся грудь Диз, была твердой, как камень.

Она мгновенно прикинула свои шансы и, небрежно усмехнувшись, шагнула в сторону. Через миг ее меч со свистом рассек воздух. А еще через миг она лежала на земле лицом вниз, обезоруженная, с заломленной высоко за спину рукой, и все та же тяжелая ладонь сжимала ее затылок, вдавливая лицом в грязь.

– Ты пришла убить,– по-прежнему спокойно проговорил друид у нее за спиной.– Тебе сюда нельзя.

Он отпустил ее. Диз перевернулась, села, задыхаясь, бросила взгляд туда, где несколько секунд назад видела Дэмьена. Поздно. Улица пуста, и впору усомниться, не было ли то, что она видела, плодом ее воображения.

Диз поднялась, морщась от снова разыгравшейся боли в раненом плече, повернулась к монаху, терпеливо ожидавшему ее дальнейших действий. Скользнула взглядом вокруг, пытаясь отыскать свой меч. Нашла, но с места не двинулась.

– Уйди с дороги, друид,– сказала она.– У меня здесь дело.

– У тебя может быть только одно дело, чтобы иметь право войти,– спокойно ответил тот.– Но у тебя такого дела никогда не будет. Поэтому уходи, пока можешь. Если ты еще раз попытаешься использовать силу, мне придется убить тебя.

Ей стало бы смешно от этих слов, если бы она только что не убедилась, что этот ублюдок справляется с ней, как с ребенком. Но все равно... Убить ее? Чушь.

Ее нельзя убить.

– Он мне нужен,– с нажимом сказала она.

– Я это вижу.

– Отдайте его мне.

– Здесь ничто не дается даром. Он заплатил своей прежней душой за право получить новую. Что ты можешь дать мне за право распоряжаться его новой душой?

– Забирайте мою!

– Она мне не нужна.

Диз задохнулась от ярости, схватилась за несуществующую рукоятку меча.

– Впрочем,– спокойно произнес друид,– у тебя есть кое-что, чем ты могла бы заплатить за вход.

– Что?

Он масляно улыбнулся, сложил руки на объемном животе, благостно прищурился, но его глаза были ледяными.

– Твоя коса.

«А потом отрежешь косу»,– сказала ей девочка в синем там, в ненастоящих воспоминаниях о ненастоящей жизни. А она тогда ответила: «Никогда».

Никогда.

Не так.

Ведь иначе все потеряет смысл.

– Нет.

– Тогда уходи. Пожалуйста.– Друид развел пухлыми ручками, то ли приглашающе, то ли растерянно.– Пока можешь.

Диз повернулась и пошла к пустому проему в стене. Она была оглушена, раздавлена, уничтожена. Она согласилась бы на все, на все, на все — она отдала бы всю свою кровь до капли, всю свою душу до фибра, всю себя без остатка, но не косу. Нет, нет. Не так.

Шатаясь, Диз вышла в пасмурный темный Вейнтгейм. За ее спиной, всего в какой-то сотне футов, за всего лишь одной стеной, лежал ее враг, беспамятный, беспомощный, сжигаемой лихорадкой, ей оставалось лишь подойти и вонзить в него нож – не в сердце, нет, и даже не в легкое – в печень, медленно, сладостно, войти в него стальной плотью своей ненависти, войти, войти, войти...

Не такой ценой?

Любой ценой.

* * *

Когда Дэмьен открыл глаза, за окном было темно. В раму были вставлены витражные стекла, и он отстраненно отметил это, прежде чем понял, что находится в гораздо более комфортабельном помещении, чем раньше. Хотя, конечно, после недельного отдыха под открытым зимним небом любой сарай показался бы ему роскошными апартаментами. Хоть сквозняка нет. Э, да тут даже камин.

Дэмьен сел, слабо закашлялся, с удивлением отмечая, что в груди почти не дерет. Он прижал ладонь ко лбу. Кажется, холодный, хотя судить трудно. Сколько же времени прошло?.. Он помнил, как лежал под вейнтгеймским небом, как снег скапливался на его ресницах, как трудно стало их поднимать... Помнил, как жгло в груди и голове, помнил злость. Правда, не мог вспомнить, на кого и за что.

Теперь злости не было, боли тоже. Дэмьен встал, выпрямился, с наслаждением хрустнул онемевшими суставами, наклонился, выпрямился снова. Кажется, все в порядке. Голова немного кружится... и страшно хочется есть, а так – все отлично.

– Добрый вечер,– сказал Мариус, и в его голосе прозвенела улыбка.

Дэмьен резко вскинул голову, тут же поняв, что делать этого не стоило: перед глазами все поплыло, и пришлось опять сесть.

– Я не слышал, как вы вошли,– сказал он.

– Ну конечно,– кивнул друид, подходя ближе. Его улыбка стала шире, и Дэмьен, взглянув на него снизу вверх, вдруг с удивлением понял, что этому монаху, должно быть, еще меньше лет, чем ему показалось сначала.– Как ты?

– Вроде бы хорошо,– неуверенно проговорил Дэмьен.– Сколько я тут провалялся?

– Шесть дней.

– И только? – удивленно переспросил он.– Черт, мне казалось, у меня легкие разрываются.

– Так и было. Двустороннее воспаление. Но теперь все в порядке. Ну-ка, вдохни.

Дэмьен подчинился, без труда вгоняя в легкие теплый воздух, прогретый потрескивающим в камине огнем. Мариус удовлетворенно покивал.

– Неделю назад, когда тебя только принесли сюда, твое дыхание было слышно на весь этаж.

– Я должен был умереть.

Друид безмятежно улыбнулся:

– Нет. Если уж ты не умер в колодце, не умер бы и вне его. Обычно мы вылечиваем пневмонию за четыре дня, но в твоем случае немного затянули процесс. На самом деле ты вполне здоров уже двое суток, но мы решили, что тебе стоит как следует отоспаться. Ведь впереди самое трудное.

– Что на этот раз? Мне предстоит провести десять дней в кухонной печи?

Мариус рассмеялся, покачал головой:

– Нет, Дэмьен. Твое тело натерпелось от нас достаточно. Теперь мы оставим его в покое.

– Позвольте мне выразить от его имени безграничную признательность,– проворчал Дэмьен, поворачиваясь к огню. Было странно ощущать прикосновение к лицу теплых струй воздуха. Непривычно, но очень приятно. Его вдруг невыносимо потянуло в сон.

– Что ты чувствуешь? – внезапно с интересом спросил Мариус.

– Спать хочу,– без колебаний ответил Дэмьен, по-прежнему глядя на огонь.

– Нет, я не о том. Что чувствует твое тело?

– Мое тело хочет спать,– лениво ответил он.

– Уверен?

– Еще бы.

– А ты спроси его.

Дэмьен хотел, чтобы этот человек оставил его в покое, но почему-то снова – уже в который раз – выполнил требуемое. Он прикрыл глаза, тихо вздохнул и вдруг почувствовал прикосновение скрещенных пальцев к своему лбу.

Странно, подумал он, не двигаясь и не открывая глаз, Мариус прав. Он хотел спать – его тело нет. Тело было измотано, измучено, оно злилось – уже давно... Тогда, в колодце, злилось его тело, а не он. А еще оно недоумевало – каждая мышца, каждая клетка не понимала, за что он так жесток к ним. Что еще?.. Тело хотело уйти, оно плакало, вопило от ярости, оно ничего не понимало, оно ненавидело его. Телу нравилось то, что было раньше, и оно было безумно испугано событиями двух последних месяцев. Тело требовало, чтобы он размялся как следует, чтобы взял в руки топор или меч, чтобы ударил по стволу или чьей-то голове, чтобы снова по мускулам заструился ток, а по жилам – ртуть. Тело кричало: «Эй, парень, ты соображаешь, что делаешь?! Верни меня сейчас же!»

«Черта с два,– подумал он с оттенком торжества.– Черта с два».

Мариус убрал пальцы с его лба за миг до того, как он открыл глаза. Повернулся к огню, наклонился, взял кочергу, поворочал поленья в камине. Пламя бросило алые отблески на его бледные щеки.

– Когда ты убил в первый раз,– вполголоса произнес он,– это был...

– Я,– одними губами сказал Дэмьен.– Тогда это был я. Только тогда. Все, что я делал потом,– пытался сделать убийцей тело. Потому что тело не думает. Никогда не думает. Оно...

– Оно делает.– Мариус повернулся к нему. Их лица были совсем близко друг к другу, ближе, чем когда бы то ни было.– Быстрее, чем ты думаешь. Потому что не тратит на это времени. И наступает миг, когда оно овладевает тобой. Это происходит почти сразу после того, как ты осознаешь, что полностью овладел им. Но такие, как ты, этого чаще всего не замечают.– От одного из поленьев отскочила искра, метнулась вперед, на свободу, врезалась в чугунную решетку и погасла.– Ну, хватит об этом. С телом мы уже разобрались. Теперь надо что-то решать с тобой. Ведь первым был ты. Не оно.

Дэмьен кивнул, надеясь, что понимает. Отблески пламени плясали в его зрачках, но он этого не знал.

– Чтобы стать пеплом, надо сгореть, так вы считаете, правда?

– На этом этапе уже можешь говорить мне «ты»,– улыбнулся Мариус.

Дэмьен был удивлен.

– Так быстро? – с тенью иронии спросил он.

– Мало кто доходит до этого этапа.

– Умирают?

– Не только. Уходят.

– Ты же утверждал, что отсюда нельзя уйти.

– Нельзя,– согласился Мариус.– Но очень многие пытаются. Хотя бы раз. Я... Меня удивило, что ты не попытался. А ведь у тебя было больше шансов, чем у других.

– Тогда все это потеряло бы смысл,– сказал Дэмьен и, улегшись и заложив руки за голову, стал смотреть в низкий темный потолок.

Мариус помолчал, снова помешал поленья в камине. Потом сказал:

– Я был карточным шулером. Одним из самых отчаянных. Пришел сюда прятаться. Я тоже не осознавал, как это делаю. Мои пальцы все решали за меня. Порой они даже не спрашивали моего мнения. Я доверял им.– Он снова умолк. Потом проговорил: – Сколько прекрасных бардов мы погубили. Сколько наездников, фехтовальщиков и художников.

– Им тоже мешали их тела?

– Чаще всего они этого не понимали. Но порой – довольно редко, надо сказать,– тело было невинной жертвой. Так иногда случается. Когда все будет кончено, ты никогда не сможешь убивать. Если все выйдет так, как хочешь ты.

– Как хочет моя душа?

– Нет никакой души. Есть ты и тело. В твоем случае – вы враги. Когда ты научишься подавлять его рефлексы, достаточно будет одной ошибки, чтобы все началось сначала. Поэтому нужно сделать так, чтобы ты не допустил этой ошибки.

– Вы ведь это и делаете?

– О нет. Пока нет.

Мариус встал, отставил кочергу, стряхнул сажу с ладоней.

– Нет ничего чище золы,– сказал друид, и Дэмьен кивнул.

Он уже горел. Но еще не стал золой.

– Что дальше? – спросил он, садясь и с трудом удерживаясь от соблазна натянуть одеяло. Ему вдруг стало холодно.

– Дальше,– сказал Мариус,– ты посмотришь, от чего отказываешься. Ты вернешься в мир. На одну ночь. Завтра. Сегодня пока что отдыхай. Это будет тяжело.

Он двинулся к выходу, но у самых дверей замешкался и обернулся.

– Ты спрашивал, кто наши боги? – вполголоса проговорил он, странно усмехнувшись.– Ты знаешь ответ.

* * *

– Ох, чертова девка, глаза, что ли, дома забыла?! – яростно закричала Диз.

Маленькая щуплая служаночка, испуганно пискнув, присела и стала подбирать с пола черепки кувшина. Кувшин она уронила за миг до того, споткнувшись о меч, протянутый от стула Диз чуть не через весь проход до стены. Диз несильно толкнула ее носком сапога в согнутую поясницу. Девчонка повалилась на пол, прямо в черепки, и заревела.

– Дура. Пошла вон! – процедила Диз и залпом осушила кружку.

Она была пьяна. Сильно пьяна, почти вдрызг. Хозяйка трактира, в котором она методично надиралась уже третий час, то и дело искоса поглядывала на раздражительную гостью, но перечить не смела – слишком уж тяжелым на вид казалось оружие этой девушки, да и пригоршня монет, небрежно брошенная ею на стойку, располагала к терпимости. Вот и теперь хозяйка проигнорировала всхлипывания маленькой служанки, еще и наградила ее подзатыльником: клиент всегда прав, забыла, что ли? Тем более такой клиент.

Диз мало заботили размышления хозяйки. В ту минуту больше всего ее интересовало вино. Она заливала им свое привычное к ядреному армейскому самогону горло, отчаянно мечтая поскорее свалиться под стол и уснуть нездоровым сном беспробудного пропойцы. И не думать. Не думать. Ни о чем не думать.

Но этот сладостный миг, когда она наконец рухнет на пол, увлекая за собой стул и скатерть, видимо, наступит не скоро. Да, она была пьяна, но мысли – проклятые мысли! – оставались ясными, как небо в солнечный день. И она продолжала думать, хоть и не могла, не хотела. Но думала, думала. О косе.

Тогда, в ту далекую безлунную ночь, когда повесился учитель риторики, она дала клятву. Жуткую, страшную клятву, сопроводив ее самыми ужасными проклятиями, какие знала. Она поклялась, стоя на коленях у закрытого окна и зажав в кулаке прядь отливавших медью волос, что они, эти самые волосы, которые она сейчас держит во взмокшей ладони, будут с ней в тот миг, когда она вернет свою честь, свою поруганную, растоптанную, растерзанную честь, отнятую у нее старшими братьями. Она думала, что это произойдет совсем скоро, очень скоро, стоит ей только вернуться домой – выросшей, взрослой, сильной. Но три дня назад она узнала, что это не произойдет никогда. Никогда. Потому что ее братьев больше нет. И не вернуть ей того, что потеряно, не восстановить того, что разорвано, потому что есть только один способ это сделать – месть. А ей больше некому мстить.

Некому?..

Есть кому, поняла она той ночью, глядя на молоденькую учительницу, вывшую под мертвым телом учителя риторики. Есть. О Господи, есть, как я раньше не подумала. Они убили меня. Он убил их. Я убью его. И все получится.

И тогда она встала на колени, подняла спокойное, мокрое от слез лицо к ночному квадрату окна, сжала в руке клок волос и сказала: «Я – Диз, графиня даль Кэлеби, клянусь, что ты, прядь моих волос, бывшая со мной, когда Гэрет и Райдер убивали меня, будешь со мной и тогда, когда я верну то, что они у меня отняли. Ты будешь со мной месяцы и годы, всегда, сколько бы времени мне ни понадобилось, чтобы найти и убить того, кто нашел и убил их, и я срежу тебя в тот день, когда моя честь будет восстановлена». Она сказала это и поклялась – страшно поклялась, сама еще не зная силы, которой было наделено ее слово. И она была верна этой клятве всегда, все одиннадцать лет, пока шла за ним, через бури, снега, болота, битвы, по трупам и еще живым телам. И она дошла. Почти дошла.

И вот теперь должна отрезать косу.

Диз всхлипнула, прижала тыльную сторону ладони к губам. Всхлипнула снова, схватила кувшин с вином, дрожащей рукой выплеснула в кружку остаток, залпом выпила. Оперлась локтями о стол, уткнулась лицом в ладони. Ей хотелось плакать, но она не знала, от чего – от боли, от злости, от отчаяния? – а потому не плакала.

– Диз...

– Что? – зло выкрикнула она, чувствуя, как едва не прорывается сквозь голос рыдание.

– Это же важно... Ты знаешь, как это важно. Ну и что... Ну и что, если ты...

– Заткнись! Откуда ты взялась на мою голову, стерва!

– Прости,– печально сказала девочка в синей тунике.– Я не хотела приходить. Никогда не хочу. Но так получилось.

– Да,– проговорила Диз, с трудом удерживая сдавленный смешок.– Так. Получилось.

– Ты должна убить его, понимаешь? Их... в нем... понимаешь? Это самое главное. Остальное – мелочи.

Она сама не верила в то, что говорила. Диз чувствовала это, чувствовала неуверенность, сквозившую в ее голосе, и ненавидела ее за это тем сильнее, что очень хотела ей верить.

– Ну да ладно, Диз,– с сомнением сказала девочка в синем.– Хуже-то не будет...

Не будет? Не будет?! А ведь может быть. Диз даже знала как. Худшее, что только возможно: она сумеет, она сделает это и... и – что?

И все останется по-прежнему, да? Она поймет, что все осталось по-прежнему. И тогда ей одна дорога – в прорубь головой. Потому что в ней нет ничего, кроме поруганной чести... и этой ненависти.

Вот поэтому она и должна сохранить косу. До конца. До самого-самого конца.

Диз отняла лицо от ладоней. Девочки в синем рядом не было. Зато были другие – много народу, целая толпа по-военному одетых мужчин, шумно располагавшихся в зале. Она не заметила их появления, так как была слишком поглощена своими мыслями. Хозяйка носилась по залу, стремясь услужить всем сразу, маленькая служаночка металась между господами, не успевая выполнять приказания работодательницы. О Диз, похоже, забыли. Это и к лучшему. Наверное.

Она взяла кувшин, перевернула над кружкой, потрясла, потом злобно отшвырнула кувшин в сторону. Кликнула хозяйку, подождала с минуту, закипая от злости, кликнула снова, врезала кулаком по столу. Безрезультатно: старая цапля окончательно затерялась среди двух десятков головорезов, наводнивших трактир. Терпение Диз лопнуло. Она встала, пошатнулась, едва не повалив стол, и, грязно ругаясь, пошла к выходу, агрессивно проталкиваясь меж толпящихся мужчин.

Она уже почти выбралась из вдруг ставшего тесным зала, когда чья-то грубая рука схватила ее за предплечье и, крутанув на месте, развернула к двери спиной. Диз рефлекторно дернулась к оружию, осклабившись на грубияна, который посмел стать на ее пути, и уже готова была вытащить меч, когда услышала полный саркастичного изумления голос:

– Э-э, Рыжая Стерва, ты ли это?!

Она не узнавала небритого красного лица, дышавшего на нее перегаром, однако это обращение узнала сразу. За ее недолгую, но богатую впечатлениями жизнь ей давали множество прозвищ, но Рыжей Стервой в шутку звали лишь в одном обществе.

В армии графа Меллена.

– Точно, она! – заголосил солдат, крепче сжимая локоть Диз. На нем была старая проржавевшая каска, слишком большая; она наползала ему на брови, полностью закрывая лоб, и от этого в нем угадывалось что-то бычье. Диз совершенно его не помнила.

– Отцепись, урод,– процедила она, высвобождая руку.– Я тебя не знаю.

– У-у, неужто так скоро забыла, дезертирочка наша? Эк тебя куда занесло! А сержант где запропастился? Видела б ты, как господин граф слюной исходил, когда вы смылись аккурат перед главным боем! Клялся за ноги на дуб подвесить, как найдет.

– Ты меня с кем-то путаешь,– сказала Диз и отвернулась, но солдат повис на ее плече.

– Не-е-е,– прошипел он в самое ее ухо и вдруг вцепился в косу, потянув так, что Диз едва не закричала от боли.– Хрен тебя с кем спутаешь, красавица. А ну, как думаешь, рад тебя будет милорд видеть?

– Отвали,– сказала Диз и коротко ударила его локтем в солнечное сплетение. Он немедленно отпустил ее и согнулся, хрипя что-то неблагозвучное. Прежде чем солдат выпрямился, Диз уже была во дворе.

Неожиданная, но не сказать что приятная встреча с бывшим товарищем по оружию протрезвила ее, а морозный воздух довершил начатое. Диз быстро зашагала прочь от трактира, держа руку на гарде меча. Она и подумать не могла, что Меллена занесет в эти края. Они вроде бы направлялись совсем в другую сторону. Должно быть, граф дружен с вейнтгеймским лордом, иначе армия этих забулдыг не шаталась бы по Вейнтгейму, словно по захваченному городу, отданному на разграбление. На улицах Диз заметила еще несколько групп солдат. Похоже, мелленовская армия временно расквартировалась в городе. Какое удачное совпадение. Теперь придется быть вдвое осторожнее, чтобы не попасться им на глаза – конечно, состав армии за несколько месяцев мог почти полностью переформироваться, на то они и наемники, чтобы постоянно менять господ, но Диз вовсе не улыбалась перспектива встречи с еще одним боевым соратником.

Она отошла от «Черной цапли» на несколько кварталов и уже почти успокоилась, когда знакомый голос снова окликнул ее:

– Ну куда ж ты драпанула, душа моя, не соскучилась разве?

Этот ублюдок поперся за ней следом! Диз круто развернулась, на ходу вытягивая меч. Солдат шел к ней, выписывая замысловатые зигзаги по заснеженной мостовой. Было уже совсем темно, но в свете уличных фонарей Диз отчетливо видела его мутную улыбку, костлявые ноги и впалую грудь, увешанную старым железом. Он был еще более пьян, чем она, и это давало Диз некоторое преимущество. Она остановилась, быстро окинула взглядом темную улицу. На другой стороне проходила компания подвыпивших горожан, к счастью, не солдат, за спиной мелленовского наемника смутно маячила маленькая тень. Диз отступила за пределы желтого круга, отбрасываемого на мостовую и часть стены фонарем, и оказалась в переулке, соединявшем два квартала. В конце переулка находился небольшой трактир, судя по всему, там тоже вовсю гуляли, но он был достаточно далеко.

– Ну что же ты не подойдешь ко мне, лапушка,– заныл солдат, приближаясь к Диз.– Из-за того, что я о милорде сказал? Ну так пошутил ведь, прости дурака, прости...

Фигурка, маячившая за спиной наемника, метнулась в сторону, прытко пробежала мимо. Край пелерины взметнуло ветром, и Диз боковым зрением успела разглядеть испуганные, широко распахнутые глаза, а потом фигурка исчезла, нырнув в соседний переулок. Беги, милая, беги, подумала Диз. А ведь будто знаешь, что тут сейчас произойдет. Ну вот и умница. Беги.

– Да неужто ты решила, что я тебя выдам? – елейно ворковал солдат, подходя к Диз вплотную. Его голова закрыла факел, и приглушенное пламя создало иллюзию нимба над узкой головой, покрытой нелепым шлемом. Это было до того глупо, что Диз едва не расхохоталась «Святой! Надо же – святой...» Смех замер на ее губах. Святой. Надо же – святой. Тот, кто этого меньше всего заслуживает...

Она опомнилась лишь тогда, когда оказалась прижатой спиной к холодной кирпичной стене. Солдат придавил Диз всем телом, стиснув ее руки своими шершавыми ладоням, и жался слюнявым ртом в ее лицо.

– Ах ты моя радость,– прохрипел он,– я уж думал, не увижу тебя...

По ноге Диз прошмыгнула, мерзко пискнув, крыса, судя по весу, размером со щенка. И откуда здесь крысы, в такой-то дикой чистоте?.. Диз дернула головой, слабо повела плечом. Солдат вожделенно застонал, выдыхая в ее распаленное лицо облачко вонючего жаркого пара. Из трепещущих алым огоньком окон ближнего трактира громыхнула многоголосная песня.

Святой, подумала Диз. Он святой. Ему кланяются и молитвы возносят, благословения испрашивая у священных мощей...

– Никому не скажешь, что меня видел? – улыбнувшись, прошептала она.

Наемник расплылся в блаженно-заговорщицкой улыбке, затрепетал.

– Кому ж скажу, душа моя...– пробормотал он, вжимаясь грязным лицом в обнаженную шею Диз. Она почувствовала, как ободок каски больно надавил на горло, вдохнула и, стряхнув с себя обмякшего наемника, выхватила меч. Он не успел даже вскрикнуть: лезвие прошло сквозь его желудок и позвоночник, выйдя с обратной стороны. Диз несколько мгновений смотрела на него, зависшего, выгнувшегося назад на подкосившихся ногах, словно насаженная на иглу бабочка, потом рывком высвободила меч. Тело рухнуло в грязный желтый снег. Диз стряхнула кровь с меча и, не удовлетворенная такой чисткой, повернулась к ближайшему сугробу. И лишь тогда увидела.

У входа в трактир стоял человек. Стоял и смотрел на нее.

Она не знала, как много он видел, и выяснить это не успела. Едва она бросила на него взгляд, он повернулся и вошел в трактир. Диз не успела разглядеть его: он был слишком далеко.

Скрипнув зубами от ярости и мысленно проклиная похотливого мерзавца, от которого она только что избавила мир, Диз вонзила меч в сугроб. Снег окрасился кровью, словно она убила его. Диз несколько раз провернула лезвие в свежей ране сугроба, потом вытащила лезвие, вставила его в ножны. Тот человек, видимо, не счел нужным вмешиваться в то, свидетелем чего стал. Разумно. Столь разумные люди заслуживают жизни.

Она переступила через труп и ушла.

* * *

Дэмьен вышел из храма с наступлением темноты. Мог выйти и раньше – ему принадлежал весь день, от рассвета до рассвета,– но почему-то предпочел подождать. Он объяснял себе это тем, что целый день валил снег, да и к тому же ему не мешало отоспаться, но в глубине души знал, что просто боится увидеть тот, теперь уже другой, мир при свете дня.

Он прошел по заснеженной площади перед храмом, которую целый день кропотливо, но безуспешно расчищали несколько монахов в коричневых рясах; они и теперь сгребали лишь недавно переставший идти снег, терпеливо и слаженно, как пчелы. На Дэмьена они внимания не обратили, и сам он предпочел пройти мимо них поскорее: в его памяти были слишклм свежи минуты, когда он сам, молча выдыхая пар сквозь стиснутые зубы, разгребал снег в каменном колодце. Сейчас он не стал бы утверждать с уверенностью, что в самом деле был там: он помнил, как пылало горло и слезились кипятком глаза, и не понимал, почему сейчас, всего неделю спустя, стоит посреди укутанной снегом площади, чувствуя в себе еще больше сил, чем прежде, а не лежит под твердой мерзлой землей. Может, вдруг мелькнуло у него, ничего этого и не было вовсе, а? Накачали меня наркотиками... галлюциногенами... и ничего, ничего, ничего не было? Он усмехнулся этой мысли, осознав, что она вызвала в нем не облегчение – протест. Поздно, поздно. Слишком поздно надеяться на такое глупое, жалкое спасение от самого себя. Его тело опустило лицо, заплакало, тихо и ненавидяще скуля. А он улыбнулся ему в ответ.

Поздно, слишком поздно, прости.

Он пошел к прямоугольному проему в стене, отделявшей этот мир от другого. Слева и справа стояли статуи – он только теперь их заметил. Мраморные, выщербленные временем и непогодой – очень старые. Фигуры друидов в полный рост, с распростертыми руками, с лицами, поднятыми к небу. Одно лицо жен– ское, вдруг с удивлением понял Дэмьен. Он ни разу не видел здесь женщин.

Он подошел к этой статуе – она, кажется, была не такой старой, как другая, но все равно ей наверняка не меньше сотни лет. Мрамор потемнел и местами покрылся плесенью, ступни женщины заросли сизым мхом, на покрытой капюшоном голове и плечах лежал толстый слой снега. На пьедестале, похоже, когда-то была надпись, но теперь она совсем стерлась. Хотя Дэмьен все равно вряд ли смог бы ее прочесть. Он всмотрелся в лицо женщины – безмятежное, немного усталое, с прикрытыми веками. Обычное лицо – таких тысячи. Но почему-то он был уверен, что это изображение микроскопически точно. По крайней мере хотел в это верить.

«Интересно,– подумал Дэмьен,– меня они так же добросовестно изобразят?»

Он помедлил, потом слегка улыбнулся и, протянув руку, коснулся скрещенными пальцами лба статуи.

«Помоги мне,– подумал он.– Помоги мне дождаться ее. И ей помоги тоже».

Женщина, похожая на тысячи других, тихо и устало смотрела в небо. Но Дэмьен знал: она поможет. Знал, потому что был уверен: когда-нибудь кому-нибудь поможет и он.

Но это потом, потом. Пока что она далеко. И эта ночь принадлежит ему. Нет, даже не ему – его телу. И это его – тела – последняя ночь.

Дэмьен с усилием оторвал взгляд от лица женщины и вышел за ограду.

Он почему-то думал, что прохожие станут оборачиваться ему вслед, и первое время чувствовал себя не слишком уютно. Но никто не обращал на него внимания. Правда, и местные встречались редко: в город вошло какое-то войско, очевидно союзное – по улицам сновали группы пьяных солдат, горланивших похабные песни, горожан было еще меньше, чем два месяца назад. Похоже, лишь ряса могла бы выдать в нем будущего друида. А сегодня он ее оставил – ему отдали одежду, в которой он пришел в Вейнтгейм: рубашку, темно-серый дорожный костюм, сапоги, плащ и черный шелковый платок, странно холодивший шею. Странно – потому что все его тело пылало, будто в лихорадке, несмотря на мороз. Тело чувствовало, что его готовы вот-вот спустить с цепи, оно рвалось в предвкушении, билось о прутья клетки и выло в радости и злости, словно предчувствовало, что эта свобода будет недолгой – и последней. Дэмьен слушал его со странным, болезненным любопытством, почти с упоением, четко сознавая рамки, в пределах которых он еще мог контролировать инстинкты. Мимо него прошла девушка в кроличьей шубке, светловолосая, розовощекая и очень хорошенькая. Она бросила призывный взгляд украдкой, и Дэмьен вдруг почувствовал, как нестерпимо тесно становится в штанах. Он подумал о Ратнике, которого, должно быть, уже склевали птицы, как наяву, увидел его широко распахнутые глаза, измазанный в кровавой слюне рот, скрючившиеся у живота пальцы, и в штанах стало еще теснее. Тело завопило от восторга, захлебнулось криком, выплеснулось, потекло бурным кроваво-золотистым потоком, обрушилось на дамбу его нового опыта, с воплями проклиная его за побои, за боль, за голод, за жажду, за холод, за жар, за страх, требуя сатисфакции, требуя возвращения привилегий. И Дэмьен сделал вид, что уступает – нет, на самом деле уступил: отпустил, дал волю, дал право, смеясь в душе над такой наивностью. Ведь телу было невдомек, что теперь его ничего не стоит в любой миг загнать обратно, в темную узкую клетку, из которой нет выхода.

Во всяком случае, Дэмьен думал, что сможет это сделать.

И поэтому он повернулся, в три шага догнал розовощекую девушку и взял ее за локоть. Она взметнула на него изумленно-испуганный взгляд из-под длинных ресниц, и он улыбнулся ей, вложив в эту улыбку все свое обаяние.

– Сударыня,– вполголоса проговорил он, слыша себя (вернее, свое тело) словно издалека,– куда вы направляетесь одна в столь поздний час? Не нужен ли вам проводник? Такую красавицу в ночном городе могут подстерегать всяческие опасности. В городе столько солдат, а ведь это люди без чести и совести...

Он видел, что она млеет от него – от внешности ли, от взгляда ли, от голоса, от той ли чуши, которую он нес,– все равно, это не имело никакого значения, как и то, что он скажет ей, что они скажут друг другу; он не понимал почему, но эта девушка таяла на глазах, не сводя с него передернутого поволокой взгляда, и он уже сейчас мог лепить из этого воска сколь угодно витиеватые свечи. Это показалось ему немного странным: никогда еще женщина не сдавалась ему так быстро, кажется, под воздействием одного только взгляда, и вдруг понял: это же не я. Это мое тело. Кстати, довольно привлекательное тело – черт, об этом он как-то совсем забыл (не считая шрама; но шрам и раньше мало кого смущал). Тело, которое он измучил ограничениями и вот наконец-то отпустил на свободу.

В последний раз... Помнишь?

Он помнил.

Уже через десять минут они яростно и отчаянно совокуплялись в близлежащем трактире, в тесной комнатушке под самой крышей, на засиженном клопами матраце, а на них укоризненно смотрели пауки, потиравшие хищными лапками в темных сырых углах. А еще через пять минут Дэмьен выгнулся, едва не за– кричав от самого мощного и иссушающего наслаждения в своей жизни, а еще через две – вышел из комнаты с легким головокружением и абсолютной ясностью в голове и закрыл дверь, приглушив обиженный возглас своей минутной подруги.

Да, в одном Ратник безусловно оказался прав: шлюхи в Вейнтгейме были превосходные.

Он вышел из трактира и пошел по улице, легко и пружинисто, так, как ходил в семнадцать лет. Подумал о Гвиндейл, о Клирис, о них обеих, о них одновременно – то, о чем ему всегда мечталось, но что так и осталось мечтами – вряд ли хоть одна из них удержалась бы от пощечины, осмелься он высказать свои желания вслух. А ведь это было бы чудесно. Так чудесно. Тонкая, изящная, призрачная Гвиндейл – и милая, теплая, заботливая Клирис; лед и пламя, страсть и нежность. Как жаль, что ему никогда не встречалась женщина, в которой обе они слились бы воедино. Кто знает, тогда, возможно, все было бы иначе.

Но все ведь и так иначе, верно? А это – это — игра. Последняя игра, последняя песня. До рассвета.

Дэмьен хотел пойти в «Черную цаплю» – постоялый двор, в котором он остановился и где оставил свою кобылу, но потом передумал. Помнится, хозяйка не слишком жалует друидов, а ему вряд ли удастся скрыть, где он шлялся два месяца. Она поймет. По глазам. Наверное, у него сейчас такие же глаза, какие были у ее сына, когда он пришел и сказал: «Прощай, мама». Найти бы зеркало.

Поэтому он решил поискать другой трактир. Углубился в улочки, сплетенные замысловатым узлом,– туда, где солдатни поменьше. Ему погулять хотелось, а не драться, хотя... Что ж, если приспичит, можно и подраться – почему нет? Ведь в последний же раз.

«Интересно, убью ли я сегодня кого-нибудь?» – с холодным, отстраненным любопытством подумал он. И вздрогнул от этой мысли.

В последний раз?..

Мариус сказал, что это будет тяжело. Пока что было очень приятно, но дальше...

Черт с ним.

Он увидел рассеянный мутный свет фонаря в конце улицы, пошел туда. Как и ожидалось, на углу оказался трактир: дверь плотно прикрыта, окна завешаны тряпками – должно быть, злачное местечко. Дэмьен уже собирался войти, когда вдруг услышал бормотание, несшееся из переулка, которого он сначала и не заметил. Бормотание было невнятным, но таким громким, что перекрывало нестройное гудение пьяного хора из трактира. В десятке шагов, в плотном мраке близко сдвинутых стен, затаились двое, кажется, пара – мужчина прижимал к стене женщину и что-то похотливо хрипел ей на ухо. Дэмьен скользнул глазами по единому силуэту сплетенных тел, отвел было взгляд и вдруг – ох черт, опять, да что же это сегодня? Только что ведь разрядился, казалось, полностью... Он замер, резко повернулся в сторону пары, внезапно отчаянно захотел увидеть лицо этой женщины, сжатой в клешнях похоти на раннем вейнтгеймском морозе, увидеть и...

...и подойти к ним, и оттолкнуть этого человека, и убить его, если понадобится,– вот так, голыми руками, он умеет, он не раз это делал,– и повернуться к этой женщине, каким бы ни было ее лицо, и взять ее прямо там, в переулке, меж почти сходящихся стен, на земле, на снегу...

Он тряхнул головой, нахмурился, дернул приспущенный повод, напоминая своему телу о том, кто здесь теперь настоящий хозяин, и тело взвыло, зло и пристыженно: видишь, гад, до чего ты меня довел, раньше я ведь о таком и не подумало бы! Не подумало бы...

Женщина в переулке вдруг оттолкнула мужчину. Тот отступил, захрипел и внезапно осел вниз. Дэмьен поднял голову, оторвавшись на миг от диалога с разбушевавшейся плотью. Увидел кончик меча, торчащий из спины незадачливого поклонника. И улыбнулся про себя.

«Да, и тут как везде. Бедняга. Эх, что за отличное местечко этот Вейнтгейм. Жаль, меня раньше сюда не заносило».

Он еще немного постоял, глядя, как смутный силуэт (все-таки женский – тонкий и хрупкий; а может, подросток? Тогда тем более понятно...) отталкивает тело, стряхивает с лезвия кровь, спокойно и деловито, и почти любовался таким хладнокровием. А впрочем, она ведь тоже, судя по всему, солдат. Ей не привыкать.

Она остановилась, замерла, и, хотя Дэмьен не видел лица, он вдруг понял, что она заметила свидетеля. Но ему уже не хотелось повалить ее в снег. Увольте. Тут, за плотно прикрытой дверью, наверняка полно более сговорчивых девиц.

Дэмьен отвернулся, собираясь войти в трактир и выжать жизнь досуха – крепко, мучительно, словно рубашку, на сутки замоченную в ледяной воде. Женщина поняла, что он уходит, отвернулась тоже... и тогда он посмотрел на нее снова – сам не зная зачем, просто посмотрел, мельком, уже не думая о ней и почти ее забыв,– и увидел.

Она повернулась к нему спиной, пошла прочь, к другому концу переулка, на ходу прикрепляя меч к поясу, наклонила голову, и узкая плеть длинной – до колен – косы слабо колыхнулась у ее ног.

Они стояли и смотрели – он и его тело, судорожно сплетясь онемевшими руками; а она пошла и растаяла – до времени: черная тень в синей ночи.

* * *

Диз не стала возвращаться в «Черную цаплю», во– все не желая столкнуться с еще одним старым знакомцем. От переулка, в котором осталось тело узнавшего ее солдата, она свернула направо и пошла по пустой улице, углубляясь в витиеватые вейнтгеймские лабиринты. Когда перед ней выросла стена друидского квартала, она не удивилась и не испугалась, не встала как вкопанная, не замерла, не застыла, затаив дыхание. Просто подняла голову и посмотрела в черное бархатистое небо.

«Как войти туда? Как мне туда войти?» – спросила она у девочки в синем, но та лишь беспомощно пожала плечами:

«Есть только один способ. Прости».

Она стояла у стены, оперевшись о нее спиной и спрятав руки в складках туники, и казалась сочувственно-отстраненной, далекой, чужой.

– Почему ты мне не поможешь? – зло бросила Диз, понимая, что эта злость сродни капризам пятилетнего ребенка, которому не разрешают плескаться в луже с воробьями, и оттого злясь еще сильнее.– Тебе это нужно не меньше, чем мне... Да что я говорю: это ты хочешь убить его, не я!

Девочка прищурилась, оттолкнулась от стены, покачала головой, недовольно прицокнула языком.

– Что-то не то ты говоришь, Диз,– угрожающе проговорила она.

Не то?.. Не то? Или – в кои-то веки, впервые в жизни – то, что надо?

– Ты этого хочешь,– внезапно крикнула она, обожженная пониманием истинности прозвучавших слов.– Этого хочешь ты! Я тут ни при чем! Ведь так?

– Так,– спокойно подтвердила девочка.

Диз дергано шагнула вперед, потом замерла, вспомнив, что этой маленькой мерзавки в синем не существует. А жаль. В ту минуту ей так хотелось метнуться к ней, сцепить пальцы на ее тонком горле и сжать...

– Это была ты,– прошептала она,– ты вечно болтала у меня в голове эту чушь, нашептывала мне, что я должна с ним сделать, как я должна...

– Ну да,– невозмутимо улыбнулась девочка.– А разве я говорила что-то неправильно?

– Ты же знаешь! Ты говорила, что я не могу убить его просто... быстро... так? Что я должна...

– Так. Так, Диз! И что я говорила неправильно? Где ты видала, чтобы девственности лишались просто и быстро?

– Что? – задохнулась Диз.

Девочка взглянула на нее непонимающе, потом заулыбалась, шире и шире, хлопнула в ладоши и, прижав их к пухлым щекам, захихикала:

– Ох, только не говори, что ничего не знала! Не говори, не говори!

– О чем ты?! Я ведь не должна буду с ним...– в ужасе начала Диз.

– Ах ты, шлюха,– холодно перебила девочка.– Это все, что у тебя на уме, верно?

– Замолчи!

– Выходит, твои любимые старшие братики были не так уж неправы, а? Они видели, в кого ты вырастешь, и просто чуть поторопили события.

– Заткнись!

– Рыжая Стерва... Рыжая шлюха, вот ты кто,– сказала девочка в синей тунике голосом Миледи Мамы.

– Замолчи!!!

– Нет, Диз даль Кэлеби, тебе не придется с ним спать. Вернее, не так, как ты подумала. Но ты ведь хочешь восстановить свою честь. Ты хочешь перестать быть запятнанной, перестать быть грязной. Ты больше не согласна быть проституткой для того, кто сильнее, ты хочешь стать честной женщиной, хочешь, чтобы на этот раз все было по закону, ведь так?

– Ты хочешь... Ты!

– Да,– сказала девочка и улыбнулась.– Но ведь я – часть тебя.

Неправда, подумала Диз, ты лжешь, дрянь, ты не часть меня.

Ты – это и есть я.

Привратник – человек, в течение сорока пяти лет бравший за руку людей, которые хотели сгореть, и взводивший их на жертвенный костер,– стоял напротив пустых ворот в обитель вейнтгеймских друидов, ворот, в которые было так легко войти, и смотрел в другой мир. Там, за стеной, у ближнего дома, прямо на земле, уронив голову на грудь и свесив руки между колен, сидела женщина, приходившая несколько дней назад. Она была очень сильно пьяна, но Привратник знал, что вскрики и бессвязное бормотание, которые она то и дело издавала, не были плодом винных паров, задурманивших ее буйную голову. Она говорила с кем-то – Привратник не знал с кем, но чувствовал в ее незримом собеседнике страшную, чудовищную, кровавую силу, до того мощную и разрушительную, что при одной мысли об этом его, человека, видевшего и впитавшего больше зла, чем кто бы то ни было, по коже продирал мороз. Он попытался вслушаться в обрывки фраз, которые роняла женщина, но ничего не смог разобрать, и был рад этому. Он видел, что ее коса все еще при ней, и надеялся, что там она и останется. За краткий миг, в течение которого ему удалось ухватиться за обрывок ее мыслей, тем днем, когда она пыталась ворваться в храм, он успел извлечь из ее подсознания сведения о цене, которую она не была способна заплатить. Странная цена, но он назвал ее и оказался прав. Она не смогла. Почему-то не смогла отрезать косу, хотя в тот миг он готов был поклясться, что она и руку отрезала бы за право убить того адепта. Теперь он был еще больше рад, что успел прочесть ее, прежде чем стало слишком поздно. Она была страшным человеком, эта женщина. И то, с чем она разговаривала, было страшным. Привратник понимал, что она сама не знает этого, и к чувству скрытого, столь непривычного страха, обуревавшего его в эту минуту, примешивалось простое человеческое сострадание. Он хотел бы стать Привратником для нее – как стал для того, кого она хотела убить. Он хотел бы помочь ей. Но не мог. Ей никто не мог помочь. Они могли только научить правильно гореть – так, чтобы потом можно было восстать из пепла...

А она уже сгорела. Сама.

* * *

Мариус грел руки над огнем, подставляя осторожным красным языкам то тыльную, то лицевую сторону ладони. Когда Дэмьен, пригнувшись, ступил через порог низкой квадратной кельи, в которой, как он теперь знал, обитает его наставник, друид не поднял головы и не повернулся, только опустил руки ниже, в самое пламя.

– Кажется, я ее видел,– сказал Дэмьен, чувствуя, что голос вот-вот сорвется.

Мариус склонил голову набок, помолчал. Потом спросил:

– Хорошо погулял?

– Нормально.

– Ты совсем не пьян. Или уже протрезвел? Так быстро?

– Я мало пил.

– Зря. Обычно все, кто доходит до этого этапа, надираются как свиньи. Ведь в последний раз.

– Я не уверен, что это был последний раз.

Друид посмотрел на него сквозь упавшие на глаза пряди соломенных волос. Пламя теперь вовсю лизало его руки, жадно кусая плоть, но он продолжал спокойно стоять над огнем, неотрывно глядя Дэмьену в лицо.

– Не уверен? – переспросил он.

– Она здесь... Понимаешь?

– Конечно нет, Дэмьен. Я не имею ни малейшего представления, о ком и о чем ты говоришь. И это ни в коей мере меня не волнует.

Дэмьен медленно перевел дыхание. Ему хотелось пройти к огню и фамильярно развалиться у камина, но он почему-то не думал, что имеет на это право. Более того: что хоть когда-нибудь такое право получит. Он нервно оттянул ворот рубашки у горла, быстро отвел взгляд.

– Она – это та, из-за которой я сюда пришел,– чужим голосом сказал он.

– Я понял,– невозмутимо отозвался Мариус.

– Она... не такая, как другие.

– Не сомневаюсь.

– Вряд ли ты понимаешь, о чем я...

– Почти наверняка нет,– улыбнулся друид.– Но ты не любишь ее, это я вижу. Это что-то большее, чем любовь. Это...

– Ненависть,– сказал Дэмьен и улыбнулся тоже – устало, измученно и почти облегченно.– Я ее заслужил.

– Ты до сих пор так думаешь? – Улыбка сбежала с губ Мариуса, он пожал плечами и вынул руки из огня. Кожа, несколько минут страстно обцеловываемая пламенем, была чистой, гладкой, и – вдруг подумалось Дэмьену – наверняка холодной.– В таком случае, кажется, впервые на моей памяти Привратник ошибся.

Дэмьену стало страшно. Он лишь теперь вспомнил, что возвращение в мир – возможность такого возвращения – тоже считалось испытанием. Которого он, кажется, не выдержал...

– Что ты хочешь этим...– спросил он и внезапно задохнулся, не в силах даже довести фразу до конца – от ужаса у него перехватило горло и вдруг подкосились ноги.

Мариус хмуро посмотрел на него, потом слабо улыбнулся, продолжая хмуриться.

– А может, и нет,– проворчал он, отходя в сторону.– Иди сюда.

Дэмьен, с трудом сдержав вздох облегчения, поспешно подошел к нему. Мариус указал ему на окно. Дэмьен проследил за направлением его взгляда и увидел, что окна в келье выходят на стену и вход в друидский квартал.

– Ты стоял у этой статуи, прежде чем выйти,– сказал Мариус.– О чем ты думал? О той женщине?

– Нет... Нет, не о ней.

– О себе?

– Да.

– Ты ее боишься?

Дэмьен обдумал вопрос. Потом ответил – легко и уверенно, как будто знал это всегда:

– Нет. Но она собирается убить меня. А я не хочу умирать, не пожив хоть немного. Я ведь никогда не жил. Хотелось бы попробовать.

– Ты мог бы просто убить ее первым.

– Тогда ничего бы не изменилось. Я продолжал бы... не жить.

– Но встречи с ней ты боишься? Не ее, а этой встречи? Потому что знаешь, что она попытается убить тебя, а ты уже не сможешь использовать старый проверенный способ, которым всегда пресекал подобные попытки?

– Именно,– кивнул Дэмьен, вспомнив дворян из деревни Клирис, Ратника... и десятки, сотни других.

– Это шестая инициация. Инициация Тьмы, она же инициация Смерти. Иди туда. Ну, иди же. К ней.

Дэмьен посмотрел на него в изумлении:

– Ты хочешь, чтобы я встретился с ней? Сейчас?..

– Да нет же,– нетерпеливо мотнул головой Мариус.– Не надо встречаться с ней. Иди в мир, в котором она есть. Иди в него и вернись оттуда, как только почувствуешь, что можешь. Это и будет самым сложным: вернуться, когда понимаешь, что умеешь оставаться там. Это все равно что идти на добровольную смерть, когда на другой чаше весов бессмертие... Понимаешь?

Дэмьен не ответил, потому что не знал ответа. Мариус понял это и вздохнул:

– Я знаю, это нелегко. Даже понять. Именно потому, что это кажется таким простым. Как там твое тело, вы нашли общий язык?

– Теперь у меня одним врагом больше,– усмехнулся Дэмьен.

– Это ты сейчас так думаешь. Когда ты снова окажешься перед выбором: убить или быть убитым, увидишь, как оно запоет... Оно еще скажет тебе спасибо.

«Если успеет»,– подумал Дэмьен. Вернуться. Вернуться в мир, где есть Диз даль Кэлеби. Мир, в котором она убивает по-прежнему, мир, в котором она идет за ним по пятам, наступая в его следы. Мир, в котором сам он убивал, в котором так хочется убивать, когда встречаешь таких, как Диз даль Кэлеби, мир, в котором невозможно больше убивать, когда встречаешь таких, как Диз даль Кэлеби... Пойти в этот мир. И вернуться. Захотеть вернуться.

Он снова посмотрел в окно. Там, в перламутровом свете ясного – без снега – дня в светло-серое небо смотрела безымянная женщина, которую убили несколько сотен лет назад. Интересно, за что?

– Если ты сможешь,– тихо сказал Мариус,– если пройдешь эту инициацию, останется всего одна... По– следняя. Ты уже горишь, чувствуешь? Ты почти сгорел. Нет, не смотри на меня... не смотри. Просто слушай и кивни, если понимаешь.– Дэмьен с трудом кивнул, и Мариус так же тихо продолжил: – Сначала мы убиваем тело. Потом ты сам расправляешься со своей душой. И тогда приходит Богиня.

– Богиня?

– Да, Богиня. Я не знаю, кто она. Никто не знает. Но она всегда приходит. Один только раз – и только на пепелище. Она любит золу. Если говорить теологическими терминами, то все, что ты прошел до сих пор,– это долгий ряд пожертвований, чтобы задобрить ее.– Друид максимально понизил голос, он почти шептал, и Дэмьен, хоть и не видел его лица, мог поклясться, что на нем написан глубокий, очень глубокий ужас, смешанный с восторгом. Не религиозный экстаз – глубинное осознание сущности того, что есть неотъемлемая часть мироздания, и если не является его первопричиной, то во всяком случае определяет судьбу.– Все это было долгое, мучительное жертвоприношение. Пепелище – единственный алтарь, который она признает. Но если оно чистое... если там нет ничего, кроме золы,– она приходит. И сама проводит последнюю, решающую инициацию.

– Какую? – одними губами спросил Дэмьен.– Что она... делает?

– Не знаю. Никто не знает. Это всякий раз происходит по-разному.

«Как ответы Гвиндейл. Всякий раз правда... и всякий раз – по-разному. Одинаково не бывает. Ничего никогда не бывает одинаково».

– Мы больше не увидимся,– вдруг спокойно сказал Мариус. Дэмьен, забыв о запрете, порывисто повернулся к нему, с удивлением почувствовав, как что-то екнуло в груди от этих слов человека, который ничего для него не значил и так много ему дал.– Если ты не пройдешь инициацию Смерти, то не вернешься сюда. И, наверное, умрешь. Наверное, эта женщина убьет тебя... хотя нет. Ты все-таки мужчина. Ты сильнее, ты ее одолеешь. Если же ты справишься... то к тебе придет Богиня. И я не знаю, чем окончится ваша встреча. Но в любом случае, если ты когда-нибудь снова ступишь на нашу землю, ты уже будешь вейнтгейм– ским друидом. Хотя это не главное – просто ты станешь совсем другим человеком. Совсем другим. Ты уже немного похож на этого другого... немного, но это пока еще ты. В любом случае, тебя я больше никогда не встречу. Стало быть, мы — никогда не увидимся.

– Но я буду тебя помнить,– через силу улыбнулся Дэмьен.– Каким... кем бы я ни стал – буду.

– О, не сомневаюсь,– усмехнулся Мариус.– Но я все же хочу сказать тебе... пока еще тебе. Я не знаю, что ты найдешь во внешнем мире, не знаю, столкнешься ли с этой женщиной... не знаю, что сделает с тобой Богиня,– но твердо я уверен в одном: ты встретишь то свое «я», от которого бежишь. Я знаю, потому что так бывает всегда. Она столкнет тебя с ним... и ты захочешь вернуться к нему, страстно захочешь... как наркоман, воображавший, будто бросил опиум, тянется к наркотику. Зная тебя, я могу предположить, что ты попадешь в ситуацию, когда должен будешь снова убить... хотя не знаю... нет, не знаю. Но я скажу тебе одно: люби его. Иди ему навстречу, держи его за руки, смотри ему в глаза, люби его всем сердцем. Только так ты сможешь его одолеть.

«Я знаю,– подумал Дэмьен.– Господи, я ведь это знаю. Нет силы страшнее любви. И то, что делает Диз... что она делает со мной... да, нет ничего страшнее любви».

– Там,– Мариус кивнул за окно,– когда ты стоял у статуи, ты коснулся ее лба пальцами... Ты понимаешь, что сделал?

– Что?

– Ты благословил ее,– сказал Мариус и улыбнулся.

И вдруг стало легко и светло.

– Наши боги – это мы,– просто сказал Дэмьен, и улыбка Мариуса стала шире.

– Я же говорил, что ты это знаешь,– ответил он.

Дэмьен на миг заколебался, разрываясь между желанием протянуть Мариусу руку и встать перед ним на колени, потом просто отступил на шаг и медленно, глубоко поклонился. Когда он выпрямился, то увидел, что друид стоит, не шевелясь, и продолжает смотреть на него со все той же ясной, лучистой улыбкой, и вдруг подумал, что этот молодой монах с куском льда вместо сердца был единственным человеком в его жизни, которого он мог назвать своим другом.

– Ты знаешь, что в народе вас называют душеедами? – вырвалось у него, прежде чем он успел понять, что говорит.

– Знаю,– кивнул Мариус.– И они правы.

Он повернулся лицом к окну. Пухлая пелена светло-серых туч беззвучно лопнула, и ослепительно-белый луч, просочившийся сквозь трещину, полоснул по соломенным волосам друида.

«Прощай»,– подумал Дэмьен и вышел, так и не сумев заставить себя произнести это слово вслух.

* * *

Она снова пила. Пыталась пить – не получалось. Не пьянела, как ни старалась. Девочки в синем не было рядом, и Диз не знала, радоваться ли тому, что ее наконец-то оставили в покое, или тосковать оттого, что бросили. Но одно она знала точно: принимать решение самой было трудно. Очень трудно. Так трудно, что она не сделала этого до сих пор, хотя времени оставалось все меньше и меньше.

Странно, о Дэмьене она совсем не думала. Боялась, что, единожды вызвав в сознании его образ, уже не сможет от него избавиться: приоткрытые запекшиеся губы, опущенные воспаленные веки, белое, с контраст-ным лихорадочным румянцем лицо, запрокинутое к небу, взмокшие у висков волосы… Такой, каким она всегда хотела его видеть,– Дэмьен ее мечты, Дэмьен-для-нее. Но теперь и это отошло на задний план, вытесненное ноющей болью в груди и... да, и еще у основания косы – так, словно с нее неудачно попытались снять скальп.

Больно.

Она отрешенно потянулась к поясу, потом вспомнила, что опорожнила синий мешочек женщины из леса полностью, и досадливо закусила губу. Плечо ее не беспокоило, нет... Ее беспокоило, что она никак не могла решиться на то, что была обязана сделать. Если задуматься – да, обязана. Почти смешно – она не задумываясь шла по трупам, если люди вставали на ее пути, а переступить через саму себя не смогла. Отрезать косу и убить его потом?.. Это же все равно что сначала разорвать девственную плеву, а потом потерять девственность. Неправильно. Гнусно. Смешно. Не так.

Она хотела потерять девственность правильно. На этот раз.

Хотела, хотела... Мало ли чего она хотела.

– Ну где ты? – не разжимая губ, спросила она.– Где ты, где? Я все-таки должна отрезать ее, да? Ну скажи: да, и все!

Девочка в синем ничего не сказала. Кажется, она снова ушла.

Диз слабо вздохнула, положила пальцы на ободок кружки, доверху наполненной вином, легко толкнула. Глина негромко стукнулась об стол, по дереву растеклась темно-мерцающая лужица. Диз никогда, даже в детстве, не боялась вида крови. Только костей. Белых. Она и снег поэтому не любила. Белый. Страшно. А красный – это ее цвет. Цвет ее волос, цвет диких маков, цвет девственной крови... цвет его лихорадочного румянца.

Это, без сомнения, ее цвет. Это их цвет.

«Господи,– вдруг подумала она, то ли с изумлением, то ли со страхом,– да о чем же я... о чем же я думаю?! Меня отделяет от него только стена... только коса, которую надо отрезать,– и все?!»

– Да,– сказала Диз.– И все.

Наверное, ей надо было просто произнести это. Сказать самой: да, и все. Представить... притвориться, что все так просто, что никогда ничего не бывало проще, что она не чувствует холодного острого камня, безнадежно застрявшего в горле, не чувствует леденящего комка злобных слизких змей, шипящих где-то внизу живота, что не хочет закричать, сжав виски ладонями, не хочет сжаться, спрятаться, забиться в угол и ут– кнуть в ладони лицо, не хочет уснуть и проснуться где-то далеко и давно, так далеко и давно, что теперь и не вспомнить, и не думать, и не понимать, и не знать, что она подошла так близко, что уже не может остановиться... даже ради своей косы.

Она отерла липкие от вина ладони о ткань куртки, оставив на зеленом бархате темные длинные следы, подняла голову.

И увидела его.

* * *

Он шел по гладкой, как стекло, вейнтгеймской дороге, поблескивавшей в зыбком дневном свете, и, наверное, знал, что будет дальше. Вейнтгейм город небольшой... Не спрячешься. Да он больше и не хотел прятаться. Если говорить откровенно, он никогда этого не хотел. Его тело – дело другое, но эта проблема уже решена.

Поэтому он просто шел, спокойно и уверенно, лицом к бледному солнцу, по колено в жидких лучах, не думая о том, куда идет. А ведь знал куда – навстречу инициации Смерти. Спокойный, чистый, сгоревший, он шел навстречу Тьме в ярком свете ранней зимы. Он не знал, что делает, но Гвиндейл знала. А он всегда верил ей.

И потому почти не удивился, увидев посреди отполированных плиток мостовой узловатую сосновую шишку, похожую на миниатюрную голову уродливой старухи.

Дэмьен остановился, опустил голову, разглядывая частичку осеннего леса, в котором он осыпал палыми листьями Серого Оракула. Шишка лежала посреди дороги, насмешливо пялясь на Дэмьена семенами-глазницами, а он смотрел на нее, вспоминая прозрачные пальцы Гвиндейл. Он думал, что она сохранит этот почти издевательский дар, который он преподнес ей в плату за откровение, и меньше всего ожидал снова найти этот кусочек прежней жизни, грязный и уродливый, на стерильном обсидиане своего нового мира. Но он лежал здесь, вызывающе чуждый чистоте Вейнтгейма, и Дэмьен знал – хоть и понятия не имел откуда,– что Гвиндейл все-таки сберегла этот подарок – для него.

Он наклонился, несмело коснулся шишки. Мимо прогрохотала карета, тяжело ворочая золочеными колесами. Когда Дэмьен выпрямился, сжимая в похолодевших пальцах сосновую шишку Гвиндейл, карета уже сворачивала за угол, и он мельком успел увидеть белую женскую руку, безвольно вывесившуюся из окна ладонью вверх, словно ее обладательница без сознания или мертва. Он опустил глаза и посмотрел на шишку. Вне всяких сомнений, это была та самая – он узнал эту старуху. Сейчас он понял, что она чем-то похожа на женщину-менестреля из Тэберга. Такой она станет в сто двадцать лет... если не сгорит до той поры.

«Как ты доставила ее сюда, Гвин?» – подумал он удивленно и тут же решил, что это не имеет никакого значения.

Дэмьен поднял голову и увидел, что стоит напротив «Черной цапли». Странно, что ноги занесли его сюда. Странно, что солнце зависло как раз над черепичной крышей постоялого двора. И, наверное, ничуть не странно, что шишка лежала на дороге, приведшей его в это место.

«Ты же знала, что делаешь, Гвин?» – в который раз подумал он, не сумев сдержать улыбки, и замер, совершенно отчетливо услышав в ответ:

«Конечно, знала. Я ведь всегда любила тебя».

Он не стал думать о том, что услышал. Не стал думать даже, слышал ли это, или то был лишь плод его воспалившегося, взбунтовавшегося разума. Он просто сжал шишку в кулаке, пошел вперед, к гостинице, толкнул дверь, переступил порог.

И увидел ее.

Но, в отличие от нее, знал, что надо делать. Хоть и не знал, что знает.

Дэмьен, убийца без клички и имени, увидел Диз, графиню даль Кэлеби, которая шла за ним одиннадцать лет, и Диз, графиня даль Кэлеби, увидела его. Они впервые увидели друг друга с той ночи три года назад, которая сделала их обоих теми, кем они сейчас пытались остаться.

Диз стала подниматься с места, придерживаясь левой рукой за спинку стула. Дэмьен знал, что она сделает, когда встанет, и пошел к ней, хотя гораздо логичнее было бы развернуться и убираться отсюда. Но он пошел к ней, глядя на нее и в нее – ей в лицо, в глаза, точно такие же, как его собственные,– того же цвета и с той же смертельной усталостью в самой глубине, за зрачками. Он шел, хотя она уже положила ладонь на рукоять меча, а при нем не было никакого оружия, шел, хоть и видел в ее глазах то, что видел в его глазах солдат-наемник, давший ему жизнь, шел, потому что знал: это инициация Тьмы, инициация Смерти, он должен пройти через нее, если хочет встретиться с Богиней. А он хотел – или думал, что хочет. Знал, что должен хотеть.

И поэтому он подошел вплотную к столу, отделявшему их с Диз друг от друга, не отрывая взгляда от ее широко распахнутых, изумленно-ненавидящих глаз, и в тот миг, когда она рванула меч из ножен, резко выбросил вперед левую руку и перехватил ее запястье. А когда она, вздрогнув, метнула свободную руку вперед, пытаясь ударить, протянул вперед правый кулак и разжал его.

И ее кулак, несшийся к нему сквозь спертый, насыщенный винными парами воздух, разжался тоже, словно сникая перед этой внезапной преградой. Рука Диз, сжимавшая меч, безвольно упала, а другая – та, что хотела ударить, убить, вырвать сердце живьем,– опустилась и легла на сосновую шишку Гвиндейл, лежащую на его открытой ладони.

Они застыли над столом, соединив руки через кусочек несуществующей осени, которой касался Серый Оракул.

И увидели.

Друг друга.

* * *

Первым был Дэмьен, и вот что он увидел:

...Сине-зеленое небо и белые листья, деревья, яблоки – в основном червивые, но этого никто не знает. Девочка под ними – маленькая, худая, неуклюжая – ха, неуклюжая, посмотрели бы вы на ее неуклюжесть потом, потом, через десять лет, когда она произвела фурор в школе Гринта Хедела: «Вы только посмотрите на эту девчонку! Вы когда-нибудь видели что-либо подобное?» Задумчивое покачивание головой: «Нет». Потом: «Хотя да. Но это было очень давно». Ха! Знали бы вы! Вот что с людьми делает ненависть, ненависть, ненависть...

...Мама! Мама, Миледи Мамочка! Мне больно-о-о! Я не хочу терпеть, не должна терпеть, ты лгала, ты низкая подлая лгунья, взрослые не знают, как надо! – кричит, захлебываясь слезами, эта девочка, размазывая слезы по худому лицу. Огненные кудряшки растрепались, разметались по сутулым плечикам, некрасивый крупный рот перекошен в сварливо-испуганном крике, смытая, застиранная и спрятанная кровь на белоснежном передничке («Тсс, малышка, это наш секрет»), а глаза – такие, как сейчас, как тогда, как всегда. Глаза не девочки и не старухи, глаза женщины, не хотевшей ею становиться, глаза существа, проснувшегося слишком рано, и не так, как ему надлежало проснуться... Зверь, зверь, зверь во мне! уходи, не сейчас, не так! отдай мне мою честь, верни мою боль, она моя, моя!!! Зверь смеется, ухмыляется, отворачивается, у зверя растут волосы, он отворачивается и играет рыжей косой. Быстро растут волосы у зверя,– а это все ненависть, ненависть, ненависть...

Девочка с косой, которая еще не коса, стоит на коленях под полной луной и воет. Молча, сцепив зубы,– крик уходит внутрь, вглубь, в самые недра мозга, тела, души – «ННННЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!!!» Лицо двенадцатилетней женщины, двенадцатилетнего зверя,– а она не хотела, не должна была становиться так рано ни женщиной, ни зверем. Но ее не спросили. Сделали – женщиной и зверем. «ННЕЕЕЕТ!» И потом: ненавижу, ненавижу, ненавижу...

И вот она опять, пьяная, злая, рвет косу, сжимает пряди в потной ладони, теребит рукоять меча. Слушает музыку – тонкую, легкую, душную, как сизый дым умирающего костра: песню о мосте через снег в Вейнтгейме. Пусто. Холодно. Пустой и холодный зверь в пустой и холодной женщине, которая когда-то была девочкой под сине-зеленым небом, которая ею и оставалась... которая снова разрешила бы себе ею стать, если бы совершила ритуал, на который обрекла саму себя, которым прокляла саму себя. Если бы восстановила поруганную честь. Если бы отомстила. Но она сидит, и пьет, и теребит свою рыжую девственность: некому мстить. Уже, уже. Отомстили. Без меня. Вырвали честь из рук, мясо из пасти – отняли право вернуть самой. Отнял. Ты. Ненавижу тебя. Все у меня было, все отняли, все я могла вернуть – я знала, я придумала как. А ты отнял и это. Все отнял, как и мои милые любимые братики. Все, все. И единственное, что мне осталось,– то, о чем ты не знал, о чем не мог знать: ненависть, ненависть, ненависть...

...Ненависть, ненависть, ненависть...

Потом была Диз, и вот что она увидела:

...Маленький мальчик на широкой материнской кровати. Стена в расписных гобеленах: зайцы и собаки, вздыбленные кони, пар из ноздрей, истекающие пеной клыки рвут на части нежное мясо. Он смотрит на гобелен, хоть и не любит его,– но смотрит: мама велела, сказала: «Смотри, Дэмьен, смотри, как красиво, смотри, смотри...» Он смотрел. Она ушла и никогда не вернулась, а он смотрел: собаки драли зайцев шелковыми клыками, и зайцы ненавидели их за это. Они упивались этим чувством, потому что оно было сильнее страха, хоть они и не знали ему названия – и он тогда не знал. А это была ненависть, ненависть, ненависть.

...Потом, позже, но все равно слишком скоро этот (или не этот?) мальчик стоит под низким сизым небом и держит в руках то, что скоро станет частью его. Бей! Бей, говорю! Смотри в глаза, ублюдок! В глаза ему смотри! Бей! Ну же, щенок, будь мужчиной наконец! Будь мужчиной, будь зверем! Не хочу, не буду... Буду... но все еще не хочу... Никогда не захочу... но буду – так лучше для всех, правда? Я зарезал купца, которому задолжал местный дворянчик – бедолага наскреб все остатки своего состояния, чтобы заплатить мне. За скорость. За чистоту. И за гуманность: короткая красная улыбка под двойным подбородком, и все. А на следующий день я стоял на углу и смотрел, как рыдает худая, бедно одетая женщина, за юбку которой цепляются двое мальцов, рыдает, глядя на черные ленты, обвитые вокруг воротных столбов купеческого дома. Потом поднимет блеклые глаза, я ловлю ее взгляд – ненароком, правда же ненароком – и вижу: счастье. Сухие, почти невидимые губы чуть слышно шевелятся: благодарят. Меня. Мальцы испуганно зарываются в материнские юбки. А в глазах женщины – уже в сторону, уже мимо, уже не мне – в небо – счастье. Облегчение. И ненависть, ненависть, ненависть...

...И вот опять он, спокойный, сильный, мертвый, в черном, лицо против солнца, волосы треплет ветер, и думает, будто сможет – так. Спасибо, папа, спасибо, я стольким тебе обязан. Как прекрасно, когда кто-то замечает в тебе талант и даже находит способ развить его. Это приятно, это льстит, это помогает найти свое место в жизни. Все равно какое. Главное – оно есть. Спасибо, папа, думает он почти с нежностью и рывком высвобождает меч из сдувшегося, словно воздушный шар, живота наемника, изнасиловавшего дочь эсдонского торговца пряностями. Спасибо, спасибо. Я многим тебе обязан, слишком многим, чтобы ты мог жить с этим и дальше. Ученик превзошел учителя, верно? Гордись мной. Ты ведь гордишься? Так хочется, чтобы ты хоть раз похвалил меня. Ну, скажи: горжусь, Дэмьен. Скажи! А ведь не скажешь – это больно, почти до слез. Не скажешь. Даже не подумаешь. Почему, папа? Я же все сделал правильно. Ты говорил, что это — правильно. Почему же теперь в твоих мутнеющих глазах лишь ненависть, ненависть, ненависть...

...А потом ты. Ты-ты-ты-ты-ты. Твои глаза – как мои, только живые. Конечно: ведь ты живая. Ты-то живая. «Это! Была! Моя! Семья!» – И удар головой об стену, до искр. И эта музыка: светлая, тихая, вездесущая, как параноидально упорный стук дождя о за– крытые ставни,– песня о мосте через снег в Вейнтгейме. Прости меня, прости прости прости, если сможешь, конечно. Но ты не можешь. Или не хочешь. В твоих-моих глазах я все равно вижу ненависть, ненависть, ненависть...

Тогда я думал, что ко мне.

...Ненависть, ненависть...

Ненависть.

Твоя ненависть, Диз даль Кэлеби. Никогда – моя.

Они разжали пальцы одновременно. Отпрянули: он – с изумлением, потрясением, разочарованием, почти брезгливостью, она – с ужасом, отчаянием, пониманием, с залитым слезами лицом. Посмотрели друг на друга: одинаковыми глазами в одинаковые глаза. Молча.

Они уже все друг другу сказали.

Дэмьен повернулся и, не проронив ни звука, быстро вышел из гостиницы. Диз проводила его взглядом, потом рухнула на стул и, уронив голову на руки, зарыдала – громко, отчаянно, навзрыд.

Хозяйка, прислуга и посетители ничего не заметили – ни Диз, ни Дэмьена, ни их разговора, длившегося меньше мгновения для окружающих и годы для них самих, ни сухой сосновой шишки, одиноко лежащей на липком от грязи столе.

* * *

Дэмьен быстро мерял шагами мостовую, опустив голову и высоко подняв воротник плаща. Больше всего ему сейчас хотелось вернуться в «Черную цаплю», забрать свою кобылу, если, конечно, хозяйка еще не продала ее, и уехать отсюда к черту... и даже дальше, если будет на то воля богов. Но он не сделал этого: ему нужно было хоть немного остыть. Если бы он вернулся сейчас и эта маленькая рыжая сучка еще была бы там, он убил бы ее голыми руками.

Хотя, впрочем, она и этого не стоила.

Каким же идиотом он был. Сейчас это его почти восхищало. Хотелось смеяться, хотелось врезать кулаком в ближайшую стену, разбив до крови костяшки пальцев. Но разве это что-то изменит? Разве вернет ему последние два месяца... черт, последние три года жизни? Годы, выброшенные на ветер, годы глупого и бездумного служения никогда не существовавшему богу. Годы, когда он искренне думал, будто может стать кем-то другим... будто должен стать кем-то другим. Будто то, чему он верил до сих пор, неправильно. А это была единственная абсолютная правда, которую он когда-либо знал.

Потому что Диз даль Кэлеби, изумительная малышка Диз, тоже сломала свою жизнь из-за него, но лишь потому, что была зверем. Она не смогла простить, что он отнял ее законную добычу. За это она мстила ему – за себя, а не за других. И неважно, что где-то внутри ее мертвым сном спала маленькая девочка, изнасилованная старшими братьями, девочка, которую готовили стать блистательной леди и которая много – слишком много – знала о чести и о том, что этим словом когда-то называли, и слишком много об этом думала. Все это не имело никакого значения, потому что девочка спала слишком крепко. А в ее теле жил зверь.

Он-то думал, она идет за ним ради любви. А она шла ради ненависти.

Она ничем не отличалась от других.

Он стал вспоминать лица – десятки и сотни лиц, испуганно сжавших в себе глубоко затаившееся облегчение, лица, которые он любил за то, что они всякий раз подтверждали правдивость слов его отца, и презирал за это же. Ее лицо больше не выделялось среди мутной массы ярким лучом слепящего света – он искал это лицо, лихорадочно листая страницы чужих жизней, и не находил его. Больше не находил.

Она ничем, ничем не отличалась от других.

Господи, почему же он не увидел этого раньше...

«Так, говоришь, ты знала, Гвиндейл? Говоришь, знала?!»

Дэмьен остановился, повернулся к ближайшей стене и, стиснув руку в кулак, со всей силы врезал в ровную диабазовую кладку. Пальцы взорвались болью. Дэмьен отряхнул выступившую на фалангах кровь и вдруг услышал, как кто-то тихо ахнул. Порывисто обернулся и увидел ребенка, сидевшего на земле в нескольких шагах от него. Ребенок выронил деревянную куклу, с которой играл за миг до этого, и смотрел на Дэмьена широко раскрытыми, изумленными, взрослыми глазами. Эти глаза что-то – кого-то – неумолимо ему напоминали, но, как он ни силился, так и не смог вспомнить кого.

– Сударь, вам больно? – чуть слышно спросил ребенок.

– Да,– сказал Дэмьен, неотрывно глядя на него.

Ребенок нагнулся, поднял куклу, неуклюже сунул ее меж маленьких круглых колен, вытянул тонкую шею, разглядывая свое сокровище, и Дэмьен увидел большую открытую язву у него под подбородком.

– А когда больно,– прошептал ребенок,– надо делать так...

И погладил лысую кукольную голову.

И тогда Дэмьен понял.

Теперь уже – действительно понял.

«Я не знаю, что сделает с тобой Богиня,– сказал ему Мариус во время их последней встречи,– но ты встретишь то свое „я“, от которого бежишь. И когда это случится,– люби его».

Встреть его – и люби его. Только так... только так.

Друид сказал правду. Дэмьен встретил свое другое «я» – то «я», которое не хотело быть другим, которое привыкло быть первым, «я» убийцы, «я» зверя. Оно, это слепое, дикое, яростное «я», с которым он безуспешно пытался справиться последние три года, сидело в «Черной цапле», глядя в пустой стакан, а увидев его, вскочило и выхватило меч. У его другого, звериного «я» была длинная рыжая коса, за которую оно, это «я», было готово убить, потому что она слишком много для него значила. И он подошел к своему «я», и взял его за руку, и посмотрел ему в глаза, и даже глубже... Он сделал все, что говорил Мариус.

Осталось – полюбить.

«Ты знала, что делаешь, Гвин?»

«Знала. Я ведь всегда любила тебя. А тот, кто любит, знает».

Она действительно знала. Знала, что он мертв, знала, как его воскресить. И знала также, что для того, чтобы он захотел воскреснуть, должна появиться Диз даль Кэлеби. Не женщина-зверь, ненавидящая того, кто отнял ее добычу, а маленькая графиня, жаждущая отомстить за гибель родных, которых она так любила... так сильно любила

«Это ты рассказала ей обо мне? – внезапно понял он.– В самом начале, одиннадцать лет назад... Ты?!»

«Я всегда любила тебя».

Какое безумие – быть собой... Какой же смелостью надо обладать, чтобы решиться на это безумие… И порой приходится лгать себе, принимая за ложь чужую правду и за правду чужую ложь, чтобы вернуть себе себя – к добру ли, ко злу ли, но вернуть. Дэмьену понадобилось придумать Диз – отчаянную девочку-мстительницу, положившую свою жизнь ради любви тех, кого он убил. Он выдумал этот идеал, образ несуществовавшего более (если вообще существовавшего) альтруизма, образ жизни-за-других, и сделал ради этого образа то, чего никогда не сделал бы ради настоящей Диз и уж тем более – ради себя самого. Он шел навстречу Диз выдуманной; настоящая же Диз всегда шла за ним. Потому что она на самом деле была не тем «я», которым он стремился быть, а тем «я», от которого он бежал. Его «я» шло за ним, а он бежал от него. Бежал навстречу тому «я», которое не могло воскреснуть без преследователя. Ему была нужна эта иллюзия – чтобы питать собственное стремление к возрождению. Чтобы возродиться, надо стать пеплом; чтобы стать пеплом, надо сгореть. Не ненависть Диз была костром, на котором он сгорел,– ее любовь. Любовь не к нему. Любовь, никогда не существовавшая вне его воображения.

«Но у тебя ведь получилось, Гвин,– подумал он.– У тебя ведь получилось. И неважно – как... Больше не важно».

И что же теперь? Диз идеальная раскололась, рассыпалась, растаяла – она больше ему не нужна. Но ведь остается еще настоящая Диз. Та, которая ненавидела его одиннадцать лет, та, которая все еще хочет его убить. И неважно, что он – тот, кого она ненавидела,– уже и так мертв, что он никогда не был жив. Встретиться с ней – теперь уже в последний раз – предстоит теперешнему Дэмьену, и ему надо решать, чем закончится эта встреча, причем решать немедленно. Она попытается убить его, он это знал. Знал, что не хочет убивать ее. И знал, что хочет жить... и кто посмеет его в этом упрекнуть? Ведь он появился на свет всего минуту назад.

Дэмьен поднял голову, посмотрел на размазанные следы своей крови на кирпичной стене. Взглянул на ребенка, копошащегося у его ног, на снующих по своим делам людей, на двух всадников, с надменным видом проезжавших по дороге, на затянутое тучами небо, на барханы сугробов, громоздившиеся вдоль мостовой.

Все это было цветным.

* * *

Диз перестала плакать, отняла пылающий лоб от ледяных рук, встала. Порылась в карманах, бросила на стол несколько монет, с хлипким звуком упавших в разлитое вино. Шатко, спотыкаясь на каждом шагу, двинулась к выходу. Хозяйка, уже не раз видевшая постоялицу пьяной, бросила взгляд на стол, увидела деньги, успокоилась.

Диз в последний раз переступила порог «Черной цапли» и вышла на улицу.

Слезы жгли глаза, но она больше не пустила их на свободу. Хватит, довольно. Нет времени для слез. Ни для чего больше нет времени. Потому что Дэмьен уже почти стал вейнтгеймским друидом. Значит, ей надо спешить.

Спешить-спешить-спешить...

Да, она видела его. Да, она все почувствовала. Все поняла. Так что из того? Это ничего не меняет. Потому что нельзя остановить падение, когда до земли осталось два фута. Иначе зачем было падать?

Так, значит, теперь коса... Ее ведь надо отрезать. Все-таки надо... Потому что место их последнего свидания, которое они молча назначили друг другу в ту минуту, находилось за друидской стеной. Мост через мелкую реку, рассекавшую Вейнтгейм. Сейчас вода, должно быть, замерзла, и лед покрыт слоем снега.

Диз знала, что он придет туда. Почувствовала это в его ладони, в его зрачках, в его мыслях. Он тоже устал. Они оба так устали.

– Ну, вот ты и пришла,– радостно сказала девочка в синей тунике.

Она стояла у друидской стены, заложив руки за спину. Темно-синий подол вывалялся в грязи: должно быть, она заходила за стену – только там есть грязь. Только там, в настоящем мире.

– Да,– медленно сказала Диз.

– Теперь ты отрежешь косу.

– Да.

Она глубоко вздохнула, взяла косу, помяла в руках тугой золотистый шелк волос. Ей было почти больно.

– Очень скоро,– успокаивающе сказал девочка.– Уже совсем скоро.

Диз снова вздохнула, всхлипнула, закрыла глаза, чтобы не видеть этой теплой, безжалостной улыбки.

«Ты ведь тоже это почувствовала... правда? Когда он протянул мне руку... В нем совсем нет страха... нет ярости, нет злости. Он просто отказался от всего этого. Он... сумел. Господи, как бы и я хотела суметь. Но я ведь не могу. Я не могу».

– Он же не виноват,– одними губами сказала она.– Он ни в чем не виноват. И никогда не был. Я не его... не его ненавидела.

– Ох, Диз,– тихо засмеялась девочка.– Разве ты все еще не поняла? Когда ненавидишь – не имеет никакого значения кого.

Слезы снова потекли из ее глаз. Она просто не могла их сдержать. И, наверное, уже не хотела. Диз даль Кэлеби плакала, вынимая из ножен стилет, плакала, перехватывая косу у основания, а потом перестала плакать.

Больше просто не могла.

Коротко выдохнув, Диз полоснула кинжалом у самой головы, срезав косу под корень.

Она открыла рот, задохнулась от крика, но так и не закричала. Рухнула на колени, руками в снег, пока ее разум взвивался в почерневшее небо в сумасшедшем прыжке дикой боли. Потом, вечность спустя, подняла голову, открыла глаза.

Кроваво-красная коса лежала на белом снегу, словно мертвая змея.

Диз с трудом подняла руку, потрогала рассыпавшиеся волосы, короткие, жесткие. Оперлась о колено, встала, не отрывая глаза от истекающей кровью косы (или это просто ее волосы такие рыжие? Странно, никогда она не знала, что они такие рыжие...). И вдруг поняла, что все-таки заплатила Серому Оракулу.

Самым дорогим, что у нее есть.

– Все... все,– прошептала девочка в синем и прислонилась к стене. Кажется, у нее тоже ослабли ноги.

Диз с трудом оторвала взгляд от косы и посмотрела на нее. Девочка взглянула ей в глаза. Улыбнулась – слабо, вымученно, с тихим, усталым облегчением.

И медленно стянула с головы покрывало.

Диз знала, что увидит под ним. Никогда, ни разу за все одиннадцать лет девочка в синей тунике не показывалась ей с непокрытой головой, но Диз всегда знала, что под плотной белой тканью – огненно-рыжая коса длиной до колен.

Думала, что знает.

Под покрывалом не было косы – не было волос. Девочка в синей тунике стояла, устало и измученно улыбаясь, и Диз смотрела на нее, не в силах отвести взгляд от гладкого, белого, совершенно лысого черепа, лоснящегося на свету. Девочка какое-то время выдерживала этот тяжкий взгляд, потом шагнула вперед и протянула к Диз маленькие сухие ладони.

– Люби меня, ладно? – прошептала она.

Исчезни, думала Диз, ну исчезни же. Ты всегда исчезаешь, исчезни сейчас, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...

Хватит обманывать себя, Диз. Хватит. Сегодня день откровений. Никогда она не исчезала. Никогда. Она всегда была здесь

Ну же, Диз, шептала девочка по имени ненависть – теперь уже в ней. Почему ты так печальна? Ты должна веселиться. Ведь сегодня твоя брачная ночь. Сегодня ты станешь женой. Законной. Наконец – законной. Сегодня твою честь не станут красть. Ты отдашь ее сама. Свою воинскую честь. Это ведь почти как девичью. Только еще больнее.

И тогда ты отрежешь косу. Перехватишь ее у основания, отведешь правую руку в сторону, коснешься лезвием волос. Р-раз! Один короткий сильный рывок. И все.

И ты – жена.

Только кровь, пролившаяся на белую простыню, будет принадлежать не тебе.

А впрочем... я забыла совсем... Ты ведь уже это сделала. Уже, Диз. Значит, поздно поворачивать назад.

Но зато по закону. Теперь – по закону. И пусть не по брачной клятве, а по обету воина – не все ли равно. Честь – она одна. Только проявления у нее разные. И сегодня твоя честь будет восстановлена.

Переиграй это, переиграй. Пусть не так, как в жизни. Пусть не так, как было. Но ты сможешь установить свои правила, если осмелишься. Свои правила старой игры. Хватит, это больше не мечты – теперь ты в самом деле можешь это осуществить. Осмелься. Ну осмелься же, Диз.

Ведь ты так долго к этому шла.

* * *

Был вечер, тягучий и холодный. Еще только начинало темнеть, но тени уже скрылись в надвигающейся пелене ночи.

Была река, спокойная, ленивая, похожая на ледяную лаву. Она неторопливо текла под тонким слоем льда, покрытого хрустящей коркой снега, синеватого в дымке сумерек.

Был мост над рекой, прочный, каменный, выложенный грубой добротной кладкой. По нему редко ходили – только друиды, направлявшиеся в складские помещения общины. А много лет назад на этом мосту побывал заезжий поэт, думавший, что может стать кем-то другим. Он не смог. И все, что осталось ему от этого мира, лишь приподнявшего над его душой страшную и добрую завесу,– родившаяся в его воображении песня. Об этом мосте. О мосте через снег. Тогда тоже стояла зима.

И были они. Он и она: двое, неразрывно связанные тем, во что они превратили друг друга, сами не желая того и не ведая. Диз шла с востока, и навстречу ей мчалась ее ненависть. Дэмьен шел с запада, и навстречу ему медленно плыла, едва касаясь земли, Богиня вейнтгеймских друидов.

Они встретились над снегом, над льдом, над холодной водой, лениво, но неумолимо гнавшей воды из ниоткуда в никуда – так, как это было тысячу лет назад и как будет еще через тысячу лет. Диз посмотрела в глаза своей ненависти, Дэмьен посмотрел в глаза своей Богини.

Где-то бесконечно далеко Серый Оракул отвернулся лицом к стене и онемел.

Диз положила ладонь на рукоять меча.

– Я хочу стать твоей,– медленно проговорила она.– Твоей. По закону.

Лед под ними был белым.

Как простыня.

Дэмьен посмотрел на небо, покрытое низкими, тучными облаками, готовыми вот-вот взорваться снегом.

– Не надо, Диз,– одними губами сказал он.– Я хочу жить. И ты хочешь. Мы оба хотим. Я знаю, мы оба сможем. Не вынуждай меня. Пожалуйста.

Она сглотнула комок в горле, закрыла глаза. Быстрые горячие ручейки побежали по ее щекам. Диз вздохнула.

Сжала крепче меч.

И медленно покачала головой.

* * *

Час спустя пошел снег. Он падал быстро, беззвучно, крупными тихими хлопьями, и через минуту от пятен крови на Вейнтгеймском мосту не осталось и следа.

Content

Остапенко Юлия Владимировна Ненависть

Юлия Остапенко Ненависть