Дэн Симмонс

Лютая зима

ГЛАВА 1

Джо Курц понимал, что когда-нибудь утратит сосредоточенность, что его внимание в критическую минуту отвлечется на что-нибудь маловажное, что инстинкты, которые он лелеял и развивал на протяжении почти двенадцати лет пребывания в тюремном корпусе и благодаря которым сумел выжить, рано или поздно подведут его, и именно в тот день он умрет насильственной смертью.

Но это случится не сегодня.

Вознамерившись заехать в заведение под названием «Хот-доги[1] Тэда», находившееся на Шеридан-драйв, он заметил старый «Понтиак-Файерберд», свернувший вслед за ним и приткнувшийся на дальней стороне стоянки. Выйдя из машины, он увидел, что в автомобиле сидят трое мужчин, а двигатель машины продолжает работать. «Дворники» сбрасывали с ветрового стекла «Понтиака» непрерывно падающий снег, отчего на стекле образовались две черных дуги, но Курц смог разглядеть три мужских головы, отчетливо подсвеченные находившимися позади городскими огнями. Еще не было шести часов вечера, но тем не менее на город спустилась темная, холодная ночь, которая, казалось, окружала человека со всех сторон непреодолимыми стенами, грозя вызвать припадок клаустрофобии, такая ночь, которая бывает только в Буффало, штат Нью-Йорк, в феврале месяце.

Курц сунул руку в «бардачок» своего потрепанного «Вольво», нашарил там три свертка четвертаков,[2] опустил их в карман полупальто и вошел в «Хот-доги Тэда», там он заказал себе две сосиски со всеми полагающимися причиндалами, кроме острого соуса, нарезанный тонкими колечками лук и черный кофе. Все это время он стоял так, чтобы иметь возможность краешком глаза наблюдать за «Файербердом». Поэтому он заметил, как из машины вышли трое мужчин. С минуту они о чем-то разговаривали, стоя под хлопьями падающего снега, а затем исчезли из виду. Ни один из них не вошел в ярко освещенный ресторан.

Курц взял поднос с едой и направился к столикам, обойдя по дороге длинную стойку, оснащенную конфорками на древесном угле и автоматами для продажи напитков. Он выбрал себе кабинку, находившуюся подальше от окон, откуда он все же имел возможность видеть кое-что из происходившего снаружи, а также следить за всеми дверями.

Это были Три Марионетки.

Курц имел возможность достаточно долго разглядывать их, чтобы безошибочно определить, с кем ему пришлось иметь дело. Он знал настоящие имена Марионеток, но это не имело значения – на протяжении всех лет, которые он провел вместе с ними в тюрьме маленького городка Аттика, все называли их только так – Три Марионетки, и никак иначе. Белые мужчины лет тридцати – тридцати пяти, не связанные друг с другом ничем, кроме своеобразного marriage а trois[3] – об этом Курц не хотел даже думать, – Марионетки были на редкость тупыми, но все же мастерски владели своим презренным смертоносным ремеслом. Они начали свою карьеру в прогулочном дворе тюрьмы, принимая заказы на убийство у тех, кто по каким-то причинам не мог собственноручно разделаться со своими врагами, и брали за работу крайне низкие гонорары – такие, что на эти деньги вряд ли можно было бы купить что-нибудь, кроме нескольких дюжин блоков сигарет. Им было совершенно все равно, кого убивать: сегодня они могли разделаться с черным парнем по заказу «Арийского братства», а через неделю так же спокойно прикончить белого парня для негритянской банды.

Так что теперь Курц оказался зажатым в угол, а Марионетки преграждали ему выход из этого угла. Это означало, что настала его очередь умереть.

Курц ел хот-доги и обдумывал проблему. Прежде всего ему было необходимо узнать, кто его заказал.

Нет, это не главное. Прежде всего ему предстояло разобраться с Тремя Марионетками, но таким образом, чтобы можно было выяснить, кто явился заказчиком. Он неторопливо ел и так же неторопливо обдумывал свои перспективы. Они казались далеко не блестящими. То ли по редкостному везению, то ли от большого ума и хорошей осведомленности – а Курц не верил в везение, – Марионетки взялись за дело в тот редкий момент, когда Курц не был вооружен. Он возвращался домой после встречи со своим надзирающим полицейским, а во время подобных свиданий «Вольво» был отнюдь не лучшим местом для того, чтобы прятать оружие. Дама, которая надзирала за его поведением, была весьма суровой.

Таким образом, Марионетки настигли его, когда у него не было при себе огнестрельного оружия, а их основной специальностью было как раз осуществление казней в общественных местах. Курц осмотрел помещение. В кабинках находилось всего лишь полдюжины людей: два молча сидевших порознь старика и измученного вида мать с тремя шумными мальчиками дошкольного возраста. Один из них уставился на Курца и показал ему средний палец. Мать ела свой картофель фри и делала вид, будто ничего не видит.

Курц еще раз осмотрелся. Две передние двери ресторана выходили на юг, где проходила Шеридан-драйв. Восточная и западная двери ярко освещенного зала вели на стоянки автомобилей. Северная стена была глухой, если не считать двух дверей в туалеты.

Если Марионетки войдут внутрь и возьмутся за работу, у Курца не будет иного выхода, кроме как схватить хотя бы одного – а лучше двоих-троих – посетителей и, прикрываясь ими, как щитом, попытаться выбраться через одну из дверей. На улице нанесло довольно большие сугробы, и там, куда не доставал свет из ресторанных окон, было достаточно темно.

Нет, Джо, это никчемный план. Курц ел второй хот-дог и потягивал коку. Все шансы за то, что Марионетки будут торчать снаружи и ждать его появления, чтобы расстрелять его на стоянке. Вряд ли они поняли, что он их заметил. Марионетки не боялись свидетелей, но место, где они находились, все же не было прогулочным двором тюрьмы в Аттике. Если они, чтобы убить его, войдут в ресторан, им придется заодно перестрелять всех свидетелей – и обедающих, и персонал позади стойки. А это было бы чересчур даже для Трех Марионеток из Аттики.

Старший из трех мальчишек, сидевших через две кабинки от Курца, кинул в него кусочком обильно политой кетчупом картошки. Курц улыбнулся с таким видом, будто разделяет веселье шалуна, и задержал взгляд на счастливом семействе, решая про себя, хватит ли мышечной и костной массы двоих из этих детей, если держать их перед собой, для того, чтобы остановить пулю, независимо от калибра оружия, из которого будут стрелять Марионетки. Скорее всего, нет.

Плохо. Можно сказать, хуже некуда. Курц поднял сначала одну, потом вторую ногу, снял по очереди ботинки, затем носки и засунул один носок в другой. Один из мальчишек указал на странного мужчину пальцем и принялся что-то взволнованно лепетать, дергая мать за одежду, но к тому моменту, когда женщина с болезненным лицом посмотрела в сторону Курца, он уже успел снова завязать шнурки на втором ботинке и с отсутствующим видом ел порезанный колечками лук. Без носков ногам сразу стало холодно.

Не сводя взгляда с лиц Марионеток, смутно угадывавшихся сквозь густой снег, Курц извлек завернутые в бумагу столбики четвертаков и затем, один за другим, развернул свертки с монетами и беззвучно пересыпал их в мешочек, получившийся из пары носков. Закончив с этим делом, он положил свой импровизированный кистень в карман полупальто. Принимая во внимание, что у Марионеток наверняка имелись пистолеты или автоматы (а может быть, и то и другое), на равную схватку можно было не рассчитывать.

От стойки отошел полицейский с эмблемой города Буффало. В руках у него был поднос с хот-догами. Полицейский был один; одетый в форму, вооруженный, грузный человек. Вероятно, он возвращался домой после дневной смены. Он выглядел усталым и подавленным.

Спасен,– почти без иронии сказал себе Курц.

Полицейский поставил поднос на столик и удалился в туалет. Курц выждал тридцать секунд, а затем надел перчатки и отправился следом.

Офицер[4] стоял возле единственного писсуара и даже не подумал обернуться, когда в туалет кто-то вошел. Курц прошел у него за спиной, как будто хотел войти в кабинку, вынул из кармана самодельную дубинку и с силой ударил полицейского по голове. Офицер застонал, опустился на пол, но удержался на коленях. Курц нанес второй удар.

Склонившись над потерявшим сознание полицейским, он вынул у него из кобуры длинноствольный служебный револьвер 38-дюймового калибра,[5] отцепил от пояса наручники и тяжелую дубинку. Затем он вытащил из кармана рацию и разбил ее ударом каблука. После этого он сорвал с полицейского форменную куртку.

Заднее окно находилось в кабинке. Расположенное довольно высоко, оно было затянуто металлической сеткой и явно не предназначалось для того, чтобы его когда-нибудь открывали. Прижав куртку полицейского к окну, чтобы приглушить звук, Курц разбил стекло и сорвал металлическую сетку с проржавевших гвоздей. Встав на унитаз, он подтянулся, протиснулся в маленькое окошко и упал в снег совсем рядом с большим мусорным баком.

Сначала осмотреть восточную сторону. Засунув револьвер полицейского за пояс, Курц обошел ресторан сзади и посмотрел на восточную стоянку автомобилей. Марионетка по имени Кёрли расхаживал взад-вперед позади немногочисленных автомобилей и размахивал руками, чтобы не дать им замерзнуть. В правой руке он держал полуавтоматический «кольт» 45-го калибра. Курц выждал, пока Кёрли повернулся к нему спиной, быстро, но бесшумно подошел сзади и с силой огрел коренастого коротышку по голове дубинкой, налитой свинцом. Затем он сковал руки Кёрли за спиной наручниками и, оставив его лежать в снегу, обошел ресторан с передней стороны.

Мо вскинул голову, узнал Курца и кинулся бежать, на ходу пытаясь вытащить оружие из-под толстого пуховика. Курц в несколько шагов догнал его и ударом дубинки свалил в снег. Выбив пистолет из руки Мо, он взглянул на стеклянные двери ресторанчика «Хот-доги Тэда». Ни один из служащих, стоявших за пустым прилавком, пока что ничего не заметил. По дороге за это время не проехала ни одна машина.

Взвалив Mo на плечо, Курц продел руку в кожаную петлю, предоставив дубинке свободно болтаться на руке, вынул из-за пояса «кольт» 38-го калибра и вышел к западной стороне здания.

Лэрри, вероятно, что-то почувствовал. Он стоял возле «Вольво» Курца и с тревогой заглядывал в окна. В руке он держал «мак-10». Курцу приходилось слышать от других, что Лэрри всегда прямо-таки молился на оружие, обладающее серьезной огневой мощью.

Держа Мо на плече, Курц поднял «кольт» и трижды выстрелил в Лэрри: в туловище, в голову и снова в туловище. Третья Марионетка рухнула наземь, автомат покатился по обледеневшему асфальту и очутился под стоявшим спортивным автомобильчиком с поднятым верхом. Падающий снег несколько приглушил выстрелы. Во всяком случае, никто не кинулся к дверям или к окну, чтобы посмотреть, что случилось.

Не снимая Mo с плеча, Курц поднял за воротник тело Лэрри, закинул обоих на заднее сиденье, завел мотор и переехал на восточную стоянку. Кёрли начал приходить в себя. Он стонал и вяло дергал скованными за спиной руками. Никто не успел его обнаружить.

Курц остановил автомобиль, вышел, поднял Кёрли и бросил стонущую Марионетку на заднее сиденье рядом с его приятелями: одним мертвым и одним все еще не пришедшим в сознание. Закрыв за Кёрли дверь, он обошел машину кругом, к двери водительского места, которую оставил распахнутой, сел за руль и поехал по Шеридан-драйв в направлении к Янгмэнской скоростной автомагистрали.

Магистраль была скользкой, как каток, но Курц разогнал «Вольво» до шестидесяти пяти миль в час и лишь после этого оглянулся назад. Тело Лэрри на повороте швырнуло к двери, и та приоткрылась. Mo все еще валялся без чувств, привалившись к Кёрли, а Кёрли тоже пытался сделать вид, что к нему еще не вернулось сознание.

Курц со звонким щелчком взвел курок полицейского револьвера.

– Открой глаза, или я тебя пристрелю, – мягким, почти ласковым голосом проговорил он.

Глаза Кёрли широко раскрылись. Он тут же раскрыл рот, чтобы что-то сказать.

– Заткнись! – прикрикнул Курц и кивнул на Лэрри. – Вышвырни его вон.

Бледное лицо недавно освобожденного преступника побледнело еще сильнее.

– Долбаный Христос. Я не могу…

– Вышвырни его, – повторил Курц. Он окинул беглым взглядом дорогу впереди, а затем снова повернулся и наставил «кольт» в лицо Кёрли.

Опираясь на скованные наручниками за спиной запястья, Кёрли плечом оттолкнул Mo, закинул ноги на сиденье и вытолкнул Лэрри из двери. Ему пришлось дважды пнуть труп, прежде чем тот вывалился. В салон ударил порыв морозного воздуха. Очевидно, из-за снежного бурана движения на Янгмэнской магистрали почти не было.

– Кто заказал вам мое убийство? – спросил Курц. – Только будь осторожен. У тебя не так уж много вариантов правильного ответа.

– Иисус Христос, – простонал Кёрли. – Никто нас не нанимал. Я даже не знаю, что ты за х… такой. Я даже…

– Неправильный ответ, – оборвал его Курц. Он кивнул на Mo и на открытую дверь, за которой со страшной скоростью мелькала обледеневшая мостовая.

– Иисус Христос! Я не могу… он еще живой… послушай, пожалуйста…

Машина въехала на чуть заметное искривление дороги, и ее повело в сторону. Следя одним глазом за зеркалом заднего вида, Курц выровнял машину и снова обернулся назад, нацелив пистолет теперь в промежность Кёрли.

– Валяй, – приказал он.

Когда Кёрли подтолкнул Мо к открытой двери, тот начал приходить в чувство. Бьющий в лицо ледяной ветер вернул этому крупному и сильному мужчине вполне достаточно сознания для того, чтобы он ухватился за сиденье, намереваясь бороться за свою бесценную жизнь. Кёрли посмотрел на пистолет в руке Курца и обеими ногами – одной в лицо, а другой в живот – изо всей силы пнул Мо. Мо вылетел в ночь и с отчетливо слышимым влажным звуком шлепнулся на асфальт.

Кёрли, задыхаясь, жадно хватал ртом воздух, не сводя взгляда с оружия Курца. Его ноги лежали на заднем сиденье, но он, очевидно, пытался найти возможность пнуть Курца.

– Попробуй только пошевелить ногой без разрешения, и получишь пару пуль в брюхо, – все тем же мягким голосом пообещал Курц. – Давай попробуем снова. Кто вас нанял? И помни, у тебя больше нет права на ошибочные ответы.

– Ты все равно пристрелишь меня, – ответил Кёрли. Он стучал зубами от страха и от ледяного ветра, врывавшегося в открытую дверь.

– Нет, – сказал Курц. – Я этого не сделаю. Не сделаю, если ты скажешь мне правду. У тебя остался последний шанс.

– Женщина, – произнес Кёрли.

Курц поглядел на дорогу и снова уставился на своего пленного. Это казалось ему бессмысленным. Насколько ему было известно, «Мечеть» блока «Д» так и не отменила фетву против него и предлагала за его голову награду в 10 000 долларов. У Малыша Героина, сынка дона Фарино, все еще торчавшего в тюряге, тоже было несколько причин, по которым он с радостью увидел бы Курца мертвым, а Малыш Героин всегда был дешевым сукиным сыном и вполне мог нанять такое отребье, как Марионетки. Банда наркоторговцев из центра города, именующая себя «Благотворительным клубом Сенека-стрит», тоже как-то объявила, что Джо Курцу следует умереть. У него было еще несколько врагов, каждый из которых мог бы кого-нибудь нанять. Но женщина?

– Плохой ответ, – сказал Курц, направляя пистолет в живот Кёрли.

– Нет, клянусь Иисусом Христом, я говорю правду! Брюнетка. Ездит на «Лексусе». Заплатила пять тысяч наличными вперед, а еще пять обещала отдать, когда прочитает о тебе в газетах. Это она сказала, что ты сегодня, скорее всего, будешь без оружия, потому что у тебя встреча с надзирающим полицейским. Иисус Христос, Курц, ты же не можешь…

– Как ее зовут?

Кёрли дико замотал головой. Как ни странно, он был лысым.[6]

– Фарино. Она не называлась… но я уверен в этом… Это сестра Стиви, Малыша Героина.

– София Фарино мертва, – сказал Курц. Он имел основания не сомневаться в этом.

Теперь Кёрли уже кричал. Он тараторил так быстро, что изо рта брызгали слюни.

– Это не София Фарино. Другая. Старшая сестра. Я однажды видел фотографию их семьи, она была у Малыша при себе в каталажке. Как же ее звать-то? Эта гребаная монашка, Анжелика, Анжела… какая-то макаронная кликуха…

– Анжелина, – сказал Курц.

Лицо Кёрли перекосилось.

– А теперь ты меня пристрелишь! Я сказал тебе всю долбаную правду, но ты…

– Необязательно, – перебил его Курц. Хотя снег повалил еще сильнее, а эта часть автострады имела печальную известность из-за многочисленных аварий, которые случались здесь во время гололедицы, Курц прибавил скорость до семидесяти пяти и кивнул на открытую дверь.

Глаза Кёрли чуть не вылезли из орбит.

– Ты, ё. ный шутник… Я не могу…

– Ты можешь получить пулю в башку, – перебил его Курц. – После этого я тебя все равно выкину. Ты можешь сделать резкое движение и получить пару штук в живот; возможно, при этом мы разобьемся. Или же ты можешь рискнуть, выброситься из двери и перекатиться. К тому же там есть немного снега. Наверное, это будет так же мягко, как плюхнуться на гусиную перину.

Кёрли с диким выражением уставился на дверь.

– Тебе решать, – добавил Курц. – Но на это у тебя только пять секунд. Решай. Один. Два…

Кёрли выкрикнул что-то нечленораздельное, выпрямился на сиденье, затем съежился как мог и вывалился из двери.

Курц поглядел в зеркало. Позади заметались фары – это автомобили пытались объехать неожиданно появившееся на дороге препятствие. Их заносило, они подпрыгивали на чем-то вроде кочки, и вскоре далеко позади «Вольво» Курца возникла пробка.

Он снизил скорость до сорока пяти миль в час, которые куда больше подходили к нынешним погодным условиям, и выехал на Кенсингтонскую скоростную автомагистраль, возвращаясь в западном направлении к центру города Буффало. Проезжая мимо погруженного во мрак Голгофского кладбища, Курц выбросил из окна пистолет и дубинку полицейского.

Хлопья снега становились все крупнее и падали все быстрее и быстрее. Курц любил Буффало зимой. Всегда. Но эта зима, похоже, обещала оказаться особенно суровой.

ГЛАВА 2

Служебное помещение фирмы, носившей оригинальное название «Поиск утраченных школьных возлюбленных, инкорпорейтед», находилось в подвале здания, неподалеку от городского автовокзала Буффало. Раньше здесь был склад и магазин порнографических видеофильмов и журналов, проходивших под скромным грифом «только для взрослых». Это здание никогда не выглядело слишком шикарным, и уж теперь менее всего, так как на протяжении уже трех месяцев было закрыто, и весь квартал был обречен городскими властями на снос. Чуть раньше половины восьмого утра Арлена остановила машину в переулке позади склада, открыла дверь черного хода своим ключом и с удивлением увидела, что Джо уже сидит за компьютером. В длинной и узкой комнате не было почти ничего, кроме двух столов, настенной вешалки для одежды, хаотично расставленных и разбросанных серверов и кабелей да продавленной кушетки у стены.

Арлена повесила пальто на вешалку, положила сумку на стол, вынула из сумки пачку «Мальборо» и только после этого включила свой компьютер и видеомонитор, связанный с двумя помещениями, находившимися наверху. Покинутые залы книжного магазина «для взрослых» на экране монитора выглядели такими же пустыми и замусоренными, как всегда. Никто не позаботился даже о том, чтобы смыть с линолеумного пола кровавые пятна.

– Вы опять ночевали здесь, Джо?

Курц помотал головой. Он просматривал файл судебного дела Дональда Ли Рафферти, 42 лет, 1016 Локуст-лейн, Локпорт, Н.-Й. В файле была сделана новая запись о вождении машины в нетрезвом состоянии – у Рафферти она была уже третьей в этом году. Еще одно нарушение – и Рафферти лишится водительских прав.

– Провались оно все к чертям в ад! – мрачно изрек Курц.

Арлена подняла голову. Джо редко ругался.

– Что случилось?

– Ничего.

Сигнализатор электронной почты Курца защебетал. Это было послание от Пруно, поступившее в ответ на запрос, который Курц отправил в 4.00 утра. Пруно был бездомным пьяницей и наркоманом. Ему удалось каким-то образом обзавестись ноутбуком в той картонной лачуге, которую он иногда делил с другим бездомным по прозвищу Черный Папа. Курц время от времени задумывался, каким образом Пруно удавалось сохранять свой ноутбук, когда даже ту одежду, которую старик носил, у него то и дело отнимали. Курц открыл послание.

Джозеф, я получил вашу электронную весточку. Я действительно располагаю кое-какой информацией относительно уцелевшей госпожи Фарино и троих упомянутых господ. Я предпочел бы обсудить все это в частном порядке, так как у меня имеется к вам встречный вопрос. Не могли бы вы как можно скорее посетить мою зимнюю резиденцию? С сердечными пожеланиями.

П.

– Будь оно проклято! – снова воскликнул Курц.

Арлена прищурившись смотрела на него сквозь облако дыма. На экране монитора ее компьютера мелькали свежепоступившие запросы от разных людей на поиски друзей и подруг школьных лет. Она стряхнула пепел в пепельницу, но ничего не сказала.

Курц вздохнул. Отправиться к старику за этой информацией было довольно затруднительным делом, Пруно редко просил Курца о чем-нибудь. Точнее говоря, Пруно никогда не просил ни о чем.

Разве что эта история с Рафферти…

– Будь оно проклято, – прошептал Курц.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – осведомилась Арлена.

– Нет.

– Ладно, Джо. Но поскольку вы сегодня здесь, то у меня есть кое-что, в чем вы могли бы помочь мне.

Курц выключил свой компьютер.

– Мы должны найти новый офис, – сказала Арлена. – Этот квартал через месяц будет снесен, а нас выкинут вон через две недели, невзирая ни на что.

Курц кивнул.

Арлена снова стряхнула пепел с сигареты.

– Значит, сегодня или завтра вы выкроите время, чтобы помочь мне искать новый офис?

– Пожалуй, что нет, – ответил Курц.

– В таком случае вы намерены позволить мне самой выбрать место?

– Нет.

Арлена кивнула.

– Следовательно, мне нужно будет осмотреть несколько мест. А вы взглянете на них позже?

– Отлично, – одобрил Курц.

– И вы не станете возражать, если я займусь поисками в рабочее время?

Курц уставился на свою бывшую и нынешнюю секретаршу, разве что не выпучив глаза. Она вернулась к нему на работу предыдущей осенью, в тот же самый день, когда он вышел из тюрьмы. После почти двенадцатилетнего перерыва.

– Я когда-нибудь говорил вам о присутственных часах или о том, как вам следует организовывать рабочее время? – осведомился он, когда к нему наконец-то вернулся дар речи. – Вы можете войти в систему и разобраться со всем этим влюбленным барахлом в течение каких-нибудь десяти минут, а больше мне ничего не требуется. А остальную часть дня используйте, как считаете нужным.

– Угу, – буркнула Арлена, договорив все остальное взглядом. Последнее время бизнес по розыску влюбленных требовал по десять-двенадцать часов в будние дни, занимал большинство суббот и отдельные воскресенья. Она погасила сигарету и тут же достала другую, но не стала закуривать.

– Что нам еще нужно? – спросил Курц.

– Тридцать пять тысяч долларов, – ответила Арлена.

Курц отреагировал так, как поступал всегда, если сильно удивлялся: принял непроницаемый вид игрока в покер.

– На еще один сервер и кое-какие услуги по добыче данных, – пояснила Арлена.

– Я считал, что сервер и базы данных, которые мы уже завели, полностью обеспечат «Поиск возлюбленных» на пару ближайших лет.

– Действительно, обеспечат, – ответила Арлена. – Это нужно для «Свадебных колоколов».

– Каких еще «Свадебных колоколов»?

Арлена зажгла следующую сигарету медленно, глубоко затянулась, выпустила большой клуб дыма и лишь после этого заговорила:

– Этот поиск утраченной детской любви был вашей прекрасной находкой, Джо, и он приносит деньги, но теперь мы подходим к точке, за которой последует сокращение доходов.

– После четырех месяцев работы? – удивился Курц.

Арлена пошевелила пальцами с наманикюренными ногтями, изобразив немыслимо сложный жест.

– Что отличает нас от других поставщиков диалоговых школьно-любовных услуг? То, что вы разыскиваете некоторых из этих людей в буквальном смысле слова пешком и лично доставляете любовные письма.

– Ну да, – ответил Курц. – Ну и что? – Впрочем, уже в следующий момент он понял, что она имела в виду. – Вы хотите сказать, что весь рынок ограничивается пределами моего передвижения в районе западной части Нью-Йорка, севера Пенсильвании и Огайо. Мы смогли обработать лишь столько, и не больше, старых ежегодников средней школы, сколько их имелось в этом районе. А после этого мы превращаемся в очередное, одно из многих, диалоговое разыскное агентство. Да, я предвидел такое, когда обдумывал эту идею в тюрьме, но рассчитывал, что она будет работать дольше четырех месяцев.

Арлена улыбнулась:

– Не волнуйтесь, Джо. Я вовсе не утверждаю, что мы можем исчерпать источники, имеющиеся в ежегодниках, или что у нас иссякнут клиенты в течение ближайших нескольких лет. Я только хочу сказать, что мы приближаемся к точке уменьшения рентабельности или, по крайней мере, вашей части, связанной с торговлей вразнос.

– Значит… Значит, «Свадебные колокола»… – протянул Курц.

– «Свадебные колокола», – кивнула Арлена.

– Я предполагаю, что это будет разновидностью диалогового обслуживания по планированию свадеб. Если только вы не собираетесь предложить это в качестве наградного бонуса для тех клиентов нашего «Поиска возлюбленных», которым удастся достичь полного успеха.

– О, это мы тоже можем сделать, – ответила Арлена, – но я представляю себе полномасштабную диалоговую службу планирования свадеб с электронным адресом «Свадебные колокола» точка com. В национальном масштабе. В наднациональном масштабе.

– В таком случае мне не придется разносить букетики, которые невесты прикалывают к корсажу, по штатам Эри и Пенсильвания, как я сейчас делаю с любовными письмами?

Арлена резко щелкнула по сигарете, стряхнув пепел.

– Вы вообще не обязаны в этом участвовать, Джо, если, конечно, сами не захотите. За исключением вложения стартового капитала, формального владения компанией… и поиска офиса для нее.

Финальную часть фразы Курц проигнорировал.

– Но почему тридцать пять тысяч? На эти деньги можно провести очень большой поиск.

Арлена взяла со своего стола папку с крупноформатными таблицами и множеством записей, положила ее на стол перед Курцем и стояла рядом, пока он ее перелистывал.

– Посудите сами, Джо, я только разочек зачерпнула из Интернета и загрузила все эти данные в таблицу «Эксел», примерно так, как это делают все существующие диалоговые свадебные службы. Но после этого я использовала часть нашего дохода, чтобы создать новую базу данных на «Оракл-81» и заплатила «Эргос бизнес интеллидженс», чтобы они начали собирать базу данных обо всех свадьбах, которые организовали другие самостоятельные работники или службы.

Она указала на некоторые колонки на таблице.

– Et voila![7]

Курц некоторое время приглядывался к таблицам и диаграммам, отыскивая закономерность. И в конце концов заметил ее.

– Для планирования достаточно элегантной свадьбы требуется двести семьдесят – триста дней, – сказал он. – Почти все данные оказываются в этом диапазоне. И что, об этом все знают?

Арлена помотала головой.

– Некоторые самостоятельные организаторы свадеб, но очень мало кто из диалоговых компаний свадебного обслуживания. Ведь закономерность обнаруживается лишь после того, как проанализируешь огромную массу данных.

– Но каким же образом ваши… наши… «Свадебные колокола» точкаcom сумеют подзаработать на этом? – спросил Курц.

Арлена разложила перед ним другие листы.

– С помощью инструмента, которым нас снабдил «Эргос», мы продолжаем анализировать этот период в двести семьдесят – триста дней и точно фиксируем, когда происходит каждый шаг всего этого действия.

– Какого действия? – спросил Курц. Арлена начала говорить примерно так же, как некоторые грабители банков, с которыми он был знаком. – Ведь свадьба – это всего лишь свадьба! Арендуйте зал, приоденьтесь получше, и все. Разве не так?

Арлена молча возвела глаза к небу, вернее, к низкому потолку. Выдохнув густой клуб дыма, она перенесла свою пепельницу на стол Курца и стряхнула в нее пепел.

– Видите вот эту точку, невдалеке от начала? Это невеста приступает к поиску платья.Каждой невесте приходится искать платье. Мы предлагаем контакты с проектировщиками одежды, швеями, даже с поставщиками копий моделей кутюрье.

– Но ведь «Свадебные колокола» не будут всего лишь местом переадресовки гиперсвязей, не так ли? – спросил Курц, слегка нахмурившись.

Арлена снова помотала головой и раздавила окурок в пепельнице.

– Ни в коей мере. Клиенты вначале сообщают нам о своих пожеланиях в самом общем виде, а мы предлагаем им самое полное обслуживание. Мы можем сделать все – абсолютно все. От рассылки приглашений до привлечения министра в качестве почетного гостя. Или же клиенты могут заказать, чтобы мы выполнили для них часть работы, а для всего остального только соединили бы их с нужными людьми. Так или иначе, мы делаем свои деньги.

Арлена зажгла еще одну сигарету и принялась быстро листать стопку бумаг. Отыскав 285-дневную диаграмму, она указала на жирную линию, проведенную в самом начале.

– Видите эту точку, Джо? В течение первого месяца клиенты должны выбрать место, в котором будет происходить бракосочетание и прием. Мы располагаем крупнейшей базой данных и обеспечиваем связь с ресторанами, гостиницами, заповедниками с их живописными видами, гавайскими курортами и даже церквами. Они высказывают нам свои пожелания, а мы подбираем соответствующие предложения и затем соединяем их с соответствующими сайтами.

Курц не мог сдержать улыбки.

– И получаем долю от каждого из этих мест… кроме, возможно, церквей.

– Ха! – воскликнула Арлена. – Свадьбы – это очень важные источники дохода для церквей и синагог. Им необходимы «Свадебные колокола» точка com, они сами будут стремиться к тому, чтобы поделиться с нами частью доходов. Там не потребуется никого уговаривать.

Курц кивнул и пролистал оставшиеся таблицы.

– Обращение к юристам по брачным вопросам. Место проведения медового месяца, рекомендации и предлагаемые скидки. Выбор лимузинов. Даже бронирование авиабилетов для родственников и самой молодой пары. Цветы. Подготовка и проведение торжественного обеда. Вы обеспечиваете всех местными источниками и веб-связями, а все платят «Свадебным колоколам» точка com. Отлично. – Он закрыл папку и пододвинул ее к секретарше. – Когда вам нужен стартовый капитал?

– Сегодня четверг, – сказала Арлена. – Хорошо бы в понедельник.

– Понял. Тридцать пять тысяч в понедельник. – Он сорвал с вешалки полупальто и засунул за ремень полуавтоматический пистолет. Оружие было относительно маленьким и легким: 40-дюймовый «СВ-99», то есть служебный самовзводный пистолет «вальтер П99», выпускавшийся по лицензии фирмой «Смит-Вессон». У Курца было десять патронов в заряженной обойме и еще десять в запасной, лежавшей в кармане. Учитывая то, что «СВ-99» стрелял 40-дюймовыми патронами «смит-вессон», а не более распространенными 9-миллиметровыми, Курц считал, что двадцати патронов должно хватить при почти любой ситуации.

– Вы появитесь в офисе до уик-энда? – спросила Арлена, когда Курц уже взялся за ручку двери.

– Вероятно, нет.

– Я смогу где-нибудь разыскать вас?

– В ближайший час, а то и два я, возможно, буду находиться по электронному адресу Пруно, – ответил Курц. – Позднее, вероятно, меня не удастся разыскать. Но я до уик-энда позвоню вам сюда, в офис.

– О, вы смело можете звонить сюда и в субботу, и в воскресенье, – заявила Арлена. – Я буду здесь.

Но Курц уже закрыл за собой дверь, так что заряд сарказма пропал впустую.

ГЛАВА 3

Курц любил зиму в Буффало, потому что жители Буффало знали, как жить зимой. На несколько дюймов снега – снега, который полностью парализовал бы какой-нибудь изнеженный городишко вроде Вашингтона или Нэшвилла, – в Буффало мало кто обращал внимание. Снегоочистители убирали заносы с проезжей части, тротуары с самого утра расчищались, а люди продолжали заниматься своими делами. Слой снега в фут толщиной жители Буффало замечали, но лишь столько времени, сколько требовалось лопате или снегоуборочной машине для того, чтобы перекидать его в десятифутовую кучу, где уже покоился ранее выпавший снег.

Но эта зима вела себя, как последняя сука. К первому января выпало больше снега, чем за две предыдущие зимы, вместе взятые, и к февралю даже видавший виды Буффало вынужден был закрыть несколько школ и прекратить кое-какие виды бизнеса, а с необъятных просторов озера Эри почти ежедневно продолжали налетать снежные бураны, сопровождавшиеся сильными морозами.

Курц даже представить себе не мог, каким образом Пруно и другим пьяницам, которые соглашались переждать в приюте разве что несколько самых суровых ночей, удавалось переживать подобные зимы.

Но то, как пережить зиму, было проблемой Пруно. А проблема Курца заключалась в том, как пережить несколько ближайших дней и недель.

«Зимняя резиденция» Пруно представляла собой лачугу из упаковочных ящиков, которую он вместе с Черным Папой соорудил под путепроводом шоссе, перекинутого через железнодорожные пути. Курц знал, что летом здесь собиралось пятьдесят или шестьдесят бездомных, устраивавших нечто наподобие лагеря Армии борцов за надбавку.[8] Это поселение даже не было лишено своеобразной привлекательности. Но большинство любителей хорошей погоды давно перебралось в приюты или в южные штаты. Черный Папа, по известным лишь ему одному причинам, всем другим городам предпочитал Денвер. Поэтому теперь здесь оставалась почти полностью занесенная снегом лачуга Пруно.

Курц юзом съехал по крутому холму с проходившей поверху дороги и на первой передаче прополз через снежные заносы к лачуге. У нее не было даже настоящей двери – ее роль выполнял кусок проржавевшей рифленой жести, которым прикрывалась дыра в кривой стенке из кое-как сбитых между собой ящиков, – так что Курц постучал костяшками пальцев по железу и принялся ждать ответа. Ледяной ветер, налетавший сюда с озера Эри, обжигал его тело даже сквозь шерстяное полупальто. Постучав еще два или три раза, Курц услышал изнутри мучительный, раздирающий кашель и понял его как разрешение войти.

Пруно – Черный Папа когда-то обмолвился, что настоящее имя старика было Фредерик, – сидел, прислонившись к бетонной опоре моста, представлявшей собой заднюю стену жилища. В многочисленные дыры и щели забивался снег. В одну из них выходил присоединенный неведомо куда шнур от ноутбука; посередине лачуги возвышалась гора банок с жидким горючим «стерно», служившим и для отопления, и для приготовления пищи. Сам Пруно устроил себе нечто вроде кокона из тряпок и грязных газет, и его не сразу можно было заметить.

– Господи, – мягко проговорил Курц, – почему вы не идете в приют, старина?

Пруно снова закашлялся. Это, возможно, был смех.

– Я отказываюсь отдавать кесарю кесарево.

– Деньги? – задумчиво произнес Курц. – Но приюты не требуют денег. В это время года никого даже не заставляют работать. Не понимаю: что от вас могут потребовать отдать кесарю, кроме обморожения, которого вам удастся избежать?

– Почтение, – ответил Пруно. Он снова закашлялся и схаркнул. – Ну, что ж, Джозеф, перейдем к делу? Что вы хотели бы узнать об этой грозной госпоже Фарино?

– Прежде всего, – сказал Курц, – скажите, что вы хотите получить в обмен на информацию. В своем послании вы недвусмысленно упомянули, что попросите что-то взамен.

– Не совсем так, Джозеф. Я сказал, что взамен поставлю вам встречный вопрос. Уверяю вас, что с радостью дам вам информацию о Фарино без каких-либо условий.

– И все-таки, – настаивал Курц. – Что у вас за вопрос?

Пруно закашлялся на целую минуту и поплотнее завернулся в газеты и тряпки. От холодного ветра, свободно разгуливавшего по сделанной из разбитых ящиков лачуге, Курц уже начал дрожать, а ведь он был одет в толстое шерстяное полупальто.

– Я надеюсь, что вы не откажетесь встретиться с моим другом, – сказал Пруно. – В вашем профессиональном качестве.

– Каком же?

– Детектива.

Курц покачал головой:

– Вы же знаете, что я давно уже не частный детектив.

– Вы в прошлом году вели расследование для семейства Фарино, – напомнил Пруно. В хриплом голосе старика-наркомана все еще можно было угадать намек на бостонский акцент.

– Это было не расследованием, а самым настоящим мошенничеством, на которое я и сам попался, – ответил Курц.

– Тем не менее, Джозеф, я был бы вам весьма и весьма обязан, если бы вы согласились просто встретиться с моим другом. Вы можете сами сказать ему, что больше не занимаетесь детективным бизнесом.

Курц задумался:

– Как его зовут?

– Джон Веллингтон Фрирс.

– И в чем заключается его проблема?

– Я не знаю точно, Джозеф. Это его личное дело.

– Ладно, – сказал Курц, представив себе, как он дает консультацию еще одному пропойце. – Где я найду этого Джона Веллингтона Фрирса?

– Может быть, ему стоило бы прийти сегодня к вам в офис? Пожалуй, будет лучше, если мой друг сам явится к вам.

Курц подумал об Арлене и о том, что произошло, когда к ним в офис в прошлый раз явились посетители.

– Нет, – ответил он. – Сегодня вечером до самой полуночи я буду в баре «Блюз Франклин». Скажите ему, что мы встретимся там. Как я смогу его узнать?

– Он любит носить жилеты, – ответил Пруно. – А теперь об этом дельце с Анжелиной Фарино. Что вас интересует?

– Все, – сказал Курц.

Дональд Рафферти работал на главном почтамте на Уильям-стрит и предпочитал ходить на ленч в небольшой бар около Бродвей-маркет. Как супервайзер, Рафферти имел право на девяностоминутный перерыв. Впрочем, иногда ему приходилось обходиться без еды.

В этот день он вышел из бара и увидел, что к его «Хонде-Аккорд» 1998 года выпуска прислонился какой-то мужчина. Мужчина был белым – это первое, что заметил Рафферти, – и был одет в полупальто и шерстяную кепку. Лицо казалось смутно знакомым, но Рафферти никак не мог точно вспомнить, где и когда его видел. Он вынужден был признаться самому себе, что его ленч несколько подзатянулся, и не без волнения принялся искать в кармане ключи от автомобиля. Он остановился футах в двадцати от мужчины и подумал, не стоит ли ему вернуться в бар и там дождаться, пока незнакомец не уйдет.

– Эй, Донни, – вдруг проронил незнакомец. Рафферти всегда терпеть не мог своего уменьшительного имени и ненавидел такое обращение.

– Курц, – произнес Рафферти после долгой паузы. – Курц.

Курц кивнул.

– Я думал, что ты в тюрьме, говнюк, – пробурчал Рафферти.

– Не в данный момент, – заметил Курц.

Рафферти поморгал, словно рассчитывал отогнать видение.

– В другом штате тебя усадили бы на стул или вкатили бы хорошую дозу яда, – заявил он. – За убийство.

Курц улыбнулся.

– Непредумышленное убийство. – Он стоял, опираясь задом на капот «Хонды», но после этих слов выпрямился и сделал несколько шагов вперед.

Дональд Рафферти попятился, чуть не упав на льду, покрывавшем асфальт стоянки. Снова повалил снег.

– Какого хрена тебе нужно, Курц?

– Я хочу, чтобы ты ничего не пил в те дни, когда тебе понадобится куда-нибудь везти Рэйчел, – сказал Курц. Его голос звучал очень мягко, но притом очень настойчиво.

Несмотря на владевшую им нервозность, Рафферти рассмеялся.

– Рэйчел? Только не говори мне, что ты питаешь к Рэйчел какие-то гребаные чувства. За четырнадцать лет даже ни разу не прислал ребенку поганой фотокарточки.

– Двенадцать лет, – поправил Курц.

– Она моя, – заплетающимся языком произнес Рафферти. – Так признал суд. Это полностью законно. Я был мужем Саманты, бывшим мужем, и Саманта могла оставить ее только мне.

– Сэм не хотела, чтобы о Рэйчел заботился кто-либо, кроме нее самой, – возразил Курц, делая еще один шаг к Рафферти.

Рафферти отступил сразу на три шага к бару.

– Сэм не собиралась умирать, – сказал Курц.

Теперь Рафферти не мог упустить повода поглумиться.

– Она умерла из-за тебя, Курц. Тебя и своей сраной работы. – Он нащупал в кармане ключи и зажал их в кулаке так, чтобы они торчали между пальцами. Получилось нечто вроде кастета. К страху, овладевшему им в первый момент, теперь примешался гнев. Он знал, как разделаться с этим сукиным сыном.

– Ты пришел, чтобы устроить скандал, Курц?

Курц молчал, не отрывая пристального взгляда от лица Рафферти.

– Если ты хочешь скандала, – продолжал Рафферти; его голос с каждым словом делался все громче и тверже, – то я сообщу твоему надзирающему офицеру, что ты преследуешь меня, что ты угрожаешь мне, угрожаешь Рэйчел… двенадцать лет в Аттике, кто знает, какие грязные вкусы ты мог там приобрести.

Глаза Джо Курца сверкнули, и Рафферти торопливо отступил сразу на четыре шага и наконец-то оказался совсем рядом с дверью бара.

– Только дай мне самую поганую, крохотную зацепочку, Курц, и я отправлю тебя обратно в тюрьму так быстро, что ты…

– Если ты еще раз напьешься и повезешь куда-нибудь Рэйчел, – все тем же мягким тоном перебил его Курц, – тебе, Донни, придется плохо. – Он сделал еще шаг вперед, и Рафферти поспешно открыл дверь бара, готовый кинуться к стойке, где у бармена Карла, как ему было известно, лежал под прилавком обрез дробовика.

Но Курц даже не посмотрел еще раз на Дональда Рафферти. Он быстрым шагом прошел мимо него, направился по Бродвею и вскоре скрылся в густом снегопаде.

ГЛАВА 4

Курц сидел в дымном полутемном баре «Блюз Франклин», обдумывая полученную от Пруно информацию об Анжелине Фарино и все, что могло быть с этим связано. И еще он думал о том, что его провожали до «Блюз Франклин» двое детективов отдела по расследованию убийств, сидевших в автомобиле без опознавательных знаков полиции. И за последние недели это был далеко не первый случай, когда его «пасли».

«Блюз Франклин», расположенный на Франклин-стрит совсем рядом с «французской» кофейней «Rue Franklin», был вторым по возрасту из старейших блюзовых и джазовых ресторанчиков в Буффало. Там частенько впервые являлись публике многообещающие таланты, только начинающие свой путь к успеху, а потом, уже заняв твердое место в первых рядах, приходили сюда без шума и фанфар. Этим вечером играл местный джазовый пианист по имени K° Пайерс со своим квартетом. Заведение было полупустым и сонным, так что Курц спокойно устроился спиной к стене за своим обычным маленьким столиком, находившимся в самом дальнем от двери углу. Соседние столы пустовали. Время от времени к нему подходил хозяин, он же главный бармен, папаша Брюс Уолз, или его внучка Руби, чтобы перекинуться несколькими словами и справиться, не желает ли Курц еще пива. Он не желал. Курц приходил сюда, чтобы слушать музыку, а не для того, чтобы пить.

Курц не рассчитывал всерьез, что друг Пруно, мистер Джон Веллингтон Фрирс, на самом деле явится сюда. Пруно, похоже, знал всех до одного жителей Буффало – среди десятка с лишним уличных осведомителей, с которыми Курц работал в те времена, когда был частным детективом, Пруно являлся поистине бриллиантом, – но Курц сомневался в том, что хоть кто-нибудь из друзей Пруно может оказаться достаточно трезвым и презентабельным для того, чтобы посетить «Блюз Франклин».

Анжелина Фарино. Помимо Малыша Героина – Стивена, или Стиви, как его называли в семье, – она была единственным уцелевшим ребенком покойного дона Фарино. Ее младшая сестра, покойная София Фарино, пала жертвой своих собственных амбиций. Все знакомые Курца были уверены, что старшая сестра, Анжелина, испытывала такое отвращение к бизнесу Семьи, что более пяти лет тому назад уехала в Италию, где, возможно, поступила в женский монастырь. По сведениям, которыми располагал Пруно, это не совсем соответствовало истине. Складывалось впечатление, что уцелевшая госпожа Фарино была даже более честолюбива, чем ее братья и сестра, и уезжала для того, чтобы изучать преступное ремесло на Сицилии, попутно получив в Римском университете степень магистра в области управления бизнесом. За это время она, по словам Пруно, успела дважды побывать замужем. Первым был молодой сицилиец, принадлежавший к уважаемому в коза ностра семейству, который позволил убить себя, а вторым – пожилой итальянский дворянин, граф Пьетро Адольфо Феррара. Информация о графе Ферраре была отрывочной – то ли он умер, то ли просто удалился от света, то ли вел где-то затворнический образ жизни. Возможно, они с Анжелиной развелись перед ее возвращением в Америку, но возможно, что и нет.

– Выходит, дитятко нашего местного бандита на самом деле графиня Анжелина Фарино Феррара? – спросил Курц.

Пруно покачал головой:

– Похоже, что, каким бы ни было ее семейное положение, прав на этот титул она все же не получила.

– Очень жаль, – усмехнулся Курц. – А вообще-то забавно.

Вернувшись в Соединенные Штаты несколько месяцев тому назад, Анжелина была теперь на побегушках у собственного братца, Малыша Героина, пребывавшего в Аттике. Она подкупала политических деятелей, чтобы обеспечить ему летом условно-досрочное освобождение, занималась продажей ненужного фамильного дома в Орчард-парке и покупала новое жилье около реки и – это едва ли не больше всего потрясло Курца – начала переговоры с Эмилио Гонзагой.

Гонзага были еще одним второстепенным семейством, утратившим былую славу, которой пользовалось на западе штата Нью-Йорк, пока им руководил один очень толковый парень. А отношения между Гонзага и Фарино всегда были такими, что рядом с ними шекспировские Монтекки и Капулетти показались бы обожающими друг друга кузенами.

Пруно уже знал о том, что Три Марионетки получили заказ на Курца.

– Я, конечно, предупредил бы вас, Джозеф, но сам проведал об этом только вчера вечером, а она, похоже, встретилась с этой невезучей троицей лишь днем раньше.

– Как вы думаете, она действовала по указанию Малыша Героина? – спросил Курц.

– Я слышал подобное предположение, – ответил Пруно. – А еще говорят, что она не хотела платить по этому контракту… или, по крайней мере, возражала против того, чтобы обращаться к таким неподходящим людям.

– Мне повезло, что она все-таки к ним обратилась, – сказал Курц. – Малыш всегда был скупердяем. – Курц сидел в продуваемой насквозь лачуге, где было ничуть не теплее, чем снаружи, и не меньше минуты молча рассматривал пролетавшие перед его носом снежинки. – Есть какие-нибудь догадки насчет того, кого они пошлют в следующий раз? – спросил он, заставив себя прервать паузу.

Пруно покачал головой, которая на его грязной цыплячьей шее казалась непропорционально большой. Руки старика тряслись, по-видимому, не от холода, а оттого, что он не сделал себе вовремя укол героина. Наверно, в тысячный раз Курц спросил себя: откуда Пруно берет деньги, чтобы продолжать свой образ жизни?

– Подозреваю, что в следующий раз они решат потратить побольше, – хмуро произнес Пруно. – Анжелина Фарино занимается восстановлением низовой базы Семьи Фарино, прибирая к рукам одиночек из Нью-Джерси и Бруклина, но, очевидно, они не захотят, чтобы возрождение Семьи зависело от одного-единственного убийства.

Курц промолчал. Он думал о наемном убийце из Европы, о котором не было известно ничего, кроме клички Датчанин.

– И все же рано или поздно они припомнят старую аксиому, – сказал Пруно.

– Какую? – Курц ожидал услышать длинную тираду на латыни или древнегреческом. Ему не раз доводилось расставаться со стариком и его другом Черным Папой, когда они осыпали один другого аргументами на классических языках.

– Если хочешь, чтобы что-то сделали так, как надо, берись за работу сам, – ответил Пруно. Он то и дело поглядывал на дверь лачуги и, очевидно, никак не мог дождаться, когда Курц уйдет.

– Один вопрос, последний, – сказал Курц. – Меня очень уж часто пасут двое копов из отдела убийств – Брубэйкер и Майерс. Вам что-нибудь известно о них?

– У детектива Фреда Брубэйкера, если пользоваться жаргоном моего времени, очень давно «стоит» на вас, Джозеф. Он непоколебимо уверен в том, что именно вы несете ответственность за судьбу его друга и напарника, мастера шмонов, никем не оплаканного после кончины сержанта Джимми Хэтуэя из того же отдела убийств.

– Это мне известно, – ответил Курц. – Меня интересовало, не слышали ли вы чего-нибудь о связи Брубэйкера с одним из этих семейств?

– Нет, Джозеф, не слышал, но это должно быть только вопросом времени. Такие отношения были главным источником дохода для детектива Хэтуэя, а Брубэйкер всегда был почти точной копией Хэтуэя, разве что с совсем уж никудышными мозгами. Очень жаль, что у меня нет для вас каких-нибудь более оптимистических новостей.

Курц ничего не сказал. Он осторожно, почти нежно, пожал трясущуюся руку старика и вышел из лачуги.

Сидя в баре «Блюз Франклин» и дожидаясь появления таинственного мистера Фрирса, Курц спрашивал себя, могло ли быть совпадением, что этим вечером двое копов снова сели ему на хвост.

Квартет Ко Пайерса как раз заканчивал пятнадцатиминутную композицию, сделанную на основе «Всех блюзов» Майлса Дейвиса, перенасыщенную в стиле Оскара Питерсона риффами,[9] позволяющими Пайерсу вовсю резвиться на фортепьяно, когда Курц увидел, что через зал в его сторону направляется хорошо одетый чернокожий мужчина средних лет. Курц так и сидел в своем полупальто. Он тут же сунул руку в правый карман и снял свой 40-дюймовый полуавтоматический «СВ» с предохранителя.

Благообразного вида мужчина подошел и остановился с противоположной стороны стола.

– Мистер Курц?

Курц кивнул. Если бы незнакомец сделал движение, чтобы достать оружие, Курцу пришлось бы стрелять прямо из кармана, а он не был настолько сумасшедшим, чтобы приводить в негодность свою единственную куртку.

– Я Джон Веллингтон Фрирс, – представился мужчина. – Я полагаю, что наш общий знакомый, доктор Фредерик, сказал вам, что я намеревался встретиться с вами сегодня вечером.

Доктор Фредерик? – промелькнуло в голове Курца. Он когда-то слышал, что Черный Папа назвал Пруно Фредериком, но думал, что это имя, а не фамилия старого пьянчуги.

– Садитесь, – предложил Курц. Он держал «СВ» в руке под столом, нацеленным на гостя, который, отодвинув стоявший вплотную к столу стул, сел спиной к умолкнувшему квартету. – Зачем вы меня искали, мистер Фрирс?

Фрирс вздохнул и жестом очень усталого человека потер глаза. Курц заметил, что он действительно носит жилет, как и говорил Пруно, но этот жилет был частью серого костюма-тройки, стоившего на первый взгляд несколько тысяч долларов. Фрирс был приземистым плотным мужчиной, с короткими курчавыми полуседыми волосами и тщательно подстриженной бородкой такого же цвета. Судя по рукам, ему регулярно делали маникюр, а очки в роговой оправе были самыми неподдельными Армани. На левой руке он носил тонкие неброские, но явно тоже дорогие часы классического образца. Никаких драгоценностей. Мудрый взгляд, наподобие того, которые Курц видел на фотографиях Фредерика Дугласа и У.Э.Б. Дюбуа,[10] а из живых людей – только у Черного Папы, друга Пруно.

– Я хочу, чтобы вы нашли человека, который убил мою маленькую девочку, – сказал Джон Веллингтон Фрирс.

– Почему вы обращаетесь ко мне? – спросил Курц.

– Вы детектив.

– Нет. Я осужденный, условно освобожденный уголовник. У меня нет лицензии частного сыщика, и мне никогда не удастся снова ее получить.

– Но вы опытный и умелый детектив, мистер Курц.

– Больше нет.

– Доктор Фредерик говорит…

– Пруно без подсказки не сможет сказать, какое сегодня число, – перебил его Курц.

– Он уверяет меня, что вы и ваш партнер госпожа Филдинг были самыми лучши…

– Это было более двенадцати лет назад, – прервал его на полуслове Курц. – Я не смогу ничем вам помочь.

Фрирс снова потер глаза и полез во внутренний карман пиджака. Курц все так же держал в правой руке пистолет. Его палец лежал на спусковом крючке.

Но Фрирс достал всего лишь маленькую цветную фотографию и пододвинул ее через стол к Курцу: чернокожая девочка лет тринадцати-четырнадцати, в черной водолазке с серебряной цепочкой. Девочка казалась красивой и очень привлекательной, ее глаза, искрящиеся весельем, были очень похожи на глаза Джона Веллингтона Фрирса, но в отличие от них были полны жизни.

– Моя дочь Кристал, – сказал Фрирс. – Через месяц будет двадцать лет, как ее убили. Могу я рассказать вам эту историю?

Курц промолчал.

– Она была нашим счастьем, – сказал Фрирс, – Марсии и моим. Кристал была очень одаренной и талантливой. Она играла на альте… Я сам концертирующий скрипач-солист, мистер Курц, и знаю, что Кристал была достаточно талантлива для того, чтобы сделаться профессиональным музыкантом, но даже не это увлекало ее больше всего. Она была поэтом – не юным дарованием, мистер Курц, а истинным поэтом. С этим был согласен и доктор Фредерик, а доктор Фредерик, как вы знаете, был не только философом, но и даровитым литературным критиком…

Курц сидел молча.

– Двадцать лет назад без одного месяца Кристал была убита человеком, которого все мы знали и которому полностью доверяли. Таким же, как я, преподавателем. Я тогда преподавал в Чикагском университете, и мы жили в Эванстоне. Этот человек был профессором психологии. Его звали Джеймс Б. Хансен, у него была семья – жена и дочь, ровесница Кристал. Обе девочки вместе ездили верхом. Мы купили Кристал мерина… его звали Дасти, держали его в конюшне за городом, а Кристал и Дениз – так звали дочь Хансена – каждую субботу, если позволяла погода, ездили туда. Мы с Хансеном по очереди отвозили туда Кристал и Дениз и дожидались, пока они катались. В один уик-энд ездил я, а в другой Хансен.

Фрирс остановился и перевел дыхание. Позади него послышался шум, и он взглянул туда через плечо. Ко и его квартет возвращались на сцену. Заняв места, они заиграли медленные вариации на тему «Дюймового червяка» Патрисии Барбериш.

Фрирс снова повернулся к Курцу, который за это время успел поставить «смит-вессон» на предохранитель и, оставив пистолет в кармане, положил обе руки на стол. Но он не взял в руки фотографию девочки, даже не бросил на нее повторного взгляда.

– В один из уик-эндов, – продолжал Фрирс, – Джеймс Б. Хансен заехал за Кристал. Сказал, что Дениз простудилась, но, поскольку наступила его очередь, он решил все же поехать с одной Кристал. Но вместо того чтобы отвезти ее в конюшни, он поехал в лес, все еще сохранившийся в пригороде Чикаго, изнасиловал нашу дочь, страшно издевался над нею, убил ее и бросил обнаженное тело в лесу, где его нашли гуляющие.

До сих пор тон Фрирса оставался все таким же ровным и спокойным, даже холодным, как будто он рассказывал историю, которая ничего для него не значила. Но теперь он все же на минуту умолк. Когда он снова заговорил, в его голосе чувствовалось сдерживаемое напряжение, а порой даже дрожь.

– Вы можете задать вопрос, мистер Курц, как получилось, что мы знаем наверняка о виновности в этом преступлении именно Джеймса Б. Хансена. Так вот, он позвонил мне, мистер Курц. После убийства Кристал он позвонил мне из телефона-автомата – сотовые телефоны тогда только-только начали появляться – и рассказал мне о том, что сделал. И еще сказал он мне, что едет домой, чтобы убить свою жену и дочь.

Квартет Ко Пайерса перешел от тягучей мелодии «Дюймового червяка» к стилизованным «Эскизам фламенко», при исполнении которых блистал молодой черный трубач Билли Эверсол.

– Я, конечно, тут же позвонил в полицию, – продолжал Фрирс. – Они помчались в Ок-Парк, в дом Хансена. Но он прибыл туда раньше. Его «Рэндж Ровер» стоял около входа. Дом был охвачен пламенем. Когда огонь погасили, в доме обнаружили тела миссис Хансен и Дениз – обе были убиты выстрелом в голову сзади из пистолета крупного калибра – и обугленное тело Джеймса Б. Хансена. Его идентифицировали по карточкам дантиста. Полиция решила, что он покончил с собой, воспользовавшись тем же самым пистолетом.

Курц отхлебнул пива, поставил стакан и сказал:

– Двадцать лет назад…

– Будет в следующем месяце.

– Но ваш Джеймс Б. Хансен на самом деле не мертв.

Джон Веллингтон Фрирс заморгал, глядя сквозь круглые стекла своих роскошных «армани».

– Откуда вы знаете?

– В противном случае зачем вам мог бы понадобиться детектив?

– Ну да, конечно, – согласился Фрирс. Он облизал губы и снова глубоко вздохнул. Курц понял, что этот человек испытывает боль – не только эмоциональную, но и серьезную физическую, какая бывает от болезни, и эта боль мешает ему дышать. – Он не мертв. Я видел его десять дней назад.

– Где?

– Здесь, в Буффало.

– Точнее?

– В аэропорту. Если еще точнее, то в зале номер два. Я уезжал из Буффало – я дал здесь два концерта в концертном зале Клейнхана – и купил билет на рейс до «Ла Гардиа». Я живу в Манхэттене. Только я успел пройти через металлодетектор, как вдруг увидел его на другой стороне зоны безопасности. Он держал в руках дорогую коричневую кожаную сумку и направлялся к дверям. Я закричал – я выкрикнул его имя, попытался догнать его, но люди из охраны аэропорта остановили меня. Мне не позволили вернуться обратно через металлодетектор, чтобы броситься за ним. А когда охранники наконец-то отпустили меня, он давно уже скрылся из виду.

– И вы уверены, что это был Хансен? – осведомился Курц. – Он выглядел точно так же?

– Ни в малейшей степени, – ответил Фрирс. – Он стал на двадцать лет старше и на тридцать фунтов тяжелее. Хансен всегда был крупным мужчиной. Он сам рассказывал, что, когда учился в колледже в Небраске, играл в футбол защитником. Но теперь он показался мне еще крупнее, еще сильнее. В Чикаго он носил длинные волосы и бороду – в конце концов, это было начало восьмидесятых, – а теперь у него оказались короткие седые волосы, подстриженные на военный манер – ежиком, – и он был чисто выбрит. Нет, он очень мало походил на того Джеймса Б. Хансена, который жил в Чикаго двадцать лет назад.

– Но вы уверены, что это был он?

– Абсолютно, – сказал Фрирс.

– Вы обратились в полицию Буффало?

– Конечно. Я потратил несколько дней на разговоры с разными людьми. Мне кажется, что один из детективов на самом деле поверил мне. Но в справочниках по Буффало и окрестностям нет никакого Джеймса Хансена. Никакого Хансена или человека, подходящего под его описание, нет ни в одном из местных университетов. В Буффало нет ни одного психолога, который носил бы такое имя. А дело о гибели моей дочери официально закрыто.

– И что вы хотели бы, чтобы сделал я? – спросил Курц, понизив голос.

– Видите ли, я хочу, чтобы вы…

– Убил его, – договорил Курц.

Джон Веллингтон Фрирс часто заморгал, голова музыканта дернулась назад, как будто его ударили.

– Убили его? Помилуй бог, нет. Почему вы так решили, мистер Курц?

– Он изнасиловал и убил вашу дочь. Вы – профессиональный скрипач, по всей видимости, человек богатый. Вы можете позволить себе нанять любого частного детектива, работающего на законном основании, даже целое агентство, если вам так захочется. Чего ради вам понадобилось приходить ко мне, если не за тем, чтобы этот человек был убит?

Рот Фрирса открылся, а затем закрылся снова.

– Нет, мистер Курц, вы неправильно меня поняли. Доктор Фредерик – это единственный человек в Буффало, которого я хорошо знаю. Да, несомненно, он попал в большую беду, но, невзирая на печальные обстоятельства его жизни, не утратил своей проницательности, так вот, он очень высоко отзывался о вас и рекомендовал как детектива, который мог бы разыскать для меня Хансена. Вы совершенно правильно оценили мое финансовое положение. Я очень щедро вознагражу вас, мистер Курц. По-настоящему щедро.

– А если я его действительно найду? Что вы будете делать, мистер Фрирс?

– Сообщу в полицию, конечно. Я буду жить в аэропортовском отеле «Шератон», пока весь этот кошмар не закончится.

Курц допил последний глоток своего пива. Ко играл блюзовую версию «Летнего времени» Гершвина.

– Мистер Фрирс, – сказал Курц, – вы чрезвычайно цивилизованный человек.

Фрирс поправил очки:

– Так вы возьметесь за это дело, мистер Курц?

– Нет.

Фрирс снова заморгал:

– Нет?

– Нет.

Несколько секунд Фрирс сидел молча, а затем встал.

– Спасибо, что уделили мне время, мистер Курц. Я сожалею, что побеспокоил вас.

С этими словами Фрирс повернулся к выходу, но успел сделать лишь несколько шагов, когда Курц окликнул его по имени. Скрипач остановился и обернулся, на его красивом, но исполненном боли лице промелькнуло нечто, похожее на надежду.

– Да, мистер Курц?

– Вы забыли вашу фотографию, – сказал Курц. Он поднял фотографию мертвой девочки.

– Оставьте ее у себя, мистер Курц. У меня больше нет Кристал, жена покинула меня через три года после смерти девочки, но у меня сохранилось много фотографий. Оставьте ее у себя, мистер Курц. – Фрирс пересек зал и вышел за дверь бара «Блюз Франклин».

Подошла Руби, внучка Большого Папаши Брюса.

– Папа велел мне сказать вам, что эти два копа поставили машину на улице слева.

– Спасибо, Руби.

– Хотите еще пива, Джо?

– Скотч.

– Какой-нибудь особый сорт?

– Самый дешевый, – ответил Курц. Когда Руби отвернулась и направилась к бару, Курц взял фотографию, изорвал ее на мельчайшие кусочки и сложил их в пепельницу.

ГЛАВА 5

Анжелина Фарино Феррара ежедневно в шесть утра совершала пробежки, невзирая даже на то, что в это зимнее время в Буффало в шесть утра стояла полная темнота. Большая часть постоянного маршрута ее пробежки проходила по улицам или пешеходным дорожкам, освещенным уличными фонарями, а для темных участков дистанции она носила на голове туристский фонарик, пристегиваемый ремешками. Анжелина предполагала, что фонарик придавал ей не слишком элегантный облик, но ей было наплевать с высокой башни на то, как выглядит она во время пробежки.

В декабре, по возвращении с Сицилии, Анжелина продала старый особняк Фарино, находившийся в предместье города, носившем название Орчард-Парк. Центр управления остатками операций, которые вела Семья, она перевела в пентхаус здания-кондоминиума,[11] господствующего над прибрежной частью Буффало. От города побережье отделялось лентами скоростных автомагистралей и широко раскинувшимся парком, но по ночам она могла смотреть на север и на восток, насколько это позволял близко лежащий горизонт Буффало, а ее западный фланг охраняли озеро и река Ниагара. Правда, с тех пор, как Фарино Феррара приобрела это жилье, на западе не было видно ничего, кроме льда и серых облаков над рекой, хотя временами сквозь них можно было рассмотреть Канаду. Ту самую Канаду, являвшуюся землей обетованной для ее дедушки в годы «сухого закона», когда и были заложены первые основы фамильного капитала. День за днем пялясь на лед и тоскливый горизонт Буффало, Анжелина Фарино Феррара с нетерпением ждала весны, хотя и знала, что летом будет досрочно освобожден ее брат Стивен и наступит конец сроку ее пребывания на посту действующего дона.[12]

Ее ежедневный маршрут составляли полторы мили к северу по прибрежному бульвару, затем через подземный переход она перебиралась на берег замерзшей реки – это место сейчас никак нельзя было назвать пляжем, – пробегала еще полмили, а потом возвращалась обратно по аллее вдоль Риверсайд-драйв. Ее брат Стиви, сидевший за решеткой в Аттике – Анжелина знала, что все остальные именовали его Малышом Героином и никак иначе, – категорически запретил ей выходить одной. Но хотя она и привезла из Нью-Джерси и Бруклина способных ребят на смену тем идиотам, которых держал на службе ее отец, ни один из этих откормленных маминой лазаньей[13] мальчиков не был в достаточно хорошей форме, чтобы не отставать от нее во время бега. Анжелина завидовала новому президенту Соединенных Штатов: тот не слишком увлекался бегом трусцой, но, когда ему приходило в голову пробежаться, у него всегда имелись люди из Секретной службы, способные бежать рядом с ним.

В течение нескольких дней она мирилась с таким оскорблением, как присутствие рядом Марко и Лео – «мальчиков», как называла она их про себя, – которые ехали следом за нею на велосипедах. Марко и Лео тоже не очень радовались такому положению, так как ни тот ни другой никогда не ездили на велосипедах, даже будучи детьми. Они с трудом удерживали равновесие, а их толстые задницы свисали по обе стороны велосипедных седел, словно комья пресного теста. Но за последние недели они смогли найти компромисс: Анжелина трусила по тротуару, а Лео и Марко тащились рядом по обычно пустому в это время Риверсайд-драйв в своем «Линкольн-Таункаре». Конечно, после того, как Анжелина спускалась в подземный переход, она волей-неволей на три-четыре минуты исчезала из поля зрения «мальчиков», которые тем временем разворачивались и жевали свои пончики, дожидаясь, пока она вновь появится из-за деревьев, направляясь уже на юг. Но Анжелина была уверена, что в эти несколько минут ей совершенно ничего не угрожает, так как у нее на поясе под свободной трикотажной рубашкой-балахоном в незастегивающейся кобуре всегда находился маленький 45-дюймовый полуавтоматический итальянский пистолет «компакт витнесс». У нее был также крошечный сотовый телефон с предустановленным на быстрый вызов номером «мальчиков», но она знала, что сможет выхватить пистолет раньше, чем дотянется до телефона.

Этим утром она была погружена в раздумья о продолжающихся переговорах с Гонзагой и даже не помахала рукой «мальчикам» перед тем, как свернуть по аллее на запад, в сторону от проезжей части, и спуститься в пешеходный тоннель, где всегда приходилось двигаться с особой осторожностью, чтобы не поскользнуться.

Мужчина с пистолетом ждал ее в дальнем конце тоннеля. У него был полуавтомат серьезного калибра, нацеленный прямо ей в грудь. Он держал оружие в одной руке, точно так же, как это делали его отец и дяди до того, как следующее поколение обзавелось привычкой стискивать пистолетики обеими руками, будто оружие весило, по меньшей мере, фунтов тридцать.

Анжелина остановилась, проехавшись по раскатанному ногами льду, и подняла руки. Проще всего было надеяться, что это только грабеж. Если это так, то она разнесет ублюдку башку, едва тот отвернется, чтобы уйти.

– Доброе утро, синьорина Фарино, – сказал мужчина, одетый в полупальто. – Или правильнее будет сказать синьора Феррара?

Что ж, – подумала она. – Значит, это не грабеж. Но если это убийство, то самое неловкое и медлительное, какое только помнит мафия. Этот парень уже мог пришлепнуть ее и сделать ноги. Он наверняка должен знать о «мальчиках», дожидающихся на расстоянии в каких-то несколько сот метров. Анжелина перевела дух и взглянула в лицо мужчине.

– Курц, – утвердительно проронила она. Они никогда не встречались, но она хорошо помнила фотографию, которую прислал ей из тюрьмы Стиви для передачи Марионеткам.

Мужчина в ответ не улыбнулся и не кивнул. И пистолет в его руке не дрогнул.

– Я знаю, у вас имеется с собой кое-что, – заявил он. – Держите руки вот так, и с вами не случится ничего дурного. Пока.

– Вы даже представить себе не можете, какую крупную ошибку совершаете, – медленно, тщательно подбирая слова, сказала Анжелина Фарино Феррара.

– Что вы собираетесь делать дальше? – спросил Курц. – Снова заказать меня?

Анжелина никогда не встречалась с этим человеком, но была наслышана об истории его жизни достаточно хорошо для того, чтобы не пытаться прикидываться невинной овечкой.

– Это приказал Стиви, – ответила она. – Я только передала распоряжение.

– Почему Марионетки? – спросил Курц.

Анжелина была удивлена вопросом, но лишь на секунду.

– Считайте это приемным экзаменом, – сказала она. Она подумала было, не стоит ли опустить руки, взглянула Курцу в глаза и решила этого не делать.

– Экзаменом на что? – спросил Курц.

Продолжай разговор, – приказала себе Анжелина. Еще две-три минуты, и сюда явятся «мальчики», обеспокоенные тем, что она не показывается на обратном пути. Или не явятся? Сегодня холодное утро. А в «Линкольне» тепло. Может быть, четыре минуты. Она с трудом удержалась, чтобы не посмотреть на большие цифровые часы.

– Я думала, что вы могли бы оказаться полезным для нас, – сказала она. – Полезным для меня. Стиви заказал контракт, но я специально выбрала этих идиотов, чтобы посмотреть, насколько вы хороши.

– Почему Малыш Героин хочет моей смерти? – спросил Курц. Анжелина поняла, что этот человек должен быть очень силен: 40-дюймовый пистолет, который он держал нацеленным на нее, был не таким уж легким, но его вытянутая рука ни разу не дрогнула.

– Стиви считает, что вы в немалой степени причастны к смерти моего отца и сестры, – ответила она.

– Нет, он так не считает. – Голос Курца был лишен всякого выражения.

Понимая, что если она затеет с ним спор, то сможет или выиграть время, или немного раньше получить пулю в сердце, Анжелина решила сказать правду.

– Он думает, что вы опасны, Курц. Вы слишком много знаете. – Такие, например, вещи, что он нанимал вас, чтобы вы наняли Датчанина, который должен был убить Софию и папу, – подумала она, но не стала говорить это вслух.

– А в чем состоит ваш интерес?

– Мои руки начинают уставать. Можно я…

– Нет, – проронил Курц. Пистолет оставался все так же неподвижен.

– Я хочу, чтобы у меня были кое-какие рычаги, когда Стиви выйдет на свободу, – заявила она и сама изумилась. Она сказала этому недавно вышедшему из тюрьмы парню то, чего не сказала бы никому другому во всем мире. – Я думала, что вы будете полезны для меня.

– Каким образом?

– Если убьете Эмилио Гонзагу и его ближайших помощников.

– Какого черта я стану этим заниматься? – спросил Курц. В его голосе, как показалось Анжелине, послышалось даже не любопытство, а легкое изумление.

Она вздохнула. Пришло время сыграть по-крупному. Все или ничего. Она рассчитывала устроить это совсем по-другому. Вообще-то, она намеревалась через несколько недель увидеть Курца перед собой на коленях, со связанными за спиной руками. Если уж на то пошло, то, возможно, и без нескольких передних зубов. Теперь же она могла лишь продолжать говорить и следить за его лицом, за его глазами, за мускулами вокруг рта, за кадыком, повинующимся глотательному рефлексу – за теми деталями человеческого тела, которые не способны не реагировать.

– Это Эмилио Гонзага двенадцать лет назад заказал убийство вашей маленькой подружки Саманты, – сказала она.

На секунду Анжелина почувствовала себя как дуэлянт, чей пистолет только что дал осечку. Твердое лицо Джо Курца не изменилось ни на йоту – никак и ничем. Его глаза были точь-в-точь такими, какими они были бы на изображении средневекового палача, сделанном кистью Иеронимуса Босха, – если бы такое изображение существовало; Анжелина знала, что такой картины на свете не было. На одно немыслимо краткое мгновение ей захотелось кинуться на землю, перекатиться, выхватить из-за пояса 45-дюймовый «компакт витнесс», но направленное на нее неподвижное черное дуло сразу же заставило ее отказаться от этого намерения.

Еще минута, и «мальчики»… – Она знала, что минуты в запасе у нее нет. Анжелина Фарино Феррара вовсе не была склонна к самообману.

– Нет, – в конце концов нарушил молчание Курц.

– Да, – возразила Анжелина. – Я знаю, что двенадцать лет назад вы серьезно позаботились об Эдди Фалько и Мэнни Левине, но они в то время ходили на привязи у Гонзаги. И он отдал приказ.

– Я знал бы об этом.

– Об этом никто не знал.

– Фалько и Левин были мелкими наркоторговцами, – сказал Курц. – Они были слишком глупы для того, чтобы… – Он вдруг умолк, как будто о чем-то вспомнил.

– Да, – словно отвечая на невысказанный вопрос, произнесла Анжелина. – Маленькая девочка. Пропавшая девочка-подросток Элизабет Коннорс, делом которой занималась ваша партнерша Саманта. Школьница, которую позднее нашли мертвой. След вел через Фалько и Левина, потому что похищение было работой Гонзаги. Коннорс задолжал ему почти четверть миллиона долларов, и девочка должна была послужить рычагом – всего-навсего рычагом, – ну а те два идиота были постоянными толкачами и обслуживали наркотиками школу Элизабет. После того как ваша партнерша обнаружила связь между ними и боссом, Эмилио приказал Эдди и Мэнни прикончить ее, а затем сам прикончил ребенка. А потом вы прикончили для него Фалько и Левина.

Курц чуть заметно покачал головой, не отрывая при этом от Анжелины пристального взгляда. Оружие было все так же нацелено ей в грудь. Анжелина знала, что пуля 40-го калибра разнесет в желе ее сердце, а потом перебьет позвоночник.

– Вы вели себя как дурак, Курц, – сказала она. – Вы даже приняли меры, чтобы увести сыщиков со следа Гонзаги. Это должно было здорово его позабавить.

– Я знал бы об этом, – повторил Курц.

– Вы не знали, – возразила Анжелина, понимая, что и у нее, и у него время на исходе. Все должно было вот-вот закончиться – так или иначе. – Никто об этом не знал. Но я могу это доказать. Дайте мне шанс. Позвоните мне, и мы устроим встречу. Я представлю вам доказательства и скажу, каким образом смогу купить для вас прощение у Стиви. И, что еще важнее, укажу путь, по которому можно будет подобраться к Гонзаге.

Последовала долгая пауза; тишину нарушал только свист ветра, внезапно налетевшего с озера. Было очень холодно. Анжелина почувствовала, что у нее вот-вот задрожат ноги – она надеялась, что это от холода, – и напряглась, чтобы этого не случилось. В конце концов Джо сказал ей:

– Снимите куртку.

Она самым натуральным образом вскинула брови от удивления.

– Джо, неужели не достаточно? Не можете успокоиться после того, как оттрахали мою сестру?

Курц ничего не ответил, лишь подтвердил свой приказ движением дула пистолета.

Стараясь все время оставлять ладони на виду, она сдернула с головы ремни крошечного фонарика, стащила с себя болтавшийся на ней трикотажный балахон и бросила все это на черный асфальт. На ней остался только маленький лифчик, который она надевала во время бега, и она хорошо знала, что отвердевшие от холода соски должны заметно выпирать сквозь тонкую материю. Она надеялась, что это отвлечет Курца.

Черта с два это его отвлекло. Свободной рукой Курц указал на стену тоннеля.

– Встаньте туда. – Когда она встала лицом к стене, упираясь руками над головой в холодный бетон, он осторожно подошел сзади и легкими пинками раздвинул ее ноги еще шире. Затем он вынул из кобуры ее «компакт витнесс», быстро, профессионально ощупал ее тело спереди и по бокам и вытащил из кармана сотовый телефон. Телефон он разбил, а «компакт витнесс» сунул к себе в карман.

– Верните мне сорокапяточку, – сказала Анжелина, обращаясь к дышащей сырым холодом стене. – Она дорога мне как память. Из нее я застрелила моего первого мужа в Сицилии.

Впервые за эти минуты она услышала звук, в котором было что-то человеческое, – негромкий смешок? Хотя, может быть, Курц просто кашлянул в этот момент. Он сунул ей через плечо свой сотовый телефон.

– Держите это. Я позвоню, если захочу поговорить с вами.

– Можно мне обернуться? – спросила Анжелина.

– Нет.

Она услышала его удаляющиеся шаги, а затем звук включившегося автомобильного мотора. Анжелина бросилась к выходу из туннеля, но успела увидеть лишь старый «Вольво» удаляющийся по пешеходной аллее на север, в направлении полосы деревьев.

Ей только-только хватило времени, чтобы надеть свой балахон, нацепить на голову фонарик и спрятать сотовый телефон под рубашкой, прежде чем в переход сбежали по лестнице, размахивая пистолетами, запыхавшиеся Марко и Лео.

– Что? Как? Почему вы здесь остановились? – прохрипел Лео. Марко молча крутился на месте, направляя пистолет в пустоту.

Я перестреляю этих тупоголовых, – подумала Анжелина. Но вслух коротко сказала:

– Ногу свело.

– Мы слышали звук машины, – все еще задыхаясь, выговорил Лео.

– Да, я тоже его слышала, – ядовитым тоном ответила Анжелина. – Большую помощь вы, двое, оказали бы мне, будь это убийца.

Лео побледнел. Марко взглянул на нее с таким выражением, будто вот-вот обмочится от страха. Может быть, я убью только Лео, – подумала она.

– Вы вернетесь в автомобиле? – спросил Лео. – Или хотите бежать дальше?

– После такой-то судороги? – тем же тоном отозвалась Анжелина. – Будет хорошо, если я смогу сама дохромать до автомобиля.

ГЛАВА 6

Только-только начало светать – темно-серые предрассветные сумерки Буффало понемногу сменяло казавшееся еще более мрачным серое утро Буффало, когда Курц вернулся в свою гостиницу, которой больше подошло бы звание ночлежки, и сразу же понял, что по его душу явились детективы Брубэйкер и Майерс.

У Курца имелись осведомители в гостинице, которые предупредили бы о том, что его дожидаются посетители, но на сей раз предупреждения не требовалось. Гостиница находилась в далеко не фешенебельном районе, и местные дети при помощи баллончика с краской уже украсили «Плимут» Брубэйкера с водительской стороны крупной надписью: «ТАИНЫЕ ОГЕНТЫ» – правописание не относилось к числу сильных сторон местных хулиганов. На пассажирской стороне было написано «СВИНОВОзка» – художник плохо рассчитал расстояние между буквами. Получившееся слово «свиново» позабавило Курца.

Хотя больше ничего забавного в сложившейся ситуации не было. Брубэйкер и Майерс обыскивали его примерно раз в три недели и пока что не застукали с оружием, но когда им это удастся – а согласно теории вероятностей рано или поздно они должны были преуспеть в своих стараниях, – он в двадцать четыре часа снова загремит в тюрьму. В штате Нью-Йорк условно освобожденные уголовники не пользовались дарованным богом, гарантированным конституцией и глубоко почитаемым всеми жлобами правом каждого американца обладать оружием такой огневой мощи, какая его устраивает.

Имея в одном кармане свой 40-дюймовый «СВ», а в другом хорошенький, маленький, но увесистый «компакт витнесс», принадлежавший Анжелине Фарино Ферраре, Курц вошел в переулок, проходивший позади гостиницы, вытащил из стены кирпич, который специально для этой цели выковырял две недели назад, и спрятал оружие в дыру. В это время суток местные пропойцы и наркоманы еще пребывали в приютах или дрыхли где-нибудь под скамейками, поэтому Курц рассчитывал, что у него есть в запасе часа четыре, прежде чем какой-нибудь остроглазый стервятник обнаружит его тайник. Если же общение с копами займет больше четырех часов, то его, вероятно, так поимеют, что оружие ему больше не понадобится.

Около ста лет тому назад, в то время, когда в Буффало застрелили президента Маккинли,[14] отель «Ройял делавер армз», в котором проживал Курц, был вполне изысканным заведением. Курц слышал даже легенды о том, что Маккинли провел здесь последнюю ночь перед тем, как его убили. Но за последние девяносто лет отель неуклонно катился вниз и в настоящее время балансировал между дальнейшим вялым упадком и стремительным крахом. «Ройял делавер армз» находился в десятиэтажном доме, на крыше которого красовалась шестидесятифутовая радиотрансляционная башня, которая днем и ночью выдавала микроволновое излучение – в смертельных дозах, как были уверены многие из особенно склонных к паранойе постояльцев отеля. Башня была единственной работающей частью всего здания. За истекшие десятилетия та часть здания, которую занимал отель – пять нижних этажей, – превратилась из гостиницы для рабочих в ночлежку для безработных, затем в меблированные комнаты для малоимущих и снова в нечто среднее между ночлежкой и дешевыми меблирашками. Большинство постояльцев жило на пособие по безработице и употребляло соль лития и торазин. Курц уговорил менеджера разрешить ему поселиться на восьмом этаже, хотя верхние три этажа были фактически заброшены с 1970-х годов. В пожарных и строительных правилах оставалась лазейка, благодаря которой администрации впрямую не запрещалось сдавать эти комнаты, а каким-нибудь идиотам – снимать их и жить там среди отваливающихся обоев, осыпающейся штукатурки и подтекающих труб. Именно там Курц и жил. В номере все еще имелись дверь, холодильник и водопровод, а больше Курцу, в общем-то, ничего не было нужно.

Его номер – вернее, два больших смежных номера – занимал выходящий в переулок угол и имел не одну, а две проржавевшие пожарные лестницы. Двери лифта выше пятого этажа были наглухо заварены, так что Курцу приходилось проходить пешком последние три этажа каждый раз, когда он приходил или уходил. Это было маленькой предосторожностью, позволявшей знать, что его кто-нибудь посетил, и предупреждавшей о том, что кто-то пытается посетить его. И менеджер, и дневной портье – их обоих звали Пети, – и Глория, ночной портье, каждый месяц получали немалую мзду, вполне достаточную для того, чтобы сообщать Курцу по сотовому телефону о том, что кто-то, неизвестный им, поднимается к нему на лифте или по лестнице.

Курц решил войти с черного хода – на тот случай, если Брубэйкер оставил своего кореша Майерса в вестибюле. Впрочем, это было маловероятно, так как полицейские в штатском, как змеи или монахини, всегда ходят по двое. Он прошел через заброшенную кухню на черную лестницу, поднялся на третий этаж, там вышел на вонючую главную лестницу и уже по ней добрался до восьмого. На шестом этаже Курц увидел две пары следов, четко отпечатавшихся в густой пыли, которую он не убирал с лестницы, а временами даже подсыпал. У Брубэйкера, имевшего больший размер ноги – Курцу раньше выпала возможность выяснить это, – протерлась подметка, и на отпечатках в пыли можно было заметить дыру. Все это означало примерно то, чего он ожидал.

Следы тянулись посередине пыльного и темного коридора – Курц всегда ходил почти вплотную к стенам – и уходили за открытую дверь его номера. Детективы спокойнейшим образом сломали дверь, выбив замок и сорвав петли. Курц напрягся, напружинил мышцы живота и вошел в свое жилище.

Майерс тут же вышел из-за двери и ударил его в живот; судя по ощущению, кастетом. Курц упал и попытался откатиться к стене, но Брубэйкер успел выйти из-за противоположной стороны дверного проема и пнуть Курца в голову; впрочем, пинок пришелся в плечо, так как он сжался и снова перекатился.

Майерс носком ударил его по левой ноге, отчего у Курца сразу онемела икроножная мышца, а Брубэйкер – более высокий, более уродливый, более резкий из этой пары – вынул свой 9-миллиметровый «глок» и приставил дуло к мягкому участку позади левого уха Курца.

– Дай нам объяснение, – прошипел детектив Брубэйкер.

Курц не двигался. Он все еще не мог дышать, но знал по опыту, что парализованные ударом мышцы живота и диафрагма расслабятся раньше, чем он потеряет сознание от недостатка кислорода.

– Дай мне хоть какое-то ё…ое объяснение! – крикнул Брубэйкер, передергивая затвор пистолета. Этого совершенно не требовалось, так как пистолет был самовзводным, просто на вид и на слух это действие производило весьма драматичное впечатление.

– Спокойнее, спокойнее, Фред, – произнес Майерс почти искренне встревоженным тоном.

– На х… твое «спокойнее»! – рявкнул Брубэйкер, обрызгав щеку Курца слюной. – Этот поганый… – Он сильно стукнул Курца по шее взведенным пистолетом и пнул его ногой в копчик.

Курц охнул, но не пошевелился.

– Приласкай-ка его, – распорядился Брубэйкер.

Курц лежал неподвижно. «Глок» Брубэйкера теперь был приставлен к его виску, а Майерс грубо обыскивал его, дергая полы полупальто так, словно хотел оторвать пуговицы, и выворачивая карманы наизнанку.

– Фред, он чистый.

– Скотина! – Дуло пистолета больно ткнуло Курца в лицо под левым глазом. – Сядь, говнюк, руки за спиной, спиной к стене.

Курц повиновался. Майерс удобно уселся на подлокотник пружинного дивана, который Курц использовал и как кровать, и как мебель. Брубэйкер стоял на расстоянии в пять футов от Курца, держа пистолет все так же нацеленным ему в голову.

– Надо бы мне шлепнуть тебя прямо сейчас, соска поганая, – с задумчивым видом проговорил Брубэйкер. Он погладил карман своего дешевого костюма. – У меня есть из чего. И бросить тебя здесь. Прежде чем какой-нибудь засранец тебя здесь отыщет, крысы уже наполовину сожрут твой труп.

Прежде чем кто-нибудь меня здесь отыщет, они сожрут весь труп, – мысленно поправил его Курц. Он, впрочем, не собирался говорить это вслух.

– Призрак Джимми Хэтуэя смог бы наконец упокоиться с миром, – добавил Брубэйкер. В его голосе снова прорезались истерические нотки; было видно, как напрягся палец, лежащий на спусковом крючке.

– Фред, Фред, – проронил Майерс, изображая хорошего полицейского. Или по крайней мере наполовину нормального полицейского. Полицейского, который не является преступником и убийцей.

– На х… тебя, – пробурчал Брубэйкер, опуская оружие. – Ты этого не стоишь, дерьмо крысиное. Тем более что скоро мы сможем сделать все это законным образом. Ты не стоишь тех долбаных бумаг, с которыми придется возиться, если тебя отыщут дохлым. – Он шагнул вперед и пнул Курца в живот.

Курц обмяк, прижимаясь к стене, и начал считать про себя, дожидаясь, когда к нему вернется дыхание.

Брубэйкер вышел. Майерс на мгновение задержался и посмотрел сверху вниз на задыхающегося Курца.

– Не надо было тебе убивать Хэтуэя, – мягким голосом протянул жирный громила. – Фред знает, что это твоих рук дело, и намерен рано или поздно доказать это. А тогда не жди никаких предупреждений.

С этими словами Майерс тоже вышел, а Курц сидел и слушал их удаляющиеся шаги, ругань в адрес неработающего лифта и эхо, разносившееся по лестничной клетке. Он велел себе не забыть подсыпать пыли на ступеньки. Он надеялся, что они не разнесут на части его «Вольво», когда станут обыскивать машину.

Все могло быть намного хуже. Брубэйкер и Хэтуэй являлись в некотором роде друзьями, и оба были продажными копами, но Хэтуэй состоял на службе у Фарино, и София Фарино лично платила ему на протяжении того недолгого периода, когда она пыталась унаследовать отцовский бизнес. Хэтуэй рассчитывал разделаться с Курцем и тем самым заслужить благосклонность Софии Фарино, и у него это почти получилось. Почти. Если бы Брубэйкер и Майерс работали теперь непосредственно на Фарино или Гонзагу, то для Джо Курца это утро оказалось бы очень коротким и очень плохим. По крайней мере теперь он знал наверняка, что эти копы не сидели в кармане у госпожи Анжелины Фарино Феррары.

Когда Курц наконец-то смог подняться, он сделал несколько неуверенных шагов, открыл окно, и его вырвало в переулок. Не было никаких причин пачкать ванную. Он вычистил ее всего лишь неделю или две тому назад.

Когда спазмы в животе прекратились и Курц снова смог свободно дышать, он подошел к холодильнику, чтобы взять что-нибудь на завтрак, а потом растянулся на диване, держа в руке банку «Миллер лайтс». Он знал, что ему нужно спуститься в переулок и забрать оттуда оба пистолета, но решил сначала немного отдохнуть.

Через десять минут он включил сотовый телефон и позвонил Арлене в офис.

– Что новенького, Джо? Вы сегодня рано.

– Я хочу, чтобы вы провели для меня обширный и глубокий поиск, – сказал Курц. – Джеймс Б. Хансен. – Он продиктовал фамилию по буквам. – В начале восьмидесятых он был психологом в Чикаго. Вы сможете найти газетные статьи и полицейские сообщения того периода. Мне нужно все, что вы сможете раскопать, – все! – а также данные о розысках всех Джеймсов Хансенов, которые проводились с тех пор.

– Все?

– Все, – подтвердил Курц. – И перекрестные ссылки на все журналы психологической тематики, списки университетских преподавателей, криминалистические базы данных, брачные свидетельства, водительские права, сделки с недвижимостью и тому подобное. И еще – тройные убийства и самоубийства, происшедшие в Чикаго. Перепроверьте по разным источникам все подобные убийства, сопровождаемые самоубийствами, случившиеся с тех пор, используя криминалистические базы данных. Используйте программные средства поиска сходных имен, анаграмм, всего, что может пригодиться.

– Джо, вы знаете, сколько времени это займет и сколько это будет стоить?

– Нет.

– Вас это интересует?

– Нет.

– Следует ли мне использоватьвсе наши компьютерные ресурсы? – Сын и муж Арлены были опытными компьютерными хакерами, и она имела в своем распоряжении едва ли не все их инструменты, в том числе неавторизованный доступ к электронной почте. Арлена также сохранила за собой возможность использовать привилегии своих предыдущих рабочих мест – она работала секретаршей у разных юристов, в том числе у прокурора округа Эри. Ее вопрос означал, следовало ли ей использовать незаконные методы для доступа к нужным файлам.

– Да, – сказал Курц.

Он ясно слышал, как Арлена затянулась и выпустила табачный дым.

– Хорошо. Это очень срочно? Должна ли я ради этого отложить сегодняшнюю работу по поиску возлюбленных?

– Нет, – ответил Курц. – Это подождет. Возьмитесь за это, когда сможете.

– Я полагаю, Джо, что клиент, о котором мы говорим, интересуется не поиском возлюбленных, не так ли?

Курц сделал последний глоток из пивной банки.

– Этот Джеймс Б. Хансен находится в настоящее время в Буффало? – продолжала расспрашивать Арлена.

– Я не знаю, – ответил Курц. – И мне нужен еще один поиск.

– Слушаю, – откликнулась Арлена. Он четко представил себе ее с ручкой и блокнотом наготове.

– Джон Веллингтон Фрирс, – продиктовал Курц. – Скрипач-солист. Он живет в Нью-Йорке, вероятно, в Манхэттене, вероятно, на Верхней Ист-сайд. Вероятно, у него нет криминального досье, но мне нужно все, что вы сможете извлечь из его медицинских карт.

– Следует ли мне использовать все возможные…

– Да, – не дослушав, сказал Курц. Медицинские карты относились в Америке к числу наиболее строго охраняемых тайн, но последним местом, где работала Арлена, пока Курц сидел в тюрьме, была контора больничных адвокатов. Она могла разыскать такие медицинские данные, о существовании которых не знал даже лечащий врач пациента.

– Хорошо. Вы сегодня появитесь? Мы могли бы осмотреть помещения для офиса, которые я разыскала в газете.

– Я еще не знаю, приду ли сегодня, – ответил Курц. – Как там дела со «Свадебными колоколами»?

– Все службы подготовки данных готовы, – доложила Арлена. – Кевин ждет, когда мы скажем, что нас можно подключать. У меня уже есть разработанный и готовый к началу эксплуатации веб-сайт. Единственное, чего мне не хватает, это денег в банке, чтобы можно было выписать чек.

– Да, – проронил Курц и отключил трубку. Некоторое время он лежал на диване и разглядывал находившееся прямо над ним большое – двенадцать футов в поперечнике – пятно от протечки на потолке. Иногда оно напоминало ему диаграмму фрактального математического построения или же средневековый гобелен. А иногда – пятно от старой протечки. Сегодня у него над головой находилось самое обыкновенное пятно.

ГЛАВА 7

Анжелина Фарино Феррара терпеть не могла все эти жрачки с Гонзагой. «Переговоры» проходили в жутковатом старом имении Гонзаги на Гранд-Айленд, острове, расположенном посередине реки Ниагары. Это означало, что Анжелина и ее «мальчики» сели в один из обшарпанных длинных белых лимузинов Эмилио Гонзаги – Гонзага контролировал бoльшую часть проката лимузинов в Западном Нью-Йорке – и, под внимательным присмотром Мики Ки, самого квалифицированного убийцы из всех, какие имелись у Гонзаги, проехали по мосту и через различные контрольно-пропускные пункты в крепость Гранд-Айленд. Когда их привозили в крепость, другие прихвостни Эмилио обыскивали их, проверяли, нет ли у кого-то чего-нибудь лишнего, скажем, маленького магнитофончика. После этого «мальчиков» оставляли в вестибюле без окон, а Анжелину вели в одну из многочисленных комнат старинного здания, как будто она была военнопленной, каковой, если посмотреть на вещи реально, и являлась на самом деле.

В войне, конечно, Анжелина была нисколько не виновата – в течение последних шести лет она не оказывала никакого влияния на семейный бизнес. Все это явилось результатом чрезмерно хитрых махинаций, которые вел ее сидевший за решеткой в Аттике брат Стивен, стремясь получить контроль над семейным бизнесом.

Расчистка территории, которую инспирировал Стиви – Анжелина знала, что при этом были убраны ее двуличная сестра и бесполезный отец (хотя Стиви не догадывался, что ей это известно), – привела, помимо всего прочего, к тому, что Гонзага вложил в бизнес Семьи Фарино порядка миллиона долларов. Бoльшая часть этих денег перешла к наемному убийце, известному под кличкой Датчанин, который, наподобие Гамлета, сыграл последний акт для самого дона, Софии и продажных подручных главы Семьи, разделавшись со всеми одним махом. На деньги Гонзаги был куплен своеобразный мир между семействами – или по крайней мере перемирие со Стиви и оставшимися в живых членами Семьи Фарино, – но это также означало, что негласный контроль над семейством Фарино находился в настоящее время в руках их извечных врагов. Когда Анжелина думала о том, что жирная, с рыбьей харей, пухлыми щеками, оттопыренными губами потная геморроидальная свинья Эмилио Гонзага определяет судьбу Семьи Фарино, ей хотелось голыми руками оторвать у обоих – и у этого ублюдка, и у собственного брата – головы и помочиться на их кровоточащие шеи.

– Рад снова видеть вас, Анжелина, – сказал Эмилио Гонзага, демонстрируя свои пожелтевшие от сигар, которые он все время курил, свиные зубы. Он, несомненно, считал этот оскал любезной, соблазнительной улыбкой.

– И мне очень приятно встретиться с вами, Эмилио, – ответила Анжелина с застенчивой, скромной полуулыбкой (она позаимствовала ее у монахини-кармелитки, с которой частенько выпивала в Риме). Если бы они с Эмилио были в этот момент наедине, если бы рядом не было телохранителей Гонзаги, в первую очередь, чрезвычайно опасного Мики Ки, она с огромным удовольствием отстрелила бы жирному дону яички. По одному.

– Надеюсь, что сейчас еще не слишком рано для ленча, – сказал Эмилио, провожая ее в столовую, облицованную темными панелями, с потемневшими потолочными балками и без окон. При взгляде на обстановку казалось, что ее могла подобрать Лукреция Борджиа[15] на закате своих дней. – Немного перекусим, – предложил Эмилио, указывая величественным жестом на стол и буфет из темного дерева, прогибавшиеся под тяжестью больших блюд с макаронами, мясом, рыбой, печально пялившей глаза в потолок, кучи пылающих оранжевым заревом омаров, картофеля, приготовленного тремя разными способами, длинных батонов итальянского хлеба и полудюжины бутылок крепкого вина.

– Изумительно, – воскликнула Анжелина. Эмилио Гонзага придвинул ей черный стул с высокой спинкой. Как всегда, от толстяка пахло потом, сигарами, гнилыми зубами и чем-то еще, наподобие хлорки или несвежей спермы. Она снова улыбнулась ему самым скромным образом. Он занял свое место во главе стола, слева от нее, и один из свиноподобных телохранителей подвинул ему стул.

За едой они говорили о делах. Эмилио был одним из тех уверенных в своей неотразимости самовлюбленных болванов, вроде бывшего президента Клинтона, которые любят улыбаться, разговаривать и смеяться с набитым ртом. Это было еще одной из причин, по которым Анжелина на шесть лет удрала в Европу. Но теперь она не пыталась что-то строить из себя, внимательно слушала, кивала и старалась говорить разумно, но без умничанья, больше соглашаться, но так, чтобы ее нельзя было счесть уступчивой, а на заигрывания Эмилио отвечала в меру весело, но так, чтобы отнюдь не показаться похожей на гулящую девку.

– Итак, – сказал он, плавно переходя от деловой стороны нового слияния и приобретения компаний, которое он готовил и в ходе которого семейству Фарино предстояло кануть в пропасть забвения, а Гонзаге – завладеть всем, – эта штука с разделением властей, эта мысль о том, чтобы мы втроем держали в руках все вещи, – уровень образованности Эмилио очень хорошо проявлялся в том, как он произносил это слово – «вэшши», – это ведь как раз то, что старики римляне, наши предки, обычно называли тройкой.

– Триумвиратом, – поправила Анжелина и тут же пожалела, что не вовремя открыла рот.Терпи дураков, – учил ее граф Феррара.– А потом пускай уже они мучаются.

– Что-что? – Эмилио Гонзага что-то выковыривал из дальних коренных зубов.

– Триумвират, – повторила Анжелина. – Так римляне называли то время, когда у них было три лидера одновременно. А тройка – это русское слово, обозначающее трех лидеров… и вообще три штуки чего-нибудь. Они раньше так называли трех лошадей, запряженных в сани.

Эмилио хмыкнул и оглянулся. Две «шестерки» в длинных белых куртках, которых он держал в комнате вместо официантов, стояли, сложив руки на ширинках, и с сосредоточенным видом пялились в пространство. Мики Ки и второй телохранитель дружно уставились в потолок. Никто не подал виду, что заметил, как дона поправили.

– Так или иначе, – сказал Эмилио, – но суть в том, что выигрываете вы, выигрываю я и больше всех выигрывает Малыш Г… Стивен… он выигрывает больше всех. Как было в старые времена, только без драки. – Последнее слово у Гонзаги прозвучало почти как «дураки».

Да, как в старые времена, только на сей раз бог выбирает тебя, мне отводится роль твоей шлюхи, а Стиви становится покойником через несколько месяцев после выхода из тюрьмы, – мысленно перевела Анжелина. И подняла бокал с тошнотворным каберне.

– За новые начинания! – бодро воскликнула она.

Зазвонил сотовый телефон, который ей дал Курц. Эмилио перестал жевать и нахмурился, недовольный нарушением этикета.

– Прошу извинения, Эмилио, – сказала Анжелина. – По этому номеру могут звонить только Стиви, его адвокат и еще несколько человек. Я должна ответить. – Она вышла из-за стола и повернулась спиной к свинье на троне. – Да?

– Сегодня вечером играют «Сейбрз», – услышала она голос Джо Курца. – Приходите на матч.

– Хорошо.

– После первой же серьезной травмы на поле идите в женскую комнату, находящуюся около главных дверей. – Он отключился.

Анжелина убрала телефон в свою крошечную сумочку и снова села за стол. Эмилио с громким хлюпаньем гонял языком во рту послеобеденный ликер, как будто полоскал рот водой.

– Недолгий разговор, – заметил он.

– Но приятный, – ответила Анжелина.

«Шестерки» принесли кофе в огромном серебряном кофейнике и пять сортов печенья.

Близился вечер, уже почти стемнело, а снегопад сделался еще сильнее, когда Курц завершил тридцатиминутную поездку на север от города и оказался в пригородном поселке Локпорт. Дом на Локуст-лейн производил впечатление весьма комфортабельного – типичное жилище представителя среднего класса; на обоих этажах окна светились мягким люминесцентным светом. Курц проехал мимо, повернул налево и остановил машину посередине следующей улицы перед одноэтажным домом, объявленным к продаже. Дональд Рафферти не знал, на какой машине ездит Курц, но поселок был не тем местом, где соседи не обратили бы внимания на автомобиль с человеком внутри, подолгу стоящий на улице, где нет ничего, кроме жилых домов.

У Курца на переднем сиденье находилось электронное устройство размером с компактную радиомагнитолу, к которому были подключены наушники. Любой прохожий принял бы его за потенциального покупателя, дожидающегося в пятницу вечером агента по продаже недвижимости и от нечего делать слушающего музыку.

Коробка была коротковолновым радиоприемником, настроенным на прием сигнала с пяти «жучков», которые Курц три месяца назад установил в доме Рафферти и Рэйчел. За электронное оборудование ему пришлось выложить все имевшиеся в то время сбережения, так что у него не было возможности приобрести более мощные передатчики, а уж записывающее оборудование ему было вовсе ни к чему: он не располагал ни временем, ни персоналом для обработки пленок. Так или иначе, но он все же мог подслушивать, что происходит в доме, когда оказывался поблизости, а это случалось довольно часто. Нынешнее прослушивание дало ему очень немного.

Рэйчел, четырнадцатилетняя дочь Сэм, была умным, тихим, чувствительным и одиноким ребенком. Она пыталась поддерживать с Рафферти, своим отчимом, отношения дочери и отца, но тот был либо слишком занят делами, либо слишком поглощен игрой на тотализаторе, либо слишком пьян, чтобы обращать на это хоть какое-то внимание. Он не обижал Рэйчел, если, конечно, не считать за обиду полное безразличие.

Сэм была женой Рафферти всего лишь десять месяцев, причем за четыре года до рождения Рэйчел, так что Донни Рафферти не имел к ней никакого родственного отношения. Но когда двенадцать лет назад Сэм была убита, у девочки не осталось никаких родственников, и поэтому назначение Рафферти опекуном в то время имело определенный смысл. Когда Рафферти подал ходатайство о назначении его опекуном Рэйчел, его, по-видимому, привлекала страховка и наследство матери. Он смог расплатиться и за дом, и за автомобиль, и выплатить изрядную часть долгов за проигрыши. Но теперь Рафферти снова начал по-крупному проигрывать, а это значило, что он опять стал сильно пить. У Рафферти были три постоянные любовницы, две из которых точно по графику проводили с ним ночи в Локпорте, причем он умудрялся устраивать так, что ни одна из них не догадывалась о существовании другой. Третья любовница была продавщицей кока-колы с Сенека-стрит и по совместительству шлюхой; она не знала и не хотела знать, где живет Рафферти.

Курц пробежался по «жучкам». Дональд Рафферти только что повесил трубку телефона, пообещав своему букмекеру-жулику – Курц знал это как профессионал, – что выплатит следующую долю долга в понедельник. После этого Рафферти позвонил Ди-Ди, своей любовнице номер два, чтобы составить планы на уик-энд. На сей раз они решили уехать вместе в Торонто, а это означало, что Рэйчел снова останется дома одна.

Курц не устанавливал «жучки» в спальне Рэйчел, но он быстро проверил, что делается в гостиной и в кухне. Из кухни донеслось позвякивание тарелок, которые споласкивали, прежде чем установить в посудомоечную машину.

Рафферти закончил свой телефонный разговор, пообещав Ди-Ди «взять на этот уик-энд одну хорошенькую кожаную штучку», и отправился в кухню – Курц отчетливо слышал шаги. Открылся и закрылся буфет; Курц знал, что Рафферти держит выпивку в кухне, а кокаин в верхнем ящике комода в своей спальне. Скрипнула дверца другого буфета. Чувствительный микрофон уловил звук жидкости, которую наливали в стакан – Рафферти всему предпочитал бурбон.

– Проклятый снег. Утром придется снова расчищать подъезд. – У него теперь заметно заплетался язык.

– Хорошо, папа.

– В этот уик-энд я снова уеду в командировку. Вернусь в воскресенье или в понедельник.

Во время последовавшей паузы Курц пытался представить себе, какая командировка, да еще на уик-энд, может быть у клерка почтовой службы США.

Голос Рэйчел:

– Можно Мелисса придет ко мне завтра вечером? Мы вместе посмотрим видео.

– Нет.

– А можно мне пойти к ним домой и посмотреть видео у них? В девять часов я уже буду дома.

– Нет. – Снова открылся и закрылся буфет.

Заработала посудомоечная машина.

– Рэч! – Курц знал из подслушанных разговоров девочки с Мелиссой – ее единственной близкой подругой, – что Рэйчел терпеть не могла это обращение.

– Да, папа?

– Какую хорошенькую вещь ты сегодня надела.

Какое-то время не было слышно ничего, кроме посудомоечной машины.

– Этот свитер?

– Да. Он… он, кажется, новый.

– Вовсе нет. Это тот самый, который я привезла из Ниагара-Фолс прошлым летом.

– А-а, конечно… Ты в нем выглядишь хорошенькой, вот что.

Посудомоечная машина перешла на полоскание.

– Пойду вынесу мусор, – сказала Рэйчел.

Уже совсем стемнело. Курц, не снимая включенных наушников, тронул машину с места, поехал вдоль квартала и снизил скорость, поравнявшись с нужным ему домом. Возле дома он увидел девочку.

Волосы у нее заметно отросли, и даже в тусклом свете лампочки перед подъездом он смог разглядеть, что по цвету они сделались заметно ближе к огненно-рыжим волосам Саманты, чем были осенью, когда девочка ходила с короткой стрижкой. Рэйчел с усилием засунула пакет с мусором в бачок и постояла с минуту в шаге от него, отвернувшись от Курца и от дороги, подняв лицо навстречу падающим снежинкам.

ГЛАВА 8

Как раз в это самое время в пригороде Тонавонда, находящемся в тридцати минутах езды от Локпорта, Джеймс Б. Хансен – он же Роберт Миллуорт, он же Говард Г. Лэйн, он же Стэнли Стейнер и еще полдюжины других имен, ни одно из которых не совпадало с другими по своим инициалам, – праздновал свой пятидесятый день рождения.

Хансен – в настоящее время его звали Роберт Гэйнс Миллуорт – пребывал в окружении друзей и любящего семейства, состоявшего из супруги по имени Донна, на которой он был женат последние три года, пасынка Джейсона и восьмилетнего ирландского сеттера Диксона. На длинной подъездной дорожке к его выстроенному в модернистском стиле дому, обращенному фасадом к речке Эликотт-Крик, длинной колонной выстроились умеренно дорогие седаны и внедорожники. Все они принадлежали его друзьям и коллегам, которые дерзнули бросить вызов бурану ради того, чтобы принять участие в его давно запланированном чествовании.

Хансен ощущал себя веселым и расслабленным. Всего лишь полторы недели назад он вернулся из довольно продолжительной командировки в Майами, и его загар вызывал у всех присутствующих жгучую зависть. За время, прошедшее с тех пор, как он был профессором психологии Чикагского университета, он действительно поправился почти на тридцать фунтов, но в нем было шесть футов четыре дюйма[16] росту, и прибавка веса образовалась в основном за счет мускулатуры. Хотя, когда нужно было ударить или повалить кого-нибудь, даже жир оказывался полезным.

Хансен расхаживал среди своих гостей, то и дело останавливаясь, чтобы поболтать с разбившимися на кучки друзьями, посмеиваясь неизбежным шуткам: «Полсотни, теперь под горку, под горку», – похлопывал гостей по плечам или пожимал руки. Время от времени Хансен посматривал на свою руку, вспоминал о том, где был двенадцать лет назад, о том, что он закопал в холмах национального парка Эверглейдс, о том, к чему прикасалась эта рука, и не мог не улыбаться. Выйдя на суперсовременную террасу из бетона и гнутых арматурных прутьев, расположенную над парадным входом, Джеймс Хансен вдохнул холодный ночной воздух, моргнул, чтобы стряхнуть снежинку с ресниц, и, шумно втянув носом воздух, понюхал тыльную сторону ладони. Он знал, что уже прошло две недели, и запах извести и крови никак не мог сохраниться, но воспоминание об этом запахе продолжало будоражить его.

Когда Джеймсу Б. Хансену было двенадцать лет от роду и он под своим настоящим именем, которое уже с трудом мог вспомнить, жил в Карни, городке в штате Небраска, он увидел кино с Тони Кертисом «Великий самозванец». В фильме, основанном на реальном случае, рассказывалось о мужчине, который непрерывно менял работу, а вместе с нею и собственный образ, личность и имя. Однажды герою пришлось изображать из себя доктора и по-настоящему провести неотложную операцию, которая спасла жизнь человеку. С тех пор, на протяжении почти сорока лет, эта идея несчетное количество раз использовалась в кино – и телефильмах, а также при так называемом «программировании действительности», но для юного Джеймса Б. Хансена фильм стал все равно что крещением, с которым могло сравниться только то сногсшибательное предсказание, которое получил Саул[17] по дороге в Дамаск.

Хансен немедленно начал переделывать себя. Сначала он стал лгать друзьям, учителям и матери – его отец погиб в автомобильной катастрофе, когда мальчику было шесть лет. Мать Хансена умерла, когда он учился на первом курсе в университете Небраски; через несколько дней после этого он бросил университет, переехал в Индианаполис и сменил свое имя и биографию. Это оказалось чрезвычайно просто. Установление личности в Соединенных Штатах определялось, по существу, собственным желанием человека и возможностью приобретения свидетельства о рождении, водительских прав, кредитных карточек, копий школьного аттестата и диплома колледжа и тому подобных бумажек, то есть было просто-напросто детской забавой.

Детской забавой, конечно, для Джеймса Б. Хансена, который, еще будучи ребенком, любил отрывать у мух крылышки и потрошить котят. Хансен знал, что это неопровержимый признак социопатических наклонностей и опасной психотической личности, – два года он зарабатывал себе на жизнь, будучи профессором психологии, и рассказывал об этих самых вещах, читая курс психопатологии, – но это его нисколько не тревожило. То, что конформисты – стоящие у власти посредственности, одетые в одинаковые пиджаки, – считали социальной патологией, было на самом деле, как он твердо знал, освобождением от социальных условностей и ограничений, выходом за те границы, нарушения которых миллионы окружавших его слабаков даже не могли себе представить. Так что Хансен на протяжении двух десятков лет без всякой сентиментальности осознавал свое превосходство над всеми остальными. Единственной полезной вещью, которую для него сделала школа в Небраске, было прохождение полного набора тестов. Благодаря этому он смог заблаговременно получить представление о своих возможных эмоциональных и учебных проблемах. Изумленный школьный психолог тогда сказал его матери, что коэффициент умственного развития Джимми (в то время его звали по-другому) равен 168, то есть соответствует гениальности. Хотя, возможно, он еще выше, просто дело в том, что набор тестов, которым располагает школа, не в состоянии отразить более высокий показатель. Это, впрочем, не явилось для паренька новостью, так как Джимми всегда знал, что он гораздо умнее всех своих одноклассников и учителей (настоящих друзей или даже близких приятелей у него не было). Это объяснялось не высокомерием, а просто проницательностью и наблюдательностью. Школьный психолог сказал, что молодому Хансену было бы полезно учиться по программе для талантливых и особо одаренных детей или в специальной школе для молодых дарований, но в 1960-х годах в Карни, штат Небраска, ничего подобного, конечно, не имелось. Кроме того, к тому времени учительница Хансена узнала – из собственных сочинений Джимми – о том, что шестнадцатилетний школьник обожает мучить собак и кошек, и над Джимми нависла угроза отчисления. Только вмешательство больной матери и его собственная твердость помогли ему удержаться в школе.

В этих сочинениях Хансен в последний раз в жизни сказал правду о чем-то важном.

Еще в ранней молодости Джеймс Б. Хансен познал глубокую истину, а именно то, что едва ли не все эксперты, специалисты и профессионалы – абсолютное дерьмо. Самой главной составляющей их так называемых профессий являлся язык, жаргон, специализированный лепет. Учитывая это, а также обладая умением быстро и внимательно читать все, относящееся к делу, и облачась в соответствующее одеяние, любой достаточно умный человек мог без всякого труда прикинуться кем угодно. На протяжении тридцати двух лет успешного освобождения от правды и раз навсегда предопределенной личности Хансен никогда еще не исполнял роли пилота авиалинии или нейрохирурга, но подозревал, что вполне мог бы попробовать и эти занятия.

За эти годы он успел побывать преподавателем английского языка, ведущим редактором крупного издательства, заведующим складом тяжелого строительного оборудования. Он преуспел как гонщик, участвуя в ралли национального уровня на серийных автомобилях, как психиатр на Парк-авеню,[18] как профессор психологии, как герпетолог и специалист по добыче змеиного яда, как специалист по магниторезонансной медицинской диагностике, как компьютерный дизайнер, получил приз лучшего риэлтора, побывал политическим консультантом, авиадиспетчером, пожарником и испробовал еще с полдюжины других специальностей. Ни одной из них он не учился специально, зная об избранной на ближайшее будущее работе лишь то, что можно было почерпнуть во время посещений библиотеки.

Джеймс Б. Хансен пришел к выводу, что миром управляют не деньги, а глупость и легковерие.

Хансену довелось жить в более чем двух дюжинах крупных американских городов и провести два года во Франции. Европа ему не нравилась. Взрослые там были слишком высокомерными, а маленькие девочки – чересчур практичными. Там трудно было достать пистолет. Но флики там были такими же тупыми, как копы в Америке, а еда, видит бог, куда лучше.

Его карьера серийного убийцы началась, когда ему перевалило за двадцать три года, хотя ему приходилось убивать и до того.

Отец Хансена не оставил ни страховки, ни сбережений, только долги и незаконно добытый карабин «М-1» времен корейской войны, да три обоймы патронов. На следующий день после того, как Беркстром, преподававшая английский язык в девятом классе, побежала к директору с сочинениями Хансена, в которых он описывал, как любит мучить животных, Хансен зарядил карабин, положил его в старую отцовскую сумку для гольфа вместе с клюшками и потащил все это в школу. Никаких металлодетекторов в то время не существовало. План Хансена был весьма изящным. Он намеревался убить миссис Беркстром, директора, школьного психолога – тот оказался предателем: совсем недавно он рекомендовал его в школу для одаренных детей, а теперь говорил о необходимости интенсивного лечения, – а потом всех одноклассников, которых он сумеет отыскать, прежде чем у него кончатся боеприпасы. Джеймс Б. Хансен мог положить начало той традиции, которая получила распространение после Колумбийской бойни, случившейся на тридцать пять лет позже. Но Хансен ни за что не покончил бы с собой во время или после акта. Его план состоял в том, чтобы убить как можно больше народу, в том числе его хрипящую, кашляющую, совершенно бесполезную мать, а затем, наподобие Гекльберри Финна, удрать как можно дальше.

Но благодаря двум обстоятельствам – своей гениальности, подтвержденной коэффициентом умственного развития, и тому, что первым уроком в этот день была гимнастика, а ему совершенно не хотелось впадать в состояние одержимости убийством, будучи одетым в дурацкие спортивные трусы, Хансен передумал. Во время перерыва на ленч он отнес сумку с клюшками и карабином домой и спрятал «М-1» в укромном месте в подвале. Он знал, что найдет возможность свести счеты позже, когда после этого не придется пускаться в бега и всю жизнь прятаться от полицейских, гоняющихся за тем, что он уже тогда называл своей «личиночной личностью».

И потому через два месяца после похорон его матери и продажи дома в Карни и через месяц после того, как он покинул университет, не оставив адреса для пересылки почты, Хансен глубокой ночью вернулся в свой родной город. Он дождался, пока миссис Беркстром в тусклом утреннем свете – а зимние ночи в Небраске очень долгие – вышла из своего микроавтобуса, дважды выстрелил ей в голову из «М-1» и уехал на восток, по дороге выкинув карабин в реку Платт.

Вкус к изнасилованию и убийству молоденьких девочек он почувствовал, когда ему было двадцать три года, после неудачного – не по его вине – первого брака. С тех пор Джеймс Б. Хансен был женат семь раз, хотя настоящее сексуальное удовлетворение он получал лишь с девочками-подростками. Жены были хорошим прикрытием и важной частью той личности, которую он выбирал для себя на тот или иной период, но вялые мускулы и потасканные усталые тела женщин средних лет не вызывали у Хансена никакого волнения. Он считал себя знатоком девственниц. И надругательство над девственностью было для него подобно букету и аромату излюбленного прекрасного вина.

Джеймс Б. Хансен знал, что существующее в обществе отвращение к педофилии – всего лишь очередной пример отказа людей от того, что привлекает их сильнее всего. С незапамятных времен мужчины стремились сеять свое семя в самых молодых и самых свежих девочек. Хотя сам Хансен никогда и нигде не оставлял своего семени, не забывая использовать презервативы и резиновые перчатки, особенно после того, как анализ ДНК стал простым и обыденным делом. Но там, где другие мужчины довольствовались фантазиями и мастурбацией, Джеймс Б. Хансен действовал и наслаждался.

Хансен не раз подумывал, не стоит ли добавить к своему хамелеоньему репертуару личностей еще и гомосексуализм, но все же наотрез отказался от этого. Извращенцем он не был.

Зная психопатологию своих влечений, Хансен избегал стереотипного, предсказуемого поведения. Он уже вышел за возрастные рамки обычного серийного убийцы. Он подавлял в себе желание совершать больше одного убийства в год. Он мог позволить себе летать, куда и когда угодно, очень внимательно следил за тем, чтобы распределять свои жертвы по всей стране, не давая возможности установить географическую привязку к месту, где он в то время обитал. Он не оставлял себе никаких сувениров, кроме фотографий, которые хранились в титановом ящике, спрятанном в дорогом сейфе, установленном в снабженной несокрушимой дверью оружейной комнате в подвале его дома.

Туда не разрешалось входить никому, кроме него самого. Если бы полиция нашла его ящик с сувенирами, то тайна его нынешней личности оказалась бы загубленной навсегда. Если бы его нынешняя жена или ее сын каким-то образом вошли бы в комнату, отперли сейф, нашли там ящик и сумели бы его вскрыть… все равно, эти люди не представляли для него никакой ценности.

Но этого не должно случиться.

Хансену уже было известно, что Джон Веллингтон Фрирс, скрипач из афро-американцев, с которым ему пришлось иметь дело в Чикаго два десятка лет назад, отец «номера девять», находился в Буффало. Он знал также, что Фрирс решил, что увидел в аэропорту именно его. В первый момент это поразило и встревожило Хансена, так как после Чикаго он подвергся пяти пластическим операциям и, пожалуй, даже сам не смог бы узнать собственную фотографию тех времен. Но он знал также и то, что ни один человек в полицейском управлении ни на цент не поверил болтовне и трепыханиям Фрирса. С официальной точки зрения Джеймс Б. Хансен был столь же мертв, как и маленькая Кристал Фрирс, и доказательством этому служили хранившиеся в архиве чикагской полиции зубные карты и фотографии обугленного трупа с частично уцелевшей татуировкой морского пехотинца, которую Джеймс Б. Хансен время от времени демонстрировал другим. И у него даже мысли не возникало, что кто-то способен найти физическое сходство между нынешним воплощением Джеймса Б. Хансена и тем, что он представлял собой в давно минувшую чикагскую эпоху.

Хансен не заметил суматохи, поднявшейся у него за спиной в аэропорту – у него ослабел слух, поскольку он много лет стрелял, не защищая уши, – и не смог узнать о случившемся на следующий день на работе, так как заранее присоединил к флоридской командировке два дня отпуска. Это была обычная практика Хансена – после своего ежегодного Специального визита проводить день-другой подальше от работы и от семьи.

Когда же Хансен наконец-то услышал о Фрирсе, его первым побуждением было отправиться в аэропортовский «Шератон» и раз и навсегда разделаться с этим зарвавшимся скрипачом. Он даже доехал до «Шератона», но к тому времени верх снова взяла холодная, аналитическая часть его гениального интеллекта. Если Фрирс погибнет в Буффало, каким бы образом убийство ни было совершено, это непременно повлечет за собой расследование, в ходе которого наверняка всплывет все то, что этот болван кричал в аэропорту, а после этого к делу, в свою очередь, может подключиться чикагская полиция, которой ничто не помешает вновь открыть дело Кристал Фрирс.

Хансен решил дождаться, пока чернокожий старик вернется к своей одинокой жизни в Нью-Йорке и отправится в свое намеченное гастрольное турне. Хансен уже в подробностях выяснил маршрут этой поездки и пришел к выводу, что Денвер будет прекрасным местом для того, чтобы сымитировать там сцену убийства с ограблением. Фатальный выстрел. Скромный некролог в «Нью-Йорк таймс». Но этот план имел свои недостатки: Хансену пришлось бы переезжать с места на место, чтобы держаться поблизости от Фрирса во время турне, а после переездов всегда остаются всякие записи; правда, убийство в другом городе должно было a priori означать, что Хансен не мог иметь никакого отношения к расследованию убийства. И, что тоже было весьма немаловажно, Хансен просто не хотел ждать. Он хотел, чтобы Фрирс умер. Как можно скорее. Но ему требовался некто, человек, который стал бы очевидным подозреваемым, на которого повесят это убийство и которого убьют, так как он окажет сопротивление при аресте.

Через несколько минут Хансен возвратился в дом и снова возобновил движение от гостя к гостю, смеясь, рассказывая анекдоты, подшучивая над тем, что теперь, в возрасте пятидесяти лет, он тоже начинает ощущать себя смертным, – по правде говоря, он никогда не чувствовал себя более сильным, более крепким, более живым. При этом он придерживался твердого курса в сторону кухни, где находилась Донна.

Его пейджер завибрировал.

Хансен посмотрел на номер.

– Вот дерьмо, – негромко произнес он. Ему совершенно не было нужно, чтобы эти клоуны вваливались к нему в дом в день рождения. Он вошел в свою спальню, чтобы взять сотовый телефон – его пасынок сидел за компьютером, к которому сходились все проводные телефонные линии, – и, резко ударяя по кнопкам, набрал номер.

– Где вы находитесь? – спросил он. – Что случилось?

– Мы прямо возле вашего дома, сэр. Мы оказались поблизости и имеем некоторые новости, но нам не хотелось бы нарушать ваш юбилейный прием.

– Это вы правильно решили, – одобрил Хансен. – Оставайтесь на месте. – Он надел спортивную кашемировую куртку, спустился на первый этаж и, провожаемый похлопываниями по плечу и пожеланиями не задерживаться, вышел на улицу. Парочка ждала возле своего автомобиля в самом конце подъездной дорожки; оба переминались с ноги на ногу, чтобы согреться.

– Что случилось с вашим автомобилем? – осведомился Хансен. Даже при очень слабом свете, чуть достававшем сюда от дома сквозь снегопад, он хорошо видел, как изуродовали машину.

– Эти гребаные засранцы разрисовали нас, пока мы… – начал было детектив Брубэйкер.

– Эй, – прервал его Хансен, – подбирайте выражения. – Он терпеть не мог неприличных слов и вульгарности.

– Извините, капитан, – сказал Брубэйкер. – Мы с Майерсом этим утром вели объект, а в это время местные хулиганы изгадили из баллончиков нашу машину. Мы…

– Что у вас за важные новости, которые не могли подождать до понедельника? – снова перебил Хансен. Брубэйкер и Майерс были грязными продажными копами, партнерами того грязного продажного копа, Хэтуэя, после гибели которого весь отдел рыдал крокодильими слезами. Хансен терпеть не мог продажных копов, даже в большей степени, чем непристойную брань.

– Кёрли умер, – сказал Майерс.

Хансену пришлось на секунду задуматься.

– Генри Пруитт, – сказал он. Это был один из трех недавно освобожденных преступников, которого нашли на шоссе I-90. – Он не приходил в сознание?

– Нет, сэр, – ответил Брубэйкер.

– Тогда зачем вы меня побеспокоили? – Никаких реальных доказательств того, что произошло тройное убийство, не было, и показания, которые дали посетители ресторана, не совпадали друг с другом. Полицейский, одетый в форму, которого оглушили, когда он справлял нужду, ничего не помнил и сделался посмешищем всего отдела.

– У нас появились соображения, – заявил детектив Майерс.

Хансен с трудом сдержался, чтобы не ответить на эти слова должным образом, и молча ждал продолжения.

– Парень, которого мы сегодня вели… Он тоже недавно вышел из Аттики, – заговорил Брубэйкер.

– Каждый четвертый житель нашего прекрасного города или побывал в Аттике, или связан с кем-нибудь из ее постояльцев, – заметил Хансен.

– Да, но этот громила, вероятно, знал Марионеток, – сказал Майерс. – И имел мотивы для того, чтобы убрать их.

Хансен стоял в снегу и ждал, что они скажут дальше. Некоторые из его гостей уже начали отъезжать. Прием предполагался непродолжительным, подавались только напитки почти без закусок, а к обеду должны были остаться лишь несколько его самых близких друзей.

– Банда «Мечети» блока «Д» провозгласила фетву против нашего парня, – сказал Брубэйкер. – Награда десять тысяч долларов. Фетва – это…

– Я знаю, что такое фетва, – перебил Хансен. – Я, по-видимому, единственный из офицеров в отделе, кто прочел Салмана Рушди.

– Да, сэр, – сказал Майерс, словно пытался извиниться за своего напарника. Два башмака пара.

– Так из чего же вы исходите? – поинтересовался Хансен. – По-вашему, Пруитт, Тайлер и Бэйнс, – он никогда не употреблял прозвища или непочтительные эпитеты, когда говорил о мертвых, – попытались нажиться на щедрости «Мечети» блока «Д», а подозреваемый успел разделаться с ними раньше, чем они с ним?

– Да, сэр, – подтвердил детектив Брубэйкер.

– Как его зовут?

– Курц, – доложил Майерс. – Джо Курц. Он сам недавно освободился. Отсидел одиннадцать лет из восемнадцати, которые ему дали за…

– Да, да, – уже не скрывая нетерпения, перебил Хансен. – Я видел его дело. Он был в числе подозреваемых в причастности к массовому убийству членов банды Фарино, которое случилось в прошлом ноябре. Но никаких доказательств его связи с событием не нашлось.

– Когда дело касается Курца, то доказательств и не может быть, – горестно проронил Брубэйкер. Хансен знал, что Брубэйкер имел в виду смерть своего приятеля Джимми Хэтуэя. Хансен на довольно долгое время уезжал из Буффало, и как раз в это время Хэтуэй был убит, но Хансену доводилось встречаться с этим человеком, и он считал его, пожалуй, самым глупым полицейским из всех, с которыми ему когда-либо приходилось встречаться, и при этом едва ли не самым болтливым. Согласно профессиональному мнению Хансена, которое разделялось большинством старших офицеров, включая ветеранов, проработавших в полиции много лет, причиной гибели Хэтуэя послужила его тесная и давняя связь с бандой Фарино.

– На улицах поговаривают, что Курц швырнул торговца наркотиками, Малкольма Кибунта, в Ниагарский водопад, как только вышел из Аттики, – заметил Майерс. – Просто так, взял и перебросил его через эти е… Прошу прощения, капитан.

– Я тут с вами уже замерз, – сказал Хансен. – Что вам нужно?

– Мы стараемся следить за этим самым Курцем и тратим на это наше свободное время, – пояснил Брубэйкер. – Мы хотели бы, чтобы за ним было объявлено официальное наблюдение. С этим вполне могут справиться три группы. Три команды могут сделать это. Вольц и Фарелл сейчас ничем не заняты, и…

Хансен покачал головой:

– Вы сами этим и займетесь. Вам нужно следить за этим парнем – вот и занимайтесь слежкой несколько дней в рабочее время. Только не вздумайте потом требовать за это сверхурочные.

– Вот б… Вот так штука, капитан! – воскликнул Майерс. – Мы сегодня уже отметили себе двенадцать часов и…

Хансен смерил его ледяным взглядом.

– Что-нибудь еще?

– Нет, сэр, – откликнулся Брубэйкер.

– Тогда будьте любезны убрать это барахло с моей дороги, – приказал Хансен и зашагал к своему ярко освещенному дому.

ГЛАВА 9

Анжелина Фарино Феррара сидела в дорогом секторе ледового дворца, наблюдала за игрой «Буффало сейбрз» и с нетерпением ждала, когда же кто-нибудь получит травму. Впрочем, ожидание оказалось не слишком долгим. Прошло одиннадцать минут и девять секунд первого периода, и защитник «Сейбрз» Ретт Воренер припечатал капитана «Ванкувер канукс» Маркуса Неслунда к бортику в углу, повалил его на лед и сломал ему голень. Толпа болельщиков зашумела.

Анжелина ненавидела хоккей с шайбой. Конечно, она ненавидела все организованные спортивные состязания, но хоккей вызывал у нее самое сильное отвращение. Когда она узнавала, что ей предстоит целый час – а на самом деле два – смотреть, как эти беззубые обезьяны суетятся на коньках в маленькой коробочке и при этом могут даже не открыть счета – вообще не открыть счета! – ей хотелось плакать. Но ее покойный отец, обожавший хоккей, в течение почти четырнадцати лет снова и снова таскал ее на игры «Сейбрз». Новая ледовая арена называлась «HSBC», что походило на аббревиатуру названия какого-нибудь банка, но каждый обитатель Буффало знал, что это означало или «Hot Sauce, Blue Cheese», или «Holy Shit, Buffalo's Cold!».[19]

Анжелина хорошо помнила единственную игру, которая действительно доставила ей большое удовольствие. Это было очень много лет назад, когда она была совсем юной. Шел матч решающей серии «Кубка Стэнли», проходил он в старом «Колизее», а сезон растянулся гораздо дольше обычного, до середины мая. Когда игра началась, температура воздуха перевалила за девяносто,[20] лед таял, и над ним висел густой туман, разбудивший множество летучих мышей, которые на протяжении многих десятилетий висели вниз головами среди деревянных стропил древнего «Колизея». Анжелина помнила, как ругался отец. В тот день туман сгустился настолько, что даже обладатели самых дорогих билетов не видели почти ничего из того, что происходило на площадке. Оттуда доносились лишь крики и ругань сталкивавшихся и дравшихся между собой в тумане игроков, да все время из тумана бесшумно появлялись и так же бесшумно исчезали летучие мыши, кружившие над трибунами, отчего забившие ледовый дворец женщины визжали, а мужчины ругались еще громче.

От той игры Анжелина получила истинное наслаждение.

Теперь же, не оглядываясь на суетившихся вокруг упавшего Неслунда тренеров, санитаров и неповоротливых кукол на коньках – товарищей по команде, – Анжелина поднялась и направилась в женскую комнату.

«Мальчики» Марко и Лео протискивались рядом с нею, окидывая толпу подозрительными взглядами. Анжелина знала, что эти двое были неплохими телохранителями и проверенными членами банды – по крайней мере, такое впечатление производил Марко, – но она также знала и о том, что их подобрал Стиви и что их главной задачей было следить за ее действиями и сообщать о ее поведении брату в тюрьму.

Анжелине Фарино Ферраре достаточно хорошо были известны судьбы целого ряда знаменитых людей – скажем, премьер-министра Индиры Ганди, – которые были застрелены собственными телохранителями, оказавшимися предателями. Ее такая судьба нисколько не устраивала.

Было похоже, что Марко и Лео вознамерились войти в женскую комнату вместе с Анжелиной.

– О, ради бога, – сказала она. – Никто не станет подкарауливать меня в «джоне».[21] Идите, купите на всех пива с крекерами и хот-догов. Три хот-дога.

Марко кивнул Лео, предлагая ему выполнить поручение, но сам, кажется, решил подежурить возле входа в туалет.

– Да иди же, помоги Лео, – с кислой миной проронила Анжелина.

Марко нахмурился, но все же послушно направился следом за вторым громилой за угол, где располагался небольшой буфет. Анжелина зашла в переполненное помещение туалетов, не увидела там Джо Курца и быстро вышла в вестибюль.

Курц стоял, прислонившись к стене возле бокового прохода по другую сторону вестибюля. Анжелина быстрыми шагами направилась к нему.

Курц держал правую руку в кармане полупальто. Не говоря ни слова, он кивнул, указывая на узкий служебный коридор.

– Это у вас пистолет в кармане? – осведомилась Анжелина. – Или вы просто…

– Это пистолет, – коротко ответил Курц и так же кивком приказал ей открыть дверь с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ ОБСЛУЖИВАЮЩЕГО ПЕРСОНАЛА», которой заканчивался коридор.

Анжелина вздохнула и толкнула дверь, успев заметить, что язычок замка был заклеен толстым скотчем. Сразу же за дверью начиналась металлическая лестница, спускавшаяся в дико загроможденный подвал, забитый бойлерами, бесчисленными трубами и клапанами, идущими к расположенному наверху катку. Курц указал на один из узких проходов между машинами, и Анжелина послушно пошла вперед. На полдороге они миновали окно какой-то комнатушки; оттуда выглянул чернокожий мужчина, кивнул Курцу и вернулся к своим делам.

– Ваш дружок? – поинтересовалась Анжелина.

– Дружок Бена Франклина,[22] – отрезал Курц. – Сюда. – Он указал на еще одну высокую металлическую лестницу, ведущую к боковой двери.

Они оказались в темном углу за автомобильной стоянкой, среди огромных воздухозаборников системы отопления и кондиционирования воздуха.

– Встаньте лицом к стене, – приказал Курц. Он вынул из кармана свой полуавтоматический пистолет 40-го калибра. Оружие в его руке не дрожало.

– О, ради бога… – начала было Анжелина.

Курц, двигаясь с молниеносной быстротой, развернул ее и толкнул к стене; если бы она не успела выставить руки, то приложилась бы лицом к грязному шершавому бетону. В тот же миг он пинком раздвинул ее ноги шире плеч, так что Анжелина возблагодарила всех богов за то, что сменила платье, в котором днем наносила визит Гонзаге, на шерстяные слаксы.

Курц продолжал действовать все так же быстро, эффективно и безразлично, если, конечно, движения рук, ощупывающих твои груди, ягодицы, бедра и промежность, можно назвать безразличными. Из кобуры, висевшей у Анжелины на талии, он вынул маленький 45-дюймовый пистолет и сунул его к себе в карман, одновременно ощупывая ее сумочку.

– Этот пистолет я тоже хочу получить назад, – сказала она.

– Почему? Вы застрелили из него вашего второго мужа?

Анжелина вздохнула. Шутники. Все они считают себя шутниками.

– Я знакома с его изготовителем, – объяснила она. – Это Фрателли Танфольо из «Танфолиос Гардоне». – Впрочем, он не обратил никакого внимания на ее слова и лишь сунул ей в руку сумочку. – В Италии, – сама не зная зачем, добавила Анжелина.

– Идем, – приказал Курц.

– Куда? – спросила Анжелина, впервые за все это время почувствовав, как ее охватывает тревога. – Я как раз намеревалась рассказать вам, как найти доказательства того, что Эмилио Гонзага убил вашу давнюю партнершу. Мне не нужно для этого никуда… – она взглянула на лицо Джо Курца и осеклась на полуслове.

– Идем, – повторил Курц.

Они шли по темной и скользкой автомобильной стоянке.

– Мой «Ягуар» припаркован с другой стороны, – сказал Анжелина. – На VIP[23] – стоянке рядом с…

– Мы поедем не в вашем автомобиле, – перебил Курц.

– Когда Марко и Лео обнаружат, что меня нет, а мой автомобиль стоит на месте, они устроят такой шухер, что…

– Заткнитесь! – ответил Курц.

Курц заставил женщину вести его «Вольво». Он сидел лицом к ней, спиной к пассажирской двери и упирался пистолетом в ее левое предплечье. Они ехали по глухим улицам сквозь снегопад, ехали медленно, поскольку он сказал ей, что, если она попытается разогнаться быстрее сорока миль в час, он убьет ее. Курцу приходилось сидеть за рулем под нацеленным на него оружием, и тогда он выяснил, что при движении на скорости в восемьдесят пять – девяносто миль в час стрелок испытывает серьезные трудности.

– Расскажите мне о Гонзаге и об этом парне, – сказал он.

Анжелина поглядела на него. Желтый свет натриевых уличных фонарей окрашивал оба лица в мертвенно-желтый цвет.

– Вы любили ее, Курц, разве не так? Вашу партнершу. Женщину, которую Эмилио приказал убить. Я думала, что это просто разговоры… ну, знаете, то, что нельзя допустить, чтобы твоего партнера убили. Этакая напыщенная мужественность.

– Расскажите мне о Гонзаге и о том парне, с которым мы должны встретиться, – потребовал Курц.

– Человека Гонзаги, который передал приказ Фалько и Левину – тем двум болванам, которых вы замочили, – зовут Джонни Норс. Я как раз собиралась сегодня вечером назвать вам его имя и адрес. Но для меня нет никакого смысла ехать туда. Это повлечет за собой только море неприятностей, когда Марко и Лео…

– Расскажите мне о Джонни Норсе, – сказал Курц.

Анжелина Фарино Феррара вздохнула. Курц не видел, чтобы она сильно волновалась. Он тоже сначала думал и начать, и закончить весь разговор на темной автомобильной стоянке. Но ему требовалась информация, а в данный момент Анжелина была ее единственным источником.

– В конце восьмидесятых и в начале девяностых Норс был любимчиком Эмилио Гонзаги, – сказала Анжелина. – Типичный Красавчик Дэн. Всегда одевался от Армани. Считал, что Ричард Гир ему в подметки не годится. Любимец дам. Любимец мужчин. Он охотно гулял в обе стороны. Сейчас он умирает от СПИДа. Вернее, он уже мертв, только сам не знает об этом.

– Для вас было бы лучше, – отозвался Курц, – чтобы он все еще оставался в живых.

Анжелина покачала головой:

– Он находится в хосписе,[24] в Вильямсвилле. – Она поглядела на окрашенное желтым светом лицо Курца. – Подумайте сами, мы еще можем избежать бури в море дерьма, которая непременно начнется, если я слишком надолго пропаду из поля зрения «мальчиков». Давайте сделаем так: я вернусь на матч. Сочиню какую-нибудь историю о том, где была. Поговорите с Норсом сами. Он подтвердит вам мои слова о том, что приказ на убийство отдал Гонзага.

Курц чуть заметно улыбнулся.

– Ваш план на первый взгляд кажется неплохим, – сказал он. – Если бы не одна маленькая деталь: когда я приеду по тому адресу, который вы мне дали, я встречу там десяток ваших «мальчиков» – или «мальчиков» Гонзаги, – поджидающих меня. Нет, я думаю, что мы сделаем это вместе. Сегодня же вечером. Прямо сейчас.

– А какие у меня гарантии, что вы не убьете меня? – спросила Анжелина. – После того как я приведу вас к Норсу. Даже если он скажет правду?

Курц промолчал.

Хоспис помещался в выстроенном с большим вкусом в георгианском[25] стиле особняке, расположенном в конце тупиковой дороги в дорогой части Вильямсвилля. Его можно было принять за частный дом, если бы не надпись на дверях, одетые в белое служители, катающие по холлам инвалидные кресла, и регистраторша в вестибюле, сидящая за большим столом из тигрового клена. Курц на секунду немного растерялся, пытаясь понять, не был ли этот дом приютом для престарелых и больных бандитов, не могла ли банда издалека тянуть за ниточки, управляющие хосписом. Подумав, он решил, что нет. Регистраторша спокойно сообщила им, что часы посещения закончены, но, когда Анжелина сказала, что они приехали, чтобы повидать мистера Норса, женщина явно удивилась.

– За то время, пока мистер Норс пребывает под нашей опекой, его никто ни разу не навещал, – сказала она. – Вы из его семьи?

– Из семьи Гонзага, – ответил Курц, но женщина никак не отреагировала на эти слова. Значит, теорию больницы для бандитов можно было отбросить.

– Ну… – Женщина заколебалась. – Вам известно, что мистеру Норсу осталось жить очень недолго?

– Именно поэтому мы и приехали, – ответила Анжелина Фарино Феррара.

Регистраторша кивнула и вызвала женщину в белом, чтобы та проводила их к мистеру Норсу.

Лежавший в кровати полутруп нисколько не походил на Красавчика Дэна. То, что осталось от Джонни Норса, весило не больше девяноста фунтов, тощие руки с ярко-желтыми ногтями показались Курцу похожими на крылышки неоперившегося птенца, а кожа была густо усеяна язвами саркомы Капоши. Волос у бандита почти не осталось. В ноздри были вставлены кислородные трубки. Растрескавшиеся губы Норса уже запали, словно у трупа, а в углах глубоко ввалившихся глаз виднелись белые сеточки, как будто там сплели свои сети пауки.

Перед тем как Курц попал в тюрьму, Пруно дал ему список книг, и первой книгой из этого списка, которую Курц прочел, была «Госпожа Бовари». И сейчас ему вспомнилось описание трупа Эммы Бовари, отравившейся мышьяком.

Норс пошевелился в постели и посмотрел немигающими глазами на вошедших. Курц подошел ближе к кровати.

– Кто вы такие? – прошептал Норс. В его шепоте слышалось трогательное возбуждение. – Вас прислал Эмилио?

– Вроде того, – ответил Курц. – Ты помнишь, как двенадцать лет назад Эмилио Гонзага дал тебе приказ убить женщину по имени Саманта Филдинг?

Норс хмуро уставился на Курца и потянулся к кнопке звонка. Курц взялся за бежевый провод и отодвинул кнопку от трясущейся руки мужчины.

– Саманта Филдинг, – повторил он. – Частный детектив. Это было во время похищения Элизабет Коннорс. А ты передал приказ Эдди Фалько и Мэнни Левину.

– Что ты за б… такая? – прошептал Джонни Норс. Потухшие глаза медленно повернулись к Анжелине и снова вернулись к Курцу. – Иди на х…

– Неправильный ответ, – сказал Курц. Он протянул вперед обе руки, как будто намеревался обнять Норса, но вместо этого передавил пальцами обе кислородные трубки.

Норс начал задыхаться и хрипеть. Анжелина закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

Курц отпустил трубки.

– Саманта Филдинг!

Глаза Джонни Норса забегали, словно загнанные в угол грызуны. Он помотал головой, и Курц снова сжал кислородные трубочки, но на сей раз не отпускал их до тех пор, пока хрип Норса не сделался громким, как скрежет предсмертного чейн-стоксовского дыхания.

– Саманта Филдинг! – повторил Курц. – Около двенадцати лет назад.

Лежащий в кровати труп отчаянно закивал головой.

– Ребенок Коннорса… Эмилио… нужно было всего лишь… нажать… нажать на Коннорса… просто вернуть деньги.

Курц молчал.

– Какая-то б… частное нюхало… нашла связь… между Фалько, Левином… нами и… и похищенным ребенком. Эмилио… – Он умолк и уставился на Курца, его полумертвый рот дернулся, видимо, пытаясь изобразить чарующую улыбку Джонни Норса. – Я не имел… никакого отношения к этому. Я даже не знал, о ком шла речь… Я не…

Курц прикоснулся к трубкам.

– Иисус… Х… с ним… ладно… Эмилио приказал. Я… передал этим сбытчикам… Фалько и Левину… Ты доволен, падло?

– Да, – сказал Курц. Он вынул из-за пояса свой 40-дюймовый «СВ», оттянул затвор и засунул ствол в рот Джонни Норса. Было слышно, как зубы больного стучат о холодную сталь. В мутных глазах промелькнуло выражение, похожее на безумное облегчение.

Курц вынул ствол изо рта умирающего и осторожно отпустил затвор. На дорогой тумбочке стоял флакон с медицинским дезинфицирующим аэрозолем. Курц обильно полил веществом ствол «СВ», обтер его полой больничного халата Норса и только после этого засунул пистолет за пояс. Он кивнул женщине, и они вышли.

ГЛАВА 10

Курц велел ей ехать дальше на восток, за колледж «Эри коммьюнити», в промышленный район, протянувшийся вдоль автострады. Они проехали пустыми закоулками, миновали бездействующие в это время года автостоянки и оказались возле безлюдного грузового причала.

– Здесь, – сказал Курц. 40-дюймовый «СВ» так же твердо упирался в ее предплечье.

Анжелина Фарино Феррара, не выключая мотора, поставила машину на ручной тормоз и положила ладони на верх баранки.

– Это что, конечная станция?

– Возможно.

– Какие у меня есть варианты?

– Правда.

Она кивнула. Ее губы были белыми, но взгляд оставался дерзким, а артерия на шее (Курц хорошо это видел) пульсировала ровно и спокойно.

– Сегодня прошел слух, – сказал Курц, – что вы заключили еще один контракт на меня.

– Контракт тот же самый. Только работник другой.

– И кто же он?

– Большой Зануда Красный Ястреб. Он…

– Индеец, – закончил Курц. – Что все это значит? Месячник по трудоустройству калек из Аттики?

Анжелина чуть заметно пожала плечами:

– Стиви предпочитает иметь дело с теми, кого хорошо знает.

– Малыш Героин всегда был дешевкой, – сказал Курц. – Когда Большой Зануда должен это сделать?

– В любое время на следующей неделе.

– А если у него ничего не выйдет?

– Стиви велел мне найти настоящего мастера. И повысить гонорар с десяти тысяч до двадцати пяти.

Курц с минуту сидел молча. Фары были выключены. В свете желтых ламп на находившихся невдалеке причалах были видны густые хлопья падающего снега. Не было слышно ни звука, кроме тарахтения старого двигателя «Вольво» да гула движения на проходившей поодаль автостраде I-90.

– Вы сегодня не хотите убивать меня, – сказала Анжелина.

– Не хочу?

– Да. Мы нужны друг другу.

Курц еще немного посидел молча. В конце концов он сказал:

– Выключите мотор. И выходите.

Она повиновалась. Курц указал на дальний конец причала, где стояло множество мусорных контейнеров. Сам он шел следом за нею до конца асфальта. Ее легкие туфельки оставляли в снегу маленькие следы.

– Остановитесь здесь.

Анжелина повернулась и взглянула ему в лицо.

– Я сказала не то. Вы сами знаете, что это чушь. Мы не нужны друг другу. Вы нужны мне – мне нужно использовать вас. А Джо Курц не из тех людей, которые любят, когда их используют.

Курц согнул руку и прижал ее к туловищу, держа нацеленный в нее пистолет около талии.

– Только не в лицо, пожалуйста, – попросила Анжелина Фарино Феррара.

Справа по автостраде двигались невидимые машины.

– Зачем? – спросил Курц. – Зачем нужно было провоцировать меня и вынуждать действовать таким образом, а потом встречаться со мной без прикрытия? На что вы рассчитывали?

– Я рассчитывала, что вы окажетесь глупее.

– Извините, что обманул ваши ожидания.

– Еще не совсем, Курц. Пока что все было очень даже забавно. Может быть, Большой Зануда Красный Ястреб отомстит за меня.

– В этом я сомневаюсь.

– Да, пожалуй, вы правы. Но мой брат это сделает.

– Возможно.

По автостраде с ревом пронеслись два огромных трейлера, отбрасывая далеко вперед по конусу желтого света. Курц не взглянул туда.

– Я почти все вычислил, – сказал он. – Как вы собирались использовать меня одновременно и против Малыша Героина, и против Гонзаги. Но почему меня? Вы хотите сделаться доном по существу, если не по имени – вы потратили столько лет на подготовку, – так почему бы вам не поручить выполнить для вас работу тем людям, которым вы доверяете?

– Мне холодно, – сказала Анжелина. – Может быть, теперь мы можем вернуться в ваш автомобиль?

– Нет.

– Я хочу поднять руки, чтобы растереть плечи. Можно?

Курц промолчал.

Анжелина с силой растирала руки сквозь тонкую курточку.

– Я потратила более шести лет на подготовку того, что намеревалась сделать, но то маленькое кровопускание, которое случилось в минувшем ноябре и к которому вы были причастны, разрушило все мои планы. Я как раз намеревалась приступить к действию, но внезапно погибает мой отец, погибает моя сестричка-шлюха София, погибает даже Леонард Майлз, продажный папашин подручный. Стиви разъяснил мне, каким образом вы все это устроили, как вы наняли Датчанина. Отомстили за что-то такое, что сделал вам мой отец.

Курц ничего не ответил.

– Я знаю, что это неправда, – продолжала Анжелина. Она говорила медленно и четко. – Стиви сам организовал убийство, заняв на него денег у Гонзаги. Но вы помогли Стиви нанять на это дело Датчанина, Курц. Вы участвовали в деле.

– Я только передал деньги, – сказал Курц.

– Точь-в-точь как Джонни Норс, – с отчетливой насмешкой в голосе напомнила Анжелина. – Чистенький. Простой посыльный. Я надеюсь, что вы окажетесь в девятом круге ада, вместе с Норсом.

Курц молчал.

– Шесть лет, Курц. Вы знаете, как тянется это время – время ожидания, планирования? Я побывала замужем за двумя мужчинами, чтобы занять нужное положение, приобрести необходимые силы и знания. И все впустую. Я возвращаюсь к хаосу, а весь мой план превращается в кучу дерьма.

Вдоль автострады пронеслись красно-голубые отблески полицейской мигалки, но мчавшегося куда-то автомобиля видно не было. Ни Курц, ни Анжелина даже не взглянули в ту сторону.

– Стиви продал все, что осталось от нашей Семьи, Эмилио Гонзаге, – сказала Анжелина. – У него не было выбора.

– Гонзага управляет судьями и определяет расклад голосов в комиссии по досрочному освобождению, – заметил Курц. – Но почему бы вам всего-навсего не подождать освобождения брата? Перепишите свой сценарий. Начните свою игру позже, когда завоюете его доверие.

– Стиви не доживет до осени, – ядовито усмехнувшись, возразила Анжелина. – Неужели вы думаете, что Эмилио Гонзага собирается держать рядом с собой прямого наследника Фарино? Эмилио намеревается управлять обоими семействами. Стивен Фарино ему совершенно не нужен.

– А вы?

– Я нужна ему как его шлюха.

– Неплохое положение для подготовки заговора, – заметил Курц.

Анжелина Фарино Феррара шагнула было вперед с таким видом, как будто хотела дать ему пощечину, но овладела собой и остановилась.

– Хотите узнать, почему я отправилась на Сицилию и Сапожок?

– Внезапно пробудился интерес к искусству Ренессанса? – предположил Курц.

– Эмилио Гонзага изнасиловал меня семь лет назад, – проговорила она сдавленным голосом. – Мой отец знал об этом. Стиви знал об этом. Вместо того чтобы взять тесак и кастрировать этого ублюдка Гонзагу, они решили отослать меня прочь. Я была беременна. Мне было двадцать пять лет, и я была беременна «плодом любви» Эмилио Гонзаги. Папочка хотел, чтобы у меня был ребенок. Он хотел заполучить рычаг для слияния компаний. Так что я отправилась на Сицилию. Вышла там замуж за мелкого дона, с которым наша Семья была немного знакома.

– Но вы не родили ребенка, – утвердительным тоном заметил Курц.

– О нет, родила, – ответила Анжелина и снова рассмеялась своим жестким коротким смешком. – Родила. Мальчика. Красивого мальчика с жирными пухлыми губами Эмилио, с прекрасными карими глазами и подбородком и лбом Гонзаги. Я утопила его в Беличе, это такая река на Сицилии.

Курц промолчал.

– Вам, Курц, будет совсем непросто убить Эмилио Гонзагу. Его поместье на Гранд-Айленде не просто похоже на крепость, это и есть самая настоящая крепость. Чем старше Эмилио становится, тем сильнее им овладевает паранойя. Он родился параноиком. Он почти не выходит из дому. Не позволяет никому приближаться к себе. Держит на жалованье двадцать пять лучших убийц штата Нью-Йорк и гниет взаперти на своем острове.

– Как вы намеревались убить его? – спросил Курц.

Анжелина улыбнулась:

– Что ж, я вроде как надеялась на то, что теперь, когда вы знаете то, что знаете, вы могли бы позаботиться об этой подробности для меня.

– Откуда вы это узнали? О том, что Гонзага приказал убить Сэм?

– Мне сказал Стиви, когда рассказывал о вас.

Курц кивнул. Его волосы промокли от непрерывно падавшего снега. Три года он провел с Малышом Героином в одном тюремном корпусе, спасая его задницу – в буквальном смысле – от чернокожего насильника по имени Али. И все это время Малыш Героин знал, кто же на самом деле стоял за убийством Сэм. Это, должно быть, немало веселило Стиви. Курц чуть не улыбнулся иронии судьбы. Чуть не улыбнулся.

– Может быть, теперь мы все-таки уйдем с этого гребаного снегопада? – спросила Анжелина.

Они зашагали к автомобилю. Курц кивком указал ей на водительское место. Когда она включала зажигание и свет, ее трясло от холода.

– Вы, Курц, со мной в этом деле?

– Нет.

Она вздохнула.

– Мы вернемся в ледовый дворец?

– Нет, – ответил Курц. – Но мы остановимся в каком-нибудь месте, где вы сможете найти такси.

– Трудно будет объяснить «мальчикам» и Стиви мое отсутствие, – сказала Анжелина, когда они проезжали через пустынную автостоянку и выбирались на подъездную дорогу.

– Скажите им, что вы трахались с Эмилио, – предложил Курц.

Анжелина посмотрела на него так, что Курцу стало ясно, насколько ему повезло, что в этот момент он держал в руке оружие.

– Да, – произнесла она после долгой паузы. – Пожалуй, именно это и стоит сказать.

Несколько следующих минут они ехали молча. Наконец Анжелина Фарино Феррара нарушила молчание:

– Вы ведь действительно любили ее, не так ли? Я имею в виду Сэм, вашу бывшую партнершу.

Курц взмахнул пистолетом, показав ей, чтобы она заткнулась и ехала дальше.

ГЛАВА 11

Курц прибыл в офис на следующий день около десяти утра и застал там Арлену как раз в тот момент, когда она прервала работу, чтобы выпить кофе, покурить и немного почитать детективный роман. Курц кинул полупальто на вешалку и уселся на старый стул, стоявший возле его стола. На столе лежали три новые папки с подписями «Фрирс», «Хансен» и «Другие убийства с самоубийствами/сходные факторы».

– Как вам эта книга? – осведомился Курц, искоса взглянув на название романа. – Это не тот же самый парень, которого вы читали двенадцать лет назад, перед тем как меня упрятали в каталажку?

– Он самый. Его детектив участвовал еще в корейской войне, так что к концу шестидесятых должен был превратиться в обычного старпера, но тем не менее продолжает успешно пинать всех в задницы. Новые книги выходят ежегодно, если не чаще.

– Ну и как, хорошо, а?

– Уже нет, – ответила Арлена. – Детектив завел себе подружку – настоящую суку. Этакую надменную штучку. А та завела себе собаку.

– Так-так?..

– Собаку, которая ест с ними за столом и спит с ними в кровати. А детектив в них обеих души не чает.

– Почему же вы продолжаете читать эти книги, раз они вам не нравятся?

– Я все еще надеюсь, что детектив придет в себя и задаст жару и своей подружке, и ее поганой шавке, – объяснила Арлена. Она отложила книгу. – Так чему же я обязана удовольствием видеть вас этим субботним утром, Джо?

Курц легонько похлопал по папкам, лежавшим на столе. Просматривать их он начал с досье Фрирса. Его биография, как выяснилось, вполне годилась, чтобы издать ее большим тиражом для поучения молодежи. Появившись на свет в 1945 году у родителей, принадлежавших к самому высшему слою американского общества, Джон Веллингтон Фрирс оказался редчайшей аномалией – ребенок афро-американец в Америке середины двадцатого столетия, имевший все возможные в то время привилегии. Обладая заметным музыкальным дарованием, Фрирс поступил было в Принстон, но уже во время первого курса перевелся оттуда в Джулиард. А дальше началось нечто поистине странное: после окончания Джулиарда, уже получив предложения от нескольких престижных городских симфонических оркестров, Джон Веллингтон Фрирс вступил добровольцем в армию США и в 1967 году отправился во Вьетнам. Документы сообщали, что он был армейским сапером, сержантом и специализировался на взрывных работах и обезвреживании мин-ловушек. Он отслужил два срока во Вьетнаме и еще год в Штатах и лишь после этого вернулся к мирной жизни и начал свою карьеру профессионального музыканта.

– Вот это мне кажется прямо-таки сверхъестественным, – вслух произнес Курц. – То, что он вступил в армию. И стал взрывником, ни больше ни меньше.

– Я всегда считала, что скрипачам нельзя даже играть в мячик, чтобы не повредить руки, – заметила Арлена.

– А что в этой толстенной кипе медицинских документов?

– Мистер Фрирс умирает от рака, – сказала Арлена, погасив сигарету и тут же закурив следующую. – Рак толстой кишки.

Курц просмотрел сведения из больницы «Слоан-Кетеринг».

– К нему применяли все существующие способы лечения, пичкали медикаментами, в буквальном смысле слова, по горло, – продолжала Арлена, – но болезнь неизлечима. Однако, судя по программе его предстоящих концертов, он умудряется держаться, невзирая ни на что.

Курц щелкнул ногтем по лежавшей отдельно распечатке.

– Двести десять дней в году – в дороге, – сказал он. – И если не считать несколько последних недель, он выполняет почти все свои обязательства.

– Крутой парень, – констатировала Арлена.

Курц кивнул и открыл досье Джеймса Б. Хансена.

– А этот парень мертв, – пояснила Арлена.

– Так считается.

– Давным-давно, – добавила Арлена.

Курц кивнул, читая полицейский рапорт об убийстве юной Кристал Фрирс и последующих за этим убийстве семейства Хансена и его самоубийстве. Детали полностью соответствовали тому, что рассказал ему Джон Веллингтон Фрирс.

– Я не могла не заметить связи, – сказала Арлена. – Мистер Фрирс считает, что этот Хансен все еще жив?

Курц поднял голову. Даже будучи практикующим частным детективом, он в минимальной степени информировал Арлену о подробностях расследуемых дел, не видя необходимости обременять ее излишними фактами. Но тогда были живы ее муж и сын, и у нее, вероятно, имелись более важные заботы.

– Да, – ответил Курц, – именно так Фрирс и считает. Несколько недель назад он собирался улететь из Буффало…

– Я заметила, что в его расписании был концерт здесь, – отозвалась Арлена. Она взяла свою кофейную чашку и перешла к столу Курца.

– Он думает, что видел Хансена в аэропорту.

– В нашем аэропорту?

– Да.

– А вы, Джо, считаете, что так и было? Я имею в виду, что он действительно видел Хансена?

Курц пожал плечами.

– А где мистер Фрирс находится сейчас?

– Все там же, в отеле «Шератон» при аэропорте. Ждет.

– Чего же?

– Не могу сказать определенно, – ответил Курц. – Такое впечатление, что местный отдел по расследованию убийств не стал предпринимать для него никаких действий. Возможно, Фрирс не может заставить себя покинуть город, пока остается шанс, что он может найти здесь Хансена, но он слишком болен, для того чтобы самому вести розыски.

– Получается, что он сидит в аэропортовском «Шератоне» и ждет смерти?

– Мне кажется, что этим дело не ограничивается, – задумчиво произнес Курц. – Мистер Фрирс устроил большой шум в полиции, опубликовал в «Буффало ньюс» заметку о том, что видел в аэропорту убийцу своей дочери, и даже дал интервью репортеру местной радиосети. И везде упоминал, что он остановился в «Шератоне» и намерен там оставаться.

– Он хочет, чтобы Хансен – если Хансен действительно существует – отыскал его, – ровным голосом заметила Арлена. – Он хочет, чтобы Хансен вышел из укрытия ради того, чтобы убить такого опасного свидетеля. И таким образомзаставить полицию серьезно отнестись к этому делу.

Курц закрыл досье Хансена и взял папку с надписью «Другие убийства с самоубийствами/сходные факторы». За последние двадцать лет произошло 5638 убийств детей и жен, сопровождаемых самоубийством мужчины-убийцы. 1220 мужчин, подозревавшихся в развратных действиях по отношению к детям и/или в убийстве малолетних девочек или девочек-подростков, покончили с собой до ареста.

– Ого! – воскликнул Курц.

– Да, – согласилась Арлена. Она сочла, что пора завершить перерыв, закурила следующую сигарету и снова уселась за свой компьютер. Вскоре она взяла еще одну, куда более тонкую папку, и положила ее на стол Курца.

– Я сузила параметры, оставив только тех преступников, которые насиловали и убивали девочек-подростков в возрасте Кристал Фрирс, а затем возвращались домой и кончали с собой или же убивали еще и свою собственную семью и сжигали при этом свой дом вместе с трупами.

– Таких не может быть слишком много, – сказал Курц. Такому сценарию соответствовало 235 случаев, но лишь в тридцати одном из них участвовали мужчины, чей возраст мог соответствовать возрасту Джеймса Б. Хансена с поправкой на прошедшие годы. Курцу потребовалась всего минута, для того чтобы просмотреть фотографии и сравнить их с портретом Хансена, имевшимся в досье чикагской полиции.

– Бинго! – воскликнул Курц. Атланта, Джорджия, через пять лет после убийства Кристал Фрирс. Белый мужчина, очень мало походивший на психолога Джеймса Б. Хансена. Лысый, а не длинноволосый, чисто выбритый, а не бородатый, с карими, а не голубыми глазами, в очках с толстыми стеклами, тогда как Хансен не носил очков – но это был один и тот же человек. Лоуренс Гринберг, тридцати пяти лет, дипломированный бухгалтер, женившийся тремя годами раньше на женщине с тремя детьми от предыдущего брака, похитил соседскую девочку, белую, тринадцати лет, по имени Шарлотта Хэйс, и многократно изнасиловал ее в заброшенном сельском доме неподалеку от Атланты. После чего вернулся домой, пообедал со своей семьей, застрелил всех четверых и, согласно донесению, поджег дом и выстрелил себе в голову. Полиция идентифицировала его по зубным картам и сохранившемуся «Ролексу», который мистер Гринберг всегда носил.

– Зубные карты… – протянул Курц.

– Да, но чтобы установить все подробности, нам потребуются полные тексты дел, – сказала Арлена. – Чикагское досье было не полностью оцифровано, сделали только краткий обзор, который вы видите, поэтому нам придется сделать официальный запрос.

– От имени офиса прокурора округа Эри на наш третий почтовый ящик, – сказал Курц.

– Почтовое мошенничество, наряду со всем остальным, – заметила Арлена. – Если мы так поступим, то нарушим, самое меньшее, три федеральных закона.

– Сделайте это, – сказал Курц.

– Я сделала это вчера, – сообщила Арлена. – Запросила досье и из Чикаго, и из Атланты. Я заказала доставку по экспресс-почте, так как «Фед-экс» не обслуживает почтовые абонентские ящики. Мы получим документы в понедельник.

– Как вы им заплатили?

– Приписала к счетам офиса окружного прокурора, – ответила Арлена. – У меня еще сохранился их платежный код.

– Неужели они этого не заметят?

Арлена рассмеялась и повернулась к своему компьютеру.

– Джо, мы могли бы купить за их счет целую колонну «Лексусов», и никто этого не заметил бы. У вас сегодня найдется время, чтобы посмотреть со мной несколько помещений для офиса?

– Нет, мне нужно кое-что сделать. Но мне очень пригодилась бы ваша помощь.

Курц подъехал к тому самому бару возле Бродвей-маркет, где почти каждый день бывал Донни Рафферти. Детективы Брубэйкер и Майерс в другом автомобиле без номеров сопровождали его от «Ройял делавер армз» до его офиса, но оставляли между ним и собой несколько автомобилей и, судя по всему, пытались крепко посидеть у него на хвосте, вместо того чтобы просто портить ему жизнь. Но Курц сразу же заметил их. Если бы они остановили его сейчас, когда у него было при себе два пистолета, ему пришлось бы по-настоящему плохо, но он подозревал, что они решили вести за ним слежку. Он въехал на автомобильную стоянку, взял кофр для фотоаппаратуры, который захватил из офиса, и вошел в бар. Он заметил, что Брубэйкер и Майерс остановились на противоположной стороне улицы, чтобы наблюдать за автостоянкой и единственным входом в бар. Поджидая здесь Дональда Рафферти, Курц заметил, что за домами проходит переулок, отгороженный от стоянки высоким дощатым забором.

– Черный ход? – обратился Курц к бармену, оказавшись в темном, пропахшем пивом и «травкой» помещении. В этот час в помещении сидели лишь трое или четверо завсегдатаев, праздновавших наступление субботнего утра.

– Только для экстренных случаев, – сказал бармен. – Эй, сюда!

Курц вышел в переулок, Арлена остановила свой голубой «Бьюик», и он сел в машину. Они проехали до конца квартала, повернули на север, затем на запад по улице, параллельной той, где сидели в машине детективы.

– Куда теперь? – спросила Арлена.

– Вы вернетесь в офис, – сказал Курц. – А мне придется позаимствовать ваш автомобиль на несколько часов.

Арлена вздохнула:

– Мы совсем рядом с Чиппева-стрит. Мы могли бы посмотреть там помещение для офиса.

– Держу пари, что его сдает «Старбек», – сказал Курц.

– Откуда вы знаете?

– Сейчас каждое третье помещение на Чиппева-стрит принадлежит «Старбеку», – объяснил Курц. – Сегодня у меня нет времени. К тому же мы не можем платить за аренду столько, сколько платят какие-нибудь яппи.[26] Давайте поищем какой-нибудь менее фешенебельный офис.

Арлена снова вздохнула:

– Так хорошо было бы иметь окна.

Пока они ехали к своему офису, Курц не сказал ни слова.

Резервация индейцев тускарора находилась северо-восточнее города Ниагара-Фолс. Она протянулась на полберега огромного водохранилища электростанции, откуда выходил поток, вращавший гигантские турбины. Большой Зануда Красный Ястреб не был тускаророй и, весьма возможно, вообще не был индейцем. Поговаривали, что Большой Зануда вспомнил о своих индейских предках (или выдумал их), когда пытался сбыть краденые драгоценности и вдруг узнал, что если сделается торговцем индейскими ювелирными изделиями, то получит освобождение от уплаты налогов. Но, так или иначе, свой трейлер он держал на территории резервации. Курц так много знал о личной жизни Красного Ястреба, потому что громила был одним из самых болтливых кретинов в блоке «Си».

По Уолмор-роуд Курц въехал в резервацию и повернул на третью дорогу, усыпанную невидимым под снегом гравием. Чуть ли не насквозь проржавевший трейлер Большого Зануды стоял, покосившись, возле самого перекрестка с Гарлоу-роуд, пересекавшей всю резервацию.

Потрепанный «Додж-Пауэрвагон» с бульдозерным ножом стоял чуть ли не посередине индейской дороги, по сторонам которой тянулись снежные валы высотой в добрых восемь футов. Большой Зануда зарабатывал себе на спиртное расчисткой от снега дорог в резервации. Курц остановил «Бьюик» позади одного из этих снежных брустверов таким образом, чтобы ему была хорошо видна дверь трейлера Красного Ястреба. Снег продолжал падать, ненадолго прекратился, а потом повалил еще сильнее.

Минут через двадцать пять из двери во весь свой двухметровый рост показался Большой Зануда. Он был одет только в джинсы и незаправленную клетчатую рубашку. Очевидно, не заметив автомобиля Курца, он, пошатываясь, забрался на снежную кучу и долго мочился в сторону леса.

Курц нажал на газ, рванув машину вперед, тут же затормозил, подъехав юзом довольно близко к гиганту, и выскочил, держа в руке свой «смит-вессон».

– Доброе утро, Б.З.

Красный Ястреб повернулся, и от удивления раскрыл рот и забыл застегнуть ширинку. Взгляд налитых кровью глаз метнулся к трейлеру, и Курц понял, что пистолет полукровка оставил внутри. Большой Зануда всегда предпочитал ходить с ножом.

– Курц? Здорово, дружище, обалденно рад тебя видеть. Тебя тоже досрочно выпустили?

Курц улыбнулся:

– Пропиваешь аванс за мою голову, да, Б.З.?

Большой Зануда скорчил рожу, пытаясь изобразить удивление, хмуро взглянул вниз и застегнул «молнию» ширинки.

– Ха! – сказал он. – Чего ты гонишь? Мы же были друзьями, скажешь, нет, парень?

– Да, – сказал Курц.

– Ну, хрен с тобой, парень, – изрек Большой Зануда. – Я не знаю, где ты услышал эту туфту, но мы ведь можем попробовать разобраться, так ведь, парень? Пошли в дом. – Он шагнул было к своему трейлеру.

Курц поднял пистолет и покачал головой.

Большой Зануда поднял руки и взглянул искоса:

– С пушкой ты большой парень, так, что ли, Курц?

Курц промолчал.

– Ты бросишь эту е…ую пушку и будешь бороться со мной, как положено е…ому парню. Тогда и увидим, кто из нас круче, – заплетающимся языком пробормотал Большой Зануда.

– Если я побью тебя в честной драке, ты скажешь мне, кто тебя нанял? – спросил Курц.

Индеец спрыгнул со снежной кучи, приземлившись удивительно легко для трехсотфунтовой горы заплывших жиром мышц, и поднял огромные ручищи, разминая пальцы.

– Хоть так, хоть этак, – сказал он, показывая в ухмылке залеченные и вставленные в тюрьме зубы.

Курц подумал об этом, кивнул, отбросил свой пистолет на капот «Бьюика», так что было ясно, что ему не удастся до него сразу достать, и снова повернулся к Красному Ястребу.

– Козел опущенный! – воскликнул Большой Зануда, выхватывая из спрятанных под рубашкой ножен восьмидюймовый охотничий нож. – Самые легкие десять кусков, которые мне когда-нибудь довелось зарабатывать. – Он усмехнулся еще шире и, напружинив ноги, сделал два шага вперед. Огромную левую ручищу он выставил вперед и щелкал толстыми пальцами, издевательски подзывая к себе противника. – Ну-ка, посмотрим, что у тебя есть, Курц.

– У меня есть сорокапятка, – ответил Курц. Он вынул из кармана полупальто «компакт витнесс» Анжелины и выстрелил Большому Зануде в левое колено.

Охотничий нож отлетел в сторону, кровь и хрящ брызнули на снег, явив собой картину, которой мог бы гордиться сам Джексон Поллок,[27] а Большой Зануда тяжело рухнул в сугроб.

Курц забрал свой «СВ» и направился к громко стонавшему и ругавшемуся индейцу.

– Я убью на х… твою ё…..ю задницу, Курц, ты ё…..й… – начал было Большой Зануда, но тут же умолк и застонал.

Курц стоял, дожидаясь продолжения монолога.

– Я позвоню на х… ё. ным копам и упрячу тебя на х… пока не буду ох. нно готов к тому, чтобы убить на х… твою ё…..ю задницу, – задыхаясь, бормотал огромный мужчина, то протягивая руку к своему раздробленному колену, то отдергивая ее, боясь прикоснуться к ране.

– Нет, не позвонишь, – возразил Курц. – Помнишь, как ты болтал всем и каждому в прогулочном дворике, каким образом ты убил двух своих первых жен и где они захоронены?

– А-а-а-а! Пошел на х..! – простонал Большой Зануда.

– Да, – сказал Курц. Он вошел в трейлер, где царил неприглядный беспорядок, и, немного порывшись там, обнаружил 1410 долларов мелкими купюрами, придавленные кобурой, в которой лежал новенький, блестящий «кольт» 45-го калибра. Курц не был вором, но эти деньги действительно уплачены за его убийство, так что он взял их и возвратился к «Бьюику». Большой Зануда понемногу полз к трейлеру, оставляя на снегу неприятный след.

ГЛАВА 12

Субботним утром шеф детективов капитан Роберт Гэйнс Миллуорт, он же Джеймс Б. Хансен, вошел в главное полицейское управление, расположенное прямо напротив здания суда. Шел снег.

Сидевший за столом сержант и несколько дежурных полицейских удивились, увидев капитана Миллуорта, так как в этот уик-энд он еще числился в отпуске.

– Бумажные дела, – неопределенно пояснил капитан и вошел в свой кабинет.

Хансен затребовал себе дело того самого бывшего заключенного, за которым следили Брубэйкер и Майерс. Имя Джо Курца уже попадалось ему, но прежде он не обращал на него большого внимания. Перелистывая следственное дело и тонкое досье, Хансен понял, что этот подонок Курц олицетворял собой все, что он, Хансен, презирал в этой жизни. Это был самый настоящий головорез, получивший после непродолжительной службы в военной полиции лицензию частного детектива. Он привлекался за нападение при отягчающих обстоятельствах – ему грозило пятнадцать лет, но он был оправдан из-за недоказанности вины. Затем, двенадцать лет назад, он тоже совершил преступление, которое, благодаря лени и непрофессионализму работников офиса окружного прокурора, было переквалифицировано из убийства первой степени в убийство второй степени.[28] Предпоследним документом в деле был протокол допроса преступника детективом Джеймсом Хэтуэем минувшей осенью по поводу незаконного владения оружием. Допрос был прекращен, когда вмешалась надзирающий полицейский Курца, Пег О'Нил, сообщившая начальнику надзорного отделения, что, несмотря на заявление Хэтуэя, у подозреваемого, когда тот был арестован детективом в ее кабинете, оружия не имелось. Хансен сделал себе мысленную пометку, что нужно будет позаботиться о том, чтобы этой самой мисс О'Нил небо показалось с овчинку, когда у него будет для этого возможность… А уж он постарается, чтобы такая возможность у него появилась.

В деле имелось несколько страниц, где приводились различные спекулятивные доводы по поводу связей мистера Джо Курца с преступным семейством Фарино. Они основывались на факте его знакомства со Стивеном – Малышом Героином Фарино, которое имело место в тюрьме в Аттике. Там же находился и краткий отчет о допросе Курца после случившихся в предыдущем ноябре мафиозных убийств дона Фарино, Софии Фарино, их адвоката и нескольких телохранителей. Курц имел алиби на весь вечер того дня, когда произошли убийства, а вот более или менее веских доказательств его причастности к тому, что телестанции штата Нью-Йорк и газеты назвали «Бойней в Буффало», не имелось ни одного.

Курц идеально подходил для той роли, которую предусмотрел для него Хансен: одиночка, не имеющий ни семьи, ни друзей, освобожденный из тюрьмы заключенный, подозреваемый в убийстве полицейского и имеющий вероятные связи с преступным миром и документально зарегистрированную склонность к насилию. Можно будет без всяких проблем убедить присяжных в том, что Курц был еще и вором – одним из тех, кто готов убить заезжего скрипача только для того, чтобы завладеть его бумажником. Правда, это дело вообще не должно дойти до суда присяжных. Следует лишь поручить арест этого самого Курца подходящим детективам – скажем, этим клоунам Брубэйкеру и Майерсу, – и штату не придется тратиться на еще одну казнь.

Но на месте преступления должны быть прямые улики – предпочтительно, органические вещества, по которым можно будет сделать пробу ДНК.

Хансен выключил компьютер, повернулся на вращающемся кресле и посмотрел сквозь серую дымку на находившееся напротив бурое здание суда. Как он это часто делал, когда положение казалось затруднительным, Хансен закрыл глаза и обратился с краткой молитвой к своему богу и Спасителю Иисусу Христу. Джеймс Б. Хансен обрел спасение и возродился во Христе в возрасте восьми лет – единственным поступком, служившим хоть каким-то оправданием всего, чем навредила ему его жалкая мать, было то, что она ввела его в лоно евангелистской Церкви Покаяния в Карни. Он никогда не воспринимал это событие как нечто рядовое. И хотя он знал, что многие могли бы счесть его специфические потребности осквернением божьего взора, Хансен благодаря возникшим у него особым отношениям с Иисусом твердо знал: господь бог Христос использовал Джеймса Хансена как Его орудие для того, чтобы Избрать именно те души, которые Иисус Христос Всемогущий желал увидеть Избранными. Вот почему Хансен почти непрерывно молился в недели, предшествовавшие его особым визитам. Так что, он был истинным и преданным исполнителем воли Иисуса.

Закончив молитву, капитан снова повернулся к столу и набрал номер частного телефона, решив не обращаться по рации.

– Брубэйкер слушает.

– Это капитан Миллуорт. Вы сейчас ведете слежку за Курцем?

– Да, сэр.

– Где он находится?

– На Бродвее, в таверне «Красная дверь», капитан. Он там уже с час.

– Хорошо. Возможно, в вашем предположении о том, что это Курц убил тех троих досрочно освобожденных заключенных из Аттики, что-то есть, и не исключено, что может обнаружиться нечто такое, что позволит связать его со смертью детектива Хэтуэя. Я даю официальное одобрение начатой вами слежки за ним вплоть до следующего приказа.

– Да, сэр, – послышался голос Брубэйкера. – Нам придадут хотя бы еще одну группу?

– По этому пункту ответ отрицательный, – ответил Хансен. – Нам и так сейчас не хватает людей. Но я могу санкционировать оплату сверхурочных вам с Майерсом.

– Да, сэр.

– И еще одно, Брубэйкер, – сказал Джеймс Б. Хансен, – по этому делу будете докладывать непосредственно мне, понимаете? Если этот Курц действительно убил полицейского, как вы утверждаете, то лучше нам не оставлять бумажных следов для контрольных органов или мягкосердечной адвокатской коллегии или кого бы то ни было еще, кому придет в голову сунуть в эти дела нос. Особенно если нам придется, разбираясь с этим панком, немного нарушить правила.

Ответом было молчание. Ни Брубэйкер, ни Майерс, ни кто-либо еще в полицейском управлении никогда не слышал от капитана Роберта Гэйнса Миллуорта разговоров о нарушении правил.

– Да, сэр, – сказал наконец опомнившийся Брубэйкер.

Хансен закончил разговор. Пока Джон Веллингтон Фрирс торчал в отеле «Шератон» при аэропорте, Джеймс Б. Хансен чувствовал себя неуютно и не полностью контролировал ситуацию. А Джеймс Б. Хансен не любил такого ощущения, и еще больше ему не нравилась потеря контроля. Это никчемное отребье по имени Джо Курц могло бы оказаться очень, очень полезным.

Когда Курц въехал на платный мост от города Ниагара-Фолс на Гранд-Айленд, снег повалил еще сильнее. Ниагарская часть нью-йоркской автострады представляла собой отрезок, пересекавший с севера на юг весь остров от Буффало до Ниагара-Фолс. Сам Гранд-Айленд по площади превышал город Буффало, но был почти необитаем. Его северную оконечность занимал национальный парк «Олений рог», а южную часть – национальный парк «Бобровый остров». Курц выехал на Западный речной бульвар, проехал по нему до Ниагара-ривер-вест и, доехав почти до южного конца, снова свернул на восток по Ферри-роуд, сохранившую свое название с тех пор, когда проезд заканчивался у паромной переправы.

Курц остановил «Бьюик» Арлены на обочине дороги и поднял «Никон» с 300-миллиметровым объективом.

Поместье Гонзаги, находившееся в четверти мили от дороги, действительно очень походило на крепость: его полностью окружала высокая стена, над которой виднелись только черепичные крыши. Длинная подъездная дорога была частной и контролировалась видеокамерами. Курц видел колючую проволоку, натянутую вдоль Ферри-роуд, и несколько заборов, установленных между внешним периметром и крепостной стеной. Вход в крепость был перекрыт воротами, возле которых находилось караульное помещение в средиземноморском стиле; в длиннофокусный объектив Курц даже разглядел внутри силуэты троих мужчин. Один из них поднял бинокль. Курц тут же включил передачу, поехал на восток, вернулся на шоссе и повернул на север, к Ниагарскому водопаду.

Экскурсия на вертолете обычно стоила 125 долларов и включала осмотр Ниагарского водопада и водоворота, находившегося ниже по реке.

– Я уже видел и водопад, и водоворот, – сказал Курц пилоту. – А сегодня я хочу взглянуть на весьма, на мой взгляд, привлекательную недвижимость, которую я заметил на Гранд-Айленде.

Пилот – немолодой рыжий мужчина, показавшийся Курцу похожим на актера Кена Тоби, ответил:

– Это будет чартерный полет. А мы занимаемся туристскими прогулками. Расценки изрядно различаются. Плюс к тому совершенно дерьмовая погода с налетающим один за другим снежными зарядами. ФАА[29] не нравится, когда мы катаем туристов при не слишком хорошей видимости или при реальной опасности обледенения.

Курц протянул ему двести долларов, которые позаимствовал у Арлены.

– Вы готовы лететь? – спросил пилот.

Курц накинул на плечо ремень кофра и кивнул.

С высоты в тысячу футов расположение поместья Гонзаги просматривалось великолепно. Курц отщелкал две кассеты черно-белой пленки.

Направляясь обратно в Буффало, он позвонил Анжелине Фарино Ферраре по частной линии.

– Нам необходимо поговорить конфиденциально, – сказал он. – Долго и не спеша. Лично.

– Но как нам это сделать? – спросила женщина. – Ко мне теперь приставили дополнительно еще двух кретинов.

– Ко мне тоже, – ответил Курц, ничего не уточняя. – А как вы поступаете, когда хотите перепихнуться с каким-нибудь парнем?

Наступило долгое молчание. В конце концов женщина сказала:

– Я думаю, этот вариант может подойти.

Курц ждал.

– Я привожу их сюда, – сказала она после следующей паузы. – В пентхаус на побережье.

– А где вы их подцепляете?

– В баре, куда я хожу, или в фитнес-клубе, – ответила она.

– Какой фитнес-клуб?

Она назвала.

– Из дорогих, – заметил Курц. – Воспользуйтесь телефоном, который я вам дал, позвоните туда и закажите для меня гостевой билет на час. Надеюсь, ваши жлобы не видели моих фотографий?

– Их не видел никто, кроме меня, – ответила Анжелина.

– Вас и тех парней, которых вы нанимаете, чтобы убить меня.

– Да, – согласилась она.

– Когда ваши телохранители докладывают Малышу Героину? – спросил Курц.

– Почти уверена, что по средам и субботам, если не происходит ничего по-настоящему необычного, – ответила Анжелина.

– В таком случае у нас есть в запасе несколько дней, – сказал Курц. – Если только они не сочтут необычным то, что вы тащите в постель незнакомого человека.

На сей раз промолчала Анжелина Фарино Феррара.

– И что, ваши Твидлди и Твидлдам[30] тоже занимаются вместе с вами? – осведомился Курц.

– Они остаются в зале для тяжелой атлетики, откуда могут следить за мной через стекло, – сказала Анжелина. – Но я не позволяю им быть рядом. – Она минуту помолчала. – Как я понимаю, Курц, нам с вами необходимо обнаружить в себе внезапно вспыхнувшее взаимное влечение, да?

– Там посмотрим. По крайней мере, в клубе здоровья у нас найдется возможность поговорить.

– Я хочу, чтобы вы вернули мое имущество.

– Ну, одну из этих штук вы, может быть, и не захотите оставить у себя, – ответил Курц. – Я сегодня уделил ее небольшую часть одному представителю коренных обитателей Америки.

– Погано, – заметила Анжелина. – Но я все равно хочу иметь ее у себя.

– Дорога как память? – поинтересовался Курц.

– Итак, все-таки будем ли мы с вами при встрече в клубе здоровья изображать неожиданно вспыхнувшую страсть?

– Кто знает? – сказал Курц, хотя он совершенно не планировал на завтра посещение штаб-квартиры Фарино на побережье озера. Но если ей не придет в голову прикончить его в клубе здоровья, ему, возможно, потребуется провести с нею больше времени, если его план относительно Гонзаги окажется осуществимым.

– Предположим, что в этой параллельной вселенной нам удастся сделать то, что мы затеваем, – стояла на своем Анжелина. – В таком случае, когда придет время ехать в пентхаус, вы отправитесь со мной и «мальчиками» или же воспользуетесь своей машиной?

– Своей, – ответил Курц.

– Вам потребуется автомобиль поприличнее и более пристойная одежда.

– Скажите им, что вы занимаетесь благотворительностью, – сказал Курц и отключил телефон.

Позже вечером Арлена привезла Курца обратно к бару, гордо именовавшему себя таверной «Красная дверь». Ему пришлось долго стучать в дверь черного хода, прежде чем бармен впустил его – только для того, чтобы убедиться в том, что Брубэйкер и Майерс покинули свой пост, а его «Вольво» сильно ободран с водительской стороны. Очевидно, кто-то из детективов заглянул в бар, увидел, что Курц исчез, и выразил свое недовольство этим фактом в истинно профессиональной форме.

– Защищать и служить, – пробормотал Курц.

В Локпорт он ехал, внимательно проверяя, нет ли за ним «хвоста». Но к нему никто не цеплялся. У этих копов цепкость хуже, чем у использованного скотча, – осуждающе подумал Курц.

Проезжая по улице мимо и вокруг дома Рэйчел, он включил электронное устройство, которое было у него с собой, и проверил все «жучки». Донни, как обещал, отсутствовал. Рэйчел находилась дома одна. Было слышно, как работает телевизор – она смотрела «Ловушку для родителей» в версии Хэйли Миллз, – как девочка тихонько напевает себе под нос, и еще раздался один звонок ее подруги Мелиссы, в разговоре с которой Рэйчел подтвердила отсутствие Рафферти. Больше слушать было нечего. Курц счел негромкое пение хорошим признаком, выключил оборудование, завез приемное устройство в офис и вернулся в «Ройял делавер армз».

Пыль в коридоре так и лежала с утра, никем не потревоженная. Повозившись с дверью, он сумел в основном устранить следы посещения полицейских и пристроить на место засов. Курц разогрел себе на электроплитке жаркое и съел его, запивая дешевым вином, купленным по дороге домой. В номере не было телевизора, но Курц имел старенький FM-радиоприемник, похожий спереди на радиаторную решетку автомобиля. Он настроил приемник на лучшую в Буффало радиостанцию, передававшую джаз и блюз, и слушал музыку, читая роман под названием «Ада».

По комнате гуляли сквозняки; казалось, холодный ветер врывался сквозь покрытые растрескавшейся штукатуркой стены и просачивался сквозь пол. К десяти вечера Курц настолько замерз, что проверил свои замки, задвинул засов, разложил диван, превратив его в кровать, почистил зубы, удостоверился в том, что его 40-дюймовый «смит-вессон» и два 45-дюймовых пистолета Фарино Феррары лежат под рукой, и уснул.

ГЛАВА 13

– Часто бываете здесь? – спросил Курц.

– Идите на хрен.

Он и Анжелина Фарино Феррара шагали по одинаковым «бегущим дорожкам», установленным параллельно на тиковом полу в окруженном зеркалами главном зале «Спортивного клуба Буффало». Ее телохранители находились в смежном зале для силовых упражнений. Через стеклянную стену было хорошо видно, как парни выжимают тяжелые штанги и хвастаются друг перед другом своими блестящими от пота мышцами, но звуки оттуда не доносились. Кроме Курца и Анжелины, в зале никого не было.

– Вы принесли мои вещи? – спросила она. Курц был одет в мешковатый спортивный костюм, явно отставший от той моды, которой придерживались завсегдатаи клуба, зато Анжелина облачилась в фешенебельное обтягивающее трико, благодаря чему сразу было видно, что она не вооружена.

Курц пожал плечами и перевел тренажер на более быстрое движение. Анжелина установила ту же скорость.

– Я хочу получить эти две штуковины назад. – Она дышала и говорила легко, но на коже уже блестели капельки пота.

– Принято к сведению. – Курц мельком глянул на телохранителей. – Кто-нибудь из них чего-нибудь стоит?

– Вы о «мальчиках»? Марко ничего себе. А Лео – это пустая трата денег Стиви.

– Лео – это тот, у которого губы купидона и треугольный торс?

– Он самый.

– Это ваши главные сопровождающие?

– «Мальчики»? Только они находятся возле меня все время, но Стиви подключил к работе еще восьмерых новых парней. Они хорошо знают свое дело, но не болтаются за пределами прибрежного парка. Но разве вы хотели узнать подробности моей защиты или же то, как организована оборона Гонзаги?

– Ладно. Так как насчет людей Гонзаги? Сколько их? Есть ли среди них мастера своего дела? И кто еще обычно находится в его крепости? Как часто он выходит из нее?

– В последнее время он оттуда почти не выходит. И никогда нельзя сказать заранее, когда он это сделает. – Анжелина увеличила скорость движения и угол подъема своего аппарата. Курц последовал ее примеру. Теперь им нужно было говорить немного громче, чтобы слышать друг друга сквозь шум приводов. – Эмилио держит в крепости двадцать восемь человек, – сказала она. – Девятнадцать из них – это ударная сила. Довольно толковые, хотя должны были растерять форму, безвылазно сидя там и охраняя его жирную задницу. Остальные – это повара, горничные, лакеи, иногда его менеджер, всякие техники…

– Сколько вооруженных бывает в главном доме, когда вы туда приезжаете?

– Я обычно вижу восьмерых. Двое нянчатся с «мальчиками» во внешнем вестибюле. Четырех телохранителей Эмилио берет с собой, чтобы они изображали из себя лакеев во время ленча. Еще несколько человек шатаются по дому.

– А остальная охрана?

– Двое находятся в проходной у ворот. Человека четыре – в стоящем отдельно центре охраны, где установлены мониторы видеокамер. Трое чаще всего шляются со сторожевыми собаками. И двое с рациями объезжают периметр на джипах.

– Что представляют собой остальные?

– Только слуги, о которых я уже говорила, и случайные посетители, которых направляет его адвокат и какие-нибудь другие люди. Когда я приезжала туда на ленч, никого из них там ни разу не было. Никаких родственников. Его жена умерла девять лет назад. У Эмилио есть тридцатилетний сын, Томa, он живет во Флориде. Предполагалось, что ребенок унаследует бизнес, но шесть лет назад его лишили наследства, и он знает, что стоит ему еще раз появиться в штате Нью-Йорк, как ему свернут шею. Он педик. Эмилио не любит педиков.

– Откуда вы все это знаете? Я имею в виду – об организации охраны.

– В первый мой приезд туда Эмилио устроил для меня экскурсию.

– Не самый умный поступок.

– Я думаю, что он хотел поразить меня неприступностью своей персоны и крепости. – Анжелина установила тренажер на самый быстрый темп. Она решила, что пора побежать всерьез.

Курц переставил регулятор в такое же положение. Несколько минут они бежали в тишине.

– И какой же у вас план? – наконец поинтересовалась она.

– А вы предполагаете, что у меня есть план?

Она метнула в него поистине сицилийский по ярости взгляд.

– Да, я предполагаю, что у вас есть какой-то поганый план.

– Я не убийца, – сказал Курц. – Я только посредник и нанимаю убийц для других.

– Но вы собираетесь убить Гонзагу.

– Вероятно.

– Но вы же не можете всерьез рассчитывать разделаться с ним в его крепости.

Курц сосредоточился на дыхании и теперь бежал молча.

– Ну, как вы думаете попасть к нему туда? – Анжелина стряхнула капельку пота, повисшую над левым глазом.

– Гипотетически? – уточнил Курц.

– Хотя бы и так.

– Вы обращали внимание, что приблизительно в полумиле к югу от крепости идут дорожные работы?

– Да.

– Видели бульдозеры, и огромные грейдеры, и скреперы, которые половину времени стоят там без движения?

– Да.

– Если бы кто-нибудь угнал одну из самых больших машин, он мог бы вышибить ворота, проложить себе дорогу до главного дома, перестрелять там всю охрану и попутно зашибить Гонзагу.

Анжелина нажала на кнопку «стоп» и некоторое время бежала, замедляя движение в соответствии с торможением тренажера.

– Вы что, действительно такой дурак?

Курц продолжал бег.

Она взяла лежавшее у нее на плечах полотенце и вытерла лицо.

– Вы умеете водить эти огромные «катерпиллеры»?

– Нет.

– Вы хотя бы знаете, как их заводят?

– Нет.

– А у вас есть знакомые, которые умеют с ними обращаться?

– Вполне возможно, что нет.

– Вы украли эту дурацкую идею из дурацкой киношки Джекки Чана, – сказала Анжелина, сходя с тренажера.

– Я и не знал, что фильмы Джекки Чана показывают на Сицилии и в Италии, – ответил Курц, выключая свой аппарат.

– Фильмы Джекки Чана показывают везде. – Анжелина вытирала полотенцем ложбинку между грудями. – Вы не собираетесь рассказывать мне о своем плане, я вас правильно поняла?

– Да, – подтвердил Курц. Он снова взглянул на «мальчиков», которые только что закончили выжимать штангу лежа, а теперь бахвалились друг перед другом, подкидывая одной рукой гирю. – Все было просто замечательно. И мне кажется, наше взаимное влечение растет, так что скоро вы сможете пригласить меня к себе домой. Не встретиться ли нам завтра, где-нибудь и когда-нибудь?

– Идите на хрен.

В воскресенье утром Джеймс Б. Хансен вместе со своей женой Донной и пасынком Джейсоном посетил раннюю церковную службу, затем отправился вместе с семьей в излюбленное заведение на Шеридан-драйв, где готовили замечательные блинчики, после чего вернулся домой, а жена с сыном поехали к ее родителям в Чиктовагу. Наступило время, которое Хансен еженедельно посвящал личным размышлениям. Он редко позволял себе нарушение установленного правила.

В подвале не разрешалось бывать никому, кроме самого Хансена. Только у него одного имелся ключ от его частной оружейной комнаты. Донна никогда не видела эту комнату изнутри, даже во время ремонта, когда они около года тому назад переехали в этот дом, а Джейсон знал, что любая попытка проникнуть в личную оружейную комнату отчима повлечет за собой суровое телесное наказание. Сбережешь розгу – испортишь ребенка, эта библейская заповедь неукоснительно соблюдалась в доме капитана отдела по расследованию убийств Роберта Г. Миллуорта.

Оружейная комната охранялась стальной дверью с электронным замком, имевшим шифр, очень сильно отличавшийся от тех, которые использовались в контролировавшей другие части дома системе безопасности, и вдобавок самым обычным замком с цифровым кодом. Сама комната отличалась спартанским убранством: в ней имелся металлический стол, вдоль одной из стен выстроились книжные полки, на которых располагалась литература, необходимая офицеру правоохранительных органов, за запертыми дверцами из небьющейся пластмассы хранилась принадлежавшая Хансену коллекция дорогих ружей, освещенных галогеновыми лампами. В северную стену был вмурован большой сейф.

Хансен отключил третью систему безопасности, набрал надлежащий код и извлек похожий на портфель-»дипломат» титановый ящичек, который хранился в сейфе вместе с акциями, другими ценными бумагами и документами и коллекцией серебряных крюгеррандов.[31] Вернувшись к столу, он открыл ящичек и принялся просматривать в мягком свете ламп, освещавших шкаф с оружием, его содержимое.

Две недели тому назад появился новый сувенир – тринадцатилетняя девочка из Майами, кубинка, имя которой он так и не узнал, подцепив ее наугад неподалеку от тех мест, где несколько лет назад жила маленькая Элайан Гонсалес. Она шла под номером двадцать восемь. Хансен пробежал взглядом фотографии, которые он сделал «Поляроидом», пока она была все еще жива – и позже. Он на несколько секунд задержал взгляд лишь на единственной фотографии, где сам находился в кадре вместе с нею – он всегда делал только один такой снимок, – а затем продолжил изучение своей коллекции. Он заметил, что в последние годы, двенадцати-четырнадцатилетние девочки оказывались более зрелыми, чем девочки времен его детства. Хорошее питание, говорили специалисты, но Джеймс Б. Хансен отлично знал, что это была работа дьявола, который, превращая этих детей в сексуальные объекты быстрее, чем в предыдущие десятилетия и столетия, стремился к тому, чтобы они раньше начинали соблазнять мужчин.

Но настоящих детей в его коллекции из двадцати восьми Избранных не имелось. Хансен твердо знал, что там были одни только демоницы, не божьи создания, а порождение Врага. Знание, которое открылось Хансену, когда ему перевалило за двадцать – что бог даровал ему особую способность, второе зрение, позволяющее ему отличать человеческих девочек от молодых демонов в человеческом облике, – именно оно позволило ему выполнять предопределенную для него задачу.

Глаза этой, последней, девочки, после того как он задушил ее, смотрели в камеру с выражением удивления и ужаса – удивления, вызванного тем, что ее все же распознали, и ужаса, порожденного осознанием того, что она выбрана, чтобы попасть в число Избранных. Хансен хорошо это знал – точно так же смотрели и остальные двадцать семь.

Он всегда отводил себе на рассматривание фотографий ровно один час. Являя собой пример самодисциплины, отличавшей его от всех безмозглых психопатов, которыми наводнен мир, Хансен никогда не оставлял никаких сувениров, кроме фотографий, сделанных «Поляроидом». Он никогда не онанировал и не пытался каким-либо иным способом возвратить возбуждение, которое испытывал, осуществляя реальное Избрание. В этот час раздумий и анализа сделанного он должен был напомнить себе о серьезности возложенной на него земной миссии, и ничего больше.

Когда час истек, Хансен запер титановый чемоданчик, убрал его в сейф, окинул любовным взглядом свою коллекцию ружей, на которых играли блики от света галогеновых ламп, и покинул оружейную комнату, набрав запирающий шифр и включив специальную сигнальную систему. Он всегда делал это очень внимательно. До возвращения Донны и Джейсона от ее родителей оставалось еще два или три часа. Хансен рассчитывал провести это время за чтением Библии.

Дональд Рафферти возвратился в Локпорт в воскресенье вечером, очевидно, утомленный после уик-энда, проведенного с Ди-Ди, его любовницей номер два. Курц сидел в машине в конце улицы и слушал, что происходило в доме Рафферти.

– Эта девчонка – как ее звать, Мелисса, что ли? – она была здесь в этот уик-энд, пока я уезжал? – Язык Рафферти заплетался, а голос выдавал сильную усталость.

– Нет, папа.

– Ты врешь!

– Нет. – Курц отчетливо слышал тревогу в голосе Рэйчел.

– А как насчет мальчишек?

– Мальчишек?

– Кто из мальчишек был здесь в мое отсутствие, черт возьми?!

Курц знал из подслушанных телефонных разговоров, что Рэйчел действительно не разговаривала с мальчиками в отличие от Кларенс Клейгман, вместе с которой занималась в оркестре. Она ни за что не пригласила бы мальчика к себе домой.

– Какие мальчишки были у тебя здесь? Говори чистую правду, а не то я выколочу ее из тебя!

– Никаких мальчишек, папа. – Голос Рэйчел немного дрожал. – Хорошо прошла командировка?

– Не пытайся нае…ть меня и увести разговор в сторону! – Рафферти все еще был изрядно пьян.

Следующую минуту в наушниках слышалось только шипение, сквозь которое прорывался негромкий стук. Скорее всего, это Рафферти шарил по кухне, отыскивая очередную бутылку.

– Мне нужно закончить уроки, – сказала Рэйчел. Курц знал, что все уроки она сделала еще в субботу утром. – Я буду наверху. – Через установленный в коридоре «жучок» Курц услышал, как Рэйчел осторожно прикрыла дверь, стараясь, чтобы замок не слишком громко щелкнул, а затем послышались неверные шаги Рафферти, который вскарабкался по лестнице и принялся раздеваться, разбрасывая одежду перед ванной.

Валил густой снег. Курц позволил ему полностью закрыть ветровое стекло, а сам сидел, слушая через наушники случайные шумы.

Эта неделя не казалась многообещающей. Курц придерживался в жизни очень немногочисленных правил, и, пожалуй, к их числу относилось условие не иметь врагов у себя за спиной. А на этой неделе он оставил за спиной двух человек, которые желали причинить ему как можно больше зла – Большого Зануду Красного Ястреба и этого умирающего парня, Джонни Норса. В обоих случаях прикончить их было бы более хлопотным делом, чем оставить в живых: Большой Зануда не мог не понимать, что для него лучше было тихонько валяться в больнице, чем строить козни Курцу, а Джонни Норс понятия не имел, кто такие были Курц и Анжелина или же в каких отношениях Курц мог быть с Эмилио Гонзагой. Курц помнил почти непристойное стремление Норса цепляться за последние крохи жизни и чувствовал себя гарантированным от попыток умирающего связаться с Гонзагой и сообщить о посетителях. Но девиз Курца всегда гласил: «Зачем рисковать, если можно выиграть заезд одним рывком». И все же в этих случаях возиться с трупами было бы куда опаснее, чем выгадывать шансы.

Однако оставлять за собой необрубленные концы – вредная привычка, а в настоящее время Курц не мог позволить себе никаких вредных привычек.

Джо Курц знал, что главной его силой за все минувшие двенадцать лет, помимо терпения, было умение выживать. Не имея минимальных навыков выживания, было бы невозможно прожить более десяти лет в тюрьме строгого режима и не быть ни изнасилованным, ни убитым – или и то и другое вместе. Курц сумел избежать фетвы, объявленной против него бандой «Мечети» блока «Д», когда там пришли к убеждению в том, что именно он убил чернокожего головореза по имени Али. Это случилось за год до досрочного освобождения Курца. А вернувшись прошлой осенью в Буффало, Курц успел приобрести себе злейших врагов в лице еще одной негритянской банды – «Благотворительного клуба Сенека-стрит», – твердо уверенной в том, что он сбросил в Ниагарский водопад их предводителя, психопата-наркодилера Малькольма Кибунта.

Полицейские, преследовавшие его – Брубэйкер и Майерс, – не сомневались в том, что Джо Курц застрелил продажного детектива из отдела по расследованию убийств по имени Хэтуэй, невзирая на полное отсутствие улик, подтверждающих это мнение. Курц знал, что подозрения Брубэйкера подпитывал из Аттики Стив Фарино, который должен был по гроб жизни питать благодарность к Курцу, самым натуральным образом несколько раз спасшим его задницу от Али. О размере его благодарности можно было судить теперь по третьеразрядным наемным убийцам, которых Малыш Героин нанимал, чтобы разделаться с ним.

Курц сомневался в том, что Брубэйкер и Майерс попытаются сами убить его, но рано или поздно они задержат его с оружием, а это будет означать снова тюрьму и неизбежное исполнение всех вынесенных Курцу смертных приговоров.

А еще существовали семейства Фарино и Гонзага. Нельзя задеть – а тем более убить – парня, занимающего более или менее видное положение, и не поплатиться за это. Таков был один из последних, сохранявших силу принципов ослабевшей мафии. И хотя Курц не был впрямую причастен к расстрелу дона Фарино, его дочери, его адвоката и его телохранителей минувшей осенью, ему от этого было ничуть не лучше. Малыш Героин знал, что Курц не убивал его родственников, так как он сам отдал приказ их убить, но Малыш Героин знал также и о том, что во время их гибели Курц находился в имении Фарино. Джо Курцу известно слишком много, чтобы его можно было оставить в живых.

Теперь Анжелина Фарино Феррара пыталась использовать Курца для устранения Гонзаги. Курц не выносил попыток использовать себя, такое положение было для него едва ли не самым ненавистным на свете, но в сложившейся ситуации эта женщина имела рычаги, чтобы надавить на него. Он просидел одиннадцать с половиной лет в Аттике за убийство убийц Сэм, он вытерпел этот срок, потому что дело того стоило – Саманта Филдинг была его партнершей во всех отношениях, – но теперь выяснилось, что эти годы пропали впустую. Если убить Сэм приказал Эмилио Гонзага, значит, Гонзага должен умереть. И умереть как можно скорее, поскольку после того, как Гонзага к концу лета подчинит себе Семью Фарино, он сделается почти неуязвимым.

Если бы Анжелина действительно желала смерти Курца, то ей было бы достаточно сказать об этом Гонзаге. Через час по его душу отправилось бы полсотни бандитов.

Но у нее имелись свои собственные планы и сроки. Именно поэтому Курц позволял ей использовать себя. Смерть Гонзаги устраивала их обоих – но что дальше? Женщина не могла стать доном. Малыш Героин все равно остался бы прямым наследником того, что осталось от некогда могучей Семьи Фарино. Хотя без купленных Гонзагой судей и связей в комиссии по досрочному освобождению Малыш Героин мог заторчать в тюрьме строгого режима еще на немалое количество лет.

В чем же заключался план Анжелины? Просто держать братца в тюрьме, пока она будет устранять своего насильника Эмилио Гонзагу и пытаться взять в свои руки более или менее крепкую власть? Если так, то план очень опасный, и не только потому, что в случае неудачи покушения гнев Гонзаги будет ужасным, но и потому еще, что в конечном счете в игру вступят другие семейства – почти наверняка за счет Анжелины, – а Малыш Героин уже продемонстрировал готовность, а вернее сказать, стремление повыгоднее продать свою сестру.

Но если бы ей удалось возложить ответственность за убийство Гонзаги на этого крикуна, этого недоделанного парня, этого сумасшедшего Джо Курца… Такой сценарий, пожалуй, действительно мог сработать, особенно если Джо Курц сам будет мертв до того, как наемные убийцы, посланные Малышом Героином или Гонзагой, или люди из нью-йоркских семей сумеют добраться до него.

Да, умение выживать было сильной стороной Джо Курца, но он все хуже и хуже представлял себе, каким образом сможет сделать все, что был обязан сделать, а после всего выбраться из этой передряги живым.

И ведь оставалась еще история с Фрирсом и Джеймсом Б. Хансеном. И Дональд Рафферти. И Арлена, которой требовалось 35 000 долларов, чтобы расширить их бизнес.

Внезапно у Курца резко заболела голова.

ГЛАВА 14

– Вы принесли тридцать пять тысяч для «Свадебных колоколов» точка com? – спросила Арлена, как только Курц вошел в дверь.

Утро было отнюдь не ранним. Брубэйкер и Майерс сопровождали его от «Ройял делавер армз» и теперь торчали на улице – Брубэйкер сидел в автомобиле без номеров в конце переулка, наблюдая за черным ходом, а Майерс стоял на посту перед входом в офис, заодно держа под контролем заброшенный видеомагазин, расположенный наверху.

– Еще нет, – ответил Курц. – А вы не забыли попросить Грега пригнать сюда старый «Харлей» Алана?

Арлена кивнула и взмахнула правой рукой. Дым сигареты завился в спираль.

– Вообще-то меня гораздо больше интересует новое помещение для офиса. У вас сегодня найдется время?

– Посмотрим. – Курц окинул взглядом кучку папок и пустых конвертов экспресс-почты, лежавшую на его столе.

– Я получила их около часа назад, – доложила Арлена. – Досье Хансена из чикагского дела об убийстве Фрирс, дело из Атланты, с точно таким же modus operandi,[32] и еще из Хьюстона, Джексонвилля, Олбани и Колумбуса, штат Огайо. Оставшиеся четыре еще не прибыли.

– Вы их читали?

– Просмотрела.

– Что-нибудь нашли?

– Да, – ответила Арлена. Она с сосредоточенным видом стряхнула пепел с сигареты. – Могу держать любое пари, что мы – единственные, кто когда-либо взглянул одновременно на все эти убийства семей. Или хотя бы на два из них.

Курц пожал плечами:

– Несомненно. Каждый раз местные копы рассматривали случившееся как убийство местным психом своего семейства, и притом обнаруживали в сожженном доме труп убийцы. Каждое дело было, как положено, открыто и закрыто. С какой стати они должны сопоставлять его с другими случаями, о которых они даже слыхом не слыхивали?

Арлена улыбнулась. Курц повесил куртку, поправил засунутую за пояс кобуру с 40-дюймовым «СВ» и принялся за чтение.

Всего через пять минут он обнаружил то, что искал.

– Зубной врач, – сказал он. Арлена кивнула.

В каждом из убийств/самоубийств идентификация обожженного тела убийцы осуществлялась по татуировкам, драгоценностям, старым шрамам в атлантском случае – но прежде всего по зубным картам. В трех случаях – Фрирс/Хансен (Чикаго), Мерчисон/Кэйбл (Атланта), Уайттекер/Сешн (Олбани) – оказывалось, что дантист убийцы живет в Кливленде.

– Говард К. Конвей, – сказал Курц.

Глаза Арлены ярко блестели.

– А вы видели подписи дантистов в других делах?

Настала очередь Курца кивнуть. Различные имена. Но все из Кливленда. И почерк тот же самый.

– Может быть, наш доктор Конвей просто лечит зубы всем психопатам страны. Возможно, он был дантистом и Теда Банди.

– Угу. – Арлена погасила сигарету и подошла к столу Курца. – А как насчет других примет, по которым проводилось опознание? Татуировка в случае убийства Хансенов. Шрам в случае Уайттекера.

– Я предполагаю, что Хансен сначала находит себе замену для пожара – какого-нибудь бродягу, или мужчину-проститутку, или кого-нибудь еще, кто подвернется под руку, убивает его, сохраняет труп, а потом делает себе соответствующее украшение. Если у трупа есть татуировка, он рисует себе такую же и демонстрирует всем и каждому. Какая разница. Ведь это всего лишь на несколько месяцев.

– Иисус!

– Мне потребуются его теперешние… – начал Курц.

Она вручила ему визитную карточку со служебным адресом доктора Говарда К. Конвея.

– Я позвонила туда утром и попыталась договориться о приеме, но оказалось, что доктор Конвей почти полностью отошел от дел и не принимает новых пациентов. К телефону подошел какой-то человек помоложе и шуганул меня. Я обнаружила упоминания о докторе Конвее, относящиеся к самому началу пятидесятых, так что этот тип должен быть древним стариком.

Курц смотрел на фотографии убитых девочек.

– Почему Хансен все эти годы оставлял Конвея в живых?

– Я думаю, лишь потому, что иметь с ним дело легче, чем каждый раз отыскивать нового дантиста. Плюс к тому зубные карты, вероятно, куда старше, чем тот образ, которым Хансен, как бы его ни звали в этот период, пользуется. Если бы у их убийцы имелась зубная карта, заведенная всего лишь несколько месяцев назад, это было бы очень странно, настолько странно, что наверняка заметили бы даже местные копы.

– А им не должно показаться странным, что кто-то, живущий в Хьюстоне, или Олбани, или Атланте, ездит лечить зубы в Кливленд?

Арлена пожала плечами:

– Все психи приезжают из Кливленда за год или два до убийств. Так что у местных полицейских нет никаких причин удивляться этому.

– Нет.

– И что вы собираетесь делать, Джо? – В голосе Арлены прозвучал сарказм, который ему очень редко приходилось слышать в те годы, когда он был частным детективом.

Он посмотрел на нее.

– Часто бываете здесь? – спросил Курц.

Анжелина Фарино Феррара лишь вздохнула. Сегодня они вдвоем занимались в атлетической комнате, а «мальчики» по другую сторону стекла вяло перебирали ногами на бегущих дорожках.

Курц и Арлена выбрали для своего офиса подвал видеомагазина, потому что помещение было дешевым и еще потому, что из него имелось несколько выходов: черный ход в переулок, дверь на лестницу, ведущую наверх, в несуществующий более видеомагазин, и боковая дверь в заброшенный за непригодностью большой гараж. Торговцам наркотиками, занимавшим это место, пока наверху существовал магазин, очень нравилось иметь много выходов. Нравилась эта особенность помещения и Курцу. Когда он полчаса назад покидал офис, ему было совсем нетрудно это сделать.

«Харлей» покойного мужа Арлены стоял на нижнем этаже прямо за металлической дверью. Грег оставил шлем на руле и ключи в замке зажигания. Курц снял машину с упора, завел мотор, проехал по наклонным пандусам вверх на наземный этаж пустого гаража и выскользнул через массивное заграждение, которое соорудили, чтобы никто не вздумал заехать на машине с Маркет-стрит внутрь. Детектив Брубэйкер, возможно, все еще караулил переулок, а детектив Майерс – улицу, но за выездом из гаража на Маркет-стрит не следил никто. Стараясь как можно осторожнее ехать по заснеженным и обледенелым улицам, то и дело напоминая себе, что он не садился на мотоцикл лет пятнадцать, если не больше, Курц поехал в клуб здоровья.

В данный момент он упражнялся на тренажере для жима от груди с весом в двести фунтов. Он сделал двадцать три движения, когда Анжелина сказала:

– Вы рисуетесь.

– Совершенно верно.

– Уже можно остановиться.

– Благодарю вас. – Он опустил груз и оставил его в таком положении. Анжелина работала с пятнадцатифунтовыми гантелями. Бицепсы у нее были женственными, но вполне рельефными. Поблизости не было никого, кто мог бы их услышать.

– Когда вы в следующий раз завтракаете с Гонзагой на этой неделе?

– Завтра, во вторник. А потом еще раз в четверг. Вы принесли мои вещи?

– Нет. Расскажите мне, как все проходит, когда вы с «мальчиками» отправляетесь на этот ленч. – В зале неподалеку одна от другой висели две боксерских груши – большой тяжелый мешок и легкая груша на эластичных растяжках. Курц надел перчатки и принялся колошматить тяжелый мешок.

Анжелина положила гантели и подошла к скамье, чтобы сделать несколько отжиманий.

– Автомобиль доставляет нас на Гранд-Айленд…

– Ваш автомобиль или Гонзаги?

– Его.

– Сколько там еще людей, кроме водителя?

– Один. Азиат, прирожденный и очень квалифицированный убийца по имени Мики Ки. Но водитель тоже вооружен.

– Что вы можете рассказать мне об этом Ки?

– Он из Южной Кореи. Прошел подготовку в их специальных силах – нечто вроде «зеленых беретов», скрещенных со Смершем. Я думаю, что он получил большой практический опыт, убивая агентов, засланных из Северной Кореи, людей, неугодных режиму, и тому подобное. На сегодня он, вероятно, самый квалифицированный убийца во всем штате Нью-Йорк.

– Когда вы едете на ленч, они заезжают за вами в вашу башню на побережье?

– Да.

– Вас обыскивают перед отъездом?

– Нет. У «мальчиков» оружие отбирают в проходной. Затем нас везут дальше. На входе в главный дом стоит металлодетектор – он спрятан, но он есть, – а затем меня в особой комнате обыскивает женщина, и лишь потом меня допускают к Эмилио. Я полагаю, они боятся, что я проникну к нему со шляпной булавкой или чем-нибудь еще в этом роде.

– Шляпной булавкой… – повторил Курц. – А вы старше, чем кажетесь на вид.

Анжелина как будто не услышала его слов.

– «Мальчики» сидят на диване в вестибюле, и жлобы Гонзаги следят за ними. А когда мы уезжаем, «мальчикам» возвращают оружие.

– Хорошо, – сказал Курц. Он сосредоточился и несколько минут яростно лупцевал мешок. Когда он опустил руки, Анжелина протянула ему полотенце и бутылку с водой.

– У вас был такой вид, будто вы всерьез вознамерились разделаться с мешком, – сказала она.

Курц отхлебнул из бутылки и вытер пот с век.

– Завтра я поеду вместе с вами к Гонзаге.

Губы Анжелины Фарино Феррара побелели.

– Завтра? Вы собираетесь попытаться завтра убить Эмилио? И меня заодно? Вы просто долбаный псих!

Курц покачал головой:

– Я всего лишь хочу побывать там в качестве одного из ваших телохранителей.

– Ого-го! – Она замотала головой так, что в стороны полетели капли пота. – Они позволяют мне брать с собой только двух парней, Марко и Лео, такое было условие.

– Я знаю. Я поеду вместо одного из них.

Анжелина оглянулась через плечо на «мальчиков», которые сидели в соседнем зале и смотрели телевизор.

– Которого?

– Я не знаю. Решим ближе к делу.

– Они с подозрением отнесутся к новому охраннику.

– Именно поэтому я и хочу поехать завтра. В таком случае в четверг я уже буду им знаком.

– Я… – она осеклась. – У вас есть план?

– Возможно.

– В нем предусмотрены бульдозеры и экскаваторы?

– Пожалуй, что нет.

Анжелина потерла подбородок кулаком.

– Мы должны это обсудить. Не могли бы вы прийти в пентхаус сегодня вечером?

– Завтра утром, – ответил Курц. – Сегодня вечером меня не будет в городе.

– Куда, интересно, его черти несут? – спросил детектив Майерс. Они с Брубэйкером провели скучный, бесполезный день на холоде, наблюдая за автомобилем Джо Курца и дверями его офиса, а когда этот сукин сын наконец появился и завел свой ободранный «Вольво», то ублюдок зачем-то повернул на 190-стрит, идущую в сторону южной магистрали I-90. Похоже, он направлялся к шлагбаумам платной автострады, идущей к городу Эри, штат Пенсильвания.

– Какого хрена я должен знать, куда его несет? – огрызнулся Брубэйкер. – Но если он хотя бы высунет нос за черту этого гребаного штата, это будет означать нарушение условий освобождения, и тут-то мы его и поимеем. – Следующие пять минут они ехали в молчании, а затем Брубэйкер фыркнул: – Вот дерьмо!

На последнем повороте перед шлагбаумами автострады I-90 Курц свернул на шоссе 219. Шел снег, начало темнеть.

– Что еще это значит? – скулил Майерс, пока они не спеша катились вслед за Курцем к городу Орчард-Парк. – Здесь когда-то было гнездо Семьи Фарино, но ведь они после возвращения сестрички-монашки перебрались куда-то. Скажешь, не так?

Брубэйкер пожал плечами, хотя он точно знал, где находится новая штаб-квартира Семьи Фарино – в жилом комплексе, носившем название «Прибрежные башни», – так как неподалеку оттуда он еженедельно, каждый вторник, получал жалованье, которое через своего адвоката Альберта Белла платил ему Малыш Героин. Брубэйкер понимал, что Майерс подозревает его в том, что он получает деньги от Фарино, но не знает этого наверняка. Если бы Майерс знал точно, то он захотел бы получить то же самое, а Брубэйкер не любил делиться.

– Почему бы нам не тормознуть Курца нынче вечером? – осведомился Майерс. – У меня есть, что ему подбросить, на тот случай, если он не вооружен.

Брубэйкер покачал головой. Около парка «Каштановые горы» Курц свернул направо, и следовать за его «Вольво» в темноте и при сильном снегопаде по двухрядной дороге, на которой вдобавок было довольно оживленное движение и то и дело попадались различные знаки, ограничивающие проезд, стало еще труднее.

– Здесь мы за пределами нашей юрисдикции, – ответил он. – Если мы возьмем его здесь, то потом адвокат Курца может истолковать это как преследование.

– Наплевать на это. Мы найдем вполне правдоподобную причину.

Брубэйкер снова покачал головой.

– Тогда давай просто положим на все это дерьмо, – сказал Майерс. – Все это – онанизм какой-то, пустая трата времени.

– Скажи это Джимми Хэтуэю, – ответил Брубэйкер, призывая себе на помощь имя полицейского, убитого четырьмя месяцами ранее при таинственных обстоятельствах. Хэтуэй, который уже давно был сукой Фарино, накануне вечером позвонил Малышу Героину и сказал, что отправляется следить за Курцем, и в ту же ночь детектива убили. Брубэйкер знал об этом звонке. Хэтуэй тогда пытался заработать премию, назначенную за голову Джо Курца.

– Наплевать мне на Джимми Хэтуэя, – сказал Майерс. – Я никогда не любил этого зас…ца.

Брубэйкер окинул напарника яростным взглядом:

– Пойми, как только Курц выедет из штата, мы задержим его за нарушение режима условного освобождения.

Майерс ткнул пальцем, указывая на два автомобиля, отделявшие их машину от «Вольво».

– Выедет из штата? Да этот подонок не собирается выезжать даже из округа. Смотри, он поворачивает обратно, в сторону Хамберга.

Брубэйкер достал сигарету и закурил. Теперь, когда совсем стемнело, следить за Курцем стало по-настоящему трудно.

– Если ты так хочешь сделать его, – продолжал Майерс, – давай тормознем его завтра в городе. Сунем ему в карман пушку, выколотим из него все дерьмо и представим в окружной суд.

– Да, – сказал Брубэйкер. – Да. – Он развернул машину и покатил в направлении шоссе 219 и автострады на Буффало.

ГЛАВА 15

Как только Курц удостоверился в том, что автомобиль без номеров отказался от преследования, он свернул от Хамберга на боковую дорогу, выехал на автостраду, купил билет в кабинке возле шлагбаума и покатил за двести миль в Кливленд.

Приемная, кабинет и дом доктора Говарда К. Конвея находились в старом квартале неподалеку от центра города. Это был район больших старых викторианских[33] особняков, разделенных теперь на квартиры, и больших католических церквей, наглухо запертых в связи с приближением ночи или же совсем закрытых. Итальянцев и поляков, раньше обитавших в старых районах, вытесняли чернокожие, и прихожане либо умирали, либо переселялись в пригороды. Несмотря на новый стадион и музей рок-н-ролла, Кливленд, как и Буффало, представлял собой старый индустриальный город с насквозь прогнившей сердцевиной.

Если поместье Эмилио Гонзаги было крепостью, то дом Конвея представлял собой хотя и небольшой, но неплохо укрепленный форт – его окружал черный железный забор, окна первого этажа были забраны решетками. Во всем старом доме светилось одно-единственное окно на втором этаже. На табличке красовалась надпись: «Доктор стоматологии Г.К.КОНВЕЙ». Курц нажал на ручку калитки – она оказалась незапертой. Это наверняка говорило о том, что ворота соединены с домом системой сигнализации. Он подошел к парадной двери, на которой увидел кнопку звонка и динамик селектора. Курц наклонился к селектору и жалобно застонал в микрофон.

– Что надо? – Голос был молодым – слишком молодым для Конвея – и очень резким.

– У ея оят уы, – простонал Курц. – Мне ужен окъор.

– Что-что?

– Уасая жубая боль.

– Пошел вон! – В динамике щелкнуло, и селектор отключился.

Курц нажал на кнопку звонка.

– Чего еще?!

– У ея страфо оят жуы, – гораздо громче простонал Курц и принялся внятно подскуливать.

– Доктор Конвей не принимает пациентов. – Селектор снова отключился.

Курц восемь раз надавил на кнопку звонка, а потом прижал ее пальцем и больше не отпускал.

Послышался громкий топот – лестница, судя по звуку, была ничем не застелена, – и дверь резко распахнулась на длину цепочки. Стоявший за дверью мужчина был настолько громадным, что почти полностью загораживал падавший изнутри свет, – весом по меньшей мере фунтов триста. Он был молод, лет двадцати пяти, с пухлыми губами купидона и вьющимися волосами.

– Ты глухой, что ли, урод? Я тебе сказал, что доктор Конвей не принимает пациентов. Он больше не работает. Проваливай.

Курц держался за челюсть, пригибаясь, чтобы его лицо оставалось в тени.

– Мне оень нуен уной вач. Мне оень пъохо.

Громила взялся за ручку, чтобы закрыть дверь. Курц быстро вставил ботинок в щель.

– Пъошу ас.

– Ну, гад, смотри, ты сам напросился! – рявкнул парень. Он сорвал цепочку, распахнул дверь и протянул руку, намереваясь схватить Курца за грудки.

Курц точно пнул его в мошонку, перехватил вытянутую руку великана, завернул ее ему за спину и резким движением сломал мизинец.

Когда мужчина закричал, Курц перехватил громилу за указательный палец и отогнул его далеко назад, а руку вывернул так, что ладонь касалась того места, где под толстым слоем мускулов и жира скрывались вершины лопаток.

– Давай-ка поднимемся наверх, – шепотом приказал Курц, вступая в пропахшую капустой прихожую. Пинком ноги он закрыл за собой дверь, повернул охранника и, надавив на палец, заставил верзилу идти по ступенькам.

– Тимми? – донесся со второго этажа дрожащий голос. – Все в порядке? Тимми?

Курц окинул взглядом огромную спину трясущегося, хнычущего гиганта, вернее, сейчас это была просто куча движущегося мяса, которая неверными шагами брела по лестнице перед ним. Тимми?

Площадка второго этажа выходила прямо в освещенную комнату, где в инвалидном кресле сидел старик. Он был лыс, с головой, испещренной пятнами старческой пигментации, его расслабленные ноги покрывал плед, а в руке он держал отливавший синевой револьвер калибра 32.

– Тимми? – тем же дрожащим голосом повторил старик, уставившись на своего телохранителя сквозь очки в старомодной черной оправе с линзами, толстыми, как донышки бутылок.

Курц держал тушу Тимми между собой и дулом револьвера.

– Простите меня, Говард, – выдохнул Тимми. – Он застал меня врасплох. Он… А-а-а-а-а! – Последний звук вырвался у Тимми потому, что Курц отогнул его палец настолько, что этого никто не смог бы вытерпеть.

– Доктор Конвей, – сказал Курц, – нам необходимо поговорить.

Старик оттянул затвор револьвера.

– Вы из полиции?

Курц решил, что вопрос слишком дурацкий для того, чтобы стоило утруждать себя ответом. Тимми попытался согнуться вперед, стараясь ослабить боль в руке и пальце, поэтому Курцу пришлось упереться коленом в жирный зад, чтобы заставить верзилу выпрямиться и снова занять подобающее щиту положение.

– Вы отнего? – спросил старик. Его голос дрожал еще сильнее. Рука, держащая оружие, тоже ходила ходуном.

– Да, – ответил Курц. – От Джеймса Б. Хансена.

Результат оказался таким, будто Курц произнес заклинание. Доктор стоматологии Говард К. Конвей нажал на спусковой крючок 32-дюймового револьвера один, два, три, четыре раза. В обшитой деревянными панелями комнате выстрелы прозвучали громко и резко. В воздухе сильно запахло кордитом. Дантист уставился на револьвер с таким видом, будто оружие стреляло по своей собственной воле.

– А-а-а, черт, – недовольно произнес Тимми и рухнул ничком, гулко ударившись лбом о паркетный пол.

Но еще раньше Курц успел с молниеносной быстротой нырнуть за падающее тело, перекатиться по полу, вскочить и выбить оружие из руки Конвея, прежде чем престарелый дантист смог выпустить пятую и шестую пули. Он схватил старика за отвороты фланелевого халата, поднял с кресла и дважды встряхнул, чтобы убедиться, что под свалившимся при этой процедуре с колен пледом не было спрятано никакого другого оружия.

В дальнем конце комнаты находились высокие, во всю стену, двери, выходившие на узкий балкон. Оттолкнув инвалидное кресло в сторону, Курц пронес пытавшееся отбиваться чучело по комнате, распахнул двери и поднял старика над обледеневшими железными перилами. Очки доктора Конвея сорвались с носа и канули во тьму.

– Не надо… не надо… не надо… не надо… – умоляюще повторял дантист дрожащим голосом.

– Расскажите мне о Хансене.

– Что?.. Я не знаю никакого… ради Христа, не надо. Пожалуйста, не надо!

Курц взмахнул правой рукой, делая вид, что швыряет старика через перила, а левой поймал его за халат. Фланель затрещала, но не разорвалась.

Зубные протезы доктора Говарда К. Конвея соскочили и клацали во рту. Если бы этот дряхлый кусок дерьма не был молчаливым пособником дюжины, если не больше, убийств детей, Джо Курцу, возможно, было бы немного жаль его. Возможно.

– У меня руки замерзли, – шепотом сообщил Курц. – В следующий раз я могу вас и не удержать. – Он снова толкнул дантиста к перилам.

– Все что угодно… Что хотите! У меня есть деньги. У меня много денег!

– Джеймс Б. Хансен.

Конвей с отчаянным выражение лица лишь закивал головой.

– Другие имена, – прошипел Курц. – Карты. Документы.

– В моем кабинете. В сейфе.

– Шифр?

– Тридцать два налево, девятнадцать направо, одиннадцать налево, сорок шесть направо. Умоляю вас, отпустите меня. Нет! Только не бросайте!

Курц приподнял старика и с силой стукнул его костистой и, возможно, лишенной чувствительности задницей о перила.

– Почему вы ничего никому не сказали, Конвей? Почему молчали все эти годы? Погибло столько женщин и детей! Почему вы молчали?

– Он убил бы меня. – Дыхание старика имело запах эфира.

– Да, – согласился Курц. Ему пришлось сделать усилие, чтобы подавить желание сбросить старика вниз на бетонированную террасу с высоты в пятнадцать футов. Сначала бумаги.

– Что мне делать теперь? – Доктор Конвей рыдал, одновременно громко икая. – Куда мне идти?

– Вы можете идти на… – начал было Курц и вдруг заметил, что слезящиеся глаза старика уставились через плечо Курца куда-то вниз, и в них мелькнуло выражение отчаянной надежды.

Он схватил дантиста за халат и развернул, держа перед собой, словно щит, как раз в тот момент, когда Тимми, оставляющий на паркетном полу широкий кровавый след, выпустил последние две пули из револьвера, до которого ему удалось доползти.

Тело Конвея было слишком тощим и хрупким, для того чтобы остановить пулю 32-го калибра, но первая пуля прошла мимо, а вторая угодила Конвею точно в середину лба. Курц пригнулся, но кровь и клочья мозга брызнули лишь из входной раны: навылет пуля не прошла.

Курц бросил труп дантиста на обледеневшем балконе и подошел к Тимми, который продолжал нажимать на курок, щелкая по оставшимся в барабане стреляным гильзам. Не желая прикасаться к оружию даже в перчатках, Курц наступил на руку лежавшего на полу человека так, что тот выпустил револьвер, а потом перевернул Тимми, толкнув его носком ботинка. Две пули из оружия малораспространенного 32-дюймового калибра поразили молодого богатыря в грудь, третья угодила в горло, а четвертая пробила щеку ниже левой скулы. Тимми должен был истечь кровью через считаные минуты, если ему, конечно, немедленно не предоставят квалифицированную медицинскую помощь.

Курц нашел комнату, которая, несомненно, была кабинетом доктора Конвея, не обратил никакого внимания на ряд запертых канцелярских шкафов, нашел большой встроенный в стену сейф, скрытый за картиной, изображавшей обнаженного мужчину, и набрал шифр. Он считал, что Конвей отбарабанил числа слишком быстро и испытывал в этот момент слишком сильное потрясение для того, чтобы лгать, и оказался прав. Сейф открылся с первой же попытки.

В сейфе он обнаружил несколько металлических коробок, в которых содержалось 63 000 долларов наличными, пачки облигаций, множество золотых монет, пачка сертификатов держателя акций, а также толстая канцелярская папка, набитая рентгеновскими снимками зубов, документами медицинского страхования и вырезками из газет. Курц оставил деньги на месте, а папку вынул, закрыл дверь сейфа, запер ее и покрутил наборный механизм замка, чтобы не оставить шифра.

Тимми больше не шевелился; вязкая струйка крови стекала на цементный пол балкона, сливалась с лужицей, растекшейся вокруг простреленной головы доктора Конвея, и быстро сворачивалась на морозе. Курц положил папку на круглый столик, стоявший рядом с пустым инвалидным креслом, и просмотрел ее содержимое. Он был уверен, что люди, живущие в этом районе, не станут кидаться к телефону и набирать 911,[34] как только услышат звуки, похожие на стрельбу.

Двадцать три газетные вырезки. Пятнадцать фотокопий писем в полицейские управления различных городов, к которым были приложены негативы рентгеновских снимков. Пятнадцать различных идентификационных свидетельств.

– Ну-ка, ну-ка… – прошептал сквозь зубы Курц. Если здесь не окажется нынешних документов Хансена, – того «Хансена», который живет в настоящее время в Буффало, значит, вся кутерьма, которую он устроил, была ни к чему. Но с какой стати она должна здесь оказаться? Зачем Конвею знать действующий псевдоним Хансена до того, как возникнет необходимость идентифицировать его по очередному запросу детективов, расследующих следующее групповое убийство?

Потому что у Хансена должна иметься наготове «крыша» на тот случай, если старый дантист отдаст концы. После следующего «самоубийства» на запрос полиции ответил бы Тимми. Но все записи зубного врача обязаны находиться в полном порядке.

Предпоследняя бумага в папке содержала запись о посещении дантиста в ноябре минувшего года – устранение зубного камня и небольшая пломба. Никаких рентгеновских снимков. Не имелось счета за лечение, зато на полях было написано от руки: «$50 000». Неудивительно, что доктор Говард К. Конвей не принимал новых пациентов. А дальше был записан адрес в Тонавонде, пригороде Буффало, и имя пациента.

– Срань господня, – прошептал Курц.

ГЛАВА 16

– Интересно, где его черти носят? – спросил детектив Майерс у детектива Брубэйкера. Эти двое на сегодня заготовили куда более подходящее для слежки средство передвижения: серый фургон доставки на дом цветов – и приехали на стоянку к «Ройял делавер армз» в полвосьмого утра на тот случай, если Курцу взбредет в голову отправиться в офис пораньше. Они заранее обсудили, где и как задержать его. Предлогом будет замеченное ими нарушение правил движения на Элликотт-стрит, а затем последует быстрый обыск, обнаружение оружия – подброшенного оружия, в том случае, если Курц окажется не вооружен (а оба полицейских предполагали, что он будет вооружен), попытка сопротивления при аресте, подавление сопротивления, а затем арест.

Брубэйкер и Майерс были наготове. Они облачились в бронежилеты, у каждого, помимо штатного 9-миллиметрового «глока», имелась при себе тяжелая телескопическая дубинка, а у Майерса в кармане лежал еще и «тазер» – 10000-вольтовый электрошокер.

– Где его черти носят? – повторил Майерс. «Вольво» Курца нигде не было видно.

– Может быть, он с самого ранья уволокся в свой поганый офис? – предположил Брубэйкер.

– А может быть, он так и не возвращался из Орчард-Парка вчера вечером.

– Может быть, может быть… Может быть, его похитила какая-нибудь гребаная летающая тарелка! – прорычал Брубэйкер. – Может, нам лучше будет перестать рассуждать, пойти, разыскать его и покончить со всем этим делом.

– А еще лучше просто плюнуть на всю эту затею. – Майерс возился с Курцем без особого желания. Но ведь не Майерсу Малыш Героин Фарино обещал лишние 5000 баксов за то, чтобы Курц больше не разгуливал на свободе и вернулся в тюрьму, где с ним можно будет разделаться вглухую. Брубэйкер подумал, не стоит ли сказать партнеру о гонораре, ради которого он работает, и предложить поделиться с ним. На раздумья по этому поводу ушло около двух миллисекунд.

– А может быть, будет лучше, если ты заткнешься? – сказал Брубэйкер, включая зажигание. Через несколько секунд фургон отъехал от «Ройял делавер армз».

Джеймсу Б. Хансену пришлось подождать, пока двое его подчиненных уедут. Лишь после этого он смог поставить свой большой внедорожник «Кадиллак» на то самое место, которое занимал их фургон, и войти во вшивую ночлежку, именовавшуюся отелем, через черный ход. Он поднялся по черной лестнице на седьмой этаж и нашел коридор, которой упомянули в своем рапорте Брубэйкер и Майерс. Хансен мог, конечно, предъявить свой значок и получить запасной ключ от номера Джо Курца, но это было бы непростительной глупостью. Впрочем, легализовать осмотр комнаты Курца предстояло гораздо позже. Хансен не желал, чтобы до начала расследования убийства некоего Джона Веллингтона Фрирса между бывшим заключенным и им самим можно было бы отыскать хоть какую-нибудь связь.

Хансен заметил цементную пыль, которой была посыпана середина лестницы и коридора на восьмом этаже. Учитывая, что Курц на протяжении нескольких последних дней приходил в свой номер и уходил из него, это должно было являться чем-то вроде охранной сигнализации параноика. Хансен прошел возле самой стены, не оставив за собой никаких следов.

Дверь номера Курца была заперта, но замок оказался дешевым, и при помощи маленького набора воровских инструментов, хранившихся в аккуратном кожаном футляре, – Хансен с успехом пользовался этими инструментами добрых пятнадцать лет, – он смог открыть дверь за десять секунд.

Комната оказалась холодной, по ней гуляли сквозняки, но, как ни странно, она выглядела на удивление опрятной для жилища такого подонка. Ни к чему не прикасаясь (хотя на нем, естественно, были перчатки), Хансен заглянул в смежную комнату – никакой мебели, лишь увесистые гантели и боксерская груша – и принялся за осмотр первой комнаты, где Курц, похоже, проводил большую часть времени. Удивительно: книги. И что еще удивительнее, серьезные книги. Хансен сделал мысленную пометку: не следует недооценивать интеллект этого преступника. Все остальное в комнате полностью соответствовало его ожиданиям: маленький холодильник, электроплитка для приготовления пищи, тостер, никакого телевизора, никакого компьютера, никаких предметов роскоши. А также никаких записей, или дневников, или даже чистых листов бумаги. Хансен заглянул в шкаф: несколько изрядно поношенных рубашек, несколько галстуков, вполне приличный костюм, пара прекрасно начищенных черных ботинок.

В комнате не оказалось ничего, похожего на комод, но в углу стояли коробки, в которых находились сложенные джинсы, чистое нижнее белье, еще несколько рубашек и несколько свитеров. Хансен осмотрел все места, где можно было устроить тайник, но не смог найти ни огнестрельного оружия, ни незаконных ножей. Вернувшись к коробке со свитерами, он вытащил из того, что лежал на самом верху, длинную нитку и опустил ее в чистый пакет для вещественных доказательств. В раковине лежали вымытая кофейная чашка, маленькая тарелочка и острый кухонный нож. Вероятно, Курц использовал нож для того, чтобы отрезать кусок французской булки, размазать по нему масло, а затем ополоснул лезвие. Осторожно, двумя пальцами, взяв нож, Хансен опустил его в другой пакет для вещественных доказательств.

Ванная оказалась столь же опрятной, как и главная комната. Там не нашлось ничего, кроме самых обычных средств, входящих в набор стандартной автомобильной аптечки; не было даже каких-нибудь таблеток из тех, что продаются только по рецепту. Расческа и бритвенный прибор Курца аккуратно, в линию, выстроились на краю старого монументального умывальника. Хансен заставил себя воздержаться от довольной усмешки. Подняв расческу, он обнаружил на ней пять волосков и поместил их в третий пакет для вещественных доказательств.

Осмотревшись, чтобы убедиться, что он не оставил после себя никаких следов, Хансен покинул гостиничный номер, запер за собой дверь и, держась около стены, спустился по лестнице.

Поздней ночью Курц возвратился из Кливленда, завернул в офис и, включив свой компьютер, проверил адрес капитана Роберта Миллуорта в Тонавонде. Около шести утра он подъехал к маленькому домику Арлены в Чиктоваге. Она давно уже встала, оделась и теперь пила кофе в кухне и смотрела небольшой телевизор, стоявший на кухонном столе. Кабельное телевидение передавало утреннее шоу.

– Не ходите сегодня в офис, – сказал Курц, шагнув мимо нее в кухню.

– Но почему, Джо? Мне сегодня нужно обработать более пятидесяти любовных поисков…

Курц поспешно рассказал ей о кончине доктора Конвея и о той информации, которую он обнаружил в сейфе дантиста. Арлена должна была знать об этом, чтобы иметь возможность оказать ему помощь в несколько ближайших дней. На столе лежала картонная папка.

– Это те фотографии, которые я просил вас напечатать? – В старом офисе на Чиппева-стрит, который они занимали много лет назад, было достаточно места, чтобы иметь там собственную фотолабораторию, где Арлена проявляла и печатала все фотографии, которые он и Сэм делали во время работы. После смерти мужа Арлена превратила в фотолабораторию вторую ванную у себя дома.

Она пододвинула ему папку через стол.

– Собираетесь заняться торговлей недвижимостью?

Курц просмотрел снимки поместья Гонзаги, которые сделал с вертолета. Все оказались приличного качества.

– Так что я сегодня буду делать дома, Джо?

– Я через некоторое время вернусь и, возможно, привезу кое-кого с собой. Надеюсь, вам будет не слишком трудно занять чем-нибудь гостя?

– Но кого? – осведомилась Арлена. – И надолго ли? И с какой стати?

Курц пропустил ее вопросы мимо ушей.

– Я скоро вернусь.

– Раз уж мы не идем сегодня на работу, нет ли у нас шанса после ухода вашего гостя осмотреть новое помещение для офиса?

– Только не сегодня. – Он остановился перед дверью и постучал пальцем по папке с фотографиями. – Держите двери на замке.

– Вы имеете в виду дело Хансена?

Курц пожал плечами:

– Я не ожидаю серьезных проблем. Но если к вам пожалуют копы, сразу же звоните мне на сотовый телефон.

– Копы? – Арлена закурила сигарету. – Мне очень нравится, когда вы вот так разговариваете, Джо.

– Как – так?

– Как частный сыщик.

– Значит, его нет ни в его долбаном гниднике, ни в его долбаном офисе. Где же его черти носят? – протянул детектив Майерс.

– Томми, тебе никогда не говорили, что ты многовато ругаешься? – Брубэйкер бросил курить семь месяцев тому назад, но сейчас он глубоко затянулся сигаретой и далеко выщелкнул окурок из окна фургона. Почти девять утра, и мало того, что в переулке позади офиса не было «Вольво» Курца, там не стоял и «Бьюик» его секретарши.

– Ну, и что дальше?

– С какого хрена ты взял, что я знаю? – отозвался Брубэйкер.

– Значит, так и будем просиживать жопы и ждать?

– Я просиживаю жопу, – ответил Брубэйкер, – а ты просиживаешь свою жирную жопу.

ГЛАВА 17

Когда Курц постучал в дверь номера отеля «Шератон», было всего лишь восемь утра, но открывший ему Джон Веллингтон Фрирс оказался одетым в костюм-тройку с идеально завязанным галстуком. Хотя выражение лица Фрирса не изменилось при виде Курца, он все же выдал свое удивление тем, что на полшага отступил в комнату:

– Мистер Курц.

Курц вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

– Вы ожидали кого-то другого. – Это не был вопрос.

– Нет. Прошу вас, садитесь. – Фрирс указал на кресло у окна, но Курц остался стоять.

– Вы ожидали, что придет Джеймс Б. Хансен, – продолжал Курц. – С оружием.

Фрирс помолчал. В его карих глазах, которые столь выразительно смотрели с рекламных плакатов, Курц видел теперь даже больше подавляемой боли, чем на минувшей неделе в «Блюз Франклин». Этот человек умирал.

– Это единственный способ выманить его из норы, – сказал Курц. – Но вы так и не узнаете, станут ли его судить за совершенные им преступления. Вы будете мертвы.

Фрирс сел на жесткий стул возле стола.

– Что вы хотите, мистер Курц?

– Я пришел, чтобы сказать вам, что ваш план не сработает, мистер Фрирс. Да, Хансен находится в Буффало. Он живет здесь уже около восьми месяцев, переехав из Майами со своей новой семьей. Он может убить вас сегодня же, но так и не будет признан преступником.

Глаза Фрирса в буквальном смысле ожили.

– Вы знаете, где он находится? И под каким именем живет?

Курц протянул собеседнику карточку дантиста.

– Капитан Роберт Г. Миллуорт, – прочел вслух скрипач. – Офицер полиции?

– Начальник отдела по расследованию убийств. Я проверил.

Руки Фрирса задрожали, и он положил листок на стол.

– Но откуда вы знаете, что этот человек и есть Джеймс Хансен? И что доказывает эта запись кливлендского дантиста? Однако у него весьма высокие расценки.

– Это не доказывает ничего, – ответил Курц. – Но это тот самый дантист, который представил полиции для идентификации трупов зубные карты после дюжины убийств, сопровождаемых самоубийствами, полностью идентичных тому, как все было в случае с вашей дочерью. Всегда разные имена. Всегда разные карты. Но этот зубодер всегда оказывался причастным к убийствам, которые совершал Хансен. – Курц положил на стол папку.

Фрирс медленно пролистал страницы; его глаза были полны слез.

– Как много детей… – И продолжил, взглянув на Курца: – И вы в состоянии связать этого капитана Миллуорта с другими именами? У вас есть его зубная карта?

– Нет. Я не думаю, чтобы у Конвея имелись какие-нибудь другие записи или рентгеновские снимки по данному посещению. Я считаю, что он собирался использовать стандартные снимки, когда труп Миллуорта – вне зависимости от того, кем оказался бы на самом деле этот «Миллуорт», – понадобится опознать.

Фрирс заморгал:

– Но мы же можем заставить дантиста дать показания

– Дантист умер. Вчера.

Фрирс начал было говорить, но тут же умолк. Не исключено, что он задумался над тем, не убил ли Курц Конвея, хотя, возможно, в данную минуту этот вопрос не представлялся ему таким уж важным.

– Я могу передать эту папку ФБР. Счет, который связывает Миллуорта с дантистом. А размер оплаты говорит о несомненном вымогательстве. Конвей шантажировал Джеймса Хансена.

– Наверняка вы можете попытаться это сделать. Но ведь нет никаких официальных документов, говорящих о том, что Миллуорт выплатил эти деньги, а имеется одна лишь запись о посещении кабинета.

– Но я не понимаю, каким образом рентгеновские снимки соответствовали зубам тех трупов, которые мистер Хансен оставлял на местах этих многочисленных убийств и самоубийств.

– Создается впечатление, что мистер Конвей, доктор стоматологии, имел клиентуру главным образом среди мертвецов.

Фрирс еще раз посмотрел на снимки.

– Конвей жил и работал в Кливленде. А многие из этих убийств-самоубийств произошли в городах, находящихся очень далеко оттуда. Даже если Хансен каким-то образом отыскивал мужчин, которым готовил на будущее участь обгоревших трупов, каким же образом он мог заставить всех их съездить в Кливленд и сделать рентгеновские снимки полости рта?

Курц пожал плечами:

– Хансен чрезвычайно хитрый сукин сын. Может быть, он предложил этим беднягам обслуживание у зубного врача в качестве одного из условий для приема на работу. Мне представляется, что он заставлял Конвея летать в каждый из тех городов, где он в то время жил, делать снимки зубов этих парней – может быть, когда они уже были мертвы, – а затем дантисту оставалось лишь высылать снимки из Кливленда. Впрочем, это не имеет особого значения, не так ли? Вопрос в том, что вам необходимо немедленно убираться отсюда.

Фрирс снова заморгал. На его лице, искаженном чуть заметной гримасой боли, появилось упрямое выражение.

– Из Буффало? Я не уеду. Я должен…

– Да не из Буффало, а только из этой гостиницы. У меня есть для вас вариант получше, с помощью которого вам, возможно, удастся прижать Миллуорта к ногтю, а не сделаться жертвой еще одного нераскрытого убийства и в виде картонной папки навсегда кануть в шкаф кабинета нашего доброго капитана.

– Но мне некуда…

– Я присмотрел для вас одно местечко, где вы могли бы прожить несколько дней, – сказал Курц. – Там не полностью безопасно, но в Буффало для вас сейчас не существует ни одного по-настоящему безопасного места. – Как и для меня, мог бы добавить Курц. – Собирайтесь, – произнес он вслух. – Вы выезжаете из отеля.

Брубэйкер и Майерс колесили по центральным улицам города, глядя, не мелькнет ли где-нибудь синий «Вольво» Курца, осматривая тротуары – не идет ли он там пешком, и после каждого круга возвращались к «Ройял делавер армз».

– Эй, – вдруг сказал Майерс, – а как насчет его секретарши? Как там ее звать? Арлена Демарко.

– А что с ней случилось? – спросил Брубэйкер. Он курил уже пятую сигарету.

Майерс полистал маленькую замызганную записную книжку.

– Она живет в Чиктоваге. Вот адрес. Ее автомобиля сегодня там не было. Если она не приехала в офис, то, может быть, Курц отправился к ней.

Брубэйкер пожал плечами, но через несколько секунд повернул автомобиль и направился в сторону скоростной автомагистрали.

– А какого х… мы теряем? – сказал он. – Давай сунемся туда.

– Мистер Фрирс, – сказал Курц, – это мой секретарь, госпожа Демарко. Она не будет возражать, если вы погостите у нее день-другой.

Арлена уничтожающе взглянула на Курца, но с самым приветливым видом протянула гостю руку.

– Очень приятно познакомиться, мистер Фрирс. Меня зовут Арлена.

– Джон, – ответил Фрирс. Взяв ее ладонь в свою, он сдвинул каблуки и склонил голову с таким видом, как будто собирался поцеловать ей руку. Хотя он этого не сделал, но Арлена все равно зарделась от удовольствия.

Они сидели в кухне Арлены. Когда Фрирс на мгновение отвернулся, Курц обратился к хозяйке:

– Арлена, у вас еще сохранился ваш?.. – Он немного отодвинул полу куртки и показал торчавший за поясом пистолет.

Она покачала головой:

– Остался на работе, Джо. Я держу такие вещи там.

– Прошу извинить, мы буквально на минуту, – сказал Курц Фрирсу и вышел вместе с Арленой в гостиную. Там он дал ей пистолет Анжелины Фарино – не тот «компакт витнесс», который был дорог ей как память, а другую маленькую игрушку 45-го калибра, которую он отобрал у хозяйки в ледовом дворце. Арлена выдвинула обойму из рукояти, убедилась в том, что она полна, хлопнув ладонью, вернула обойму на место, проверила, поставлено ли оружие на предохранитель, опустила маленький, но увесистый пистолет в карман кардигана, кивнула, и они возвратились в кухню.

– Боюсь, что я причиню вам ужасные хлопоты, – начал Фрирс. – Я прекрасно могу найти…

– Через день-два мы сможем подыскать для вас другое место, – перебил его Курц. – Но вы сами видели, какая ситуация складывается с Хансеном-Миллуортом. Думаю, что в данный момент вы будете в большей безопасности, оставаясь здесь.

Фрирс посмотрел на Арлену.

– Госпожа Демарко… Арлена… это навлечет опасность на ваш дом.

Арлена закурила сигарету.

– На самом деле, Джон, это привнесет в мою жизнь капельку волнения, которого в ней так не хватает.

– Если что-нибудь произойдет, сразу же звоните мне, – сказал Курц. Он вышел и уселся в свой «Вольво».

– Вот он! – воскликнул детектив Майерс. Они направлялись по Юнион-роуд в сторону Чиктоваги, когда увидели, что «Вольво» Курца выехал из переулка и двинулся на север к Кенсингтонской скоростной автомагистрали.

Брубэйкер развернулся на стоянке возле заведения под вывеской «Пончики Дункана» и резко вогнал фургон с надписью «ДОСТАВКА ЦВЕТОВ» в поток машин, идущих на север.

– Держись от него подальше, – сказал Майерс.

– Не х… учить меня, как сидеть на «хвосте», Томми, – огрызнулся Брубэйкер.

– Ладно, только не слишком зарывайся, если не хочешь нас спалить, – почти умоляюще отозвался Майерс. – Курц знает этот фургон? Не знает. Если мы не засветимся, то парень наш.

Брубэйкер снизил скорость. Курц выехал на Кенсингтонскую автостраду и направился в город, а фургон катил следом, отделенный от «Вольво» шестью автомобилями.

– Подождем, пока он окажется в городе, и тогда возьмем его, – сказал Майерс.

Брубэйкер кивнул.

– Может быть, около этого гнидника, его гостиницы, если, конечно, он направляется туда. Со стороны покажется, что у нас была веская причина задержать его там.

– Да, – согласился Брубэйкер и добавил: – Если он направляется в гостиницу.

Курц направлялся в гостиницу. Он поставил машину в грязном закоулке неподалеку, а Брубэйкер проехал еще один квартал и вернулся по боковым улицам как раз вовремя для того, чтобы убедиться, что Курц запирает автомобиль и идет к «Ройял делавер армз». Брубэйкер остановил фургон возле пожарного гидранта. Они вполне могли перехватить Курца пешком, прежде чем он дойдет до гостиницы.

– Он готов, сейчас мы его отымеем. Ты взял закладку и батарейку?

– Да, да, – успокоил напарника Майерс, поспешно ощупав карманы. – Ну, за дело.

Курц только-только свернул за угол; до гостиницы ему оставалось пройти один квартал. Оба детектива выскочили из фургона и быстро зашагали следом за своей жертвой. Брубэйкер вынул «глок» из кобуры и держал его в правой руке. Он на ходу снял пистолет с предохранителя.

Телефон в кармане Майерса зазвонил.

– Наплевать, – сказал Брубэйкер.

– Это может быть что-нибудь важное.

– Наплевать.

Майерс предпочел вместо этого наплевать на Брубэйкера. Все так же, трусцой продвигаясь вперед, он приложил телефон к уху.

– Да. Да? Да, сэр. Да, но мы как раз идем за… нет… да… нет… слушаюсь. – Он сунул телефон в карман и остановился.

Брубэйкер резко обернулся к напарнику:

– Ты чего?

– Это был капитан Миллуорт. Приказал снять наблюдение с Курца.

– На х…! Слишком поздно!

Майерс помотал головой:

– Не-а. Капитан говорит, что мы должны свернуть наблюдение и со всех ног лететь на Элмвуд-авеню, чтобы помочь Прдзивски со свежим уличным убийством. Мы больше не занимаемся Курцем – его собственные слова.

– На х..!!! – заорал Брубэйкер. Старуха в черном пальто остановилась и уставилась на него. Брубэйкер сделал еще три шага, вышел из-за угла и увидел, как Курц переходит улицу, приближаясь к гостинице. – Мы же взяли эту паскуду!

– Если мы сейчас отправимся за ним, то Миллуорт поджарит на завтрак омлет из наших с тобой яиц. Он же сказал: кончайте заниматься Курцем. И с чего ты так бесишься, Фред?

Сказать ему о деньгах, которые обещал Стив Фарино? – подумал Брубэйкер. – Нет!

– Этот бандит шлепнул Джимми Хэтуэя. И еще Трех Марионеток из Аттики.

– Чушь, – ответил Майерс. Он повернулся и, не торопясь, пошел к фургону. – Никаких доказательств нет, и ты сам это отлично знаешь.

Брубэйкер снова оглянулся в сторону гостиницы и поднял свой «глок», как будто и впрямь собирался с расстояния в целый квартал выстрелить Курцу в спину.

– На х..! – повторил он.

В комнате Курца кто-то побывал. Два волоска, которые он, уходя, прикрепил к двери, выпали. Курц вынул оружие, отпер замок, резко пнул дверь ногой и влетел в комнату. Никого. Держа в руке «СВ», он проверил обе комнаты и пожарную лестницу. С первого взгляда он не заметил ничего особенного, но кто-то здесь, несомненно, пошнырял.

Исчез нож. Один лишь острый кухонный нож. Курц осмотрел все остальное, но, если не считать того, что его бритвенный прибор и расческа лежали в ванной чуть-чуть не так, как он их оставил, а книги на полке были едва заметно сдвинуты, ничего больше не изменилось и не пропало.

Курц вымылся под душем, побрился, причесался, надел свою лучшую белую сорочку, немного старомодный галстук и темный костюм. Парадные черные ботинки, стоявшие в глубине шкафа, нужно было лишь слегка обмахнуть, чтобы довести до зеркального блеска. Длинное пальто, висевшее в том же шкафу, было не новым, но отлично сшитым и идеально чистым. Засунув «смит-вессон» за пояс и опустив в карман пальто «компакт витнесс» Анжелины, он вышел, сел в «Вольво» и доехал до спортивного клуба Буффало. По дороге он остановился, зашел в кондитерский магазин, купил там не слишком большую, но и не маленькую коробку шоколадных конфет, сделанную в форме сердца, и выкинул часть конфет в урну.

– Вы опаздываете, – сказала Анжелина Фарино Феррара, когда он вошел в тренажерный зал. – И одеты не так, как надо. – Он не стал переодеваться и оставался в пальто и костюме.

– Сегодня я не намерен упражняться. – Он вручил ей коробку конфет. «Мальчики», только что закончившие работу с тяжестями, с любопытством смотрели на них сквозь стеклянную стену.

Анжелина развязала ленточку, открыла коробку-сердце и увидела свой «компакт витнесс», лежавший среди оставшихся конфет.

– О, мои любимые! – воскликнула она, положила в рот конфету с орехом-пекан и закрыла крышку. – Вы все еще хотите побывать на ленче?

– Да.

– А вы уверены, что сегодня подходящий день?

– Да.

– Но ведь там не должно случиться ничего драматического, не так ли?

Курц промолчал.

– Мы поговорим об этом в моем пентхаусе, – сказала Анжелина. – Я должна переодеться к ленчу. Вы можете поехать со мной. Мне придется представить вас «мальчикам» и всем остальным, кто проявит к вам интерес. До сих пор вы были всего лишь Мужчиной, Обольстившим Меня в Спортивном Клубе. Как вы сказали, вас зовут?

– Доктор Говард Конвей.

Анжелина вскинула бровь и вытерла полотенцем потное лицо.

– Доктор Конвей. Как вам это идет! Вы хирург?

– Стоматолог.

– О, это просто ужасно. Я слышала, что дантисты в чрезвычайной степени подвержены депрессиям и склонны к самоубийству. Вы сегодня вооружены, доктор Конвей?

– Да.

– А вы знаете, что «мальчики» заберут у вас оружие, как только мы сядем в машину?

– Да.

Ему показалось, что улыбка Анжелины Фарино Феррары сделалась хищной.

ГЛАВА 18

До прибрежного квартала они доехали в полном молчании. На подземной автостоянке Марко и Лео пожали Курцу руку, а затем довольно тщательно обыскали.

– Зачем дантисту пушка? – поинтересовался Лео, опуская «СВ» в карман кашемирового пальто.

– Я склонен к паранойе, – ответил Курц.

– Как и все мы, – добавила Анжелина.

«Прибрежные башни» возносились на двенадцать этажей над снежным полем, которое представляли собой побережье и замершая река Ниагара. Из большого подземного гаража все четверо поднялись в частном лифте на одиннадцатый этаж, где жили «мальчики» – Курц успел мельком увидеть канцелярские столы, компьютеры, телетайпы, несколько бухгалтерских принтеров и понял, что именно сюда переместились офисы Фарино, – а потом они вдвоем с Анжелиной продолжили путь на верхний этаж, воспользовавшись отдельным лифтом. Они вышли в отделанный мрамором холл; там она вынула ключи и открыла дверь в пентхаус.

Анфилада комнат с открытыми дверями протянулась на всю длину здания. Квартира занимала весь этаж, так что Курц мог разглядеть на северо-востоке центральные районы Буффало, а на юго-западе – ленту побережья и реку. Даже в пасмурный день, при низко нависших облаках, вид был очень впечатляющим.

– Очень мило… – начал было Курц и осекся, так как, обернувшись, увидел, что Анжелина нацеливает на него «компакт витнесс» 45-го калибра и вынимает из выдвижного ящика еще один пистолет – автоматический и довольно большой.

– Вы можете предложить хоть какую-нибудь разумную причину тому, почему я не должна прямо сейчас вышибить вам мозги, Джо Курц?

Курц стоял не шевелясь.

– Это могло бы разрушить ваш план – как преподнести сюрприз мистеру Гонзаге.

Губы женщины сделались очень тонкими и бледными, почти бескровными.

– Я могу выработать другие планы.

На это Курц не знал, что возразить.

– Вы два раза оскорбили меня, – сказала Анжелина. – Грозились убить меня.

Курц, может быть, и вспомнил бы в ответ про тех четверых, которых она нанимала, чтобы убить его самого, но решил, что в данных обстоятельствах это будет не лучшим из возможных аргументов. Если бы она сейчас застрелила его, то тем самым только заработала бы себе плюс в глазах брата.

– Так, скажите мне, почему я не должна избавиться от вас и пустить против Гонзаги кого-нибудь другого, – настаивала Анжелина Фарино Феррара. – Дайте мне хоть один серьезный довод.

– Я думаю… Я думаю, – отозвался Курц, очень похоже копируя голос Джека Бенни.[35]

Возможно, Анжелина была слишком молода для того, чтобы понять эту шутку. Ее палец лежал на спусковом крючке.

– Время.

– Можно мне медленно засунуть руку в карман костюма?

Анжелина кивнула. Она твердо держала большой пистолет нацеленным ему в живот, а «компакт витнесс» положила рядом с собой на идеально отполированный кленовый столик, над которым висела картина.

Курц извлек из кармана магнитофонную кассету и бросил женщине.

– Что это такое?

– Прослушайте запись.

– Ненавижу игры, – сказала Анжелина, но все же отступила на пять шагов к стереокомплексу, встроенному в книжный шкаф, вставила кассету и резко нажала на клавишу «Пуск».

Из динамиков послышался ее собственный голос.

«О нет, родила. Родила. Мальчика. Красивого мальчика с жирными пухлыми губами Эмилио, с прекрасными карими глазами и подбородком и лбом Гонзаги. Я утопила его в Беличе, это такая река на Сицилии».

Ее голос слышался еще с минуту; она объясняла, как трудно будет добраться до Эмилио Гонзаги в его крепости, а потом раздался голос Курца: «Как вы намеревались убить его?»

«Что ж, я вроде как надеялась на то, что теперь, когда вы знаете то, что знаете, вы могли бы позаботиться об этой подробности для меня», – произнес в ответ голос Анжелины.

Анжелина остановила магнитофон, вынула кассету и сунула ее себе в карман. Как ни странно, она улыбалась.

– Вы поганый сукин сын. Той ночью в Вилльямсвилле у вас был с собой магнитофон?

Курц промолчал.

– Выходит, – продолжала Анжелина, – в том случае, если вы исчезнете во время этого визита, кто-то получит копии записи, да? Конечно, Эмилио.

– И ваш брат, – добавил Курц.

– Но не копы?

Курц пожал плечами.

– Я должна пристрелить вас хотя бы из принципа, – сказала Анжелина. Тем не менее она положила большой пистолет в тот же ящик, откуда достала его. Затем взяла со стола маленький «компакт витнесс». – Вы вернули его мне заряженным?

– Да.

– Вы любите рисковать, Джо Курц. Оставайтесь здесь. В холодильнике есть фруктовый сок, напитки в баре. Я хочу еще раз принять душ и одеться. Автомобиль Эмилио должен подъехать сюда через тридцать минут. Я только молю бога, чтобы у вас был план.

Курц посмотрел на часы.

Через пятнадцать минут Анжелина позвонила вниз «мальчикам» и велела им подняться. Она встретила их в холле и проводила в пентхаус, где поджидал Курц со своим «СВ». Правда, теперь пистолет был оснащен глушителем, который дала Курцу Анжелина. Анжелина закрыла дверь за «мальчиками».

– Какого х… – начал было Лео. Марко, более крупный, просто поднял руки и стоял, наблюдая за Курцем и Анжелиной.

– Тише, – прервал его Курц. – Выньте оружие. Аккуратно. Только двумя пальцами. Отлично. А теперь отбросьте оружие вот сюда. Легонечко. Прекрасно. – Он сидел на краю дивана и держал пистолет так, чтобы контролировать обоих телохранителей.

– Мисс Фарино, – сказал Лео. – Вы участвуете во всей этой ерунде?

Курц покачал головой и выразительным движением приложил палец к губам.

– Господа, у нас есть для вас предложение. Поступите правильно – останетесь живы и к тому же заработаете немного денег. Поступите неправильно… Но ведь вы же не захотите поступать неправильно.

Марко и Лео стояли с поднятыми согнутыми руками. Марко казался настороженным, а Лео раздраженным, его глаза так и бегали взад-вперед, как будто он прикидывал, как бы ему прыгнуть к своему оружию, лежавшему на полу, быстрее, чем Курц успеет выстрелить.

– Вы меня слушаете, друзья? – спросил Курц.

– Мы слушаем, – ответил за обоих Марко. Его голос звучал спокойно.

– Я хочу сегодня вместе с мисс Феррарой нанести визит Гонзаге, – сказал Курц. – Так как ей позволяют иметь с собой только двоих телохранителей, один из вас должен будет остаться здесь. Мы решили, что имеющаяся здесь большая ванная – подходящее место для добровольца, где он сможет дожидаться нашего возвращения. У мисс Феррары в спальне имеется пара наручников; я не спрашивал, зачем она их там держит. Один из вас наденет их. Вероятно, при этом руки у него будут за спиной, а наручники – пропущены за трубу. Так он посидит до тех пор, пока мы не вернемся. А потом мы отыщем для него более удобное помещение на следующую пару дней.

– Пару дней! – заорал Лео. – Ты что, совсем с катушек съехал, долбаный м…к?! Да ты представляешь, вафлюжник поганый, как Малыш Героин надерет тебе задницу?

Курц промолчал.

– Откуда возьмутся деньги? – поинтересовался Марко.

Ему ответила Анжелина:

– Когда наши переговоры с Эмилио Гонзагой будут закончены, мы получим больше денег, чем Семья Фарино видела за несколько десятков лет. Каждый, кто поможет мне в этом деле, получит хорошую долю.

– Поможет тебе? – издевательски протянул Лео. – Что ты о себе воображаешь, дыра ты раздолбанная? Да когда Малыш Героин выйдет на волю, тебя…

– Мой брат Стивен не участвует в этой программе, – сказала Анжелина. Курц подумал, что она говорила очень вежливо для человека, которого только что так обозвали.

Марко кивнул. Лео уставился на него с ошеломленным видом, а потом снова посмотрел на лежавшее на полу оружие.

– Так кто из вас добровольно вызовется остаться? – спросил Курц.

Целую минуту и тот и другой молчали. Курц ясно видел, что Марко обдумывает ситуацию. Пальцы на поднятых руках Лео непроизвольно дергались.

– Нет добровольцев? – ровным голосом спросил Курц. – Вижу, что в таком случае выбор придется сделать мне. – С этими словами он выстрелил Лео в левый глаз.

Когда тело Лео упало навзничь на паркетный пол, громко стукнувшись разбитым прошедшей навылет пулей затылком, из которого хлестала кровь, Марко даже не пошевелился. Ноги Лео дернулись лишь один раз, и труп застыл в неподвижности. Анжелина вскинула на Курца изумленный взгляд.

– Вы понимаете намек? – обратился Курц к Марко.

– Да.

– Меня зовут Говард Конвей, и я замещаю Лео, который заболел гриппом.

– Да.

– Вы получите обратно свое оружие, правда, без патронов. Конечно, когда мы приедем в поместье Гонзаги, вы в любой момент сможете сделать так, чтобы нас прикончили.

– А что мне это даст?

Курц пожал плечами:

– Возможно, вечную благодарность Эмилио Гонзаги.

– По мне, так лучше триппер, – ответил Марко. Анжелина подняла с пола оружие телохранителей и теперь вынимала пули из обоймы полуавтоматического пистолета Марко. – Можно мне задать вопрос мисс Фарино? – спросил телохранитель.

Анжелина кивнула.

– Мэм, скажите, это ваше шоу или этого… дантиста?

– Это мое шоу.

Марко кивнул, взял разряженный пистолет и положил в наплечную кобуру.

– Можно мне двигаться?

Курц кивнул.

Марко поглядел на часы.

– Лимузин Гонзаги подъедет минуты через три. Вы не хотите, чтобы я сделал что-нибудь с вот этим? – Он кивнул в сторону вытянувшегося на полу Лео.

– В первом шкафу есть несколько одеял, – сказала Анжелина. – Отнесите его пока что в конец коридора – там большой холодильник. А я возьму швабру.

ГЛАВА 19

Ближе к полудню Джеймс Б. Хансен покинул свой кабинет в полицейском управлении и поехал в отель «Шератон», находившийся неподалеку от аэропорта. У него был при себе нигде не зарегистрированный и не проходивший ни по каким делам, совершенно непрослеживаемый пистолет 38-го калибра. Пистолет лежал в портфеле вместе с прозрачными пакетиками для вещественных доказательств, в которых находились нож, нить и волосы, вынесенные им из гостиничного номера Джо Курца.

Возможно, могла бы возникнуть небольшая проблема с поиском комнаты Джона Фрирса. Хансен, естественно, не собирался показывать свой значок и обращаться к портье. Впрочем, старый скрипач, разговаривая неделю назад со скучающим лейтенантом из отдела убийств о своем невероятном видении в аэропорту, оставил номер телефона, последние цифры которого как раз являлись гостиничным номером. Фрирс вел себя так, что все дело становилось даже чересчур легким.

Хансен отлично понимал, чего добивался старик, публикуя заметку в «Буффало ньюс», давая интервью по радио и предпринимая прочие глупости. Он предлагал себя вместо козленка, которого привязывают в лесу в качестве приманки для хищника, чтобы таким образом выманить из укрытия человека, которого он знал как Джеймса Б. Хансена, и дать тем самым полиции возможность сложить два и два и разыскать убийцу. Хансен улыбнулся, подумав о такой наивности. Детективы из отдела по расследованию убийств под личным руководством Хансена, – в конце концов, Джон Веллингтон Фрирс был видной фигурой в своем крохотном музыкальном мирке, и к расследованию его убийства понадобится привлечь первоклассные силы, – сумеют сложить два и два. И тогда отпечатки пальцев на ноже и анализ ДНК найденных волос приведут их прямиком к досрочно освобожденному из тюрьмы убийце по имени Джо Курц.

Хансен вошел через боковую дверь, поднялся по лестнице на пятый этаж, не встретив никого по дороге, и остановился перед номером Фрирса. В левой руке он держал электронную ключ-карту, собственноручно запрограммированную Хансеном так, чтобы она открывала все двери в «Шератоне», а в правой – 38-дюймовый пистолет. Пистолет, конечно, позже обнаружат у Курца в том грязном клоповнике, где он поселился. Нож, который не должен стать орудием убийства, но все же будет испачкан кровью, как будто двое мужчин боролись за него, будет найден в гостиничном номере. Хансен специально выждал время, чтобы горничные закончили уборку в номерах, так что, когда он отпирал дверь, в коридоре никого не было. Дверь оказалась не закрытой на цепочку. Если бы цепочка была на месте, то Хансен показал бы в щель свой полицейский значок.

Как только Хансен увидел стерильную, совершенно пустую комнату и аккуратно застеленную кровать, он понял, что Фрирс сбежал.

Проклятье. Хансен тут же попросил у бога прощения за то, что употребил, пусть даже в мыслях, такое слово.

Он закрыл дверь, вышел на улицу, сел в свою машину и позвонил портье «Шератона» по купленному специально ради такого случая дешевенькому сотовому телефону.

– Говорит детектив Хэтуэй из отдела полиции Буффало, значок номер… – Он уверенно отбарабанил число, которое отыскал в досье погибшего детектива. – Я отвечаю на звонок одного из ваших постояльцев… – он сделал небольшую паузу, как будто перебирал бумажки в поисках записанной фамилии, – ах да, мистера Джона Фрирса. Вы не могли бы соединить меня с ним?

– Очень сожалею, детектив Хэтуэй, но мистер Фрирс выехал от нас сегодня утром. Часа три назад.

– Неужели? Но ведь он хотел переговорить с нами. Уезжая, он не оставил номер телефона или адрес для пересылки почты?

– Нет, сэр. Именно я обслуживал мистера Фрирса. Он только заплатил по счету и уехал.

Хансен вздохнул:

– Сожалею, что приходится отвлекать вас, мистер…

– Пол Сирсика, детектив. Я сегодня дежурный менеджер.

– Сожалею, что приходится обременять вас подробностями, мистер Сирсика, но они могут иметь немалое значение. Не было ли с ним кого-нибудь, когда он покидал отель? Мистер Фрирс высказывал тревогу по поводу своей безопасности, и я должен убедиться в том, что его не заставили уехать насильно.

– Насильно? О боже! – отозвался клерк. – Нет, я не помню, чтобы кто-нибудь был рядом с ним возле стойки или чтобы он с кем-нибудь говорил. Правда, в холле в это время были и другие люди…

– Он ушел один?

– Я не припоминаю, чтобы кто-нибудь выходил вместе с мистером Фрирсом, но я был занят другими гостями.

– Да, конечно. Вы не знаете, заказывал ли он такси или поймал машину возле отеля? Или, может быть, он что-то говорил об аэропорте или нужном ему рейсе?

– Он ничего не говорил мне о рейсе и не просил меня вызвать такси, детектив Хэтуэй. Возможно, он действительно взял машину на улице. Впрочем, я мог бы спросить нашего швейцара.

– Если не затруднит, сделайте это, пожалуйста. Я буду вам очень признателен.

Клерк вернулся через минуту.

– Детектив Хэтуэй? Кларк, наш швейцар, помнит, как мистер Фрирс выходил из отеля, но не заметил, чтобы он брал такси. Кларк сказал, что он пошел на автостоянку, держа в одной руке чемодан, а в другой футляр со скрипкой. И после этого Кларк его больше не видел.

– Значит, у мистера Фрирса был арендованный автомобиль? – спросил Хансен. – В вашей компьютерной картотеке должен быть его номер.

– Подождите секундочку, пожалуйста, детектив. – В голосе клерка теперь отчетливо слышалось раздражение. – Да, сэр. Здесь сказано, что это был белый «Форд-Контур». Мистер Фрирс действительно указал его номер, когда зарегистрировался в отеле. Если он вам нужен, то я могу назвать.

– Слушаю вас, – ответил Хансен. Он не стал записывать номер, а запомнил его.

– Сожалею, но ничем больше не могу вам помочь, детектив.

– Вы и так оказали мне очень большую помощь, мистер Сирсика. Еще один, последний вопрос. Вы, или кто-то еще из клерков или коридорных, или, возможно, кто-то из работников ресторана, или рассыльные… Не обращал ли кто-нибудь внимания на то, что кто-то посещал мистера Фрирса, или обедал вместе с ним, или звонил ему?

– Мне понадобится опросить всех до одного, – произнес клерк Сирсика, уже не скрывая раздражения.

– Не будете ли вы так любезны это сделать? А потом позвоните и передайте сообщение по вот этому номеру, – добавив металла в голос, сказал Хансен. Он продиктовал номер своего личного телефона, находящегося в его кабинете в полицейском управлении.

Воспользовавшись тем же телефонным аппаратом, Хансен, представляясь детективом Хэтуэем, обзвонил агентства по прокату автомобилей, имевшиеся в аэропорту. Белый «Контур» принадлежал агентству «Герц» и был арендован мистером Фрирсом восемь дней назад, сразу же по прибытии в Буффало, аренда продлена шесть дней назад. Машину еще не вернули. Это была аренда с открытым сроком. Хансен поблагодарил клерка и неторопливо поехал вокруг гостиничной стоянки, чтобы взглянуть, есть там автомобиль или нет. Следующим шагом он должен был проверить авиалинии, чтобы узнать, не улетел ли Фрирс, не возвращая автомобиля, но Хансен не хотел, чтобы «детектив Хэтуэй» слишком много разговаривал по телефону.

Белый «Контур» нашелся в дальнем конце стоянки. Удостоверившись в том, что за ним никто не наблюдает, Хансен отпер отмычкой водительскую дверь, окинул взглядом салон – пусто – и открыл багажник. Никаких вещей. Фрирс уехал с кем-то еще.

Направляясь на своем «Кадиллаке» повышенной проходимости обратно в полицейское управление на Кенсингтон-стрит, Хансен восстанавливал в уме все, что Фрирс рассказал детективу Пайерссону в тот день, когда скрипач делал свое заявление о якобы замеченном в аэропорту убийце. Фрирс сказал, что не знает в Буффало никого, кроме нескольких импресарио из концертного зала Клейнхана, где он дал два концерта. Их и кого-то еще, с кем он был знаком много лет назад в Принстоне.

Хансен, конечно, не мог позволить себе закрыть глаза во время езды по улицам, но он сделал это мысленно, прибегнув к уловке, которой он пользовался еще ребенком, чтобы совершенно точно восстановить в памяти полные страницы текста. Даже проезжая по Кенсингтон-стрит, он вполне отчетливо видел перед собой рапорт Пайерссона по поводу заявления Фрирса, написанный полицейским неделю назад.

Доктор Пол Фредерик. Бывший профессор философии и этики из Принстона. Фрирс думал, что он живет где-то в Буффало, и разыскивал его.

Что ж, прекрасная стартовая точка для расследования, – решил Хансен. – Ты разыскиваешь этого профессора Фредерика. Возможно, твой старый приятель заехал за тобой в «Шератон» и посоветовал тебе оставить автомобиль там.

Теперь Хансену предстояло разыскивать еще и профессора Пола Фредерика. Это будет несложно. Академики, как правило, до самой смерти болтаются возле академий.

Но если Фрирс не у своего старого друга?

Так где же ты, Джонни-бой? С кем проводишь нынешнее утро?

Хансен не испытывал счастья от такого развития событий, но, в конце концов, это была всего лишь загадка. Он был очень, очень силен в разгадывании загадок.

В самый разгар ленча с Эмилио Анжелина Фарино Феррара поняла, что Джо Курц намерен пожертвовать собой, ею и всеми остальными, находящимися в доме.

Поездка от «Прибрежных башен» проходила совсем не так, как в минувшие разы. Мики Ки, киллер, который всегда ездил на переднем сиденье рядом с водителем Гонзаги, уставился на Курца, подошедшего к машине вместе с Марко, и осведомился, где Лео.

– Лео сегодня занят другими делами, – ответила Анжелина. – Сегодня меня сопровождают Марко и Говард.

– Говард? – с сомнением в голосе повторил Мики Ки. У бандита, которым так дорожил Гонзага, были крошечные глазки, от которых, впрочем, ничего не могло укрыться, короткие черные волосы, мыском выдававшиеся вперед надо лбом, и настолько гладкая кожа, что ему можно было на глаз дать любой возраст – от двадцати пяти до шестидесяти. – Откуда ты, Говард?

Курц, выглядевший вышколенным лакеем, кинул взгляд на Анжелину, как бы спрашивая, следует ли ему отвечать. Женщина кивнула.

– Флорида, – сказал Курц.

– Какая часть Флориды?

– Главным образом тюрьма Рэйфорд, – смиренно ответил Курц.

При этих словах водитель фыркнул, однако Мики Ки не выказал никакого удивления.

– Я знаю нескольких парней, которым доводилось проводить время в Рэйфорде. Ты знаешь Томми Ли Петерса?

– Не-а.

– Сига Бендера?

– Не-а.

– Алана Ву?

– Не-а.

– Ты не знаешь очень многих, не так ли, Говард?

– Когда я был в Рэйфорде, – безмятежным тоном ответил Курц, – там отдыхало тысяч пять самых разных парней. Может быть, твои друзья проводили время не в общем корпусе? Я, кажется, припоминаю, что в Рэйфорде имелось особое отделение для ссученных.

Мики Ки прищурил свои и без того узкие глазки. Водитель, которого звали Ал, быстро дернул бандита за руку и распахнул заднюю дверь лимузина перед Анжелиной, Марко и Курцем. Окно между передним сиденьем и пассажирским салоном было поднято, но Анжелина решила, что все равно интерком обязательно должен быть включен, и потому поездка на Гранд-Айленд проходила в полном молчании.

Выбор Джо Курца для устранения Эмилио Гонзаги был одним из самых опасных решений, которые Анжелине когда-либо доводилось принимать, но до сих пор она не считала его таким уж опрометчивым. Она думала, что может в любой момент устранить Курца и ликвидировать все следы контактов, которые имела с ним. Но теперь возникла проблема записей, которые он сделал. Впервые после возвращения в Штаты Анжелина почувствовала себя примерно так же, как во время первых шахматных партий, которые она в свое время играла с прикованным к постели графом Феррарой. Тогда она не раз жертвовала несколькими пешками для того, чтобы организовать атаку, и лишь после этого понимала, что умирающий старик обвел ее вокруг пальца, что его на первый взгляд чисто оборонительные, а то и, казалось бы, случайные действия являлись на самом деле подготовкой неотразимой атаки, настолько продуманной, что ее фигуры не могли ни отступить, ни как-то защищаться. Ей оставалось лишь положить короля набок и любезно улыбнуться.

Ладно, – сказала себе Анжелина, – плевать на это.

Она знала, что Джо Курц был хладнокровным убийцей. Ее брат Стиви – к чертям, Малыш Героин – рассказал ей о прошлом Курца, о любви бывшего детектива к его погибшей партнерше Саманте Филдинг. Из-за этой любви один из вероятных убийц бесследно исчез, а второй вывалился из окна шестиэтажного дома прямо на крышу полицейской автомашины. После совершения мести Курцу выпало более одиннадцати очень трудных лет, но, по словам Малыша Героина, он ни разу не пожаловался на это. Покинув Аттику, Курц на следующий же день сделал предложение дону Фарино. Это была кровавая история, и, прежде чем она закончилась, отец и сестра Анжелины погибли. Курц не убивал их, это устроил Малыш Героин, ее дорогой маленький братишка, но за Курцем остался собственный след из трупов.

Анжелина была уверена, что сумеет управлять Курцем или если не управлять, то направить его на цель. Джонни Норс, живой труп из вильямсвилльского хосписа, с подростковых лет снабжал Анжелину и ее сестру наркотиками – если бы дон Фарино узнал, что его дочки покупают наркотики у его собственных людей, то он отрекся бы от них. Именно от Норса она услышала о приказе убить Саманту Филдинг, который Эмилио отдал двенадцать лет назад. Этот случай, когда Анжелина узнала о нем, не значил для нее ровно ничего, но затем, после провала ее главных планов, ей показалось, что нацелить Джо Курца на Эмилио, используя эту информацию, было бы очень хорошей мыслью.

Но Джо Курц постоянно удивлял Анжелину. Подобно другим социопатам, с которыми ей приходилось иметь дело, Курц казался сдержанным, тихим, иногда чуть ли не сонным, но в отличие от других знакомых ей хладнокровных убийц, включая ее первого мужа в Сицилии, Курц иногда выказывал чувство юмора, граничащее с настоящим остроумием. А потом, когда она уже начала подумывать, что он, возможно, окажется слабоват для этого дела… Она хорошо запомнила, как Курц, нисколько не изменившись в лице, всадил пулю в левый глаз Лео.

Когда машина остановилась у ворот поместья Гонзаги, Курц казался сонным. Без всякого выражения на лице он отдал свой пистолет и подчинился тщательному обыску. Он сохранял такой же сонный вид, пока они довольно долго ехали по поместью, но Анжелина знала, что Курц внимательно смотрел на все, что проплывало за окнами, и откладывал увиденное в памяти. Марко, как обычно, молчал, и Анжелина понятия не имела, о чем он мог думать.

Наконец они оказались в главном доме. Их снова обыскали. Когда Анжелину повели в столовую, где ее ожидал к ленчу Эмилио, Мики Ки поступил необычно – он остался в вестибюле вместе с двумя охранниками, наблюдавшими за Марко и «Говардом». Похоже, Ки заметил или почувствовал в Курце нечто такое, что привлекло его внимание.

Так вот, после того как был съеден суп и она выслушала комплименты этого жирного ублюдка и разговоры о том, как «слияние» двух семейств продвинет торговлю наркотиками и контроль за проституцией, после того как была подана рыба, Анжелина внезапно поняла, что собирается сделать Джо Курц.

Курц приехал сюда сегодня не для того, чтобы изучить место или дать охране Эмилио возможность привыкнуть к нему, а самому вернуться сюда вместе с нею в другой раз, когда его планы созреют. Все должно было случиться сегодня. Она знала, что у Курца не было при себе даже перочинного ножа, но это означало лишь одно: он намеревался каким-то образом раздобыть оружие, находясь в вестибюле – отобрать у Мики Ки? – убить Ки и двоих охранников, пристрелить Марко и ворваться с оружием в столовую.

Курца, видимо, не тревожило то, что ни ему, ни Анжелине не удастся никоим образом выбраться отсюда. План Курца был прост – убить Эмилио и всех остальных, кто окажется в столовой, прежде чем расстреляют его самого. Возможно, он намеревался захватить Анжелину и использовать ее как живой щит в те секунды, пока он будет убивать Эмилио. Очень элегантно.

– Чегой-то не так? – поинтересовался Эмилио. – Рыба плохая или чего еще?

Анжелина поняла, что она перестала есть и замерла с поднятой вилкой.

– Нет. Нет, рыба прекрасная. Я просто вспомнила об одной вещи, которую обязательно нужно будет сделать. – Бежать. Убраться отсюда ко всем чертям. Уцелеть.

Но каким образом? Сказать Эмилио Гонзаге, что новый телохранитель, которого она привезла с собой в крепость параноидального дона, явился, чтобы застрелить его? И что она знала об этом, поскольку сама все это затеяла? Нет, этот план не годится.

Изобразить приступ менструальной боли? Эти сицилийские самцы настолько брезгливо воспринимают женские месячные кровотечения, что ей не станут задавать вопросов, даже если она потребует на обратную дорогу полицейский эскорт. Но хватит ли у нее времени, чтобы разыграть этот спектакль?

Внезапно в коридоре послышался негромкий шум, и в столовую со взволнованным, если не диким выражением лица вошел Джо Курц.

ГЛАВА 20

Джеймс Б. Хансен поставил свой «Кадиллак-Эскаладу» возле начала путепровода и спустился по протоптанной дорожке к сортировочным железнодорожным путям. У капитана Миллуорта был перерыв на ленч.

Несколько телефонных звонков позволили установить, что в штате университета не числится никакой доктор Пол Фредерик. В телефонных справочниках Буффало и окрестностей Пола Фредерика также не оказалось. Удалось найти лишь одно донесение о задержании Пола Фредерика – ни фотографий, ни отпечатков пальцев, ни сообщения о судимостях, одна только форма 326-Б, в которой говорилось, что позапрошлым летом бродяга по имени Пруно, он же Профессор, он же П. Фредерик, был задержан и допрошен в ходе облавы, проводившейся после убийства такого же бездомного бродяги. Хансен связался с одним из патрульных полицейских, занимавшихся надзором за обитающими в центре города бродягами, и тот сказал, что этот Пруно шляется по улицам, почти никогда не бывает в приютах, но имеет свое излюбленное место под путепроводом, где даже соорудил себе лачугу.

Лачугу Хансен разыскал без всякого труда. К ней вела протоптанная в снегу дорожка, а поблизости не было никаких других «сооружений», хотя летом здесь всегда существовал многолюдный лагерь. Почему этот бродяга решил остаться здесь при такой погоде? – спросил себя Хансен. Снегопад прекратился, но температура заметно понизилась – было меньше десяти градусов,[36] – а с реки и озера Эри тянул резкий ледяной ветер.

– Привет! – Хансен не ожидал услышать из лачуги ответ, и его действительно не последовало. Вообще-то, подумал он, слово «лачуга» было слишком претенциозным для этой жалкой груды фанеры, картона и ржавого рифленого железа. Он вынул 38-дюймовый пистолет, которому предстояло после убийства Джона Веллингтона Фрирса сделаться собственностью мистера Джо Курца, низко пригнулся и вошел в лачугу, ожидая увидеть, что она пуста.

Она не была пуста. Старый пьяница в пальто, от которого омерзительно воняло мочой, сидел возле маленькой жаровни. На полу лежал кусок пластикового непромокаемого автомобильного тента, сквозь щели в стенах со свистом врывался холодный ветер, а сам пропойца настолько одурел от пьянства или героина, что, похоже, вовсе не заметил появления Хансена. Держа пистолет нацеленным в грудь бродяги, Хансен прищурился, пытаясь разглядеть в тусклом свете внешность пьяницы. Серая щетина, морщины, подчеркнутые въевшейся грязью, красные глаза, пучки седых волос, кое-где торчащие на покрытом старческими пятнами черепе, цыплячья шея, тоже изрезанная морщинами, выпирающая из слишком большого для него ветхого плаща, – все это соответствовало тому описанию Пруно, он же Профессор, он же П. Фредерик, которое дал Хансену полицейский. Хотя какой из бездомных пьяниц не подходит под это описание?

– Эй! – крикнул Хансен, чтобы привлечь к себе рассеянное внимание наркомана. – Эй, старина!

Водянистые красные глаза бездомного повернулись в сторону полицейского капитана. Руки, покрывшиеся от холода красными и белыми пятнами, с грязными, скрюченными трясущимися пальцами были на виду. Хансен мог видеть внутреннюю борьбу, происходившую в мозгу старого наркомана, который через силу пытался сосредоточить внимание.

– Вы Пол Фредерик? – крикнул Хансен. – Пруно? Пол Фредерик?

Пьяница несколько раз моргнул, а потом неуверенно кивнул. Хансен чувствовал себя физически больным. Ничего не угнетало его сильнее, чем общение с этими бесполезными делириками.

– Мистер Фредерик, – сказал Хансен, – вы виделись с Джоном Веллингтоном Фрирсом? Фрирс вступал с вами в контакт? – Мысль о том, что этот старый наркоман мог быть другом лощеного Фрирса, тем более возможность того, что Фрирс посещал его в этой лачуге, была совершенно абсурдной. Но Хансен ждал ответа.

Пьяница облизал растрескавшиеся воспаленные губы и попытался сосредоточиться. Его взгляд был прикован к пистолету. Хансен немного опустил руку с оружием.

Как будто усмотрев в этом свой шанс, старик резким движением сунул правую руку под плащ, явно желая что-то достать.

Не раздумывая, Хансен вскинул пистолет и выстрелил два раза подряд. Одна пуля угодила старику в грудь, а другая в шею. Старик повалился назад, словно связка тряпья. Еще с минуту он продолжал дышать; в холодной темной лачуге натужный хрип странно высокого тона казался непристойным, но затем дыхание остановилось, и Хансен закрыл затвор пистолета. Он высунулся за «дверь» лачуги и быстро огляделся вокруг. Не было видно никого, кто мог бы слышать выстрел, лишь неподалеку гремели невидимые отсюда поезда, так что Хансен присел на корточки возле тела. Ему необходимо было обыскать труп, но он не собирался прикасаться к грязным, кишащим вшами тряпкам.

Хансен нашел палку, которой старик размешивал суп и снимал с огня котелок. Откинув ею в сторону полу донельзя грязного плаща, Хансен увидел, что пьяница протянул руку не за оружием, а за огрызком карандаша. Мертвые пальцы почти касались его. Из жилетного кармана бродяги вывалился также маленький желтый блокнот, в котором не оказалось ни единой записи.

– Проклятье! – прошептал Хансен и тут же вознес торопливую молитву, прося прощения за вырвавшееся нехорошее слово. Он не намеревался убивать старика и поэтому так спокойно расспрашивал о нем полицейского. Теперь же этот разговор мог навести кого-нибудь на подозрения.

Ничего подобного, – возразил себе Хансен. – Когда Фрирс наконец-то погибнет, будет обнаружено всего-навсего еще одно убийство, связанное с Джо Курцем. Мы так и не узнаем, зачем Курц убил их обоих, но этот 38-дюймовый пистолет, найденный в жилье Курца, неопровержимо укажет на имеющуюся связь. Хансен положил оружие в карман своего пальто. Он никогда не держал при себе орудие убийства после совершения мероприятия – это было бы по-дилетантски, но в данном случае ему придется так поступить, по крайней мере до тех пор, пока он не разыщет и не убьет Фрирса. После этого он сможет подбросить оружие в гостиничный номер Курца… или на его труп, если бандит попытается оказать сопротивление при аресте. А Джеймс Б. Хансен нисколько не сомневался, что случится именно так.

Сидя в небольшой комнате в тридцати футах от столовой Эмилио Гонзаги, ощущая на себе взгляды Мики Ки, Марко и двух телохранителей Гонзаги, Джо Курц почувствовал, что пора начинать внутренне готовить себя к тому, что должно было вскоре последовать.

Ему предстояло оставить после себя немало неоконченных дел, например проблему Фрирса и Хансена, но это не было проблемой Курца. Арлена позаботится о Фрирсе и, может быть, попытается передать добытую у Конвея информацию в полицию. Это мало тревожило Курца. Еще оставались Дональд Рафферти и Рэйчел. Это как раз являлось проблемой Курца, но он был не в состоянии что-либо предпринять для ее разрешения. В данный момент проблемой Курца был Эмилио Гонзага, настоящий убийца Саманты, и Эмилио Гонзага находился на расстоянии каких-то тридцати футов от него. Нужно всего лишь миновать короткий вестибюль и войти в незапертую дверь.

Когда это произойдет, все совершится очень быстро. Курц предполагал, что Гонзага и женщина из семейства Фарино уже приступили к главному блюду, а три лакея-телохранителя находятся неподалеку от них, выстроившись вдоль стены.

Мики Ки был очень бдителен, но, как и все телохранители, успел изрядно устать от своих обязанностей. Спокойная обстановка заставила его расслабиться. Всего лишь двадцать минут, на протяжении которых Марко сидел и изучал программу скачек, а Курц с полузакрытыми глазами откинулся на диване и как будто дремал, притупили настороженность Мики Ки. Два других телохранителя были простыми никчемными макаками. Их вниманием полностью завладел стоявший на буфете у стены маленький телевизор. Там показывали какую-то тягомотную мыльную оперу, и оба охранника были поглощены тем, что происходило на экране. Скорее всего, они смотрели ее изо дня в день, стараясь ничего не пропускать.

Не требовалось особой наблюдательности, чтобы понять, что Мики Ки беспокоило присутствие Курца. Как любой хороший телохранитель, он с подозрением относился ко всему необычному. Но Ки также испытывал жажду и время от времени подходил к отделанному инкрустированным красным деревом бару – проходя при этом в трех футах от Курца, – чтобы налить себе немного содовой воды. В те несколько секунд, когда он держал стакан в левой руке – Курц давно уже разглядел, что он правша, – его внимание было почти полностью поглощено процессом наливания. И, судя по всему, он должен был вот-вот подойти и снова наполнить свой стакан.

Когда это произойдет, все будет сделано очень быстро. Курц также заметил, что Ки носил свое главное оружие – 9-миллиметровую «беретту» – в наплечной кобуре без крышки. Тем лучше для Курца, которому нужно будет предплечьем левой руки перебить трахею Ки, а правой рукой выхватить его «беретту» и расстрелять обоих вооруженных телохранителей с расстояния в шесть футов.

Все необходимо сделать очень быстро. Но успеть так, чтобы не дать Гонзаге и его охранникам подготовиться, не было никакой возможности. Курцу требовалось больше оружия, больше патронов, и поэтому он будет вынужден потратить лишние десять секунд на то, чтобы забрать пистолеты убитых телохранителей. Марко придется нейтрализовать, хотя, если он попытается сбежать, Курц не станет ему препятствовать. Марко ничего не значит.

Затем понадобится еще двадцать секунд для того, чтобы миновать вестибюль и, низко пригнувшись, стреляя из обоих пистолетов и имея третий за поясом, ворваться в дверь столовой. У Курца предусмотрена там лишь одна цель, но ради того, чтобы добраться до нее, он готов был перебить всех, кто окажется в столовой.

Он считал, что у него есть вполне приличный шанс на то, чтобы проникнуть в столовую и разделаться со своей целью, прежде чем Гонзага сможет сбежать или вызвать мощное подкрепление, но вовсе не надеялся на то, что ему удастся уцелеть в перестрелке. Охранники, находящиеся при Эмилио, схватятся за оружие при первых же звуках выстрелов. Однако они будут растеряны. Это не обученные и натренированные работники Секретной службы, а всего лишь дешевые гангстеры, убийцы, и их первым инстинктивным побуждением будет сохранить собственную жизнь, а не кинуться вперед, чтобы грудью заслонить Эмилио Гонзагу от свинцового града.

И все равно Курц должен был и двигаться, и стрелять очень быстро. Если ему каким-то образом удастся выбраться живым из заварухи, которая поднимется в столовой, он должен будет удостовериться в том, что Гонзага мертв – этой цели послужит еще одна пуля в голову, – и только после этого Курцу предстояло озаботиться тем, как покинуть имение. Наилучшим вариантом был бы тот самый лимузин, на котором они прибыли, хотя даже эта тяжелая машина не смогла бы разбить главные металлические ворота. Но Курц хорошо изучил сделанные с вертолета фотографии. Он помнил расположение всех служебных дорог и дополнительных выездов из крепости. В ней должно было остаться более дюжины охранников на территории, мониторы теленаблюдения, джипы, патрулирующие ближние подступы, но все будут растеряны, не готовы к тому, чтобы стрелять в личный лимузин Гонзаги. Они не могут ожидать, что кто-то попытается прорваться из поместья наружу. У Курца, даже если он будет ранен, все равно останется шанс. Пусть ничтожный, очень малый, но останется.

Нет, никакого шанса не будет, – тут же одернул он себя. Эмилио Гонзага был одним из людей, занимавших в Западном Нью-Йорке достаточно твердое положение: как-никак глава собственного подсемейства. Однако каким бы незначительным, по общеамериканским меркам, ни был бизнес банды из Буффало, Пять семейств – по-настоящему влиятельные главари нью-йоркской преступности – не собирались сидеть сложа руки и позволять кому бы то ни было убивать своих золотых парней. Они сделали бы все возможное, для того чтобы восстановить баланс боли во вселенной. Даже если Джо Курцу удастся сегодня перебить всех до единого обитателей поместья Гонзаги и уйти невредимым, мафия все равно узнает, кто это сделал, и разыщет его, пусть даже ей придется потратить на это двадцать лет. Джо Курц может считать себя мертвым с того самого мгновения, когда он поднимет руку на Эмилио Гонзагу.

C'est la vie,[37] – произнес про себя Курц и вынужден был совершить усилие, чтобы не улыбнуться. Он не хотел сейчас делать ничего такого, что могло бы заставить Мики Ки снова обратить на него больше внимания, чем нужно. Курц почувствовал, что его голову покинули все прочие мысли, что он весь сделался воплощением настороженности, что ему в кровь хлынул адреналин, что все его существо полностью подчинилось одной цели.

Мики Ки допил последние капли из своего стакана с газировкой. На секунду Курц испугался было, что он уже утолил жажду, но Ки все еще хотел пить. Он сохранял бдительность и держал стакан в левой руке, но все равно был недостаточно бдительным, и Курц хорошо это ощущал. Ки в очередной раз двинулся через комнату, направляясь к бару.

Курц мысленно репетировал свои действия до тех пор, пока не пришел к убеждению, что в реальности сможет сделать все, не тратя ни доли секунды на размышления или подготовку. На то, чтобы убить Ки, потребуется пять секунд, но было совершенно необходимо успеть выхватить у него «беретту», прежде чем труп упадет на пол. Курц должен будет сбросить предохранитель до того, как повернется к застигнутым врасплох телохранителям, увлеченным мыльной оперой…

Мики Ки сделал еще шаг и оказался в пределах досягаемости.

В кармане Джо Курца зазвонил сотовый телефон.

Ки замер на месте и отступил на шаг; его рука метнулась под мышку, к кобуре. Курц выдохнул воздух, который успел набрать в грудь, предупреждающе поднял палец, напоминая Ки, что он безоружен, и поднес телефон к уху. В сложившейся ситуации он не мог сделать ничего иного.

– Джо? – Он не помнил, чтобы Арлена когда-либо разговаривала таким встревоженным тоном.

– В чем дело?

– С Рэйчел случилась беда.

– Что-что? – Курцу требовалось время, чтобы выйти из того состояния, в которое он ввел себя во время мысленной подготовки. Едва ли не все его сознание и нервы были сосредоточены на том, что предстояло сделать через несколько секунд: застрелить телохранителей, ворваться в столовую и навести мушку «беретты» на жирную рыбью рожу Эмилио Гонзаги. – Что? – еще раз повторил он.

– Рэйчел. Она в больнице. Она тяжело ранена.

– Что вы такое говорите? Откуда вы знаете?

– Помните Гэйл, сестру Алана? Она медсестра в окружной больнице. Если помните, она была знакома с Сэм. Так вот, она только что мне позвонила. Рэйчел привезли к ним сегодня утром, около девяти часов.

– Рафферти избил ее? – спросил Курц. Мики Ки и прочие наблюдали за ним с нескрываемым интересом. Марко облизывал губы с таким видом, будто пытался понять, поможет ему трещинка в губе пережить ближайший час или, напротив, погубит его.

– Нет. Они попали в автомобильную катастрофу на Кенсингтонской автостраде. Дональд Рафферти был пьян. Гэйл говорит, что у него сломана рука и, возможно, сотрясение мозга, но с ним все будет в порядке. А вот Рэйчел действительно плохо.

– Насколько плохо? – Курц слышал свой собственный голос, который доносился до него как будто издалека, может быть, за несколько миль.

– Они пока еще не знают. Рэйчел сразу забрали в операционную, и она до сих пор находится там. Гэйл сказала, что ей удаляют селезенку и одну почку. Все станет окончательно ясно в ближайшие час-полтора.

Курц ничего не сказал. Его глаза застлала красная пелена, а в ушах раздавался мощный гул, похожий на звук несущегося совсем рядом поезда.

– Джо?

– Да, – отозвался он. Курц понял, что если не заставит себя расслабиться, то в следующую секунду раздавит маленький аппаратик.

– Это не все, – сказала Арлена. – Есть кое-что похуже. – Курц молча ждал продолжения.

– Когда Рэйчел вытащили из автомобиля, она была в сознании. Медики со «Скорой помощи» всю дорогу разговаривали с нею, чтобы она не лишилась чувств. Она сказала им, что убежала из дому минувшей ночью и что ее отчим погнался за нею, нашел ее около центральной автобусной станции Буффало и заставил сесть в автомобиль и что она убежала, потому что он безостановочно пил и пытался ее изнасиловать.

Курц щелкнул выключателем, сложил телефон и аккуратно засунул его в нагрудный карман пиджака.

– Или чё случилось? – поинтересовался Мики Ки. – Пролетел на большой ставке или чего еще, мистер Говард из Рэйфорда? Какой-то Рафферти не по-хорошему наезжает на твоих телок?

Полностью игнорируя Ки и двух других телохранителей, оттолкнув протянутые руки, пытавшиеся его остановить, Курц встал, пересек вестибюль и вошел в столовую, чтобы забрать Анжелину Фарино Феррару и как можно скорее убраться отсюда ко всем чертям.

ГЛАВА 21

– Вы хотели видеть нас, капитан?

– Садитесь, – сказал Хансен.

Детективы Брубэйкер и Майерс переглянулись и лишь потом опустились на стулья. Капитан Миллуорт не раз вызывал их к себе в кабинет, но еще ни разу не предлагал им сесть.

Хансен вышел из-за своего стола, присел на краешек и протянул Брубэйкеру фотографию Джона Веллингтона Фрирса.

– Вы знаете этого человека?

Брубэйкер взял фотографию, взглянул на нее и покачал головой. Хансен был уверен, что они ничего не слышали о появлении Фрирса в полицейском управлении и не знали его в лицо. Он собирался сказать, что Фрирс исчез, и поручить им тайный розыск пропавшего. Со всеми осложнениями, которые могли возникнуть, когда музыкант отыщется, Хансен намеревался разобраться позже.

– Эй, а я же видел этого парня! – воскликнул Майерс.

Хансен удивленно взглянул на него.

– В управлении?

– В управлении? Да нет же. Фред, мы ведь видели этого парня на прошлой неделе. Он вошел в «Блюз Франклин», когда мы пасли Курца, помнишь?

Брубэйкер снова всмотрелся в фотографию.

– Да, это может быть тот самый парень.

– Может! Ни черта подобного, это он и есть. Припомни-ка, он подъехал в белом авто – мне кажется, это был «Форд-Контур» – и остановился прямо перед нами. Мы торчали около входа во «Франклин», а Курц сидел там.

– Да.

Хансен почувствовал внезапную слабость; если бы он не сидел на столе, то, возможно, у него подкосились бы ноги.

– Вы говорите, что этот человек был в баре «Блюз Франклин» одновременно с Джо Курцем?

– Именно так, капитан, – ответил Майерс. Брубэйкер кивнул.

Хансен почувствовал, что его вселенная сразу встала на свое место. То, что секунду назад казалось ему хаосом, теперь превратилось в четкую мозаику. Он нисколько не сомневался в том, что это было не простым совпадением, а божьим даром.

– Я хочу, чтобы вы разыскали этого человека, – сказал он. – Его зовут мистер Джон Веллингтон Фрирс, и нас тревожит его безопасность. – Конечно, он не забыл напомнить этой паре идиотов о том, что они должны докладывать о ходе розысков лично ему.

– Иисус, – проронил Майерс. – Извините, капитан. Но вы считаете, что исчезновение этого парня сегодня утром как-то связано с Джо Курцем?

– Вы в это время вели за ним слежку, – сказал Хансен. – Где находился Курц?

– Он оторвался от нас вчера вечером и пропал до самого утра, – ответил Брубэйкер. – Мы снова сели ему на хвост этим утром в Чиктоваге. Мы ехали туда, чтобы проверить дом секретарши Курца, но увидели, что Курц едет по Юнион… – Он замолчал и взглянул на начальника.

– Около аэропортовского «Шератона», – добавил Хансен.

Майерс кивнул:

– Неподалеку оттуда.

– Похоже, что мы возвращаемся к слежке за Курцем, – заметил Брубэйкер.

Хансен покачал головой:

– Все куда серьезнее. Этот Фрирс – известный музыкант-скрипач и очень важная персона. Не исключено, что дело попахивает похищением.

Майерс нахмурился.

– Это означает участие спецподразделений, ФБР и тому подобное дерьмо, да? Извините, капитан, но вы, конечно, понимаете, что я хочу сказать.

Хансен обошел вокруг стола и уселся в свое кожаное вращающееся кресло.

– В данный момент этим занимаемся мы – вы и я. Это лишь версия. То, что вы видели, как Фрирс вошел в «Блюз Франклин» в то самое время, когда там находился Джо Курц, вовсе не означает, что между ними есть какая-либо связь. Кто-нибудь из вас за время наблюдения видел Курца и Фрирса вместе?

Оба детектива покачали головами.

– Так вот, я хочу, чтобы было проведено аккуратное, но тщательное наблюдение. Начнем сегодня же. Круглосуточно.

– Как же мы это сделаем? – спросил Брубэйкер и после небольшой паузы добавил: – Сэр.

– Работая поодиночке, – ответил Хансен.

– Двенадцатичасовые смены? – проскулил Майерс. – Поодиночке? Этот ублюдок Курц очень опасен.

– Я тоже подключусь к вам, – сказал Хансен. – Установим график. К тому же речь идет не о неделях, а всего лишь об одном или двух днях. Если Курц имеет какое-то отношение к исчезновению Фрирса, мы сможем достаточно скоро узнать об этом. Фред, вы возьмете на себя первую смену. Проверьте дом секретарши в Чиктоваге. Томми, вам предстоит потратить ближайшие несколько часов на поиски Курца у него дома, в офисе и других возможных местах. А вас, Фред, я попрошу остаться на минуточку. Мне нужно с вами поговорить.

Майерс и Брубэйкер переглянулись, и Майерс вышел, закрыв за собой дверь. Капитан Миллуорт никогда прежде не называл ни одного из них по имени.

Брубэйкер стоял перед столом и ждал.

– На прошлой неделе я получил от группы внутренней безопасности рапорт, касающийся вас, – сказал Хансен.

Брубэйкер сунул в рот зубочистку и ничего не ответил.

– Грэнджер и его ребята считают, что вы имеете какие-то связи с Фарино, – продолжал Хансен, глядя детективу в глаза. – Они думают, что вы находитесь на службе у Малыша Героина, занимая то самое место, которое в минувшем ноябре освободил ваш приятель Хэтуэй.

Выражение глаз Брубэйкера не изменилось. Он стоял молча и перекатывал языком торчавшую изо рта зубочистку.

Хансен зачем-то переложил на другое место стопку бумаг, лежавших на его столе.

– Я сказал об этом, Фред, поскольку считаю, что вам может понадобиться кто-то, кто сумеет прикрыть вашу спину. Поставить вас в известность о том, кто принюхивается к вам, почему и когда. Я в состоянии это сделать.

Брубэйкер извлек изо рта зубочистку, глубокомысленно осмотрел ее и сунул в карман.

– Но зачем вам это нужно, капитан?

– Потому что мне необходимо, чтобы вы приложили все ваши силы, опыт и осмотрительность к этому делу, Брубэйкер. Вы почешете мою спину, а я защищу вашу.

Брубэйкер стоял неподвижно, смотрел на Миллуорта и, очевидно, пытался понять, что же на самом деле происходит.

– Это все, – сказал Хансен. – Отправляйтесь на охоту за Курцем. Смените Томми на его посту через восемь часов. Если что-нибудь заметите, звоните мне по сотовому телефону. Но скажите Майерсу, что вы только ведете наблюдение и не предпринимаете никаких других действий без моего разрешения. Понимаете?Никаких. Если вы увидите, что Курц трахает сына мэра прямо на Мэйн-стрит среди бела дня, вы обязаны позвонить мне, прежде чем сделать хотя бы шаг в их сторону. Capische?[38]

– Да.

Хансен кивком указал на дверь, и Брубэйкер вышел.

Начальник отдела по расследованию убийств повернулся вместе с креслом и несколько минут рассматривал находившееся на противоположной стороне улицы серое бесформенное старое здание суда. Все зашло слишком далеко и развивалось, пожалуй, чересчур быстро. Проблема должна вскоре разрешиться, но даже в том случае, если с детективами Брубэйкером и Майерсом что-нибудь случится – а при задержании такого типа, как Курц, с детективами в штатском вполне может что-то случиться, – все равно останется слишком уж много лишних зацепок.

Хансен вздохнул. Ему понравилось быть детективом по расследованию убийств. Черт возьми, он имел способности к этой работе. К тому же ему нравились его жена Донна и пасынок Джейсон. Эта его ипостась существовала всего четырнадцать месяцев, и Джеймс Б. Хансен рассчитывал отвести ей еще год или два, а может быть, и больше.

Он на мгновение закрыл глаза.Да исполнится воля твоя, господи. Да исполнится воля твоя. Хансен открыл глаза и, воспользовавшись своей частной линией, набрал номер некоего дантиста, живущего в Кливленде. Пришла пора готовить зубные карты для Роберта Гэйнса Миллуорта.

ГЛАВА 22

– Вы близкий родственник? – спросила медсестра.

– Я брат Дональда Рафферти, – ответил Курц. Ему приходилось встречаться с Гэйл, невесткой Арлены, и он знал, что она была хирургической сестрой на девятом этаже, но ему не хотелось, чтобы она видела его здесь.

Медсестра приемного отделения фыркнула и уставилась на один из нескольких окружавших ее компьютерных экранов.

– Мистер Рафферти в палате шесть-двадцать три. У него сотрясение мозга умеренной тяжести и сломанное запястье, но в данный момент он спит. Если вы хотите поговорить с принимавшим его врачом, то доктор Синг освободится минут через двадцать.

– А что с девочкой? – спросил Курц.

– Девочкой?

– Рэйчел… Рафферти. Она была в автомобиле вместе с Дональдом. Насколько я понимаю, она получила более серьезные повреждения.

Медсестра нахмурилась и снова забарабанила по клавиатуре.

– Да. Ее закончили оперировать.

– Я могу видеть ее?

– О нет. Операция продолжалась почти пять часов. Девочка останется на несколько часов в отделении интенсивной терапии.

– Но операция прошла успешно? Она будет в порядке?

– Вам следовало бы поговорить с доктором.

– Доктором Сингом?

– Нет, нет. – Медсестра нахмурилась еще сильнее. Очевидно, ее глубоко возмущало то, что бесценное служебное время приходится тратить на всякие пустяки. Но все же она опять что-то набрала и сообщила: – Главными хирургами были доктор Фремонт и доктор Вайли.

– Два хирурга?

– Я вам только что сказала.

– Я могу поговорить с ними?

Медсестра негодующе закатила глаза и пробежала пальцами по клавиатуре.

– Доктора Фремонта нет в больнице, а доктор Вайли до пяти часов будет в операционной.

– Где находится интенсивная терапия?

– Вас туда не пустят, мистер… э-э-э… Рафферти.

Курц наклонился так близко, что медсестре пришлось отвлечься от компьютерного экрана и взглянуть ему в глаза.

– Где она находится?

Медсестра сказала.

Курц, Анжелина и Марко покинули поместье семейства Гонзага в страшной спешке. Анжелина объяснила не скрывавшему своего раздражения Эмилио, что произошло нечто, имеющее для нее немалое значение, и что они перенесут ленч на другой день. Арни и Мики Ки доставили молчаливое трио в бронированном лимузине в «Прибрежные башни». Они поднялись на лифте прямо в пентхаус и лишь там приступили к разговору.

– Что, черт возьми, это значит, Курц? – Анжелина была бледна от гнева и от попыток успокоить играющий в крови адреналин.

– Мне нужен автомобиль.

– Я отвезу вас к фитнес-клубу, где вы бросили свою…

Курц покачал головой:

– Автомобиль нужен мне сейчас же.

Анжелина на секунду задумалась. Согласись она сейчас исполнить желание Курца, и их отношения – какими бы они ни были на тот момент – изменились бы навсегда. Она посмотрела ему в лицо, сунула руку в сумочку и кинула ему связку ключей.

– Мой серебряный «Порш-Бокстер» стоит в гараже прямо возле лифта.

Курц кивнул и повернулся к лифту.

– А что делать с ним? – Анжелина извлекла свой 45-дюймовый «компакт витнесс» и прицелилась в Марко.

– Он не глуп, – сказал Курц. – Вы можете и дальше использовать его. Предложите ему посидеть с наручниками в «джоне», как мы предлагали это Лео.

Анжелина взглянула на Марко.

– Конечно. А почему бы и нет? – проронил огромный телохранитель. – Это меньшее из двух зол.

– Ладно, – согласилась Анжелина, – а как насчет… – Она резко кивнула вдоль коридора, в ту сторону, где в комнатке возле кухни стоял большой холодильник.

– Вечером, – ответил Курц. – Я вернусь.

– Это мне не нравится… – начала было Анжелина, но Курц уже вошел в лифт и закрыл за собой дверь.

Курц вышел из лифта и сразу понял, насколько продуманно устроено отделение интенсивной терапии. Посередине находился сестринский пост, вокруг которого веером располагались одноместные палаты с прозрачными стенами. Находившиеся на посту медицинские сестры следили каждая за своими приборами, но могли при этом со своих мест заглянуть в любую палату и увидеть пациентов, не отвлекаясь от компьютерных экранов. Старшая медсестра с добрым лицом подняла голову и взглянула на посетителя.

– Я могу вам чем-нибудь помочь, сэр?

– Я Боб Рафферти, дядя Рэйчел Рафферти. Медсестра внизу сказала мне, что она находится у вас, в реанимации.

Медсестра кивнула и указала на одну из палат с прозрачными стенами. Курц разглядел лишь темно-рыжие волосы Рэйчел, так похожие на волосы ее матери. Все остальное заслоняли одеяла, трубки, мониторы и аппарат искусственного дыхания.

– Боюсь, что несколько дней у вас не будет возможности навестить ее, – сказала медсестра. – После такой обширной операции доктора очень опасаются любой инфекции и…

– Но она хорошо перенесла операцию? Она будет жить?

Медсестра с добрым лицом вздохнула:

– Вообще-то вам нужно поговорить с доктором Фремонтом или доктором Вайли.

– Мне сказали, что они целый день будут недоступны.

– Да. Ладно… – Она посмотрела на Курца. – Мистер Рафферти, сегодня утром Рэйчел была в очень серьезном положении. Крайне серьезном. Но доктор Вайли сказал мне, что прогноз благоприятный. Мы дали ей восемь доз крови…

– Это много?

Женщина кивнула:

– По существу, ей заменили всю кровь, мистер Рафферти. Вертолет «Полет ради жизни» спас ей жизнь.

– И ей удалили селезенку и почку?

– Да. Левую почку. Травма оказалась слишком уж обширной.

– Это означает, что, даже если она оправится после аварии, ей всегда будет грозить опасность, да?

– В том смысле, что в будущем ей будет труднее переносить болезни и возможные тяжелые травмы – да. И ей потребуется долгий восстановительный период. Но ваша племянница сможет вести нормальную жизнь. – Она взглянула на Курца, стиснувшего ладонью край ее стола так, что побелели костяшки пальцев, и подняла руку, как будто хотела успокаивающе прикоснуться к его напряженной кисти. Впрочем, она тут же неторопливым спокойным движением убрала руку.

– Доктор Синг должен очень скоро освободиться, так что, если вы хотите поговорить с ним о состоянии вашего бра…

– Нет, – ответил Курц, не дав ей договорить.

Он доехал на лифте до шестого этажа и направился по коридору к палате 623. Еще в лифте Курц извлек свой 40-дюймовый «СВ» и теперь нес его в правой руке, пряча в длинном рукаве своего плаща. Не доходя трех дверей до комнаты Рафферти, он остановился.

Возле палаты сидели на складных стульях женщина-полицейский в штатском, вероятно, офицер, занимающийся насильственными преступлениями против детей, и скучающий полицейский, одетый в форму. Курц постоял с минуту, но, когда женщина-полицейский подняла на него глаза, вошел в ближайшую к нему палату. На единственной занятой кровати лежал древний старик. Он то ли крепко спал, то ли пребывал в коме. Глаза старика ввалились, как бывает у трупов недельной давности, которые доводилось видеть Курцу. Курц убрал «смит-вессон» в висевшую на поясе кобуру и с минуту постоял возле больного. Согнутая рука старикашки была покрыта пигментными пятнами и испещрена следами и кровоподтеками от внутривенных вливаний. Пальцы были скрючены; длинные ногти пожелтели. Курц легонько прикоснулся к этой руке, а затем вышел из палаты и спустился на лифте в подземный гараж.

«Бокстер» был прекрасным спортивным автомобилем, но по снегу и льду его страшно водило. Курц едва успел свернуть по Кенсингтонской автостраде на юг, к центру города и «Прибрежным башням», как его сотовый телефон снова зазвонил.

– Вы видели Рэйчел, Джо? Как дела у нее?

Курц пересказал Арлене то, что сказала ему медсестра.

– А как насчет Дональда Рафферти?

– Он не выживет после этой аварии, – ответил Курц.

Арлена на полминуты замолчала.

– Я как раз собиралась поехать в больницу. Мистер Фрирс заверяет меня, что отлично пробудет некоторое время один, но миссис Кэмпбелл, одна из моих старых соседок, позвонила мне по телефону и сообщила, что перед ее домом, примерно через полквартала от моего дома, давно уже стоит серый «Форд», в котором находится мужчина, показавшийся ей подозрительным.

– Вот дерьмо, – пробормотал Курц.

– Миссис Кэмпбелл позвонила в полицию.

– И?

– А дальше я сама следила сквозь опущенные шторы. Подъехала полицейская автомашина, оттуда вышел офицер в форме. Мужчина, сидевший в автомобиле, что-то показал ему, и полицейские тут же уехали.

– Это, скорее всего, или Брубэйкер, или Майерс, один из двух детективов из отдела убийств, которые все время пасут меня, – сказал Курц. – Но это может быть и Хансен… Капитан Миллуорт. Я не знаю, как ему удалось связать меня с Фрирсом, но…

– Я воспользовалась биноклем Алана. Это толстый, даже жирный мужчина, почти лысый. Не очень высокий. Коричневый костюм.

– Это Майерс, – сказал Курц, притормозил «Бокстер» возле съезда на Восточное Паромное шоссе и, быстро развернувшись, снова выехал на скоростную автостраду и направился в сторону Чиктоваги.

– Арлена, мы не можем быть уверены в том, что Брубэйкер и Майерс не работают на Хансена. Оставайтесь дома. Я подъеду через пятнадцать минут.

– И что вы будете делать, Джо? Почему бы мне не взять мистера Фрирса и не перевезти его к Гэйл?

– А вы сможете выйти незамеченными?

– Конечно. Пройдем под навесом для машины и через переулок к Дзрджски. Мона одолжит мне на несколько часов микроавтобус ее покойного мужа. Гэйл на работе, но я знаю, где взять ключ. А детектив Майерс пусть торчит весь день на улице.

Курц сбавил скорость ниже семидесяти.

– Я не знаю…

– Джо, у меня есть для вас кое-что еще. Я проверяла отсюда нашу деловую электронную почту и нашла сообщение для вас, которое было скопировано на мой электронный адрес. Оно было датировано часом дня и подписано только буквой «П».

Пруно, – подумал Курц. – Вероятно, хотел узнать, встречался ли я с Фрирсом.

– Это, видимо, не так важно, – произнес он вслух.

– Джо, в сообщении сказано, что оно срочное. Позвольте, я прочту его вам. «Джозеф, крайне необходимо, чтобы вы как можно скорее отыскали меня в том месте, где летним вечером произошла одна вещь. Это срочно. П.».

– Ну, дела, – сказал Курц. – Ладно. Позвоните мне, как только окажетесь у Гэйл. – Он выключил телефон, выехал на скоростную полосу Делаван-авеню, проехал квартал на восток, а оттуда устремился на юг, в сторону Филлмора.

Главный железнодорожный вокзал Буффало был в свое время весьма достойным и внушительным строением. Теперь же, оставаясь заброшенным в течение уже нескольких десятков лет, он представлял собой печальное зрелище. Над широко раскинувшимся комплексом доминировала двадцатиэтажная башня, выглядевшая уменьшенной копией одного из многочисленных небоскребов, служащих фоном в фильме Фрица Ланга «Столица». На уровне двенадцатого этажа со всех сторон башни были установлены огромные часы, которые остановились, показывая разное время. В сотнях разбитых окон кое-где оставались целые стекла, отчего разоренный фасад казался еще более мрачным. Помимо двух главных входов в высотное здание, имелось еще четыре больших крытых арочных прохода, соединявших высотку с пятиэтажным главным комплексом. Эти проходы позволяли тысячам пассажиров входить в огромный вокзал и покидать его без излишней толкучки.

Теперь же там не было никаких мельтешащих толп. Даже извивавшаяся по невысоким холмам подъездная дорога к совершенно пустой обширной стоянке оказалась занесенной снегом. Курц оставил «Порш-Бокстер» в переулке и перелез через бетонные блоки, поставленные на дорогу, чтобы затруднить выезд. Правонарушители, пьяницы и малолетние хулиганы, стремившиеся наконец-то добить в здании все окна, оставили на снегу несметное количество старых и новых следов, так что Курц никак не мог определить, кто здесь прошел и когда. Он пробрался по одной из тропинок, стараясь ступать в оставленные до него следы, дошел до окружавшей здание ограды и обнаружил, что трехфутовая сетка разрезана как раз под желтым плакатиком с надписью «НЕ ВХОДИТЬ». Ни о каких угрозах по отношению к нарушителям не сообщалось. Курц прошел под массивным навесом, на котором еще сохранилась надпись «ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА НЬЮ-ЙОРК – БУФФАЛО»; при тусклом освещении ее лишь с трудом можно было разглядеть на ржавом металле. Огромные двери были старательно заделаны листами железа и фанерой, но один из листов оказался отогнутым, и Курц протиснулся в эту дыру.

Внутри казалось гораздо холоднее, чем снаружи. И темнее. Высокие и широкие окна, сквозь которые когда-то солнечный свет лился на солдат, отправлявшихся на поля сражений Второй мировой войны, и их рыдающих родственников, теперь были наглухо забиты. Несколько голубей, напуганных шагами Курца, который не слишком уверенно пробирался по замусоренному кафельному полу, метнулись прочь и исчезли в темных просторах.

Старые залы ожидания и пандусы, ведущие на платформы, были пусты. Курц поднялся по недлинной лестнице в высотное здание, где когда-то размещались железнодорожные службы, открыл дверцу в фанерном барьере и медленно пошел по узким коридорам в главный зал. Было слышно, как по полу, скрежеща коготками, разбегались крысы. Метались в темноте встревоженные голуби.

Курц вынул пистолет, дослал патрон в ствол и, держа оружие прижатым к боку, вышел в просторный темный зал.

– Джозеф. – Ему показалось, что шепот донесся из дальнего угла, футах в сорока от Курца, но там не было видно ничего, кроме груды старых скамеек да фантасмагорических теней.

Он приподнял оружие.

– Сюда, Джозеф, наверх.

Курц прошел дальше в зал, осмотрел идущую вокруг широкую галерею и заметил тень, которая, несомненно, подавала ему сигналы.

Курц отыскал лестницу и поднялся по ней, оставляя следы в толстом слое осыпавшейся штукатурки. Старик ждал его возле перил на галерее. Рядом с ним лежало нечто, похожее на небрежно набитый потертый саквояж.

– Чрезвычайно интересная акустика, – сказал Пруно. Густо заросшее застарелой щетиной лицо старика в этом тусклом свете казалось еще бледнее, чем обычно.

– Когда они строили этот зал, то случайно выстроили галерею шепота. Все звуки, которые издаются здесь, кажется, сходятся вон в том углу.

– Да, – согласился Курц. – Что случилось, Пруно? Вы хотели узнать, чем закончилась моя встреча с Фрирсом?

– С Джоном? – переспросил старый наркоман. – Ну да, конечно, мне хотелось бы это узнать, так как именно я организовал вашу встречу, но я предполагаю, что вы решили не помогать ему. С тех пор прошла чуть ли не неделя. Честно говоря, Джозеф, я почти забыл об этом.

– Тогда в чем же дело? – настаивал Курц. – И почему здесь? – взмахнул рукой, указывая на темный зал и еще более темные галереи. – Отсюда очень далеко до вашей обычной резиденции.

Пруно кивнул:

– Похоже, что мою обычную резиденцию занял новый обитатель. Самый настоящий мертвец.

– Мертвец. И кто же это?

– Вряд ли вы его знали, Джозеф. Мой бездомный современник. Я думаю, что его звали Кларк Пович, бывший бухгалтер, но другие наркоманы и обитатели улицы на протяжении последних лет пятнадцати или около того знали его под именем Тайпи.

– А отчего же он умер?

– От пули, – ответил Пруно. – Вернее, от двух пуль. Я в этом уверен, хотя я и не судебно-медицинский эксперт.

– Кто-то застрелил вашего друга в вашей лачуге?

– Я не назвал бы его в полной мере своим другом, но в эту ненастную погоду Тайпи иногда пользовался моим гостеприимством – в частности, моим запасом «стерно», – когда я находился где-нибудь в другом месте.

– А вы знаете, кто его убил?

– У меня есть довольно весомые улики. Но, Джозеф, мне кажется, что в них нет никакого смысла.

– Расскажите мне.

– Моя знакомая, дама по имени миссис Тьюлла Дин – я полагаю, что ее можно было бы определить термином «бабища», – сегодня отдыхала на решетке на углу Элмвуд и Маркет. Она укрылась газетами, причем совершенно непреднамеренно сделала это так, что ее совершенно не было видно. И поэтому леди удалось услышать, как патрульный, находившийся в стоявшей совсем рядом с нею полицейской автомашине, разговаривал с кем-то по рации или сотовому телефону. Полицейский дал подробное описание моего постоянного места жительства, назвал мое имя – вернее, даже имена, – и вдобавок дал собеседнику подробное описание моей внешности. По словам миссис Дин, тон полицейского был почти подобострастным, как будто он говорил с достаточно большим начальником. Так получилось, что она упомянула об этом случае, когда мы случайно встретились возле ледового дворца совсем незадолго до того, как я возвратился домой и обнаружил труп Тайпи.

Курц глубоко вдохнул ледяной воздух.

– А этой миссис Дин не удалось расслышать имя другого парня?

– Вообще-то, удалось. Капитан Миллуорт. Я склонен предполагать, что имеется в виду капитан полиции.

Курц, слушавший затаив дыхание, с шумом выдохнул.

– Можно подумать, что здесь нет никакой связи, – сказал Пруно, – поскольку за полицейскими капитанами редко наблюдается склонность к убийству бродяг. Но произошло слишком уж много совпадений для того, чтобы надеяться, что эти события никак не связаны между собой. Следует заметить, что тут есть и еще одно косвенное совпадение, которое вызывает у меня тревогу.

– Какое же?

– Незнакомцу, – сказал Пруно, – некой персоне, знающей меня только по описанию, сделанному другим человеком, Тайпи мог показаться немного похожим на меня. Вернее, изрядно похожим на меня.

Курц шагнул вперед, взял своего старого друга за острый локоть и слегка сжал сквозь пальто и другие тряпки.

– Пойдемте, – вполголоса произнес он и услышал, как темнота внизу громко повторила его шепот. – Мы уходим отсюда.

ГЛАВА 23

Хансен никак не мог связаться с доктором Говардом Конвеем по телефону, и это волновало его. Это сильно волновало его. Он даже подумал, что надо бы съездить в Кливленд и взглянуть на Конвея – убедиться в том, что старый пердун еще жив и не спятил окончательно, – но у него не было для этого времени. Слишком много событий произошло слишком быстро, и слишком много должно было произойти на протяжении следующих двадцати четырех часов.

Он отменил все встречи, запланированные на вторую половину дня, позвонил Донне, чтобы сказать, что он скоро будет дома, позвонил Брубэйкеру, чтобы удостовериться, что тот не нашел Курца ни в его офисе, ни дома, позвонил Майерсу, чтобы убедиться, что тот продолжает наблюдение за домом секретарши, а затем покатил в продолжавший кое-как влачить жалкое существование большой промышленный холодильник, расположенный на берегу реки Буффало. Позади заброшенной мельницы вытянулась длинная шеренга больших морозильных камер – каждая из них была оснащена собственным резервным генератором, – которые сдавались в аренду рестораторам, оптовым торговцам мясом, а также многим другим, чьи потребности нельзя было удовлетворить при помощи домашнего или магазинного морозильника. Хансен держал там отсек с тех пор, как девять месяцев назад пригнал из Майами грузовик-рефрижератор.

Хансен отомкнул два дорогих и практически несокрушимых замка, которые он установил на двери, и вступил в ледяную камеру. На крюках висели пять полутуш говядины. Хансен намеревался использовать одну из них на пикнике, который собирался устроить четвертого июля[39] у себя дома в Тонавонде для своих детективов и их жен, но, судя по тому, как складывалось положение, четвертого июля он уже должен оказаться далеко от Буффало. Около задней стенки стояла высокая этажерка из металлических прутьев, и на ней лежали четыре длинных непрозрачных полиэтиленовых пакета, где также хранилось замороженное мясо.

Он расстегнул «молнию» мешка, лежавшего на средней полке. Мистер Габриэль Кендалл, пятидесяти лет, того же роста, веса и физического сложения, как Джеймс Б. Хансен, смотрел сквозь ледяную пленку, покрывавшую его открытые глаза. Синие губы трупа замерзли в том самом положении, в каком остались после того, как доктор Конвей предыдущим летом в Кливленде сделал рентгеновский снимок зубов. У всех четырех мужских тел, сохранявшихся здесь, рты выглядели практически одинаково. Для самоубийства капитана Роберта Гэйнса Миллуорта Хансен выбрал Кендалла, и зубная карта должна была храниться в папке, готовая для того, чтобы заполнить по ней бланк запроса.

Если бы только ему удалось связаться с этим жалким негодяем Конвеем.

Удовлетворенный тем, что никто не побывал в морозильнике и не потревожил его содержимое, Хансен застегнул «молнию» на погребальном мешке, запер за собой морозильник, сел в свой «Кадиллак» и поехал домой. От вида висящих говяжьих туш у него разыгрался аппетит, и поэтому он позвонил по сотовому телефону домой и сказал Донне, чтобы она отложила все, что намеревалась подать на обед, так как сегодня вечером они будут жарить бифштексы на гриле.

Гэйл, невестка Арлены, жила на втором этаже старой двухэтажной квартиры на Колвин-авеню к северу от парка. Гэйл была разведена и работала на две ставки в Медицинском центре.

Арлена объяснила, что Гэйл ночует в больнице и не вернется домой до завтрашнего вечера.Отлично, – подумал Курц, когда Арлена открыла дверь и проводила его и Пруно вверх по боковой лестнице. Наверху Курц посмотрел на собранное им стадо беженцев: на Фрирса, который нежно обнял Пруно, как будто не заметил, что от старого наркомана воняет, словно из писсуара, на Арлену, в кармане которой лежал 45-дюймовый пистолет. За все те годы, на протяжении которых он, будучи частным детективом, использовал Пруно в качестве осведомителя, Арлена ни разу не встречалась со старым пьяницей, и теперь эти двое сразу вступили в оживленную беседу. Курц, всю свою жизнь бывший одиночкой, начал ощущать себя Ноем и подумал, что если вся эта дурацкая затея с беженцами будет продолжаться, то ему, пожалуй, потребуется ковчег побольше и понадежнее.

Все четверо сидели в крошечной гостиной. Из кухни доносился аппетитный запах еды. Арлена время от времени вставала и выходила, чтобы взглянуть, на какой стадии пребывает процесс приготовления пищи, и на те минуты, когда она отсутствовала, беседа как бы сама собой затихала до ее возвращения.

– Что же дальше, мистер Курц? – спросил Джон Веллингтон Фрирс, когда все снова собрались вместе, словно счастливое семейство бурундуков.

Курц скинул с плеч пальто – в маленькой квартирке было жарко – и рассказал все, что мог, о Джеймсе Б. Хансене, являющемся сейчас начальником отдела по расследованию убийств капитаном Робертом Миллуортом.

– Этот дантист… Конвей… сознался вам в этом? – осведомился Пруно.

– Не слишком подробно, – ответил Курц. – Но, скажем так, мне удалось получить у него подтверждение.

– Я предположил бы, что жизнь этого доктора Конвея в данный момент мало чего стоит, – сказал Фрирс.

Курц вынужден был согласиться с ним.

– Так каким же образом, по вашему мнению, этому Миллуорту… Хансену… удалось обнаружить связь между мистером Фрирсом и вами, Джо? – спросила Арлена.

– Мы не уверены, что он ее обнаружил.

– Но было бы опасно считать по-другому, – заметил Фрирс.

– Просто безумие, – вмешался Пруно, – строить свою политику, основываясь на предположениях о намерениях врага… Нужно оценивать его возможности и готовиться соответственно.

– Что ж, – ответила на это Арлена, – капитан из отдела убийств способен бросить на поиски мистера Фрирса и всех нас чуть ли не все силы полицейского управления.

Курц покачал головой:

– Он не может этого сделать, не разрушив своей легенды. Мы должны помнить о том, что этот Хансен не настоящий полицейский.

– Да, – ровным голосом произнес Фрирс, – он серийный насильник и убийца детей.

После этого беседа на некоторое время прервалась. В конце концов молчание нарушила Арлена:

– Скажите, Джо, сможет ли он отыскать нас здесь?

– Сомневаюсь. Если только Майерс не сел вам на хвост.

– Нет, – сказала Арлена. – Я удостоверилась в том, что за нами не было «хвоста». Но они что-нибудь заподозрят, когда мы с мистером Фрирсом завтра не выйдем из дому.

– Или когда сегодня вечером в доме не загорится свет, – добавил Пруно. Снаружи темнело.

– Я оставила в гостиной лампы на таймере, которым пользуюсь, когда уезжаю в отпуск, – успокоила его Арлена. – Они зажгутся с минуты на минуту и выключатся в одиннадцать.

При этих словах Курц, внезапно почувствовавший себя измученным, вскинул голову.

– Когда это вы уезжали в отпуск?

Арлена ответила ему суровым взглядом. Курц воспринял его как сигнал, что ему пора покинуть теплую компанию.

– Я должен вернуть автомобиль, – сказал он, поднялся и принялся надевать пальто.

– Только после того, как вы поедите, – возразила Арлена.

– Я не голоден.

– Не голодны? Скажите-ка, Джо, когда вы ели в последний раз? У вас был ленч?

Курц задумался. Его последней едой был сладкий рулет, который он съел, запивая кофе, в забегаловке на автостраде во время полуночной поездки обратно из Кливленда. Он не ел всю среду и не спал с ночи вторника.

– Нам всем необходимо хорошо поесть, – заявила Арлена тоном, не допускающим никаких возражений. – Я сварила много спагетти, есть свежий хлеб и ростбиф. У всех вас есть еще минут двадцать, чтобы умыться.

– Мне, пожалуй, потребуется все это время, – сказал Пруно. Курц было рассмеялся, но старик смерил его взглядом, взял свой саквояж и с достоинством удалился в ванную.

Семья Роберта Гэйнса Миллуорта – его жена Донна и четырнадцатилетний пасынок Джейсон – каждый вечер собирались за семейным обедом, так как Джеймс Хансен знал, что такие обеды очень важны для нормальной семейной жизни. Этим вечером у них на обед были бифштексы с салатом и рисом. Донна выпила немного вина. Хансен не употреблял спиртного, но позволял своим женам иногда выпивать по капельке.

Во время обеда Донна болтала о своей работе в библиотеке. Джейсон болтал о баскетболе и хоккее. Хансен слушал их и думал о своем следующем ходе в довольно интересной шахматной партии, в которой ему пришлось принять участие. Как-то раз Хансен поймал себя на том, что обводит взглядом столовую – картины, отблеск стекол книжных шкафов из соседней комнаты, дорогая мебель, дельфтский фарфор. Досадно, очень досадно, что все это скоро погибнет в огне. Но Джеймс Б. Хансен никогда не позволял себе ставить на одну доску материальное имущество с куда более важными духовными ценностями.

После обеда он намеревался спуститься в свой кабинет, взяв с собой сотовый телефон на тот случай, если позвонит Брубэйкер или Майерс, и точно решить, что необходимо будет сделать завтра и в несколько следующих дней.

Курцу этот обед показался странным – много спагетти и ростбифа, и соуса, и мягкого хлеба, и хорошего салата, и кофе – но все равно обед был странным. С тех пор как он в последний раз ел домашний обед вместе с другими людьми, прошло немало времени. Сколько? Двенадцать лет. Двенадцать лет и один месяц. Он обедал вместе с Сэм у нее дома; в тот вечер они тоже ели спагетти, и с ними был ребенок, младенец на высоком стульчике… Нет, не на обычном высоком детском стульчике, там же не было столика – как же Сэм называла его? – трон юной леди. Маленькая Рэйчел, сидевшая на троне для юной леди, непрерывно болтавшая, тянувшая ручонки, чтобы дернуть Курца за салфетку, которую он заправил за воротник, болтавшая даже в то время, когда Сэм рассказывала ему об интересном деле, которое она расследовала: пропажа подростка, похожая и на бегство, и на похищение, и бросающаяся в глаза связь случившегося с торговцами наркотиками.

Курц перестал есть. На это обратила внимание только Арлена, которая сделала вид, что ничего не заметила.

Пруно вышел из ванной отмытый, выбритый, с розовой, как будто ошпаренной, кожей. Его ногти, пусть такие же желтые и растрескавшиеся, лишились извечной траурной каймы. Его редкие седые волосы, которые Курц всегда видел только как своего рода нимб, окружающий голову старого пропойцы, были аккуратно зачесаны. Он оделся в костюм, который вышел из моды, вероятно, два десятка лет назад и был старику совершенно не по фигуре. Костюм мешковато болтался на хилом теле Пруно, но зато оказался совершенно чистым. Каким образом? – удивился Курц. Как удалось этому старому наркоману сохранить чистым костюм, много лет проживая в упаковочных картонках и разных уютных местечках под автострадой?

Пруно – или доктор Фредерик, как продолжал обращаться к нему Фрирс, – без своей защитной скорлупы из грязи и засаленных тряпок казался много старше и выглядел более хилым и более хрупким. Но старик сидел за столом очень прямо, аккуратно ел и пил, вежливо кивал головой в ответ на предложения съесть еще немного и неторопливо разговаривал с Джоном Веллингтоном Фрирсом. Фрирс был его студентом в Принстоне. Умирающий от рака пожилой человек и сидящий рядом его совсем древний учитель, одетый в двубортный костюм в полоску, отзывались о Моцарте как о молодом даровании, обсуждали положение в Палестине и глобальное потепление.

Курц потряс головой. Ему совершенно не стоило пить вина, поскольку он и так уже чертовски устал, а ему необходимо было сохранить ясную голову еще на несколько часов, пока не закончится этот бесконечный день, но то, что происходило, оказалось для него чрезмерным. Эта сцена была не просто нереальной, она была сюрреалистической. Ему необходимо было выпить.

Арлена вышла вместе с ним в кухню.

– У вашей невестки найдется какая-нибудь выпивка? – спросил Курц.

– В большом буфете. «Джонни Уокер» с красной этикеткой.

– Как раз то, что нужно, – сказал Курц. Он налил в стакан на три пальца.

– В чем дело, Джо?

– Совершенно ни в чем. Если, конечно, не считать того, что за всеми нами охотится этот серийный убийца, он же полицейский капитан. А так все прекрасно.

– Вы думаете о Рэйчел.

Курц покачал головой и пригубил напиток. Два старика в столовой над чем-то смеялись.

– Что вы намерены делать, Джо?

– Вы о чем?

– Вы отлично знаете, о чем. Вы не можете позволить ей вернуться к Дональду Рафферти.

Курц пожал плечами. Он не забыл, как разрывал фотографию Кристал, убитой дочери Фрирса. Он не забыл, как оставил мелкие клочки фотографии на обшарпанном столике в баре «Блюз Франклин».

Арлена закурила, взяв вместо пепельницы маленькое блюдце.

– Гэйл не разрешает мне курить в ее доме. Когда она завтра вернется домой, то будет в ярости.

Курц сосредоточенно рассматривал янтарную жидкость в своем стакане.

– Джо, что, если полиция не арестует Рафферти?

Он снова пожал плечами.

– А если арестует? – продолжала Арлена. – И в том, и в другом варианте Рэйчел грозит опасность. Ее могут отдать на удочерение. У Саманты не было родных. Один только бывший муж. Если только у него нет родственников, которые могли бы позаботиться о девочке.

Курц подлил себе еще на палец виски. Единственными живыми родственниками Рафферти была алкоголичка-мать, выжившая из ума старая шлюха, которая жила в Лас-Вегасе, и младший брат, сидящий в тюрьме штата Индиана за вооруженное ограбление. Он не зря слушал телефонные разговоры.

– Но если она попадет в какую-то временную неродную семью… – продолжила было Арлена.

– Вот что, – сказал Курц, со стуком поставив пустой стакан на стол. – Чего, черт возьми, вы от меня хотите?

Арлена заморгала. За все годы их совместной работы Джо Курц ни разу не повысил на нее голос. Она выдохнула дым и стряхнула пепел в изящное керамическое блюдечко.

– ДНК, – сказала она.

– Что?

– Анализ ДНК показал бы, что она ваша дочь. Джо, вы могли бы…

– У вас что, крыша съехала на хрен? Условно освобожденный преступник, сидевший за убийство! Бывший частный детектив, который никогда не получит обратно свою лицензию! Человек, которому вынесено три, самое меньшее, смертных приговора! – Курц расхохотался. – В самом деле, не вижу оснований, которые помешали бы суду отдать ребенка такому человеку. Кроме того, я не знаю наверняка, что именно я…

– Замолчите, – перебила его Арлена и сурово погрозила пальцем. – Не смейте этого говорить. И не пытайтесь прикидываться передо мною, что вы на самом деле так думаете.

Курц вышел в крошечную гостиную, взял свое пальто и «смит-вессон», валявшиеся там, где он их бросил, спустился по лестнице и вышел из дома. Уже стемнело, и снова начался снегопад.

ГЛАВА 24

– А я как раз собиралась звонить в полицию и сообщить о том, что у меня угнали «Порш», – объявила Анжелина Фарино Феррара.

– Эта маленькая электронная карта очень удобна, – сказал Курц. – Можно попасть и в гараж, и в лифт. Полезная штука.

– Надеюсь, что вы поставили «Бокстер» на то же самое место. И было бы лучше, если бы на нем не было никаких царапин.

Курц пропустил ее слова мимо ушей и вышел на середину гостиной. За высоким, от пола до потолка, восточным окном сверкали сквозь падающий снег огни центра Буффало. На западе была темнота реки и озера, в которой мигали лишь несколько отдаленных судовых огней.

– Мы должны избавиться от Лео, – сказала Анжелина.

– Я знаю. У вас были какие-нибудь проблемы с Марко?

– Пожалуй, что нет. Он сидит в наручниках в ванной. Кажется, слегка удивлен всем происходящим. Похоже, Марко умнее, чем я думала.

– Не исключено. На этаже под нами кто-нибудь есть?

– Там работают пять человек – вовсе не боевики, а что-то вроде бухгалтеров, – но они в шесть ушли домой. Кроме Марко и Лео, жилыми помещениями больше никто не пользовался.

– Я думал, что Малыш Героин притащил новых боевиков с востока.

– Да. Еще восемь новых парней, помимо Марко и Лео. Но они все носятся по городу – пытаются управлять тем, что осталось от команд Стиви, занимаются шлюхами и игорным бизнесом. Повседневная рутина. Они редко появляются здесь.

– А кто здесь бывает?

– Альберт Белл, адвокат, который действует как связной между Стиви и мной. Я обычно вижусь с мистером Беллом по субботам.

– Но Марко и Лео отчитываются перед Малышом Героином по телефону каждую среду?

– Правильно. Стиви звонит своему адвокату. Звонок переадресовывается. Я не знаю, где «мальчики» отвечают на этот звонок.

– Марко расскажет нам об этом, – заявил Курц. Он чувствовал себя очень усталым. – Вы готовы перевозить замороженные товары?

– Я спущусь вниз и подгоню «Таункар» прямо к лифту.

– Мне понадобится большой мешок для одежды или что-нибудь в этом роде.

– Занавеска для душа, – предложила Анжелина. – С маленькими синими рыбками. Я ее уже приготовила.

За рулем сидела Анжелина. Они ехали на юг по автостраде, протянувшейся по берегу озера. Снег валил со страшной силой, видимость была ограничена двумя световыми конусами, в которых метались снежинки, а покрытие поднятого на эстакаду шоссе стало предательски ненадежным из-за гололедицы. Только тяжесть массивного «Линкольна-Таункара» обеспечивала заднеприводной машине, которую то и дело заносило, сцепление с дорогой. Курц живо представил себе, как «Линкольн» застревает и какой-нибудь дружелюбный полицейский останавливается, чтобы помочь им выбраться, заглядывает в багажник в поисках цепей или чего-нибудь еще…

– Нам далеко ехать? – спросил он.

– Недалеко. Около Хамберга.

– И что будет около Хамберга?

– Мой отец и старший брат держали там хижину для подледного лова – совсем неподалеку от берега – и ездили туда в феврале. Иногда они таскали с собой Малыша Стиви, хотя тот скулил и плевался. Я тоже несколько раз была там. Может быть, и есть какое-нибудь более глупое занятие, чем сидеть в холодной хижине, уставившись в дыру во льду, но я о нем никогда не слышала. Но кто-то из старых capos[40] все еще держит эту хижину, невзирая даже на то, что никого из Фарино, пользовавшихся ею, уже нет на свете.

– Я и не знал, что на Эри зимой ловят рыбу. Неужели лед бывает настолько толстым, что по нему можно ходить?

– Мы поедем по нему на автомобиле.

– Но разве там сейчас не плавают большие суда?

– Нет.

Это было все, что Курцу хотелось знать. Он сосредоточился на том, чтобы не заснуть, а большой автомобиль тем временем полз вперед сквозь валивший стеной снег. Когда они съехали с эстакады на шоссе № 5 и покатили мимо небольших поселочков, таких, как Локсли-Парк и Маунт-Вернон, гололедица на дороге уменьшилась, зато снегопад сделался еще сильнее.

– Вы все еще участвуете вместе со мной в этом деле, Курц?

Голос женщины заставил его стряхнуть наплывавшую дремоту.

– В каком деле?

– Вы знаете. Гонзага.

– Не знаю.

Несколько минут Анжелина молча управляла машиной.

– Почему вы не говорите мне о своем настоящем плане, – нарушил молчание Курц. – О ваших ближних и дальних целях. Пока что вы просто пытаетесь использовать меня втемную, как какого-нибудь проклятого террориста-смертника из «Хамас».[41]

– А вы использовали меня, – сказала она. – Сегодня вы были готовы пустить меня в расход, чтобы добраться до Эмилио.

Курц лишь пожал плечами. Он ждал продолжения.

– Если Малыш Героин выйдет из Аттики этой весной, будет уже слишком поздно, – помолчав, сказала Анжелина. – Меня отымеют. С Семьей Фарино будет покончено. Стиви рассчитывает, что ему удастся оседлать этого тигра, но Эмилио счавкает его через шесть недель. Даже раньше.

– Ну, и что из того? Вы всегда можете вернуться в Италию или уехать куда-нибудь еще. Скажете, нет?

– Нет, – ответила Анжелина. Она произнесла это короткое слово с таким усилием, будто бросала копье. – К чертям! Гонзаги давно, очень давно планировали это… это истребление Фарино. Это отец Эмилио шестнадцать лет назад заманил моего отца в засаду и искалечил его. Эмилио изнасиловал меня семь лет назад, прежде всего из-за той ненависти, которые Гонзаги питают к нам; а уж все остальные побуждения – потом. И я ни за что на свете не позволю им уничтожить нашу семью без борьбы. – Она снизила скорость, высматривая в буране перекресток, и свернула направо, к озеру.

– Ну, допустим, я убью для вас Гонзагу, – сказал Курц. – После этого или вы, или какое-нибудь из нью-йоркских семейств разделается со мной, но что же тогда останется вам? Малыш Героин будет все так же рулить событиями, находясь в Аттике.

– Но он не сможет выйти оттуда без помощи подкупленных Гонзагой судей и людей из комиссии по досрочному освобождению, – ответила Анжелина. – Это даст мне время для того, чтобы попытаться собрать все воедино. Если возрожденная Семья Фарино будет зарабатывать для них деньги, нью-йоркские боссы закроют глаза на то, кто на самом деле заправляет делами в Буффало.

– Но в руках вашего братца все равно останутся и рычаги, и контроль за деньгами, – возразил Курц. – Если образуется вакуум, ему потребуется всего лишь перекупить судей, которым платил Гонзага.

– Да.

Асфальтированная дорога закончилась возле заснеженного лодочного причала, который плавно уходил вниз, в озеро. Два ряда смутно различимых красных сигнальных фонарей обозначали временную дорогу, проложенную по льду озера Эри.

Ветер и снег постепенно заносили колеи, оставленные несколькими грузовиками и снегокатами.

– Проклятые Гонзаги, – пробормотала Анжелина, медленно сводя машину вниз по причалу. Она говорила, не думая, – только для того, чтобы немного разрядить напряжение от чрезвычайно трудной езды. – Пока папа и мои родственники занимались консолидацией игорного бизнеса и проституции, они смогли купить себе лишь несколько судей. А Гонзаги тратили свои деньги на подкуп высокопоставленных чиновников. Черт возьми, большинство высших чинов из полицейского управления Буффало сидит у них на жалованье.

– Стоп! – воскликнул Курц.

Большой «Линкольн» затормозил, съехав передними колесами на лед.

– В чем дело?! – рявкнула Анжелина. – Черт возьми, Курц! Я же сказала вам, что этот лед выдержит десяток «Линкольнов». Попробуйте сдерживать ваши долбаные нервы.

– Не то, – пробормотал Курц. «Дворники» ветрового стекла бешено ерзали по стеклу, пытаясь расчистить его от снега, который швырял навстречу машине яростный ветер. – Повторите-ка это еще раз. Про полицейских.

– Что вам повторить? Гонзаги много лет платят высшим полицейским чинам. Именно это и помогает семейству Эмилио избегать неприятностей при перевозке огромного количества наркотиков.

– У вас есть список этих полицейских?

– Наверняка. Но что из того?

Курц слишком глубоко погрузился в раздумья и не ответил на этот вопрос.

Хижина, в которой Фарино занимались подледным ловом, находилась на расстоянии всего лишь нескольких сотен ярдов от берега, но в темноте, при воющем снежном буране, эти ярды показались чуть ли не милями. В свете фар можно было разглядеть еще несколько хижин, но ни одного автомобиля возле них не оказалось. Даже идиоты, считающие подледный лов рыбы увлекательным занятием, не решились этой ночью выползти на озеро.

Курц и Анжелина Фарино Феррара с немалым трудом вытащили сверток с окоченевшим трупом из багажника и заволокли его в хижину. Посередине находилась большая прорубь, а по сторонам от нее – фанерные короба, на которых можно было сидеть и следить за опущенными в воду лесками удочек. По мнению Курца, это сооружение больше всего походило на построенную над выгребной ямой уборную с дурацки большой дырой. Прорубь успела подернуться свежим льдом. Анжелина взяла из угла лопату с длинной ручкой и принялась разбивать ледяную корку. Ветер самым натуральным образом завывал; в северную стену хижины лупила ледяная картечь.

Анжелина обвязала тело автомобильными цепями, так что искать какие-нибудь тяжелые предметы не понадобилось. Они опустили Лео в прорубь – плечи протиснулись с трудом – и немного постояли, глядя на пузыри, поднимавшиеся посреди черного круга.

– Давайте выбираться отсюда, – сказал Курц.

Они уже выехали на шоссе № 5, когда Анжелина нарушила молчание:

– Хорошо, что вы выбрали Лео.

– Почему?

– Марко не пролез бы в прорубь. Нам пришлось бы пробивать новую.

Курц промолчал.

Анжелина поглядела на его лицо, слабо освещенное огоньками приборной доски. Машин на шоссе почти не попадалось.

– Курц, а вам не пришло в голову, что у Лео могла быть семья? Любящая жена? Несколько детей?

– Нет. А она у него была?

– Конечно, нет. Насколько мне известно, он удрал из Нью-Джерси после того, как до смерти избил свою подружку-стриптизершу. А годом раньше он убил своего брата за какой-то небольшой карточный долг. Но я имела в виду, что у него могла быть семья. Вы же этого не знали.

Курц не слушал ее. Он слишком долго пытался бороться с усталостью и теперь был не в состоянии вести философские беседы.

– Ладно, – сказал Анжелина. – Тогда скажите мне, что вы имели в виду насчет полицейских?

– Я не знаю.

Она не стала настаивать. Лишь когда они въехали в гараж «Прибрежных башен», Курц открыл рот:

– Возможно, мне удастся найти способ. Для нас обоих: добраться до Гонзаги и остаться в живых. Может быть, даже помочь вам занять то положение, к которому вы стремитесь, и попутно вынести Малыша Героина за скобки.

– Убить Стиви? – Похоже, ее не слишком шокировала эта мысль.

– Необязательно. Только выбить у него из рук рычаги.

– Расскажите мне.

Курц потряс головой. Он оглядел гараж и вдруг сообразил, что его «Вольво» все еще находится в спортивном клубе Буффало. А этот хорошенький маленький «Бокстер» ни за что не одолеет такой снег. И куда мне идти? Хансен наверняка держит под наблюдением и его комнату в «Ройял делавер армз», и офис. Курц подумал о том, как будет забита этой ночью крошечная квартира Гэйл – наверное, скрипач ляжет на диване, старый пропойца на полу, – и от этого его усталость сделалась еще сильнее.

– Вам придется отвезти меня в спортивный клуб, – еле ворочая языком, проговорил он. Может быть, ему удастся поспать там в автомобиле.

– На х… спортивный клуб, – светским тоном возразила Анжелина. – Этой ночью вы останетесь в пентхаусе.

Курц посмотрел на нее.

– Расслабьтесь, Курц. Я не собираюсь посягать на ваше тело. А вы, похоже, слишком устали для того, чтобы интересоваться моим. Мне просто необходимо узнать об этом плане. И пока вы не расскажете мне, вы не уедете.

– Завтра мне понадобится специалист по охранной сигнализации, – сказал Курц. – Ваше семейство должно знать кого-нибудь, кто по-настоящему хорошо умеет их отключать. А может быть, еще и мастер по взламыванию сейфов.

Анжелина рассмеялась.

– Что здесь смешного? – спросил Курц.

– Я отвечу вам наверху. Вы можете спать на диване в гостиной. Мы разожжем огонь в камине, вы нальете нам обоим по капельке бренди, и я объясню вам, что здесь смешного. Это будет вам вместо сказки на ночь.

ГЛАВА 25

Джеймс Б. Хансен пробудился в среду утром освеженный, бодрый и решил перейти в наступление. Он занялся любовью со своей немало удивленной этим женой. Только Хансен знал, что это почти наверняка происходило в последний раз, поскольку он собирался расстаться с этим городом еще до окончания приближающегося уик-энда. Но даже в те секунды, когда она стонала от наслаждения, он думал о том, что слишком долго занимал пассивную позицию в этой истории Фрирса – Курца, что наступило время продемонстрировать свое превосходство. Джеймс Б. Хансен был очень сильным шахматистом, но всегда отдавал атаке предпочтение перед обороной. А сейчас он шел вслед за событиями вместо того, чтобы опережать их. Пришла пора взять инициативу в свои руки. Этим людям следовало умереть сегодня.

Его жена снова простонала в своем слабом жалком оргазме. Хансен покорно ощутил свой собственный – он не забыл при этом обратиться к своему богу и Спасителю с молитвой, – а затем пришла пора мыться, надевать кобуру, в которой лежал «глок-9», и ехать на работу.

Хансен пришел в управление заблаговременно и сумел перенести на другие дни все, что было записано на сегодня в еженедельнике «капитана Миллуорта». Остались лишь встреча с бойскаутами из Двадцать третьего отряда в половине двенадцатого, да через час после нее ленч с шефом полиции и мэром. Он позвонил детективам. Майерс поспал несколько часов и снова дежурил возле дома секретарши в Чиктоваге. Брубэйкер проверил «Ройял делавер армз» и офис Курца – парень там не появлялся. Хансен приказал Брубэйкеру ехать в Чиктовагу и присоединиться к Майерсу. Он лично подъедет туда к ним.

Он спустился в подвальный этаж, чтобы запастись необходимым снаряжением.

– Ого, капитан! – воскликнул сержант, сидевший в оружейной за дверью из толстых железных прутьев, выдавая то, что ему требовалось. – Вы выходите на тропу войны?

– Всего лишь устраиваю тактические учения для кое-кого из моих мальчиков, – ответил Хансен. – Нельзя же позволять детективам лениться, жиреть и оставлять все развлечения парням из спецподразделений, не так ли?

– Конечно, нельзя, сэр, – согласился сержант.

– Пойду подгоню мой «Кадиллак», – сказал Хансен. – Не могли бы вы уложить все это в два непромокаемых мешка и поднять к задней двери?

– Конечно, сэр, – несчастным тоном отозвался сержант. Таскать тяжелые мешки с оружием и снаряжением по узкой запасной лестнице вовсе не входило в круг его обязанностей. Но капитан Роберт Гэйнс Миллуорт имел репутацию неумолимого офицера, полностью лишенного чувства юмора.

Хансен ехал сквозь густой снегопад в сторону Чиктоваги и думал о том, насколько легко было бы сделать все, что ему требовалось, если бы он мог собрать в дежурке дюжину своих детективов, дать им указания и направить на розыски Фрирса и Курца. Они проверили бы все гостиницы и мотели в Буффало и окрестностях, постучали бы в каждую дверь. Он не мог не улыбнуться этой мысли. Пробыв столько лет законченным одиночкой, Джеймс Б. Хансен позволил себе оскверниться коллективистским сознанием, присущим личности капитана Миллуорта. Что ж. Придется мне обойтись Брубэйкером и Майерсом. Конечно, в том, что ему приходилось полагаться на испорченного продажного копа и на жирного бездельника, не было ничего хорошего, но он должен использовать их, а затем как можно скорее от них избавиться.

Испорченный продажный коп и жирный бездельник в это время сидели в «Понтиаке» Майерса на противоположной от дома Арлены Демарко стороне улицы и ели пончики.

– Ничего, капитан, – доложил Брубэйкер. – Она даже не выходила к почтовому ящику.

– А ее автомобиль все еще в гараже, – добавил Майерс. Впрочем, это было и без того ясно. На дорогу навалило шесть дюймов свежего снега, на котором не отпечаталось ни одного автомобильного следа, отходившего от дома.

Хансен взглянул на часы: время приближалось к половине девятого утра.

– Почему бы нам не войти и не поздороваться?

Оба детектива уставились на него, забыв о своих пончиках и кофе, от которого все еще валил пар.

– А что, капитан, у нас есть ордер? – осведомился Майерс.

– У меня есть кое-что получше, – ответил Хансен. Все трое вышли на улицу, где продолжал крупными хлопьями валить снег. Хансен открыл багажник и вручил Майерсу пневматический таран. – Брубэйкер, приготовьте оружие, – приказал Хансен. Сам он вынул из кобуры свой «глок-9», дослал в ствол патрон и направился через улицу к дому Демарко.

Он трижды постучал в дверь, подождал секунды две, отступил в сторону и кивнул Майерсу. Толстяк взглянул на Брубэйкера, как будто желая спросить, следует ли выполнять приказ, но все же поднял таран. Дверь распахнулась внутрь; цепочка оборвалась.

Хансен и Брубэйкер вошли в дом, держа пистолеты в обеих руках, резко поворачиваясь вокруг. Гостиная – пусто. Столовая – пусто. Кухня – пусто. Спальни и ванные – пусто. Подвал и кладовая – пусто. Они вернулись в кухню и убрали оружие.

– Ну и удар у этой пакости, – сообщил Майерс, положив таран на стол, и встряхнул рукой, расслабляя пальцы.

Хансен пропустил эти слова мимо ушей.

– Вы уверены, что, когда начали наблюдение, в доме кто-то был?

– Да, – сказал Майерс. – Вчера днем я отчетливо видел женщину. Она несколько раз заходила в гостиную, правда, потом задернула шторы. А свет в доме погас часов в одиннадцать ночи.

– Освещение могло быть подключено к таймеру, – заметил Хансен. – Когда вы в последний раз видели движение в доме?

Майерс пожал плечами:

– Не знаю точно. Еще не начало темнеть. Может быть, часа в четыре. Или в четыре тридцать.

Хансен открыл черный ход. Даже под толстым слоем свежевыпавшего снега можно было разглядеть следы, проходившие через задний двор.

– Держитесь на несколько шагов позади меня, – приказал Хансен. Не вынимая из кобуры «глок», он шел рядом с углублениями в снегу, которые вели через задний двора, за ворота, через переулок и на задний двор дома, расположенного напротив.

– Что, на этот дом у нас тоже есть ордер? – спросил со двора Брубэйкер, когда Хансен подошел к черному ходу.

– Заткнитесь! – одернул его Хансен и постучал.

Занавеска на кухонном окне отодвинулась, и оттуда выглянула испуганная женщина лет семидесяти с лишним. Хансен поднес к стеклу свой золотой значок.

– Полиция. Откройте, пожалуйста, дверь.

Послышалось щелканье, по-видимому, бесконечного количества замков, задвижек и цепочек. Три детектива, не выказывая нетерпения, дождались окончания процедуры.

Хансен, а за ним двое его подчиненных вошли в кухню женщины. Он кивнул Брубэйкеру, тот подозвал Майерса, и они отправились осматривать другие комнаты дома. Старая леди, глядя на происходящее, в испуге ломала руки.

– Мэм, я капитан Миллуорт из полицейского управления Буффало. Очень сожалею, что пришлось побеспокоить вас сегодня утром, но мы ищем одну из ваших соседок.

– Арлену? – осведомилась женщина.

– Да, миссис Демарко, да. Вы ее видели? Это очень важно.

– Скажите, офицер, что с ней, произошла какая-то беда? Она… Она просила меня никому не говорить…

– Да, мэм. Я хочу сказать, что мы не намерены причинять миссис Демарко какие-либо неприятности, но у нас есть основания считать, что ей угрожает весьма серьезная опасность. Мы пытаемся разыскать ее. Как вас зовут, мэм?

– Миссис Дзрджски.

– Когда вы видели ее в последний раз, миссис Дзрджски?

– Вчера днем. Сразу же после окончания «Колеса фортуны».

– То есть примерно в шестнадцать тридцать?

– Да.

– И она была одна?

– Нет. С нею был мужчина, негр. Я еще тогда подумала, что он какой-то очень странный. Скажите, офицер, она была его заложницей? Я хочу сказать, что мне все это показалось очень странным. Арлена совсем не выглядела испуганной, а вот мужчина… Я имею в виду, что он показался мне очень благообразным, но… но я подумала, что все это очень странно. Неужели он похитил ее?

– Именно это мы и пытаемся выяснить, миссис Дзрджски. Это тот самый мужчина? – Хансен показал ей фотографию Джона Веллингтона Фрирса.

– О мой бог, да. Он что, на самом деле опасен?

– Вы знаете, куда они отправились?

– Нет. То есть не наверняка. Я одолжила Арлене автомобиль Дзрджского. Я хочу сказать, что теперь почти никогда не езжу на нем сама. Когда мне нужно куда-нибудь отправиться, меня возит маленький Чарльз, который живет тут недалеко по нашей ули…

– Какой это был автомобиль, миссис Дзрджски?

– О… такой… такой маленький автобус. «Форд». Кертис всегда покупал «Форды» в их представительстве на Юнион, даже когда…

– Вы помните марку и год выпуска машины, мэм?

– Марку? Вы имеете в виду название? То есть еще какие-то слова, кроме «Форда»? Святые небеса, конечно, нет. Знаете ли, такой большой, старый микроавтобус, с отделкой под дерево.

– «Кантри Сквайр»? – спросил Хансен. Брубэйкер и Майерс возвратились в кухню, их оружие было убрано. Брубэйкер помотал головой. В доме никого больше не оказалось.

– Да, вполне возможно. Звучит очень похоже.

– Старый? – продолжал расспрашивать Хансен. – Может быть, семидесятых годов?

– О нет, офицер. Старый, но не настолько. Кертис купил его в тот год, когда у Дженис родилась первая дочь. Это был тысяча девятьсот восемьдесят третий.

– А вы помните номер этого «Форда Кантри Сквайр», мэм?

– Нет, не помню… но вон там, в том ящике, должны лежать все документы и страховой полис на машину. Я всегда… – Она осеклась, глядя на то, как Брубэйкер без лишних слов запустил руку в ящик и почти сразу же извлек оттуда документы на машину. Он громко прочитал номер, а бумагу засунул в карман своего пальто.

– Вы оказали нам очень, очень большую помощь, миссис Дзрджски. Очень большую. – Хансен с величайшей деликатностью взял обеими ладонями испещренные пигментными пятнами руки старухи. – А теперь не можете ли вы сказать нам, куда отправились Арлена и этот мужчина?

Мона Дзрджски покачала головой:

– Этого она не говорила. Я уверена, что не говорила. Арлена только сказала, что у нее произошло что-то очень важное, и спросила, нельзя ли ей воспользоваться моим микроавтобусом. Мне показалось, что они спешили.

– Миссис Дзрджски, у вас есть какие-нибудь соображения по поводу того, куда они могли поехать? К кому Арлена могла бы обратиться, если бы с ней случилась какая-нибудь неприятность?

Старуха поджала губы и задумалась.

– Ну, конечно же, к сестре ее покойного мужа. Но я думаю, что вы уже говорили с Гэйл.

– Гэйл, – повторил Хансен. – А какая у нее фамилия, мэм?

– Та же самая, что и у Алана с Арленой. Я хочу сказать, что Гэйл дважды была замужем, но детей у нее не было, и после второго развода она взяла свою девичью фамилию. Я часто говорила Арлене, что мужчине-ирландцу верить ни в коем случае нельзя, но Гэйл была всегда…

– Гэйл Демарко, – произнес Хансен.

– Да.

– Вы знаете, где она живет? Где она работает?

Госпожа Дзрджски посмотрела на него с таким видом, будто собиралась заплакать.

– Если я не ошибаюсь, Гэйл живет неподалеку от того места, где Колвин-авеню переходит в Колвин-бульвар. Арлена как-то раз брала меня с собой к ней в гости. Да-да, совсем рядом с Хертел-плаза, к северу от парка.

– А где она работает? – спросил Хансен. В его голосе прозвучало гораздо больше нетерпения, чем ему хотелось бы.

Старуха испуганно взглянула на него.

– О, Гэйл всегда работала в Медицинском центре округа Эри. Она хирургическая сестра.

Хансен снова ласково взял ее за руки.

– Спасибо, миссис Дзрджски. Вы оказали нам поистине неоценимую помощь. – Он кивнул Брубэйкеру и Майерсу, и все трое отправились обратно к дому Демарко.

– О боже, только бы с Арленой ничего не случилось, – сказала им вслед старуха, стоявшая в дверях. По ее лицу текли слезы. – Только бы с Арленой ничего не случилось.

Вернувшись в кухню Арлены Демарко, Брубэйкер вынул сотовый телефон и позвонил в справочную службу. Ему назвали адрес мисс Гэйл Демарко на Колвин и телефонный номер, по которому Хансен тут же позвонил. Ответа не последовало. Тогда он набрал номер Окружного медицинского центра, представился полицейским и узнал, что медсестра Демарко в данный момент занята на операции, но освободится минут через тридцать.

– Ладно, – сказал Хансен, – вы вдвоем отправляйтесь к дому на Колвин-авеню.

– Вы хотите, чтобы мы вошли туда? – спросил Майерс, поднимая со стола таран.

– Нет. Только заблокируйте это место. Проверьте подъездные пути, и если микроавтобус «Форд» окажется там, то вызывайте меня. Можете расспросить соседей, не видели ли они там этот автомобиль, или Арлену Демарко, или Фрирса, или Курца, но не входите в дом, пока я не приеду туда.

– А где же будете вы, капитан? – Брубэйкер, казалось, был немало удивлен этой неожиданной активностью.

– Я собираюсь заехать по дороге в Медицинский центр. Отправляйтесь.

Из окна гостиной Хансен проследил, как два детектива уселись в свои автомобили без номеров и отъехали. Когда они скрылись из виду, он снова вышел в задний двор, прошел под навесом для машины, пересек переулок и постучал в дверь черного хода дома миссис Дзрджски.

Старуха быстро открыла. Она держала в руке сотовый телефон, но, похоже, еще не успела набрать номер. Когда Хансен вошел в кухню, она убрала телефон в чехол.

– Да, офицер?

Хансен выдернул из кобуры «глок-9» и три раза выстрелил ей в верхнюю часть груди. В любое другое время он предпочел бы дать ей позвонить кому угодно и не пошел бы на то, чтобы оставлять за своей спиной труп, имея к тому же свидетелями двоих детективов, но ситуация была совершенно необычной. Единственное, что ему требовалось, это один или два дня, а потом все это не будет иметь для капитана Роберта Гэйнса Миллуорта ровно никакого значения. Может быть, ему хватит и одного дня.

Хансен переступил через тело убитой наповал старой леди, следя за тем, чтобы не попасть в быстро расползающуюся по полу лужу крови, собрал стреляные гильзы, не спеша вложил три патрона в обойму своего «глока» и лишь после этого прошел по протоптанной тропе в снегу через дворы, туда, где дожидался его «Кадиллак-Эскалада».

ГЛАВА 26

Тем же утром, только гораздо раньше, Курц и Анжелина Фарино Феррара, сидя рядом в ее «Линкольне», следили за тем, как капитан Роберт Миллуорт отъезжает от своего дома. Было семь часов пятнадцать минут.

– В гараже был еще один автомобиль, – сказала Анжелина. – Микроавтобус «БМВ».

Курц кивнул, и они принялись ждать дальше. В семь сорок пять в микроавтобус погрузились женщина, подросток и ирландский сеттер. Выехав наружу, женщина выставила из окна руку с пультом управления, дверь закрылась, и машина отъехала.

– Жена, ребенок и собака, – сказала Анжелина. – Там есть кто-нибудь еще?

Курц пожал плечами.

– Сейчас узнаем. – Анжелина подогнала «Таункар» по длинной подъездной дорожке к дому Миллуорта, и они оба вышли. Анжелина несла тяжелую нейлоновую сумку. Курц шел сзади. Она несколько раз постучала в дверь. Никто не ответил.

– Обойдем вокруг, – сказала Анжелина. Курц послушно последовал за нею через двор и заснеженный патио.[42] Ближайшие соседи находились не менее чем в ста ярдах, за глухим забором.

Они остановились перед раздвижной дверью, выходящей в патио. Анжелина пригнулась, рассматривая что-то через стекло.

– Замок системы «секьюр макс», – сказала она. – Дорогой, но не из лучших. Не подадите ли вы мне вон тот стеклорез и присоску? Благодарю вас.

Накануне вечером, вернее, ночью, когда они сидели перед камином с бокалами бренди в руках – хотя Курц чувствовал себя настолько усталым, что не мог толком сосредоточиться, – она рассказала ему свою историю… по крайней мере, ту ее часть, которая заставила ее рассмеяться в ответ на слова Курца о том, что ему потребуется хороший взломщик, знающий охранные системы.

Анжелина Фарино всегда хотела стать воровкой. Ее отец дон Байрон Фарино прилагал немало усилий для того, чтобы держать дочь в стороне от реальных фактов своей жизни, и ни за что на свете не согласился бы позволить ей принять участие в семейном бизнесе. Но Анжелина и сама не хотела вникать во все подробности этого бизнеса – во всяком случае, тогда. Она хотела только одного: стать лучшим вором (а не просто воровкой!) штата Нью-Йорк.

Ее брат Дэвид познакомил сестренку с несколькими легендарными старыми ворами-домушниками, и, учась в школе, Анжелина частенько приходила к ним и угощала их выпивкой, лишь бы только послушать их истории. Дэвид также представил ей некоторых из набиравших силу молодых головорезов, входивших в отцовскую организацию, но эти ее мало заинтересовали: они только и знали, что хвастаться оружием, стрельбой и открытыми нападениями. А Анжелина хотела побольше узнать об умных мужчинах, тонких мужчинах, тихих мужчинах, терпеливых мужчинах. Анжелина не хотела стать еще одним заурядным бандитом. Она стремилась сделаться неслышным, как кошка, вором-домушником, она стремилась сделаться Кошкой, она стремилась сделаться Гэри Грантом из «Поймать вора».

И в историю с Эмилио Гонзагой она, в общем-то, влипла сама. Ей было двадцать с небольшим, и она рассчитывала, что Гонзага познакомит ее со взломщиком сейфов, с которым ей давно уже хотелось встретиться. Однако вместо этого Эмилио, как она выразилась, познакомил ее лишь со своим собственным членом.

Сосланная рожать на Сицилию, она, чтобы «соблюсти приличия», вышла замуж за местного мини-дона. Это был чуть ли не идиот, ее ровесник по возрасту, но по уровню умственного развития уступавший жене едва ли не вдвое. После того как приличия были соблюдены на самом высоком уровне, после того как ребенок умер, после того как с молодым доном случился трагический несчастный случай на охоте – или несчастный случай при чистке пистолета, Анжелина предоставила им самим выбрать подходящую историю, – она перебралась оттуда в Рим, чтобы встретиться со знаменитым графом Пьетро Адольфо Феррарой. Несмотря на свои восемьдесят два года от роду и два перенесенных удара, граф все еще оставался самым прославленным вором в Европе. В промежутке между мировыми войнами он прошел обучение у собственного отца, бывшего столь же легендарным вором, а затем участвовал в итальянском Сопротивлении. Ему приписывали кражу из штаба гестапо документов, благодаря которым удалось арестовать и казнить Муссолини и его любовницу. Часто говорилось, что смелый и красивый граф Феррара послужил прототипом героя Гэри Гранта из «Поймать вора».

Анжелина вышла замуж за прикованного к постели старика спустя четыре дня после их встречи. Следующие четыре года были, по ее словам, учебным лагерем по подготовке вора мирового класса.

– Что вы делаете? – спросил Курц. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, в патио дома Хансена. Было чертовски холодно; к тому же волосы у него промокли от снега.

Анжелина вырезала круглое отверстие в нижней части дверного стекла, аккуратно вынула вырезанный кусок и просунула внутрь длинный инструмент. Слова Курца она пропустила мимо ушей.

– Неужели система безопасности не настроена на движение или какие-то действия со стеклом? – спросил Курц. – Может быть, вы ее уже включили.

– Заткнулись бы вы, что ли… – пробормотала Анжелина. Она перерезала красный и черный провода и присоединила их к модулю, подключенному к электронному органайзеру «визор». Кинув лишь один взгляд на табло «визора», она выключила прибор и отсоединила провода.

– Ладно, – сказала она, выпрямившись и перебросив лямку своей черной сумки через плечо.

– Что ладно?

– Ладно, мы откроем дверь обычным способом, и у нас будет еще восемь секунд для того, чтобы набрать шестизначный код на клавиатуре.

– И вы теперь знаете этот код?

– Там будет видно. – Она еще с минуту рассматривала дверь черного хода, а затем вынула из сумки коротенькую фомку, разбила стекло, сняла цепочку и отперла главный замок. Курцу показалось, что все восемь секунд ушли только на это.

Анжелина быстро прошла в заднюю прихожую, нашла на стене клавиатуру и набрала на ней шесть цифр. Индикатор, светившийся красным, сменил свой цвет на зеленый, а затем на янтарный.

– Все в порядке, – сказала женщина.

Курц перевел дыхание и извлек из-под пальто пистолет.

– Вы думаете, что в доме есть кто-то еще? – спросила Анжелина.

Курц пожал плечами.

– Так теперь-то вы скажете мне, чей это дом и как этот человек связан с Гонзагой?

– Пока еще нет, – ответил Курц. Они вместе обошли весь дом; сначала большие комнаты на первом этаже, а затем расположенные наверху спальни и комнаты для гостей.

– Иисус, – проронила Анжелина, когда они возвратились туда, откуда начали обход. – Это прямо-таки воплощение антикварной лавки. Такое впечатление, что мы ворвались в дом Майка и Кэрол Брейди.

– Черт возьми, кто такие эти Майк и Кэрол Брейди?

Анжелина приостановилась возле лестницы, ведущей в подвал.

– Вы не знаете о семействе Брейди?[43]

Курц непонимающе взглянул на нее.

– Ради Христа, Курц, вы просидели куда больше двенадцати лет.

В подвале оказалась комната с большой стиральной машиной, комната отдыха с покрытым густым слоем пыли столом для пинг-понга и еще одно помещение, путь в которое преграждала стальная дверь со сложным электронным замком и собственной системой сигнализации.

– Ничего себе! – воскликнула Анжелина и присвистнула.

– Тот же шифр, что и наверху?

– Ничего подобного. Это по-настоящему серьезная штука. – Она принялась извлекать из сумки инструменты и провода.

Курц взглянул на часы.

– У нас не так уж много времени.

– А почему? – возразила Анжелина. – Вам что, нужно сегодня с кем-то увидеться и кого-нибудь сделать?

– Да.

– Что ж, в таком случае не спешите рвать свой график. Через две минуты мы или окажемся внутри, или найдем на свои задницы массу приключений в виде вооруженных людей из охранной фирмы.

– Охранной фирмы? – переспросил Курц. – А разве сигнализация этого парня идет не к копам?

– Ведите себя серьезно. – Анжелина сосредоточенно снимала со стены пульт с клавиатурой и присоединяла к нему провода. Судя по уверенности ее движений, она знала, как это сделать, не заставив сигнализацию сработать.

Курц не спеша поднялся наверх и выглянул в фасадное окно. Их черный «Таункар» стоял на открытом месте, но, благодаря усилившемуся снегопаду, видимость опять сделалась плохой и автомобиль не так уж бросался в глаза. Курц порадовался тому, что Хансен купил относительно изолированный дом с такой длинной подъездной дорогой.

– Святое дерьмо! – донесся издалека голос Анжелины.

Курц торопливо сбежал вниз по лестнице и вошел в раскрывшуюся дверь. За нею обнаружился небольшой кабинет со стенами, облицованными панелями из красного дерева, высокий до потолка, застекленный шкаф с ружьями, освещенными продуманно расположенными светильниками, тяжелый, дорогой с виду деревянный стол. А на стене над столом помещались фотографии Джеймса Б. Хансена, позирующего в обществе различных важных шишек из Буффало, и множество различных удостоверений: диплом Флоридской полицейской академии, грамоты за меткую стрельбу и благодарности, полученные лейтенантом и капитаном Робертом Г. Миллуортом, детективом по расследованию убийств.

Анжелина, яростно прищурившись, оглянулась на Курца.

– Вы заставили меня вломится в дом поганого копа?

– Нет. – Он подошел к большому сейфу, вделанному в стену. – Вы можете открыть его?

Анжелина перестала прожигать Курца гневными взглядами и посмотрела на сейф.

– Возможно.

Он снова посмотрел на часы.

– Будь это маленький круглый сейф, нам пришлось бы выламывать пакость из стены и тащить с собой, – сказала Анжелина. – Когда имеешь дело с круглым сейфом, невозможно воспользоваться рычагами. Но наш мальчик позарился на более тяжелый, более дорогой тип.

– И что из того?

– А то, что здесь есть углы, которыми я смогу воспользоваться. – Она положила сумку около железной двери и принялась извлекать оттуда таймеры, детонаторы, палочки термита и комки пластита.

– Вы собираетесь взорвать его? – Курц пожалел, что не съездил проверить, как обстоят дела у Арлены, Фрирса и Пруно, перед тем как приниматься за это дело.

– Я собираюсь прожечь дыру к механизму замка и таким образом добраться до штифтов, – сказала Анжелина. – А почему бы вам тоже не сделать что-нибудь полезное и не приготовить нам обоим немного кофе? – Она еще несколько секунд возилась с инструментами, а потом вскинула глаза на стоявшего рядом Курца. – Ясерьезно. Сегодня утром я осталась без своих трех чашек.

Курц поднялся в кухню, нашел кофеварку и приготовил кофе. В холодильнике он увидел несколько канноли.[44] Когда он спускался по лестнице, держа в руках две большие чашки кофе и блюдо с канноли, снизу послышалось громкое шипение, затем раздался приглушенный хлопок, и в воздух поднялось облачко едкого дыма. Сейф, как показалось Курцу, остался неповрежденным, но уже в следующее мгновение он увидел, что вокруг кодового замка появилась трещина. Анжелина Фарино Феррара присоединила к своему «визору» тонкий оптико-волоконный щуп и, глядя на маленький монохромный дисплей, щелкала наборным механизмом.

Тяжелая дверь сейфа распахнулась. Анжелина взяла чашку с кофе и сделала большой глоток.

– Жареный «блю маунтин». Хороший сорт. Канноли тоже очень кстати.

Курц начал разбирать содержимое сейфа. В тяжелой нейлоновой сумке оказалось более дюжины тщательно упакованных кубиков вещества, похожего на серую глину. Там же находились уложенные в пенопласт детонаторы, хрупкие на вид таймеры и рулоны запального шнура.

– Армейские «СИ-4», – сказала Анжелина. – Для чего, черт возьми, ваш охотник за убийцами может держать «СИ-4» у себя дома?

– Он любит сжигать и взрывать свои дома, – пояснил Курц. На полках в сейфе они увидели более 200 000 долларов в наличных деньгах, чеки на предъявителя, пачку сертификатов и полисов, а рядом стоял титановый ящичек. Деньги Курц проигнорировал, а ящичек вынул и поставил на стол.

– Извините меня, – заметила Анжелина, – вы ничего не забыли?

– Я не вор.

– А я – да, – ответила она и стала перекладывать деньги и ценные бумаги в свою сумку.

– Вот дерьмо! – выругался Курц. Замки на ящичке оказались тоже титановыми и решительно отказались поддаться, когда он поддел их фомкой.

– С такой коробочкой возни может быть даже больше, чем с сейфом, – сказала Анжелина.

– Угу, – протянул Курц. Он вынул свой «смит-вессон» 40-го калибра и выстрелил сначала в один замок, потом в другой. Образовалась щель, в которую ему удалось просунуть кончик фомки, и в конце концов крышка отскочила.

Анжелина закончила разгружать сейф, подняла свою сумку, сделавшуюся очень тяжелой, и подошла к столу, на который Курц выложил несколько фотографий.

– Так что же вы на самом деле затея… Святая Матерь Божья! – Курц кивнул. – Кто этот грязный извращенец? – шепотом (у нее вдруг пропал голос) спросила Анжелина.

Курц пожал плечами:

– Мы никогда не узнаем его настоящего имени. Но я был уверен, что он хранит трофеи. Так оно и оказалось.

Настала очередь Анжелины посмотреть на часы.

– Мы очень долго провозились.

Курц кивнул и повесил сумку с «СИ-4» на плечо.

Анжелина, потягивая кофе, направилась к двери. Полуобернувшись, она жестом указала на пол.

– Возьмите сумку с деньгами и моим воровским снаряжением. А канноли оставьте.

ГЛАВА 27

Хансену пришлось предъявить свой значок трем медсестрам и двум интернам, и лишь после этого ему сообщили, где находится медсестра Гэйл Демарко.

– Она сменилась из операционной и… ах… минуточку-минуточку… сейчас она находится в отделении интенсивной терапии на девятом этаже, – сказала толстая чернокожая медсестра, справившись по своему компьютерному монитору. Очевидно, весь персонал больницы был снабжен электронными датчиками, позволяющими мгновенно установить местонахождение каждого.

Хансен поднялся в ИТ и нашел там медсестру, которая разговаривала по сотовому телефону, поглядывая на спящую, пребывавшую в бессознательном состоянии девочку-подростка. Девочка была перебинтована (из-под повязок виднелись синяки и ссадины); с разных сторон к ней подходили три трубки, по которым что-то подавалось и что-то отводилось.

– Миссис Демарко? – Хансен показал свой значок.

– Я должна идти, – сказала медсестра в телефон и нажала кнопку отключения разговора, но продолжала держать телефон в руке.

– В чем дело, капитан?

Хансен показал зубы в самой обворожительной своей улыбке.

– Вы знаете, что я капитан детективов?

– По крайней мере, так было написано на значке, который вы, капитан, только что показали мне. Давайте выйдем отсюда.

– Нет-нет, поговорим здесь, – возразил Хансен. – Я займу у вас всего лишь минуту. – Ему нравились эти стеклянные двери и стены, отделявшие их от сестринского поста. Он подошел поближе к кровати и наклонился над спящей девочкой.

– Транспортное происшествие?

– Да.

– Как зовут ребенка?

– Рэйчел.

– Сколько лет?

– Четырнадцать.

Хансен снова сверкнул своей всепобеждающей улыбкой.

– А у меня есть четырнадцатилетний сын. Джейсон. Он хочет стать профессиональным хоккеистом.

Медсестра ничего не ответила. Она склонилась поближе к одному из мониторов, а затем чуть-чуть поправила клапан капельницы. И она все так же держала в левой руке свой дурацкий сотовый телефон.

– Малышка выживет? – поинтересовался Хансен. Ему было совершенно наплевать, выживет этот ребенок или у него прямо сейчас остановится сердце и девочка умрет, но он все же рассчитывал произвести на Гэйл Демарко хорошее впечатление. Как правило, женщины не могли устоять перед его обаянием и приветливой улыбкой.

– Мы на это надеемся, – ответила медсестра. – Я могу быть вам чем-то полезна, капитан?

– Вы давно общались с вашей родственницей миссис Арленой Демарко?

– Неделю или полторы тому назад. А что, с нею что-нибудь случилось?

– Мы пока не знаем. – Он показал ей фотографию Фрирса. – Вы когда-нибудь видели этого человека?

– Нет.

Ни малейшего колебания. Никаких вопросов. Ни единого признака тревоги. Похоже, что Гэйл Демарко отвечала не по заранее разработанному сценарию.

– Мы считаем, что этот человек мог похитить вашу родственницу.

Медсестра даже глазом не повела.

– С какой стати он стал бы это делать?

Хансен потер подбородок. При других обстоятельствах он с огромным удовольствием взял бы нож и наказал бы эту несговорчивую женщину. Чтобы успокоиться, он посмотрел на спящую девочку. Она уже приближалась к верхнему краю той возрастной группы, которую он любил. Он поднял ее руку и взглянул на надетый на запястье больничный браслет цвета морской волны.

– Пожалуйста, не прикасайтесь к ней, капитан. Мы очень опасаемся инфекции. Благодарю вас. Мы не должны здесь оставаться.

– Прошу вас, миссис Демарко, еще одну минуту. Ваша родственница работает у человека по имени Джо Курц. Что вы можете сказать мне о мистере Курце?

Медсестра шагнула вперед и загородила собой от Хансена спящую девочку.

– О Джо Курце? Совершенно ничего. Я никогда не встречалась с ним.

– Значит, на протяжении нескольких последних дней вы не общались с Арленой?

– Нет.

Сделав над собой усилие, Хансен снова выдавил из себя свою очаровательную улыбку и поблагодарил женщину.

– Вы очень помогли нам, миссис Демарко. Мы тревожимся по поводу местонахождения и благополучия вашей родственницы. Если она свяжется с вами, то не сочтите за труд немедленно поставить меня в известность об этом. Вот моя карточка.

Гэйл Демарко взяла карточку, но сразу же, даже не взглянув, сунула ее в карман халата, словно боялась испачкаться от прикосновения к ней.

Хансен доехал на лифте до приемного отделения, кратко переговорил с дежурившей там медсестрой, после чего спустился в гараж. Ему удалось узнать несколько вещей. Во-первых, секретарша Курца имела контакт со своей невесткой, но Арлена, вероятно, не посвящала ее в детали по поводу Фрирса и вообще всего происходящего. Медсестра знала ровно столько, чтобы не тревожиться по поводу безопасности родственницы. Во-вторых, Гэйл почти наверняка знала, где скрывается Арлена. И, может быть, Курц. В-третьих, было очень похоже на то, что Арлена и ее босс, вероятно, вместе с Фрирсом прячутся в доме медсестры Демарко на Колвин-авеню.

И последнее, хотя, возможно, самое важное. Хансен прочитал на браслете имя девочки – Рэйчел Рафферти. Мало кто смог бы усмотреть здесь связь, но память Джеймса Б. Хансена была едва ли не фотографически точной. Он вспомнил, что было написано в деле Джо Курца: Саманта Филдинг, бывшая партнерша в их частной детективной фирме, была убита. После нее осталась дочь, двухлетняя Рэйчел, позднее удочеренная Дональдом Рафферти, бывшим мужем Филдинг. А медсестра из приемного отделения, после того как он показал ей значок, рассказала ему о подробностях всего, происшедшего с Рафферти. О том, что он попал в аварию во время гололеда на Кенсингтонской скоростной автомагистрали. О том, что Дональд Рафферти успешно поправляется, но подозревается в сексуальных домогательствах в отношении своей дочери; расследование продолжается, но может быть завершено лишь после того, как к девочке вернется сознание или же она умрет.

Хансен улыбнулся. Он любил тонкие связи. Больше того, он любил владеть рычагами, при помощи которых можно было управлять другими людьми, а из этого раненого ребенка мог бы выйти замечательный рычаг.

Курц и Анжелина только-только отъехали от дома Хансена в Тонавонде, когда в кармане Курца зазвонил сотовый телефон. Это была Арлена.

– Гэйл только что позвонила из больницы.

– Вы сказали ей, что все находитесь у нее в квартире? – спросил Курц.

– Я позвонила ей рано утром, – ответила Арлена. – Она перезвонила мне минуту назад, потому что, когда она находилась в палате у Рэйчел, позвонила ее приятельница из приемного отделения и предупредила Гэйл, что в больницу явился детектив в штатском, который разыскивает ее. Когда полицейский вошел, она разговаривала по телефону со мной и оставила линию включенной на все время, пока он ее расспрашивал. Это был Миллуорт. Хансен. Джо, он даже на слух кажется сумасшедшим. И страшным.

– Что Гэйл ему сказала?

– Ничего. Совершенно ничего.

В этом Курц сомневался. Даже сейчас, когда у него под рукой, в автомобиле, находился титановый чемоданчик, полный неопровержимых доказательств совершенных преступлений, недооценивать существо, которое Курц мысленно именовал Джеймсом Б. Хансеном, было очень и очень рано.

– Вы, Пруно и Фрирс должны убраться оттуда, – сказал он.

– Мы сейчас же уйдем, – согласилась Арлена. – Я возьму микроавтобус.

– Нет, – сказал Курц. Он осмотрелся, проверяя, где они находятся. Анжелина решила вернуться в город по Йонгменовскому шоссе, и «Линкольн» как раз приближался к перекрестку с Колвин-бульваром.

– Сверните здесь! – рявкнул он на Анжелину.

Она окинула его сердитым взглядом, но взглянула на титановый ящичек и резко свернула по «лепестку» на Колвин-бульвар-южный.

– Мы подъедем через десять минут, – сказал Курц Арлене. – Даже раньше.

Хансен только-только отъехал от Медицинского центра, когда у него в кармане зазвонил его личный сотовый телефон.

– Мы едва успели добраться до дома Демарко на Колвин, – раздался голос Брубэйкера. – Прямо перед нами на подъездную дорожку въехал черный «Линкольн-Таункар» – может быть, к Демарко, а может быть, к соседям по дому. Мы отсюда не можем сказать. Подождите минутку, вот он отъезжает… «Линкольн» проезжает мимо нас… Вижу за рулем женщину, но это не секретарша Курца. Кто-то сидит на пассажирском месте, но ни я, ни Майерс не можем разглядеть из-за отражения. И, что сзади делается, тоже не видно из-за этих проклятых тонированных окон… прошу прощения, капитан, сорвалось. Что нам делать: наблюдать за домом или преследовать «Линкольн»?

– Вы заметили: кто-нибудь садился в автомобиль возле дома Демарко?

– Нет, сэр. Но оттуда, где мы стоим, нам не было видно той стороны.

Кто-нибудь, возможно, успел бы запрыгнуть. Но «Линкольн» находился возле дома не больше десяти секунд. Это, скорее, походило на то, что он заехал сюда, чтобы развернуться, чем на что-нибудь другое.

– «Кантри Сквайр» стоит на месте?

– Да. Я вижу его.

– Вы заметили номера «Линкольна»?

Последовала короткая пауза, словно Брубэйкер захотел намекнуть Хансену, что спрашивать о таких азах детективной работы оскорбительно. Но если бы они позабыли посмотреть номер, Хансен нисколько не удивился бы.

– Да, – наконец произнес Брубэйкер. Он прочитал вслух цифры. – Капитан, здесь на улице нет никакой стоянки. Мы заехали на подъездную дорожку через несколько домов. Вы хотите, чтобы мы присмотрели за «Линкольном»? Мы сможем зацепить его, если поторопимся.

– Брубэйкер, – сказал Хансен, – скажите Майерсу, чтобы он следовал за «Линкольном». Скажите ему, чтобы по дороге запросил отдел регистрации автомобилей. А вы оставайтесь там и наблюдайте за домом. Постарайтесь устроиться неприметно.

– Как я могу быть неприметным, стоя на тротуаре под снегопадом? – проворчал Брубэйкер.

– Заткнитесь и передайте Майерсу приказание прицепиться к этому «Линкольну», – внушительно проговорил Хансен. – Я подъеду к вам через пять минут. – Он прервал связь.

– А где Пруно? – спросил Курц, обернувшись назад и глядя на двух человек, устроившихся на пассажирском сиденье. Когда они въехали на подъездную дорожку, в «Линкольн» вскочили только Арлена и Джон Веллингтон Фрирс.

– Он ушел рано утром, – ответила Арлена. – Почти на рассвете. Такой нарядный, в своем костюме в полоску. Что-то говорил насчет того, что лучше всего прятаться на самом заметном месте. Я думаю, он решил устроиться в гостиницу или куда-нибудь в этом роде, прежде чем все лопнет.

– Пруно в гостинице? – протянул Курц. Ему было трудно это представить. – У него были какие-нибудь деньги?

– Да, – сказал Фрирс.

– За нами идет «Понтиак», – сказала Анжелина.

Курц обернулся и посмотрел в зеркало заднего вида.

– Откуда он взялся?

– Он стоял за несколько домов от того места, где мы подобрали эту парочку. Быстро сорвался с места и вошел следом за нами в поток.

– Это могло быть совпадением, – сказал скрипач, всматриваясь в заднее окно «Линкольна».

Курц и Анжелина переглянулись. Похоже, они оба не верили в совпадения.

– Вчера на улице напротив моего дома стоял как раз «Понтиак», – сообщила Арлена.

Курц кивнул и посмотрел на Анжелину:

– Мы можем оторваться от них?

– Сначала скажите мне, от кого мы отрываемся. Я сегодня начинаю чувствовать себя наемной прислугой.

Курц подумал о двухстах тысячах долларов, лежавших в багажнике в ее черной сумке рядом с кучей хансеновских «СИ-4».

– Вы должны признать, что плата не такая уж плохая, – заметил он.

Анжелина пожала плечами.

– Так кто к нам прицепился? Мистер..? – Она постучала пальцем по похожему на портфель-»дипломат» титановому ящичку, который Курц держал на коленях.

– Один или больше детективов, которые работают на него, – ответил Курц.

– Вы имеете в виду: работают у него или работают на него?

– На него лично, – уточнил Курц. – Так можем ли мы оторваться от них? Я не думаю, что вы хотите принимать этого парня у себя в гостях. – Он тоже постучал по ящичку.

Анжелина Фарино Феррара снова взглянула в зеркало.

– Да, за нами идет только один автомобиль. Они, вероятно, запросили номер нашей машины.

– Все равно… – начал было Курц.

– Ну-ка, все держитесь, за что можете, – скомандовала Анжелина.

ГЛАВА 28

Возле школы Николз, на перекрестке Колвин и Армхерст, после которого проспект упирался в парк и заканчивался, светофор горел красным. «Линкольн» стоял вторым в ряду. Курц оглянулся и разглядел в «Понтиаке», стоявшем третьим за ними, контур только одной головы.

Не включая сигнал поворота, Анжелина объехала стоявшую впереди старую колымагу, чуть не задев при этом «Хонду», дала газу и свернула под красный свет на Армхерст, проскочив под носом у двух автомобилей, которым пришлось резко затормозить. Впрочем, они проехали к востоку по Армхерст всего лишь сотню ярдов, а затем Анжелина снова резко свернула на юг по Ноттингем-террас, проходившей по краю парка.

– Машина идет за нами, – сообщила сзади Арлена.

Анжелина кивнула. Они неслись по улице, окруженной жилыми домами, со скоростью свыше семидесяти миль в час. Она резко затормозила и направила свою большую и тяжелую машину по «лепестку» на Скаджакуадскую скоростную автомагистраль. Мчавшийся на сотню ярдов сзади еле различимый сквозь снегопад «Понтиак» повернул чуть ли не под прямым углом и рванулся вниз по тому же самому съезду.

Подрезав носы еще нескольким автомобилям, Анжелина съехала со Скаджакуадской магистрали на 190-е шоссе и прибавила скорость до ста миль в час. «Линкольн» несся через снегопад по покрытой ледяной коркой дороге по эстакаде, вытянувшейся параллельно реке.

Не прошло и минуты, как «Понтиак» затерялся в потоке машин, и Анжелина резко затормозила, настолько резко, что «Линкольн» понесло юзом. Она вывернула до отказа рулевое колесо, еще раз резко ударила по тормозам и на мгновение прибавила газу, заставив автомобиль развернуться вокруг своей оси. В следующую секунду «Линкольн» пересек правую полосу, заставив ржавую «Джетту» испуганно шарахнуться в сторону, съехал по «лепестку», проскочил на красный свет под самым носом у огромного восемнадцатиколесного трейлера, устремился на восток по Портер-стрит и свернул в сторону за зданием старой насосной станции в парке Ласалль.

Улица, на которой они оказались, – она носила гордое название проезда Американских Ветеранов, – не расчищалась на протяжении нескольких часов, и Анжелине пришлось снизить скорость черного «Линкольна», за которым теперь тянулся пышный снеговой шлейф. Справа лежал залив озера Эри, из которого вытекала Ниагара, но там не было видно ничего, кроме льда и снега, все было столь же невыразительным серо-белым, как и раскинувшиеся слева заснеженные поляны пустого парка. Улица выводила к лабиринту местных проездов и улочек, петлявших по Прибрежному району, в сердце которого расположились «Прибрежные башни». «Понтиак» больше не попадался на глаза.

На этот раз Хансену не понадобился таран. Брубэйкеру достаточно было пнуть ногой дверь дома, в котором проживала Гэйл Демарко. Слабенький замок распахнулся, и детективы, держа оружие наготове, поднялись по лестнице.

Крошечная квартирка оказалась пустой. В спальне на комоде стояло несколько фотографий, запечатлевших ту самую медсестру, с которой Хансен недавно имел беседу – Гэйл Демарко, секретаршу Курца Арлену и мужчину, который, вероятно, был ныне покойным мужем Арлены Демарко. Хансен и Брубэйкер осмотрели комнаты, но там не оказалось никаких следов пребывания злокозненной секретарши, Фрирса или Курца.

– Дерьмо, – буркнул Брубэйкер, вкладывая пистолет в кобуру. Он сделал вид, что не замечает хмурого взгляда, которым наградил его не переносивший грубых выражений начальник. Зато сам Брубэйкер метнул на Хансена проницательный острый взгляд. – Капитан, что, черт возьми, здесь происходит?

Хансен уставился на детектива.

– Капитан, вы отлично понимаете, о чем я говорю. До самого последнего времени этот Курц совершенно не интересовал вас, а теперь вы заставляете нас с Майерсом бегать по всему городу и разыскивать этого парня, его секретаршу и какого-то скрипача. Мы уже нарушили около трех дюжин полицейских правил. Что происходит?

– Что вы имеете в виду, Фред?

– Я вам не Фред, Миллуорт, – Брубэйкер ухмыльнулся, показав желтые прокуренные зубы. – Вы говорите, что собираетесь прикрыть мою спину от расследования, которое проводит служба внутренней безопасности, но почему вы решили так поступить? Ведь вы же самый добропорядочный, идеальный человек во всей полиции, не так ли? Так что же за х…ня здесь творится?

Хансен поднял «глок-9» и приставил дуло к виску детектива Брубэйкера. Щелкнув для пущего эффекта затвором, Хансен произнес:

– Вы меня слышите?

Брубэйкер чуть заметно кивнул.

– Сколько Малыш Героин Фарино платит вам за то, чтобы вы «сделали» Курца,детектив Брубэйкер?

– Пять тысяч авансом за то, чтобы я арестовал его и взял в оборот. Еще пять, если кто-нибудь свернет ему шею.

– И? – требовательным тоном произнес Хансен.

– Мне обещано пятнадцать тысяч, если я сам убью его.

– Давно вы числитесь на ставке у Фарино,детектив Брубэйкер?

– С декабря. Сразу после гибели Джимми.

Хансен наклонился поближе к нему:

– Вы продали свой золотой значок за пять тысяч долларов,детектив. А эта история с Фрирсом и Курцем стоит в сто раз больше. Для вас, для Майерса, для меня.

Брубэйкер выкатил глаза, пытаясь заглянуть в лицо Хансену, не поворачивая головы.

– По полмиллиона долларов? Сразу?

– Целиком, – подтвердил Хансен.

Брубэйкер облизал губы.

– Значит, дело касается наркотиков? Это Гонзага?

Хансен предпочел не отвечать.

– Вы хотите помочь мне,детектив? Или будете и дальше задавать оскорбительные вопросы?

– Я хочу помочь вам, капитан.

Хансен опустил свой «глок-9».

– А как насчет Томми Майерса?

– Что насчет него… сэр?

– Можно ли быть уверенным в том, что он выполнит любое приказание?

Брубэйкер ответил не сразу; было заметно, что он прикидывал в уме.

– Томми записан только в платежную ведомость управления полиции, капитан. Но он всегда делает то, что я ему говорю. Он будет держать язык за зубами.

Хансен заметил проблеск мысли в глазах Брубэйкера и понял, что детектив уже спланировал, как лишить Томми Майерса вознаграждения после завершения работы. Полмиллиона долларов и половина от еще полумиллиона означают семьсот пятьдесят тысяч для детектива Фредерика Брубэйкера. Хансена нисколько не волновало, что на самом деле не было никаких наркотиков и вообще никаких денег. Ему требовалось только одно: чтобы Брубэйкер делал то, что он будет ему говорить.

Телефон Хансена зазвонил.

– Я потерял их на автостраде недалеко от центра города, – доложил Майерс. Судя по голосу, он никак не мог отдышаться. – Но я выяснил, за кем зарегистрирован номер. За Байроном Фарино из Орчард-Парка.

Хансен не смог сдержать улыбки. Старый дон был мертв, и имение в Орчард-Парке успели продать, но, очевидно, кто-то из тех, кто продолжал семейный бизнес, все еще пользовался этой машиной. По словам Майерса, за рулем сидела женщина. Дочь, вернувшаяся из Италии? Анжелина?

– Хорошо, – сказал Хансен. – Где вы находитесь?

– В центре города, около ледового дворца.

– Отправляйтесь к «Прибрежным башням» и отыщите место, откуда можно было бы вести наблюдение за въездом в гараж.

– Там пентхаус этой сучонки Фарино, – сказал Майерс. – Прошу прощения, капитан. Так вы считаете, что этот Фрирс и все остальные находятся у нее?

– Да, я так считаю. Только следите внимательно, детектив. Я скоро подъеду, и мы с вами немного потолкуем. – Он отключил телефон и пересказал другому детективу то, что доложил Майерс.

Брубэйкер стоял перед выходившим на улицу окном и рассматривал сугроб, выросший на крыше крыльца. Похоже, он нисколько не встревожился из-за того, что ему пришлось какое-то время потерпеть у виска дуло 9-миллиметрового пистолета.

– Что дальше, капитан?

– Я хочу подбросить вас в гараж управления, чтобы вы взяли другой автомобиль. Прихватите с собой таран. Я хочу, чтобы вы постучались в дверь офиса Джо Курца. После того как удостоверитесь, что там никого нет, тут же подключайтесь к Майерсу на посту возле «Прибрежных башен».

– А где будете вы, сэр?

Хансен убрал в кобуру «глок» и оправил пиджак.

– У меня запланирована встреча с бойскаутами.

ГЛАВА 29

– По радио передают, – сказала Анжелина, – что ближе к вечеру разыграется самая настоящая буря.

– Эффект озера, – добавила Арлена.

Джон Веллингтон Фрирс оторвался от книги, которую не спеша листал, и вопросительно взглянул на женщин.

– Эффект озера? Что это такое?

Как и подобает настоящим уроженцам Буффало, и Арлена, и Анжелина с радостью принялись объяснять этот метеорологический феномен. Он заключался в том, что холодные массы арктического воздуха, проносящиеся над озером Эри, аккумулировали невероятное количество снега, который выпадал на Буффало и окрестности города, особенно на «снежный пояс», протянувшийся вдоль озера к югу от города.

Фрирс посмотрел в огромное окно двенадцатого этажа, за которым сплошной стеной летели хлопья снега. Над замерзшими рекой и озером к городу с неспешной быстротой подползали иссиня-черные тучи.

– Значит, это еще не снежный пояс?

Пентхаус был милым местом, где приятно укрываться от зимней непогоды. Но Курц знал, что сейчас они, в самом буквальном смысле, переживают затишье перед бурей.

Незадолго до полудня Анжелина привела своего телохранителя Марко в кухню, где в углу стоял Курц. Он рассматривал в бинокль «Понтиак» и старый «Шеви», стоявшие носами в разные стороны неподалеку от «Прибрежных башен». Увидев Марко, Курц прикоснулся к пистолету, торчавшему у него из-под ремня.

– Все в порядке, – сказала Анжелина. – У нас с Марко было несколько долгих бесед, и он участвует в этом деле вместе с нами.

Курц внимательно посмотрел на верзилу. У Марко было непроницаемое выражение лица, присущее хорошему игроку в покер, но серые глаза говорили о наличии немалой толики интеллекта. Очевидно, Анжелина воззвала к лояльности и здравому смыслу своего телохранителя, а затем пообещала хорошую сумму денег – после того как разборка с семейством Гонзага закончится. Имея двести тысяч долларов, которые она несколько часов назад выгребла из сейфа Джеймса Б. Хансена, Анжелина могла позволить себе выплачивать дополнительные вознаграждения.

Курц кивнул и снова принялся наблюдать за наблюдателями.

Встреча Джеймса Б. Хансена с бойскаутами и их руководителями прошла прекрасно. Капитан Миллуорт произнес короткую речь в конференц-зале управления полиции, а затем бойскауты обступили его, чтобы сфотографироваться в обществе самого главного из детективов, занимающихся расследованием убийств. В зале присутствовал фотограф из «Буффало ньюс», но не было ни одного репортера.

Спустя некоторое время Хансен перешел улицу и вошел в здание суда, где ему предстоял приватный ленч с мэром и шефом полиции. Темой встречи были дурные отзывы в прессе об управлении полиции и городе в целом, вызванные ростом объема торговли наркотиками, проходящими через Буффало в Канаду и обратно, и связанным с этим обстоятельством увеличением количества убийств, особенно в афро-американском сообществе. Мэр также тревожился из-за того, что Буффало оказался первой остановкой для исламских террористов, доставлявших из США в Канаду и из Канады в США взрывчатые вещества. Когда речь зашла о террористах, шеф и Хансен переглянулись: они оба одинаково скептически относились к мысли о том, что кому-либо может прийти в голову взрывать Буффало.

Выполняя свои общественные обязанности, Хансен продолжал разбираться со сложной мозаикой, на узоре которой за несколько последних дней появилось множество непредвиденных чернильных пятен. Если бы даже он хотел прожить в своей ипостаси капитана Миллуорта еще год-другой, то события минувших двадцати четырех часов делали такой вариант очень проблематичным. Для того чтобы он мог продлить срок жизни этой личности, ему требовалось прикончить немало людей и сделать это безотлагательно.

Ну и что? – сказал себе Хансен. – Я и так уже отправил в лучший мир немало народу. Еще несколько человек ничего не изменят.

Хансен всегда прекрасно умел справляться одновременно с несколькими делами, и поэтому он без труда вставлял замечания в беседу и отвечал на вопросы, которые порою задавали ему шеф и мэр, а сам в это время обдумывал стратегию решения проблемы Курца – Фрирса. Его тревожило еще и то, что ему никак не удавалось установить контакт с доктором Говардом Конвеем из Кливленда. А что, если старый колдун взял своего мускулистого красавчика и отправился куда-нибудь на каникулы?

Когда сотовый телефон Хансена зазвонил в первый раз, он проигнорировал его. Но тот зазвонил еще раз. И еще раз.

– Прошу извинить меня, шеф, мистер мэр, – сказал он, – но, похоже, мне нужно ответить. – Он вышел в маленькую гостиную, примыкавшую к столовой здания суда, и поднес телефон к уху.

– Роберт, милый, ты должен приехать домой. Кто-то ворвался и…

– Постой, постой, моя дорогая. Где ты находишься? – Донна должна была до трех часов оставаться в своей библиотеке.

– Роберт, библиотеку закрыли из-за шторма. И школы тоже закрываются раньше. Я забрала Джейсона во время перерыва на ленч, мы приехали домой и… и в наш дом кто-то вломился. Роберт, нужно ли мне звонить в полицию? Я имею в виду, что я уже позвонила тебе, я имею в виду, что ты же служишь в полиции, но ты же понимаешь, что я имею в виду. Я имею в виду…

– Успокойся, – перебил Миллуорт свою жену, которая, видимо, совсем потеряла голову. – Что они украли?

– Мне кажется, ничего. Я имею в виду, что мы с Джейсоном не заметили, чтобы из дома что-то пропало. Но, Роберт, они оставили открытой дверь твоего кабинета в подвале. Я заглянула туда… Я очень сожалею, но я подумала, что они все еще могли быть там… но, Роберт, дверь была открыта, и дверь большого сейфа тоже открыта. Я не стала входить туда, но они, очевидно, входили. Я имею в виду, воры. Я не знала, Роберт, что у тебя там есть сейф. Роберт? Роберт?

Хансен весь похолодел. Перед глазами заплясали разноцветные пятна, и не менее минуты он ничего не видел. Ему пришлось опуститься на маленький диванчик, стоявший в гостиной.

– Донна? Не нужно вызывать полицию. Я еду домой. Оставайтесь наверху. Не входите в кабинет. Вы с Джейсоном – оставайтесь там, где находитесь.

– Роберт, как ты думаешь…

Хансен прервал разговор, не дослушав, и вернулся в столовую, чтобы сказать шефу и мэру, что ему необходимо срочно отбыть по неотложному делу.

Марко показал им расположенный на набережной телефон-автомат, куда Малыш Героин звонил для того, чтобы получить еженедельный отчет. Марко сказал, что разговаривал с ним обычно Лео. Курц, Анжелина и телохранитель вышли из дома через южную дверь, находившуюся вне поля зрения Брубэйкера и Майерса, торчавших у северной стороны дома. Анжелина приказала Марко вернуться в пентхаус, а Курц пристроил к аппарату маленький магнитофончик и микрофон, которыми его снабдила дочь покойного дона.

Звонок раздался ровно в полдень. Трубку взяла Анжелина. У Курца на голове были наушники, так что он слышал весь разговор с начала до конца.

– Энджи… какого черта ты тут делаешь?

Анжелина поморщилась. Она терпеть не могла этого сокращения своего имени.

– Стиви, я хотела поговорить с тобой… конфиденциально.

– Где эти гребаные Лео и Марко?

– Заняты.

– Поганые бездельники, долбо..ы. Я им прочищу задницы!

– Стиви, нам нужно кое о чем поговорить.

– О чем еще? – Курцу показалось, что в голосе его бывшего сотоварища по заключению прозвучало не только раздражение, но и тревога.

– Ты нанимал копов, чтобы они убирали тех, кто тебе мешает. Например, детектива Брубэйкера. Я знаю, что ты взял его на ту ставку, которую прежде занимал Хэтуэй.

Тишина. Малыш Героин явно не понимал, чего хочет его сестра, но вовсе не собирался признаваться в еще одном преступлении – подкупе полицейского. Так что заговорил он лишь после долгой паузы.

– Что за х…ню ты несешь, Энджи?

– Брубэйкер меня нисколько не тревожит, – сказала Анжелина; пар от ее дыхания облачком висел в морозном воздухе, – но я просмотрела семейные документы и обратила внимание на то, что Гонзага купил капитана детективов. Парня по имени Миллуорт.

Тишина.

– Миллуорт на самом деле не Миллуорт, – продолжала Анжелина. – Он серийный убийца по имени Джеймс Б. Хансен… и у него еще куча других псевдонимов. Стиви, он убийца детей. Насильник и убийца.

Курц слышал, как Малыш Героин перевел дыхание. Если дело касалось Гонзаги, то, может быть, собственная сестра и не пыталась заманить его в ловушку.

– Ну и что? – осведомился Малыш Героин.

– Неужели ты действительно хочешь, чтобы я продолжала все эти дела с Эмилио, зная, что он держит на службе убийцу детей?

Малыш Героин рассмеялся. Это был неприятный смех. Курцу не раз приходилось слышать его в Аттике, и каждый раз он означал что-то очень плохое для кого-то.

– Мне насрать с высокой башни на то, кого нанимает Эмилио! – заявил Малыш Героин. – Если этот коп и на самом деле убийца, как ты говоришь, это значит только то, что Гонзага хорошо имеет его. Он ухватил его за м..е. А теперь позови мне Лео.

– Я и не рассчитывала на то, что ты встревожишься из-за какого-то урода, насилующего детей, – продолжала Анжелина.

– Какого х… ты еще несешь?

– Стиви, ты сам отлично знаешь, о чем я говорю! О тебе и той школьнице, дочке Коннорса, которая исчезла двенадцать лет назад. Эмилио похитил ее, но ты тоже в этом участвовал. Ведь ты изнасиловал ее, не так ли?

– О чем ты балаболишь, дура? Ты что, совсем с катушек съехала? Да всем насрать на то, что случилось двенадцать лет назад!

– Только не мне, Стиви. Я не желаю вести бизнес с человеком, который платит серийному убийце детей.

– Зае…сь ты с тем, чего хочешь и чего не хочешь! – заорал Малыш Героин. – Грязная сыкуха, тебя что, кто-нибудь спрашивает, чего ты хочешь? Твое дело – наладить отношения с Гонзагой, чтобы его люди, на х… выдернули меня отсюда. До этого ты в состоянии допереть? Если я захочу перетрахать во все дыры хоть целый детский сад, то ты заткнешь свой поганый язык себе в задницу и будешь молча смотреть, понятно? Ты моя сестра, Энджи, но это не помешает мне…

Он вдруг замолчал; в трубке раздавались только шипение и потрескивание.

– Не помешает тебе что сделать, Стиви? – спросила Анжелина, прождав почти минуту. – Прикончить меня, как ты прикончил Софию?

Последовала новая пауза, во время которой с озера внезапно налетел порыв ледяного ветра. А затем Малыш Героин изрек:

– Ты моя сестра, Анжелина, но ты безмозглая сука. Ты снова суешься в мой бизнес… в бизнес Семьи… и я сделаю так, чтобы ты обрадовалась, когда тебя наконец-то прикончат. Ты меня поняла? Завтра в полдень мой адвокат устроит еще один звонок, и для тебя будет гораздо, гораздо лучше, если Лео и Марко окажутся на месте.

В трубке раздались гудки.

Курц отсоединил маленький микрофон, перемотал пленку, включил воспроизведение и убедился в том, что голоса записались ясно и громко. Тогда он выключил диктофон.

– И как, черт возьми, это нам поможет? – поинтересовалась Анжелина.

– Посмотрим.

– Может быть, теперь, Курц, вы все-таки откроете мне, как планируете добраться до Гонзаги? Самое время, если, конечно, вы не хотите, чтобы я выбросила вас и ваших друзей в снежную бурю.

– Ладно, – сказал Курц. И пока они шли к «Прибрежным башням», он изложил ей свой план.

– Срань господня! – прошептала Анжелина, когда он закончил. Поднимаясь в лифте, они не обменялись ни единым словом.

Арлена стояла в холле.

– Мне только что позвонила Гэйл, – сказала она Курцу. – Примерно через полчаса Дональда Рафферти выпишут из больницы.

ГЛАВА 30

Донна и Джейсон с нетерпением ждали, когда же Джеймс Б. Хансен наконец-то приедет домой. Он постарался успокоить их, говорил с ними очень ровно и даже ласково, посоветовал выставить собаку на улицу и заметил, что, может быть, из его оружейной комнаты в подвале не украли ничего важного. Взглянув на дверь, через которую взломщики проникли в дом, он спустился вниз, чтобы осмотреть свой кабинет.

Они украли все, что было важным для него. У Хансена перед глазами заплясали черные точки, и он вынужден был сесть за стол, чтобы не упасть. Его фотографии. 200 000 долларов наличными. Они украли даже его взрывчатку «СИ-4». Зачем она могла понадобиться ворам?

Конечно, у него имелись и другие деньги. 150 000 долларов были спрятаны в арендованном морозильнике вместе с трупами. Еще 300 000 он под разными именами положил в разные банки в разных городах. Но это создавало для него немалые трудности. Хансен хотел бы надеяться на то, что ограбление являлось всего лишь случайным совпадением, но, увы, никаких шансов в пользу такого варианта не было. Обязательно следовало выяснить, был ли Джо Курц квалифицированным вором – тот, кто смог нейтрализовать две дорогие охранные системы и взорвать сейф, должен был знать свое дело, – но, так или иначе, тот, кто это сделал, должен был работать на Джона Веллингтона Фрирса или вместе с ним. Все недавние события указывали на наличие заговора, целью которого было уничтожить Джеймса Б. Хансена. Похищение фотографий не оставило Хансену никакого выбора в его дальнейших действиях. А Хансен терпеть не мог такого положения.

Он поднял голову и обнаружил Донну и Джейсона, разглядывающих его подвальное святая святых.

– Ничего себе! Я и не знал, что у тебя так много ружей, – воскликнул Джейсон, уставившись на витрину. – Интересно, почему они их не украли?

– Давайте пойдем наверх, – сказал Хансен.

Он отвел жену и пасынка на второй этаж.

– Насколько я могу судить, здесь ничего не украли и не испортили, – сказала Донна. – Я очень рада, что Диксон находился у ветеринара.

Хансен кивнул, ввел обоих в гостевую спальню, где стояли рядом две одинаковые кровати, и жестом приказал жене и пасынку сесть на это ложе. Хансен так и не снял пальто и теперь сунул руку в карман.

– Мне очень жаль, что так получилось, – сказал он, и его голос прозвучал очень ровно, спокойно, уверенно. – Но волноваться совершенно не о чем. Я знаю, кто это сделал.

– Знаешь? – переспросил Джейсон, который никогда не испытывал полного доверия к заявлениям своего отчима. – И кто же это? И почему?

– Один уголовник по имени Джо Курц, – с улыбкой ответил Хансен. – Мы сегодня же арестуем его. Нам уже удалось найти оружие, которое он использует при подобных грабежах. – Хансен вынул 38-дюймовый пистолет, который перезарядил в доме старухи Дзрджски.

– Как же ты его нашел? – спросил Джейсон. Похоже, что слова отчима его так и не убедили.

– Роберт, – с обычной своей коровьей тупостью проговорила Донна, – что-то не так?

– Пустяки, дорогая, – заверил ее Хансен и выстрелил от бедра, всадив Донне пулю между глаз. Женщина упала на спину и застыла. Хансен направил пистолет на Джейсона.

Но мальчишка не стал дожидаться, пока его застрелят, и одним прыжком метнулся прочь с кровати. Реакция у него оказалась куда лучше, чем предполагал Хансен. Прежде чем Хансен сумел снова прицелиться или хотя бы просто нажать на спусковой крючок, он изо всех сил толкнул отчима, точно так же, как толкал на борт соперников на хоккейной площадке. Оба отлетели от кровати и упали на пол. Джейсон напрягал все силы, пытаясь дотянуться до оружия, а Хансен старался удержать пистолет подальше от долговязого мальчишки. Руки Джейсона оказались даже длиннее, чем у Хансена, но старший был на шестьдесят фунтов тяжелее.

Хансен пытался воспользоваться своим преимуществом в массе, чтобы оттолкнуть мальчишку от себя и прижать к гардеробу. А в следующее мгновение оба вновь оказались на ногах и продолжали сражаться за оружие. Джейсон громко рыдал и ругался одновременно. Хансен боролся с ним, напрягая всю свою немалую силу, и, сам того не замечая, улыбался. Его забавляло это неожиданное сопротивление. Кто мог ожидать, что этот угрюмый лентяй-подросток затеет такую драку?

Джейсон продолжал стискивать железной хваткой правое запястье Хансена. Свою правую руку мальчишка сумел освободить и, сжав кулак, попытался нанести отчиму прямой удар в лучших традициях голливудских боевиков. Это была ошибка. Хансен коленом ударил его точно в пах, а левой рукой нанес мощный удар в лицо.

Джейсон вскрикнул и закрылся, но все же не выпустил правую руку Хансена, пытаясь помешать отчиму прицелиться в него.

Хансен резким пинком подсек ноги мальчика, и Джейсон полетел спиной вперед на кровать, увлекая за собой Хансена. Хансену удалось воспользоваться моментом и повернуть пистолет дулом вниз, невзирая на то, что Джейсон, задыхавшийся и весь покрытый потом, цеплялся за его правую руку уже обеими руками. Теперь мальчишка принялся умолять.

– Пожалуйста, нет! Нет! – выкрикивал он, захлебываясь слезами. – Мама! На помощь! Нет! Нет! Нет! Будь проклят, ты…

Хансен напрягся, еще немного повернул пистолет и выстрелил пасынку в грудь.

Джейсон задохнулся и лишь беззвучно открывал и закрывал рот, словно рыба, выброшенная на берег, но все еще цеплялся за запястье Хансена, пытаясь помешать тому сделать второй выстрел. Хансен уперся коленом в окровавленную грудь подростка, выжимая остатки воздуха из его легких, и повернул правую руку, вырвав ее из пальцев мальчика, который с каждой секундой терял силы.

– Папа… – выдохнул раненый подросток.

Хансен покачал головой – нет! – приложил дуло ко лбу мальчика и нажал на спусковой крючок.

Задыхаясь, хватая ртом воздух, качаясь на подгибавшихся от напряжения ногах, Хансен вошел в гостевую ванную. Каким-то образом ему удалось не испачкать кровью и мозгом свое пальто и брюки. Но черные ботинки все же были забрызганы. Он взял одно из приготовленных для гостей розовых полотенец, вытер ботинки, сполоснул лицо и руки и вытер их другим полотенцем.

В комнате для гостей царил хаос: гардероб сдвинулся с места, зеркало разбито, зеленое покрывало на одной из кроватей смялось под лежавшим навзничь телом Джейсона. Рот мальчика был все еще широко открыт, как будто тот продолжал беззвучно кричать. Хансен подошел к окну и с минуту всматривался сквозь стекло, но не заметил никаких признаков того, что соседи услышали выстрелы. Дома стояли слишком далеко один от другого, а все окна были наглухо закрыты из-за непогоды.

Снег сыпался все сильнее; небо на западе сделалось почти черным. Диксон, их ирландский сеттер, встревоженно бегал в своем вольере.

Хансен чувствовал себя легко, его мысли были ясными и четкими, тело исполнилось энергии, как после хорошей разминки в спортивном зале. Случилось едва ли не худшее из возможного – кто-то похитил его ящичек с сувенирами, – но у него все равно оставались варианты дальнейших действий. Джеймс Б. Хансен был слишком умен, для того чтобы не иметь дополнительных источников для подстраховки своих не только основных, но и резервных планов. Это было затруднением, одним из самых серьезных, с каким ему когда-либо приходилось сталкиваться, но он давно ожидал, что кто-нибудь обнаружит не только фальшивую сущность одной из его личностей, но и доберется до всей цепочки его жизней и преступлений. В Торонто его ждал пластический хирург, а затем новая жизнь в Ванкувере.

Но сначала следовало позаботиться о деталях. Из рук вон плохо было, что вор – Курц или кто бы то ни был – забрал его взрывчатку «СИ-4». С ее помощью он превратил бы эту часть дома в такое месиво, что криминалистам понадобились бы недели, если не месяцы, для того чтобы разобраться в произошедшем здесь. Но даже и простой пожар даст ему выигрыш во времени. Особенно если в доме, как обычно, обнаружится третий труп.

Вздыхая, сетуя на то, что ему приходится попусту тратить время, Хансен вышел из дома, запер за собой дверь, сел в свой «Кадиллак» и поехал в холодильник. Там он извлек из похоронных мешков все наличные деньги, снял с полки замороженный труп номер 4, положил его на заднее сиденье «Эскалады» и направился домой, следя за тем, чтобы не слишком разгоняться под сильным снегопадом. По дороге ему встретились несколько работающих снегоуборочных машин, зато легковых автомобилей на улицах почти не наблюдалось. Донна, видимо, была права, когда говорила, что школьников распустили раньше обычного.

За время его отсутствия в доме ничего не изменилось. Хансен загнал «Кадиллак-Эскаладу» в гараж, завел собаку в дом и, закрыв дверь гаража, втащил труп вверх по лестнице, снял с него пластиковый мешок и положил тело на кровать рядом с Донной. Труп был одет в те же самые лохмотья, которые были на этом человеке два года назад, когда Хансен убил его, но Хансен не поленился дойти до своего собственного гардероба и достать оттуда твидовую куртку, которая ему всегда не очень нравилась. Руки трупа примерзли к бокам, и Хансен накинул куртку ему на плечи. Он также снял с запястья свой «Ролекс» и нацепил часы на руку трупа. Подумав о том, что часы ему все-таки понадобятся, он снял часы Джейсона и засунул их себе в карман брюк.

Он внес в дом также пять пятигаллонных канистр с бензином, заблаговременно приготовленных в гараже. Поджечь дом и уехать навсегда? Осторожность подсказывала, что так и надо поступить, но оставалось еще несколько нерешенных вопросов. Не исключено, что Хансену потребуется что-нибудь, оставшееся в доме, – например, что-то из оружия, – а сейчас у него не было времени для того, чтобы укладываться.

Оставив канистры с бензином в гостиной под охраной Диксона, Хансен тщательно запер дверь дома, вывел «Кадиллак» из гаража, закрыл при помощи пульта дверь гаража и отправился в центр города, чтобы подбросить пистолет 38-дюймового калибра в комнату Курца.

Дональд Рафферти радовался тому, что выходит из больницы. У него было сломано запястье, бока и живот покрывали синяки и ссадины, а голова обмотана чалмой из бинтов. После легкого сотрясения мозга голова все еще чертовски болела, но Рафферти знал, что ему будет намного хуже, если он не уберется ко всем чертям из больницы и из города, причем как можно скорее.

Что касается обвинения в сексуальных домогательствах и жестоком обращении с ребенком, ему повезло. Когда полицейские допрашивали его, он с негодованием отрицал все, что ему инкриминировалось, и сам в свою очередь яростно доказывал, что его приемная дочь Рэйчел является типичным трудным подростком, тяжелым в общении, склонным ко лжи и к перекладыванию на других вины в своих собственных реальных и надуманных проблемах. Он утверждал, что он всего лишь подъехал той ночью к автобусной станции в поисках девчонки, которой взбрело в голову удрать из дома. Он опасался, сказал он полицейским, что она начала употреблять наркотики. У них с Рэйчел был конфликт: она категорически возражала против его намерения повторно жениться, хотя ее родная мать умерла более двенадцати лет назад, и она продолжала ругаться с ним в автомобиле, когда они въехали на покрытую коркой льда Кенсингтонскую автомагистраль, где автомобиль и перевернулся.

Да, признался Рафферти полицейским, поскольку от теста на алкоголь в крови все равно нельзя было отвертеться, он действительно в тот вечер выпил лишнего дома. Черт возьми, он ужасно волновался из-за Рэйчел, так почему бы ему не выпить несколько рюмок, чтобы успокоить нервы? Но как, по их мнению, он должен был поступить, когда девочка позвонила в полтретьего ночи с автобусной станции? Может быть, оставить ее там? Нет, несчастный случай произошел не из-за того, что он был пьян, а только из-за проклятого бурана и гололедицы.

К счастью для него, когда Рэйчел пришла в сознание в отделении интенсивной терапии и полицейские допросили ее, она отреклась от первоначальной истории о том, что Рафферти пытался изнасиловать ее. Полицейским она показалась смущенной и растерянной, вероятно, в результате наркоза и из-за боли после операции. Но она забрала назад те обвинения, которые высказала работникам «Скорой помощи», после того как пожарные вытащили ее, разрезав разбитую «Хонду».

Рафферти чувствовал, что избежал серьезной опасности. Черт возьми, у него и в мыслях не было насиловать ее. Все произошло из-за того, что девчонка, одетая в пижаму, которая мала ей размера на два, явилась на кухню, чтобы, видите ли, взять кусок пирога. Рафферти пил весь вечер – он был очень расстроен тем, что Ди-Ди не сможет встречаться с ним несколько следующих уик-эндов, и поэтому допустил небольшую ошибку. Хотя всех дел было: когда Рэйчел стояла возле стола, он подошел к ней сзади и немного помял ей выпирающие груди да погладил по животу и ляжкам.

Рафферти сидел в вестибюле больницы и ждал, когда же приедет вызванное такси. Даже несмотря на боль и солидные дозы болеутоляющих лекарств, он до сих пор живо помнил возбуждение, которое испытал в тот момент. К сожалению, паршивка завопила, побежала к себе в комнату, заперла дверь, а потом вылезла из окна и спустилась по гаражу, а он в это время стоял, как болван, в коридоре и грозился выломать дверь, если она сейчас же не успокоится. Она села на последний автобус из Локпорта до городской автобусной станции, но там поняла, что у нее нет денег, чтобы уехать из Буффало. Плачущая, замерзшая – она едва сообразила накинуть на себя свитер, – Рэйчел в конце концов позвонила Рафферти. Вспомнив об этом, он самодовольно улыбнулся. У девчонки не было никого, к кому она могла бы уйти. Вероятно, именно поэтому она отказалась от своих обвинений. Если ей суждено вернуться домой, то она должна вернуться к Дональду Рафферти.

Если бы все было нормально, Рафферти дождался бы обвинения в вождении автомобиля в нетрезвом… и т. д., выслушал бы положенные нотации и уплатил бы положенный штраф. Но когда одна из медсестер – не та сука Гэйл Как-ее-там, которая ухаживала за Рэйчел и смотрела на Рафферти как на какое-то насекомое, а другая, хорошенькая, – рассказала, что утром после несчастного случая в больницу заходил брат Рафферти, желавший его увидеть, кровь у него буквально похолодела в жилах. Единственный брат Дональда Рафферти в настоящее время отбывал срок в тюрьме штата Индиана. Судя по описанию медсестры, этот человек походил на Джо Курца.

Так что следовало на некоторое время покинуть город.

Он позвонил Ди-Ди в Гамильтон, провинция Онтарио, и сказал, чтобы она оторвала от стула свою целлюлитную задницу и приехала сюда, за ним, но она не могла уйти с работы до пяти часов и к тому же боялась шторма, которого ожидали с озера, так что Рафферти нельзя было надеяться на нее. Он попросил медсестру вызвать ему такси. Он намеревался съездить домой в Локпорт, собрать вещи – в том числе «магнум» калибра.357 дюйма, который он купил после того, как этот засранец Курц принялся угрожать ему, – а потом на некоторое время отбыть на каникулы. Рафферти сожалел, что Рэйчел пострадала – он вовсе не хотел причинять вред ребенку, – но все же он надеялся на то, что ей опять станет хуже, и на этот раз она уже не выкарабкается. Черт возьми, ведь ничто другое не могло служить гарантией того, что она не передумает и не захочет снова продать его властям. Ему от ребенка, считай, ничего и не было нужно: ну, там, чтобы она его погладила, подрочила, может быть, немножко пососала. Он вовсе не собирался лишать ее девственности или делать еще что-нибудь серьезное. Она ведь должна была рано или поздно подрасти. Или, возможно, нет.

В вестибюль вошел санитар и провозгласил, словно дворецкий на приеме:

– Ваше такси прибыло, мистер Рафферти.

Он попытался встать, но медсестра, которая ему не понравилась, покачала головой, и он снова уселся в инвалидное кресло.

– Такова политика нашей больницы, – сказала она, выкатывая его под навес. Великое дело, политика больницы, – подумал Рафферти.– Им нужно, чтобы ты оставался в инвалидном кресле до тех пор, пока не покинешь здание, а дальше полагайся только на самого себя. Ты можешь вернуться домой и в тот же день отбросить концы – это их нисколько не беспокоит. Тоже мне, каменные сиськи.

Водитель такси даже не вышел, чтобы открыть дверь или помочь Рафферти забраться на заднее сиденье. Совершенно типичное поведение. Уродливая медсестра одной рукой поддерживала Рафферти, пока тот выбирался из инвалидного кресла. Сломанная рука чертовски болела, а голова кружилась так, что он еле-еле держался на ногах. Сотрясение, похоже, оказалось сильнее, чем он думал. Он опустился на сиденье и несколько раз тяжело вздохнул. Когда же он повернул голову, чтобы сказать медсестре, что с ним все в порядке, та уже повернулась к нему задом и покатила кресло обратно в больницу.Сука.

На секунду Рафферти захотелось сказать водителю, чтобы тот высадил его у одного из любимых баров, хотя бы того, что на Бродвее. Несколько порций спиртного, вероятно, помогли бы ему куда лучше, чем этот никчемный «Тайленол» по три таблетки, который они с великой неохотой дали ему. Но затем Рафферти передумал. Во-первых, снег валил, как из мешка с дерьмом, и, если это слишком долго протянется, могут закрыть дороги. Во-вторых, он хотел собрать вещи и быть готовым выехать сразу же, как только Ди-Ди заедет за ним. Сейчас нельзя было терять время впустую.

– Локпорт, – сказал он водителю. – Локуст-лейн. Я скажу вам, у какого дома остановиться.

Водитель кивнул, включил счетчик, и машина выехала из-под широкого козырька под снегопад.

Рафферти потер виски и на минуту закрыл глаза. Когда он открыл их, такси ехало по Кенсингтонской автостраде, но совсем не в ту сторону: к центру города, вместо того чтобы двигаться на восток, а потом повернуть на север.Гребаный идиот, – подумал Рафферти сквозь головную боль. Он постучал по пуленепробиваемой стеклянной перегородке и открыл переговорное окошко пошире.

Водитель повернулся к нему.

– Привет, Донни, – сказал Курц.

ГЛАВА 31

Хансен ехал к отелю «Ройял делавер армз», чтобы подбросить 38-дюймовый пистолет в комнату Курца, когда у него в кармане зазвонил сотовый телефон. Он решил не отвечать: все равно, жизнь капитана Роберта Миллуорта вплотную подошла к концу. Однако, немного подумав, все же извлек телефон и нажал кнопку. Он хотел, чтобы коллеги-полицейские узнали о его исчезновении не раньше чем хотя бы через сутки.

– Хансен? – произнес мужской голос. – Джеймс Б. Хансен? – В первый момент Хансен ничего не ответил, но ему пришлось отвести «Эскаладу» на обочину дороги. Это был голос Джо Курца. Потому что никому другому этот голос принадлежать не мог.

– В таком случае, Миллуорт? – сказал голос. А потом перечислил еще полдюжины имен прежних ипостасей Хансена.

– Курц? – наконец собравшись с силами, ответил Хансен. – Чего вы хотите?

– Вопрос не в том, чего я хочу, а в том, чего могли бы хотеть вы.

Шантаж, – сказал про себя Хансен. – Все это не может быть ничем иным, кроме шантажа.

– Я вас слушаю.

– Я на это и рассчитывал. У меня находится ваш железный чемоданчик. Очень любопытная коллекция. Мне кажется, что вам хотелось бы получить ее обратно.

– Сколько?

– Полмиллиона долларов, – сказал Курц. – Наличными, конечно.

– Почему вы считаете, что у меня под рукой имеется такая сумма?

– Я думаю, что те двести тысяч, которые я сегодня выпустил на волю из вашего сейфа, были только вершиной айсберга, мистер Хансен, – ответил Курц. – Многие из тех людей, которых вы изображали, зарабатывали очень и очень неплохо: например, биржевой маклер, агент по продаже недвижимости из Майами, в конце концов – ради Христа! – даже пластический хирург. У вас есть эти деньги.

Хансен не мог не улыбнуться. Ему становилось плохо при мысли о том, что он уедет отсюда, а Курц и Фрирс останутся в живых.

– Давайте встретимся. У меня прямо сейчас есть при себе сто тысяч долларов наличными.

– Прощайте, мистер Хансен.

– Подождите! – воскликнул Хансен. В трубке не было слышно гудков, а это значило, что Курц не выключил телефон. – Я хочу получить Фрирса, – добавил Хансен.

Пауза затянулась.

– Это потянет еще на двести тысяч, – в конце концов нарушил молчание Курц.

– Триста тысяч – вот вся наличность, которой я располагаю.

Курц захихикал. Это звучало очень неприятно.

– Ладно, черт возьми. Почему бы и нет? Идет, Хансен. Встретимся в полночь в заброшенном железнодорожном вокзале Буффало.

– В полночь будет слишком поздно, – попытался возразить Хансен, но Курц прервал разговор.

Еще с минуту Хансен сидел в замершей у обочины машине. Он глядел на то, как «дворники» «Эскалады» сбрасывают с ветрового стекла падающий снег, и пытался не думать ни о чем, пытался погрузиться в отрешенное от всего окружающего мира состояние дзэн. Ему никак не удавалось выкинуть из сознания этот шум, эти события – они продолжали сыпаться на него, словно снежные хлопья. Хансен уже много лет не участвовал в шахматных турнирах, но сейчас та часть его мозга, которая управляла движением фигур, полностью включилась в работу. Фрирс и Курц – он все время воспринимал их только вместе, как партнеров, как единого противника с двумя лицами – сделали эту партию по-настоящему интересной, и теперь у Хансена имелось три варианта развития событий. Он мог либо уехать и навсегда запомнить позицию, застывшую в разгар миттельшпиля, либо смахнуть рукой с шахматной доски все фигуры, либо переиграть противника в том самом варианте, который тот выбрал.

Пока что команда Фрирса – Курца находилась в атаке, причем даже в то время, когда Хансен считал, что сам ведет наступление. Каким-то образом им удалось раскрыть тайну его нынешней ипостаси – скорее всего, это был вклад в игру Джона Веллингтона Фрирса, – а после этого их шаги были вполне предсказуемы. Ограбление его дома, предпринятое для того, чтобы получить доказательства, являлось омерзительной акцией, хотя, рассуждая задним числом, такой поступок был почти неизбежным. Но его враги до сих пор не обратились в полицию. А из этого следовало, что они намерены разыграть один из трех эндшпилей: А) Фрирс – Курц жаждет его прикончить; Б) Курц рассчитывает надуть своего партнера, чтобы самому провернуть шантаж, и может на самом деле раскрыть Хансену местонахождение Фрирса, если получит деньги; В) Фрирс – Курц собираются убить его и выманить у него деньги при помощи шантажа.

Хансен хорошо помнил Джона Веллингтона Фрирса и точно знал, что чернокожий скрипач был чересчур цивилизованным человеком. Даже двадцать лет скорби по поводу смерти его дочери, вероятно, не подготовили Фрирса к убийству; он должен был предпочесть передачу Хансена законным властям. Хансен даже помнил, что скрипач часто пользовался этим выражением – «законные власти» – в беседах на политические темы, которые они вели между собой, когда вместе работали в чикагском университете.

Значит, оставался Курц. Несомненно, вышедший на волю преступник должен был заправлять всем шоу и не принимать во внимание протесты Фрирса. Возможно, Курц вступил в контакт с Фарино, надеясь получить от них помощь. Но Джеймс Б. Хансен знал, насколько ограниченным сделалось влияние Семьи Фарино в наступившем столетии. Теперь, когда старый дон погиб, ядро Семьи рассеялось, а наркоман Малыш Героин надолго засел в Аттике, Фарино можно было вообще не брать в расчет. Поступали агентурные донесения о том, что Фарино вербовали отдельных новобранцев, но это были в основном мелкие менеджеры: букмекеры, бухгалтеры, несколько телохранителей, и ни одного настоящего боевика, о котором стоило бы говорить. Так что реальная власть в Буффало принадлежала только Семье Гонзага.

Курц потребовал полмиллиона долларов, не считая премии за Фрирса. Разумеется, этого было достаточно для того, чтобы вовлечь в игру Фарино, но Хансен подозревал, что Курц слишком жаден, чтобы поделиться с кем-либо деньгами. Возможно, последняя дочь Фарино, Анжелина, не зная ситуации в целом, оказывала Курцу определенную поддержку. Это казалось вполне вероятным.

Я могу уехать прямо сейчас, – думал Хансен, его мысли текли плавно, подчиняясь ритму, который, словно метроном, задавали «дворники» ветрового стекла. – Подбросить пистолет, сделать анонимный звонок по 911, назвать имя убийцы старой леди в Чиктоваге и сразу же после этого укатить. Это было бы все равно что смахнуть с доски все фигуры и тем самым покончить с трудностями. В таком поступке даже присутствовала бы некоторая элегантность.Но что этот Курц возомнил? – сам себе возразил Хансен. Затевая попытку шантажа, Курц перевел игру на новый, более личностный уровень. Если Хансен не доведет игру до конца, это будет то же самое, что собственными руками положить короля на доску и признать свое поражение. То есть согласиться с тем, что слабак Фрирс и этот социопат, недавно вышедший из заключения, побили Джеймса Б. Хансена в его собственной игре.

Ни х… подобного, – подумал Хансен и тут же обратился к Спасителю с молитвой о прощении.

Хансен тронул «Кадиллак» с места, повернул на запад и выехал на скоростную автомагистраль, идущую вдоль реки на север.

Курц доехал до пустынного переулка возле Элайен-стрит, остановил такси рядом с «Линкольном», перетащил Рафферти в багажник «Таункара», а водителя такси, валявшегося в «Линкольне» со связанными руками и ногами, заткнутым ртом и повязкой на глазах, обратно в его машину. После этого он направился в сторону пентхауса Фарино, по дороге переговорив с Хансеном. От звуков гладкого, елейного голоса Джеймса Б. Хансена на него нахлынула пульсирующая, как при мигрени, головная боль.

Вернувшись в «Прибрежные башни», он оставил Рафферти в багажнике и поднялся в лифте на последний этаж. Наступило время ленча, все, находившиеся в пентхаусе, что-то жевали, и Курц присоединился к ним. Анжелина Фарино Феррара, сославшись на снежную бурю, велела своему повару, прислуге и бухгалтерам с одиннадцатого этажа взять выходной. Поэтому компания, собравшаяся в пентхаусе, утоляла голод приготовленной по рецепту Джона Фрирса закуской, основную часть которой составлял перец-чили, а также различными сортами сыра, французским хлебом, кукурузными хлопьями и горячим кофе. Анжелина предложила выпить вина, но ни у кого не оказалось подходящего для этого настроения. Курц не отказался бы от нескольких бокалов виски, но решил воздержаться от подобного удовольствия до тех пор, пока не закончит все дела, запланированные на сегодня.

Поев, он вышел на обледенелый западный балкон. Он рассчитывал, что порывы морозного ветра помогут ему прочистить мозги. Через несколько минут к нему присоединилась Арлена, прикуривая на ходу очередную «мальборо».

– Джо, вы способны в это поверить? Она дочь мафиозного дона, но категорически не разрешает курить в своей квартире. До чего докатилась коза ностра?

Курц ничего не ответил. Небо на северо-западе было черным, как занавес ночи, и эта чернота с неторопливой быстротой надвигалась на город. На набережной внизу уже зажглись фонари.

– Рафферти? – вопросительно произнесла Арлена.

Курц кивнул.

– Джо, нельзя ли нам хоть минуточку поговорить о Рэйчел?

Курц ничего не ответил, даже не посмотрел на нее.

– Гэйл говорит, что сегодня у девочки проявилось некоторое улучшение. Они держат ее на успокоительных и следят за инфекцией в оставшейся почке. Даже если начнется решительное выздоровление, все равно пройдет несколько недель, может быть, полтора месяца, прежде чем ее можно будет выписать из больницы. А дома ей обязательно потребуется специальный уход.

Курц поднял на нее взгляд:

– Да? Ну и что?

– Я знаю, Джо, что вы ни в коем случае не допустите, чтобы Рэйчел оказалась под опекой государства.

Ему не нужно было что-либо говорить, чтобы показать свое согласие.

– И я знаю, что вы всегда идете напролом. Как в этой истории с Хансеном. Вы всегда шли напролом. Но, возможно, в этом случае стоит подумать об окольном пути?

– Каким образом? – Ледяная крупа била ему в лицо.

– Я не смогу стать опекуном Рэйчел… У меня был свой ребенок, и я, как могла, вырастила его и оплакала его смерть. Но Гэйл всегда хотела ребенка. Это одна из главных причин, по которым они с Чарли разошлись. Это, ну и, конечно, то, что Чарли был гнусным поганцем.

– Гэйл… удочерит Рэйчел? – Голос Курца прозвучал резко.

– Это не будет удочерение в полном смысле этого слова, – пояснила Арлена. – Рэйчел уже четырнадцать. Ей потребуется только утвержденный судом опекун до тех пор, пока девочке не исполнится восемнадцать лет. А для Гэйл это было бы идеальным вариантом.

– Гэйл не замужем.

– Когда речь идет не об удочерении, а об опеке, этому не придают такого большого значения. К тому же у Гэйл есть друзья и в службе социального обеспечения, и в комиссии по усыновлению Ниагарского пограничного района, и в судебном департаменте по охране детства. Никто не сможет ухаживать за Рэйчел лучше, чем она: не забывайте, что ее основная специальность – это детская хирургия. И вдобавок у нее масса свободного времени.

Курц оглянулся назад на подползавшие все ближе штормовые тучи.

– Джо, вы могли бы проводить с нею время. С Рэйчел. Познакомиться с нею. Позволить ей познакомиться с вами. И когда-нибудь вы сможете сказать ей…

Курц взглянул ей в лицо. Арлена осеклась, нервно затянулась сигаретой и смело встретила его тяжелый взгляд.

– Джо, пообещайте мне, что подумаете об этом.

Открыв раздвижные двери, он вернулся в пентхаус.

Хансен переправился по мосту на Гранд-Айленд и подъехал к воротам имения Гонзаги. Охранники на въезде, похоже, были изрядно удивлены, когда он предъявил им свой значок и сказал, что ему необходимо встретиться с мистером Гонзагой. Впрочем, они тут же связались с главным домом по портативной рации, тщательно обыскали посетителя, чтобы удостовериться, что у него нет с собой магнитофона или передатчика, и забрали его служебный «глок-9» (пистолет калибра.38 Хансен заблаговременно спрятал под пассажирское сиденье). После этого Хансену предложили сесть в черный «Шевроле-Сабурбан» и отвезли его в главный дом. Там его повторно обыскали и препроводили дожидаться аудиенции в огромную библиотеку. Сотни книг в кожаных переплетах, выстроившиеся вдоль стен, выглядели так, будто к ним никто и никогда не прикасался. Два телохранителя, один из которых был азиатом с абсолютно непроницаемым выражением гладкого лица, стояли возле дальней стены, держа руки по швам.

Когда вошел Гонзага, попыхивавший кубинской сигарой, Хансен был поражен тем, насколько уродливым оказался пожилой дон. Этот человек больше всего походил на жабу, принявшую человеческий облик. Рот у мафиози был точь-в-точь таким же, как у Эдварда Г. Робинсона,[45] но в отличие от последнего в лице Гонзаги не было видно ни крохи юмора.

– Капитан Миллуорт.

– Мистер Гонзага.

Ни тот ни другой не сделал движения, предлагая обменяться рукопожатием. Гонзага так и остался стоять, а Хансен сидел. Оба присматривались друг к другу.

– Вы чего-то хотите, детектив?

– Я должен поговорить с вами, дон Гонзага.

Высокий, уродливый мужчина приглашающе взмахнул сигарой.

– Вы платили моему предшественнику, – сказал Хансен. – И мне вы тоже послали чек в минувшем декабре. Я передал его на благотворительные нужды. Мне не нужны ваши деньги.

Гонзага приподнял густую черную бровь.

– И вы примчались сюда в такой обалденный буран, чтобы сказать мне об этом?

– Я приехал сюда в буран, чтобы сказать вам, что мне требуется кое-что более важное и что я, в свою очередь, тоже могу дать нечто столь же важное.

Гонзага молча ждал. Хансен поглядел на телохранителей. Гонзага пожал плечами и не приказал им выйти.

Джеймс Б. Хансен достал фотографию Джо Курца, которую вынул из дела этого уголовника.

– Мне нужно, чтобы этот человек погиб. Или, говоря более определенно, мне требуется помощь для того, чтобы убить его.

Гонзага улыбнулся:

– Миллуорт, если вы прячете аппаратуру, которую почему-то не смогли обнаружить мои мальчики, то мне самому придется убить вас.

Хансен пожал плечами:

– Они дважды обыскивали меня. У меня нет при себе радиоаппаратуры. А если бы и была, то я сам только что совершил уголовное преступление – попытку подкупа для соучастия в убийстве.

– И, кроме этого, провоцирование на уголовно наказуемое деяние, – добавил Гонзага. Его манера говорить показалась Хансену настолько странной, что он подумал, что человеческий язык не был родным языком дона.

– Да, – согласился Хансен.

– А что такого я смогу получить в обмен на эту гипотетическую услугу, детектив Миллуорт?

– Капитан Миллуорт, – поправил Хансен. – Начальник отдела убийств. А вы сможете получить годы помощи, которую иначе не сможете купить никоим образом.

– И что бы это могло быть? – пробормотал Гонзага, самым прозрачным образом намекая на то, что он уже купил все услуги, какие только ему могло предложить управление полиции Буффало.

– Безнаказанность, – ответил Хансен.

– Без… чего? – Эмилио Гонзага вынул изо рта длинную сигару и тут же показался Хансену похожим на лягушку, пытающуюся выплюнуть случайно проглоченный экскремент.

– Безнаказанность, дон Гонзага. Свобода не только от судебного преследования в тех случаях, когда вам предъявляются обвинения в убийствах, но свобода даже от серьезного расследования. Свидетельство об освобождении из тюрьмы без приложения в виде самой тюрьмы. И это касается не только убийств, но и проституции, и наркотиков. Всех отделов.

Гонзага снова зажег и раскурил сигару и нахмурил брови. Хансен уже успел заметить, что он любил выставлять напоказ процесс собственного мышления. И в конце концов Хансен увидел, что в жабьей голове словно зажглась лампочка – до Гонзаги дошло, что ему предлагают.

– Оптовая закупка, – сказал дон.

– Я действительно выступлю в роли оптового рынка, – согласился Хансен.

– Значит, вы готовы прозакладывать жопу, что станете шефом полиции?

– Вне всяких дискуссий, – подтвердил Хансен и добавил, увидев, что брови его собеседника снова поползли вверх: – Наверняка, сэр. А в настоящее время я могу заверить, что ни одно расследование убийств даже не направляется в вашу сторону.

– И все это в обмен на убийство одного парня?

– В обмен на простуюпомощь мне в убийстве этого парня.

– Когда?

– Я рассчитываю встретиться с ним в старом вокзале в полночь. Это означает, что он, вероятно, будет там не позже десяти часов.

– Этот парень… – протянул Гонзага, снова уставившись на фотографию. – Он кажется мне обалденно знакомым, только вот никак не вспомню, где же я мог его видеть. Мики!

Азиат, стоявший у стены, неслышными шагами приблизился к своему боссу.

– Мики, ты знаешь этого парня?

– Это Говард Конвей. – Голос у человека оказался таким же ровным, как и его походка, слова были произнесены очень тихо, но от них у Хансена закружилась голова, и он во второй раз за один день увидел перед глазами пляску черных пятен.

Курц играл со мной. Раз ему известно имя Говарда, значит, Говард мертв. Но зачем он назвал это имя Гонзаге? Неужели они предвидели и этот мой шаг?

– Да, – сказал Гонзага, – это новый гребаный телохранитель Энджи Фарино. – Он сунул фотографию Хансену. – А что все-таки происходит? Почему вы охотитесь на эту птичку из Рэйфорда?

– Он вовсе не из Рэйфорда, – самым спокойным тоном, на какой был способен, ответил Хансен. Он несколько раз моргнул, стараясь избавиться от пляшущих перед глазами пятен и не выказать при этом своей тревоги. – Он не так давно освободился из Аттики, и его фамилия Курц.

Дон снова посмотрел на азиата.

– Курц… Курц… Где-то мы слышали это имя, правда, Мики?

– Лео, наш парень в их лагере, перед тем как исчезнуть, сказал, что Малыш Героин расщедрился и пообещал несколько никелей[46] тому, кто свернет шею бывшему сыщику по имени Курц, – ответил Мики Ки, не выказывая Гонзаге никаких признаков почтения.

Гонзага еще сильнее нахмурил брови.

– А с какой стати Энджи решила нанять парня, которого ее брат хочет убрать?

– Она ведет свою собственную игру, – ответил Хансен. – И лично я ставлю на то, что вы останетесь вне ее игры, мистер Гонзага.

– Сколько народу вы хотите? – хмыкнул (а может быть, хрюкнул) Гонзага.

– Мне не нужно много, – сказал Хансен. – Чем меньше, тем лучше. Я только хочу, чтобы они были лучшими. Мне нужна гарантия того, что Курц и любой, кого он приведет с собой, не смогут выбраться из вокзала живыми. Есть ли среди ваших людей кто-нибудь настолько хороший, чтобы вы могли дать мне такую гарантию?

Эмилио Гонзага широко улыбнулся, показав большие лошадиные зубы, по цвету напоминавшие пожелтевшую от старости слоновую кость.

– Мики? – проронил он.

Мики Ки не улыбнулся в ответ. Но он кивнул.

– Курц сам назначил встречу на полночь, но он будет там раньше, – сказал Хансен, повернувшись к Мики Ки. – Я собираюсь подъехать туда к восьми и взять с собой еще двоих человек. Там, в этом заброшенном здании, будет темно. Вы уж постарайтесь не принять нас за Курца. Вы сможете добраться туда в такой буран?

Эмилио Гонзага вынул изо рта сигару и флегматично хохотнул.

– У Мики есть отличный долбаный «Хаммер».

ГЛАВА 32

Вся вторая половина дня в «Прибрежных башнях» прошла под знаком необычно умиротворенного, почти элегического спокойствия.

Джо Курц узнал слово «элегический» от Пруно за время их долгой переписки, которая продолжалась все годы, которые Курц просидел в Аттике. Прежде чем Курц попал за решетку, Пруно дал ему список из двухсот книг, которые он должен был прочесть, чтобы начать свое образование. Курц прочел их все, начиная с «Илиады» и кончая «Капиталом». Больше всего ему понравился Шекспир; он по неделе, а то и больше наслаждался каждой из пьес. И сейчас Курц догадывался, что, прежде чем ночь успеет закончиться, вокзал станет похож на сцену из последнего акта «Тита Андроника».

После ленча из чили Фрирс отошел в дальний угол большой гостиной пентхауса, чтобы настроить скрипку, и Арлена попросила его поиграть. Фрирс только улыбнулся и покачал головой, но просьбу поддержала Анжелина. Затем, как ни странно, к женщинам присоединился Марко, и даже Курц отвернулся от окна, в которое уже давно задумчиво глядел.

Четверо слушателей расселись, кто на диваны, кто на высокие барные табуретки. Джон Веллингтон Фрирс вышел на середину комнаты, вынул из кармана белейший носовой платок, прикрыл им тот край своей немыслимо дорогой скрипки, к которому прикасался подбородом, выпрямился, поднявшись чуть ли не на носки, поднял смычок и заиграл.

К удивлению Курца, это оказалось не классическое произведение. Фрирс играл главную тему из «Списка Шиндлера», протяжные жалобные пассажи, в которых ноты, казалось, вздыхая, умирали, улетали вдаль, отдаваясь эхом от холодных стеклянных окон, как приглушенные рыдания детей, доносящиеся из вагонов поездов, идущих в Аушвиц. Когда скрипка замерла, никто не зааплодировал, никто даже не пошевелился. Тишину нарушал лишь шорох снега, бившегося в окна, да негромкое сопение Арлены.

Фрирс взял титановый чемоданчик Хансена с фотографиями и вышел в библиотеку. Анжелина налила себе виски в высокий стакан. Курц возвратился к окну и снова уставился на буран и сгущающуюся темноту.

Он встретился с Анжелиной в ее личном кабинете, занимавшем северо-западный угол пентхауса.

– Что произойдет сегодня вечером, Курц?

Он поднял перед собой руку с растопыренными пальцами.

– Я обратился к Хансену с классическими требованиями шантажиста. Предполагается, что мы встретимся в полночь. Я подозреваю, что он будет там гораздо раньше.

– Вы собираетесь взять деньги, если он их принесет?

– Он их не принесет.

– Значит, вы намерены убить его.

– Я пока еще не знаю.

Анжелина удивленно вскинула темную бровь. Курц подошел поближе и присел на край ее письменного стола, сделанного из розового дерева.

– Я еще раз спрашиваю вас: какие у вас цели? Что вы рассчитываете вынести из этой передряги для себя лично?

Она с минуту изучающим взглядом смотрела ему в лицо.

– Вы знаете, чего я хочу.

– Смерти Гонзаги, – сказал Курц. – Э-э… нейтрализации вашего брата. Но чего еще?

– Я хотела бы когда-нибудь восстановить семейство, но с другими ориентирами и приоритетами. А пока что я намереваюсь сделаться лучшим вором в штате Нью-Йорк.

– И чтобы вы смогли сделать обе эти вещи, вас нужно оставить в покое.

– Да.

– А если я помогу вам добиться этого, вы оставите меня в долбаном покое?

Анжелина Фарино Феррара заколебалась всего лишь на секунду.

– Да.

– Вы распечатали тот список, о котором я просил? – осведомился Курц.

Анжелина открыла ящик и извлекла оттуда три листа бумаги, соединенных скрепкой. На каждой странице были колонки фамилий и суммы в долларах.

– Мы не можем никак использовать эту информацию, – сказала она. – Если я обнародую ее, Пять Семейств разделаются со мной в течение недели. Если ее вытащите вы, то не проживете и дня.

– Ни вы, ни я не станем оглашать эти сведения, – успокоил ее Курц. И он посвятил ее в последнюю версию своих планов.

– Иисус, – прошептала Анжелина. – А что понадобится вам сегодня вечером?

– Транспорт. И, если у вас найдется, пара портативных раций, знаете, таких, с наушниками? Они не так уж необходимы, но могут оказаться полезными.

– Найдется наверняка, – сказала Анжелина. – Но ведь они годятся на расстояние не больше мили, плюс-минус немножко.

– Этого хватит.

– Что-нибудь еще?

– Те наручники, в которых вы держали Марко.

– Еще?

– И сам Марко. Мне придется взять с собой кое-что тяжелое.

– Вы собираетесь дать ему оружие?

Курц помотал головой:

– Он может взять с собой нож, если захочет. Я не стану просить его ввязываться в перестрелку, так что ему вовсе незачем вооружаться до зубов. Скорее всего, там, в этом темном доме, и без того оружия окажется больше, чем достаточно.

– Что еще?

– Теплое белье, – сказал Курц. – Хорошие кальсоны, если, конечно, они у вас найдутся.

– Вы шутите?

Курц помотал головой:

– Может быть, там придется долго ждать, а это место холоднее, чем сосок ведьмы.

После этого он отправился в библиотеку. Джон Веллингтон Фрирс сидел на обтянутом мягкой кожей стуле, а перед ним на оттоманке стоял открытый ящичек. От фотографий мертвых детей отражался мягкий свет галогенового светильника. Курц подумал, что одной из запечатленных убийцей жертв была дочь Фрирса Кристал, но он не стал ни смотреть на снимки, ни задавать вопрос об этом.

– Вы могли бы уделить мне минуту? – спросил Курц.

Фрирс кивнул. Курц взял точно такой же стул и уселся напротив скрипача.

– Мне необходимо поговорить с вами о том, что должно произойти с Хансеном, – сказал Курц, – но сначала я хочу задать вам личный вопрос.

– Не стесняйтесь, мистер Курц.

– Я видел ваши досье. Все заведенные на вас досье. Арлена вытащила из Сети такую информацию, которую обычно держат за семью замками.

– А-а, – протянул Фрирс, – рак. Вас интересует мое заболевание?

– Нет. Меня интересуют два срока, которые вы отслужили во Вьетнаме в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году.

Фрирс удивленно заморгал, а потом улыбнулся:

– Но почему это могло заинтересовать вас, мистер Курц? Шла война. Я был молодым человеком. В армии служили сотни тысяч молодых людей.

– Сотни тысяч парней попали на войну по призыву. А вы вступили в армию добровольно, выучились на сапера и специализировались на обезвреживании мин-ловушек. Ради Христа, скажите: почему вы так поступили?

Фрирс все еще продолжал чуть заметно улыбаться:

– Почему я специализировался в этой области?

– Нет. Почему вообще вы добровольно пошли на войну? Вы уже получили диплом в Джулиарде и успели пару лет отучиться в Принстоне. У вас была высокая категория резервиста, я проверял. Вы вообще не должны были служить в армии. И вы отправились на войну добровольцем. Вы рисковали своей жизнью.

– И руками, – добавил Фрирс, подставив руки с вытянутыми пальцами под луч галогеновой лампы. – Которые в те дни значили для меня неизмеримо больше, чем сама жизнь.

– Почему же вы туда отправились?

Фрирс поскреб подбородок, прикрытый подстриженной курчавой бородкой.

– Если я возьмусь за объяснения, мистер Курц, то не обессудьте, возможно, вам придется чуточку позевать от скуки.

– Ничего. У меня есть немного времени.

– Хорошо. Я поступил в Принстон, намереваясь изучать философию и этику. Одним из моих преподавателей был доктор Фредерик.

– Пруно.

Фрирс скорчил страдальческую гримасу:

– Да. Во время первого года моего обучения в Принстоне доктор Фредерик рассказал об одном только что начатом исследовании, которое он проводил вместе с Лоуренсом Кольбергом, профессором из Гарварда. Вы слышали о нем?

– Нет.

– О нем мало кто слышал. Профессора Кольберг и Фредерик только-только начали свое исследование, целью которого была проверка теории Кольберга. Он предполагал, что люди проходят через определенные стадии морального развития точно так же, как проходят через стадии развития, описанные Пиаже. Вы слышали о Жане Пиаже?[47]

– Нет.

– Не имеет значения. Пиаже доказал, что все дети проходят через различные стадии развития – скажем, проявления способности сотрудничать с другими, к чему большинство детей приходит в возрасте детского сада. А Лоуренс Кольберг считал, что люди – не только дети, но все люди без исключения – также проходят через дискретные стадии морального развития. Поскольку профессор Фредерик преподавал и философию и этику, он очень интересовался исследованием, начатым Кольбергом, и именно этой теме был посвящен наш семинар.

– Очень хорошо.

Фрирс вздохнул, поглядел на омерзительные фотографии, лежащие на оттоманке, собрал их в ящичек и закрыл крышку.

– Кольберг выделил шесть стадий морального развития. Первый уровень характеризовался простым стремлением предотвратить наказание. Моральные границы служат лишь для того, чтобы избежать боли. По существу, это уровень морального развития земляного червя. Нам всем попадались взрослые люди, развитие которых закончилось на первом уровне.

– Да, – сказал Курц.

– Второй уровень представляет собой грубую форму моральной оценки, мотивированной потребностью в удовлетворении собственных желаний, – продолжал Фрирс. – Третий уровень иногда называли уровнем «хорошая девочка – хороший мальчик». Здесь мотивацией служит желание избежать отторжения или осуждения со стороны окружающих.

Курц кивнул и чуть заметно изменил позу. 40-дюймовый «смит-вессон» больно врезался ему в бедро.

– Четвертая ступень – это уровень «закон и порядок», – рассказывал дальше Фрирс, словно читая лекцию. – Люди доходят в своей эволюции до такого качества морального развития, когда у них появляется абсолютный императив, который не подлежит критике и проявляется в облике должным образом признанной властной структуры. Иногда случается, что популяции, включающие в себя целые нации, состоят чуть ли не из одних представителей четвертого и более низких уровней.

– Нацистская Германия, – сказал Курц.

– Совершенно верно. Для индивидуумов пятого уровня мотивацией служит осознанная и активная потребность уважать социальный порядок и поддерживать юридически определенные законы. Закон становится пробным камнем, и сам по себе превращается в моральный императив.

– Типы из Американского союза за гражданские свободы, разрешившие нацистам провести шествие в Скокайе, – сказал Курц.

Джон Веллингтон Фрирс почесал подбородок через бородку и с минуту смотрел на Курца, как будто подвергал переоценке свое отношение к нему.

– Да.

– И что, пятый уровень – это самый верхний этаж в домике? – спросил Курц.

Фрирс покачал головой.

– Согласно исследованиям, которые вели профессора Кольберг и Фредерик, – нет. Представители шестого уровня принимают моральные решения, основываясь на собственной совести и пытаясь совместить свои решения с некоторыми универсальными этическими положениями. Даже в тех случаях, когда их решения вступают в противоречие с существующими законами. Скажем, активные выступления Генри Дэвида Торо[48] против войны с Мексикой или демонстрации за гражданские права на Юге в тысяча девятьсот шестидесятых годах.

Курц молча кивал.

– Профессор Фредерик часто говорил, что Соединенные Штаты были основаны людьми шестого уровня, что их защитниками и хранителями являются представители пятого уровня, а населением – четвертого и ниже. Как, по-вашему, мистер Курц, в этом есть какой-нибудь смысл?

– Несомненно. Но из всего этого мне ни черта не становится яснее, почему вы расстались с Джулиардом и отправились воевать во Вьетнам.

Фрирс улыбнулся:

– В то время эта идея морального развития представлялась мне очень важной, мистер Курц. А Лоуренс Кольберг мечтал найти представителя седьмого уровня.

– И кто же это мог бы быть? – осведомился Курц. – Иисус Христос?

– Именно так, – без тени иронии ответил Фрирс. – Или Ганди. Или Сократ. Или Будда. Кто-то из тех, кто может приниматьтолько универсальные этические императивы. В этом отношении у них нет никакого выбора. Обычно мы, все остальные, отвечаем на это, отправляя их на казнь.

– Цикута, – сказал Курц. Пруно настоятельно потребовал от него, чтобы он, находясь в Аттике, прочитал «Диалоги» Платона.

– Да. – Фрирс прикоснулся своими длинными изящными пальцами к металлическому чемоданчику. – Лоуренсу Кольбергу так и не удалось найти личность, соответствующую седьмому уровню.

Тоже мне, сюрприз, – подумал Курц.

– Но зато, мистер Курц, ему удалось найти нечто диаметрально противоположное. Его исследования показали, что по улицам ходит много людей, которых можно классифицировать только как представителей нулевого уровня. Они не дошли в своем моральном развитии даже до такой стадии, чтобы уклоняться от боли и наказания, если прихоть диктует им иное. Страдание других людей не значит для них абсолютно ничего. Клинический термин для них – «социопат», но настоящее определение – «чудовище».

Курц посмотрел на пальцы Фрирса. Они напряженно лежали на крышке ящичка, как будто стремились не дать ей открыться.

– Неужели этому самому Кольбергу и Пруно потребовалось проводить исследования в университете, чтобы узнать об этом? Я смог бы открыть им глаза, пожалуй, лет в пять.

Фрирс кивнул.

– Кольберг в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году покончил с собой – ушел в болото и утонул там. Некоторые из его учеников утверждали, что он не мог смириться с тем, что среди нас обитают такие существа.

– Значит, вы отправились во Вьетнам, чтобы узнать, на какой ступеньке лестницы Кольберга ваше место? – спросил Курц.

Джон Веллингтон Фрирс посмотрел ему в глаза:

– Да.

– И что вам удалось узнать?

Фрирс улыбнулся:

– Я выяснил, что пальцы молодого скрипача очень хорошо справляются с обезвреживанием бомб и мин-ловушек. – Он немного наклонился вперед. – О чем еще вы хотели поговорить со мной, мистер Курц?

– О Хансене.

– Да? – Скрипач внимательно смотрел на него.

– Я не думаю, что Хансен уже кинулся в бега, но он очень близок к этому. Очень близок. Мне кажется, что он решил задержаться на несколько часов только по той причине, что я оказался непонятным для него фактором. Этот жалкий выродок настолько умен, что ведет себя как последний дурак: он считает, что понимает все на свете. Пока нам удается опережать его на один шаг, он будет болтаться поблизости и смотреть, что еще может произойти. Будет-то будет, но недолго. От силы несколько часов.

– Да.

– Так что, мистер Фрирс, насколько я себе представляю, мы можем разыграть этот эндшпиль в одном из трех вариантов. Мне кажется, что вы должны решить, на котором из них остановиться.

Фрирс молча кивнул в ответ.

– Вариант первый, – сказал Курц. – Мы передаем этот ящик властям и позволяем им упорно искать мистера Джеймса Б. Хансена. Его modus operandi летит ко всем чертям, поэтому он не сможет так же вольготно, как прежде, выдавать себя за кого-нибудь другого и по-прежнему убивать детей. Он будет в бегах – ясно и просто.

– Да, – сказал Фрирс.

– Но он может оставаться в бегах и уходить от копов многие месяцы, а то и годы, – продолжал Курц. – А после того как его арестуют, начнется процесс, который тоже растянется на месяцы, а скорее, на годы. А после процесса еще несколько лет уйдет на разбор апелляций. Но у вас нет этих месяцев и лет. Такое впечатление, что рак не оставит вам даже слишком много недель.

– Не оставит, – согласился Фрирс. – Каков ваш второй вариант, мистер Курц?

– Я убью Хансена. Этой ночью.

Фрирс кивнул.

– И, наконец, третий вариант, мистер Курц?

Курц рассказал ему. Когда Курц закончил говорить, Джон Веллингтон Фрирс откинулся на удобном стуле и закрыл глаза, как будто он сильно, очень сильно устал.

Фрирс открыл глаза. Курц без единого слова понял, какое решение принял этот человек.

Курц хотел выехать в шесть тридцать, чтобы попасть на вокзал не позже семи вечера. С началом сумерек разыгрался снежный шторм, и, когда Курц вышел на балкон, чтобы в последний раз взглянуть сверху на ночь, там навалило на целый фут свежего снега.

На балконе стояла Арлена. Как всегда, с дымящейся сигаретой.

– Сегодня среда, Джо.

– Да, а что?

– Вы забыли о вашем еженедельном визите к надзорному полицейскому.

– Да.

– Я позвонила ей, – сообщила Арлена, – сказала, что вы нездоровы. – Она стряхнула пепел на снег. – Джо, если вам удастся убить этого Хансена, а люди так и будут считать, что он настоящий детектив, то все полицейские Соединенных Штатов кинутся ловить вас. Вам придется прятаться в Канаде, причем так далеко, что у вас не будет других соседей, кроме белых медведей. А ведь вы ненавидите природу.

Курц ничего не ответил. Ему просто нечего было сказать на это.

– Через неделю нас вышибут из нашего подвала, – вздохнула Арлена. – А мы так ни разу и не выбрались, чтобы подыскать новое место для офиса.

ГЛАВА 33

Встреча с Курцем была назначена на полночь. Хансен прибыл на вокзал в десять минут девятого. Автомобили Брубэйкера и Майерса с трудом пробились через снежные заносы даже возле здания суда, так что детективы пообедали в центре города и дождались своего капитана, который заехал за ними на своем дорогом внедорожнике. Брубэйкер был полупьян и решил попытаться выяснить отношения с Миллуортом по поводу того, куда, черт бы их всех побрал, они к чертям прутся.

– Черт его знает, что тут происходит, – проворчал Брубэйкер, сидевший на переднем пассажирском месте, – но я точно знаю, что это не операция отдела. Вы сказали, капитан, будто тут предусмотрено что-то и для нас. Пора бы нам уже и взглянуть, на что это похоже.

– Вы правы, – ответил Хансен. Он осторожно вел машину – он всегда водил очень осторожно – следом за снегоочистителем, ползущим на восток по Бродвею. Мигающие оранжевые сигнальные фонари снегоочистителя играли на притихших домах и низких облаках.

Из ящика с крышкой, находившегося в середине «торпеды» «Кадиллака», Хансен извлек два толстых конверта и перебросил один на колени Брубэйкеру, а второй – Майерсу, сидевшему сзади.

– Святое дерьмо! – воскликнул детектив Майерс. В каждом из конвертов лежало по 20 000 долларов.

– Это только аванс, – заметил Хансен.

– За что? – спросил Брубэйкер.

Хансен сделал вид, что пропустил его вопрос мимо ушей, и сосредоточился на управлении автомобилем. Им оставалось преодолеть последние две мили по Бродвею и переулкам. Навстречу не попадалось никаких машин, кроме снегоочистителей и отдельных автомобилей «Скорой помощи» и аварийных. Бродвей был засыпан свежим снегом на шесть футов, но непрерывно расчищался, а переулки представляли собой снежную целину, над которой возвышались машины, украшенные высокими шапками снега. Хансену еще ни разу за все то время, которое он прожил в Буффало, не приходилось включать привод на вторую ось, но сейчас он это сделал, а последнюю милю до заброшенного вокзала «Эскалада» пробивалась на пониженной передаче.

Улица, ведущая на холм, увенчанный зданием вокзала, оказалась совершенно пустой. Не было никаких признаков того, что там побывал какой-то другой автомобиль. Хансен впервые в жизни видел вокзал воочию, но он провел всю вторую половину дня за изучением планов комплекса. Теперь он знал это здание назубок до мельчайших подробностей. Он остановил машину возле заграждения из бетонных плит, окружавшего обширную площадь, предназначенную для стоянки автомобилей, и кивнул детективам:

– У меня в багажнике имеется кое-какое тактическое снаряжение.

У него оказалось для каждого по пуленепробиваемому жилету. Причем это были не те тонкие кевларовые жилеты, которые полицейские надевают под куртки, а тяжелый вариант с металлокерамическими пластинами, предназначенный для использования в армии и спецподразделениях. Хансен извлек также штурмовые винтовки «АР-15», заранее установленные на стрельбу очередями, и вручил одну Брубэйкеру и одну Майерсу. Каждый получил по пять снаряженных магазинов; запасные убрали в застегивающиеся на «липучку» кармашки бронежилетов.

– Мы что, отправляемся на войну, капитан? – поинтересовался Майерс. – Меня не учили всему этому дерьму.

– Я предполагаю, что там будет всего один человек, – ответил Хансен.

Брубэйкер приставил магазин к «АР-15» и снял оружие с предохранителя.

– Человек по имени Курц?

– Да.

Майерс возился с застежками бронежилета. Ленты с «липучкой» оказались коротки для него – он был слишком толст. Ему пришлось нащупывать ремень-ограничитель, отпускать его до предела, и лишь после этого он смог застегнуть жилет.

– Мы должны арестовать его?

– Нет, – сказал Хансен. – Вы должны убить его. – Он дал детективам по черному шлему с закрепленными на специальных приспособлениях массивными очками, которые можно было одним движением опустить вниз.

– Очки ночного видения? – удивился Брубэйкер. Он опустил прибор на глаза, отчего сразу сделался похожим на пучеглазого инопланетянина, и принялся крутить головой. – Во, клёво! Все зеленое, и ярко, как днем.

– В этом-то и суть, детектив. – Хансен тоже надел шлем и включил очки. – Для любого гражданского там может быть темно, как в угольной шахте, а для нас света будет вполне достаточно. Мы сможем все прекрасно видеть.

– Кстати, как насчет гражданских? – спросил Майерс. Он держал автомат наперевес и тоже озирался, осматривая окрестности сквозь очки.

– Никаких гражданских там не может быть. Как только заметите что-нибудь движущееся – смело стреляйте, – успокоил его Хансен.Если под руку подвернется этот Мики Ки, ему же хуже.

– А как насчет тактической радиосвязи? – поинтересовался Брубэйкер.

– Она нам не потребуется, – сказал Хансен. Он вынул из большой сумки мощные кусачки с длинными ручками.

– Мы не будем разделяться. Брубэйкер, когда мы войдем внутрь, мы с вами пойдем вполоборота друг к другу, контролируя переднее поле обстрела, вы слева, а я справа. Майерс, вы будете контролировать пространство сзади. Все время ощущайте своей спиной спину Брубэйкера. Вопросы?

Вопросов не было.

Хансен при помощи карманного пульта запер «Кадиллак», и трое мужчин, увязая в снегу, побрели по пустой стоянке к смутно вырисовывавшейся сквозь снегопад громаде вокзала. Прошло всего несколько минут, и снег полностью занес их следы.

Курц приехал на вокзал лишь на полчаса раньше. Он намеревался попасть туда к семи, но снежный буран нарушил его планы. Поездка, на которую даже в час пик вряд ли потребовалось бы больше десяти минут, заняла почти час. Один раз они чуть не застряли, и Марко пришлось выйти и подтолкнуть машину. Лишь в семь тридцать «Линкольн» остановился в начале подъема, ведущего к вокзалу. Курц и Марко вышли. Курц наклонился к открытой пассажирской двери.

– Вы знаете, где поставить машину в переулке, чтобы можно было видеть всю подъездную дорогу?

Джон Веллингтон Фрирс, сидевший за рулем, молча кивнул в ответ.

– Я знаю, что здесь холодно, но все равно не оставляйте двигатель включенным. Кто-нибудь сможет увидеть с улицы выхлоп. Просто пригнитесь немного и ждите.

Фрирс снова кивнул и нажал на кнопку, чтобы открыть багажник.

Курц обошел вокруг машины, вынул тяжелую черную сумку и перебросил ее Марко. Тот поставил ее на пассажирское место рядом с водителем и закрыл дверь. Затем Курц вынул из багажника длинный сверток и взвалил его себе на плечо. Сверток слегка шевелился, но скотч, которым его туго обмотали, не позволял резко дергаться.

– Я-то думал, что вы хотели, чтобы его тащил я, – сказал Марко.

– До вокзала еще сто ярдов, – ответил Курц, – пока мы туда доберемся, и тебе достанется.

Они поднялись на холм, держась около высокой бетонной балюстрады, и вскоре оказались возле башни. Курц слышал, как отъезжает «Линкольн», но не стал оглядываться. Марко кусачками проделал дыру в проволочном заборе, и они проскользнули за ограждение. Держась возле стены вокзала, оба направились к его северной стороне, где Курц знал лаз в забитом доверху окне. Здесь, рядом с заброшенным комплексом, было темно, и башня вырисовывалась на фоне черного неба, как небоскреб, возносящийся над адом, однако свет натриевых уличных фонарей, светившихся в расположенном поблизости гетто, отражался от висевших низко над землей туч и окрашивал все окружающее нездоровым желтым цветом.

Ветер швырял в лицо Курцу снег, жалил глаза. Волосы отсырели. Перед тем как лезть в окно, Курц переложил туго связанного человека на плечо Марко и вынул из кармана куртки мощный фонарь.

Держа фонарь в левой руке и «СВ» в правой, Курц первым вошел в пустынный зал, где каждый шаг отдавался гулким эхом.

Было так холодно, что даже голуби предпочли не пугаться и отсиживались в своих укромных уголках. Следом вошел Марко, и два луча от фонарей заметались по огромному помещению, которое некогда было залом ожидания.

Если Хансен добрался сюда первым, то мы погибли, – подумал Курц. – Мы прямо-таки идеальные мишени.

Под подошвами на холодном каменном полу громко хрустел мусор. Наверху завывал ветер, врывавшийся сквозь щели в щитах, которыми были забиты окна. Оказавшись в дальнем конце зала ожидания, Курц убрал в карман пистолет и указал лучом фонаря вверх.

– Этот балкон будет для тебя отличным наблюдательным пунктом, – прошептал Курц. – Лестница почти полностью завалена, и тебе будет хорошо слышно, если кто-нибудь полезет наверх, к тебе. Хотя никакой разумной причины, для того чтобы лезть туда, у них нет – там тупик. Если они войдут со стороны башни, я их увижу. Если они войдут там же, где мы, они должны будут пройти мимо тебя здесь.

Курц засунул руку в левый карман куртки и почувствовал там «компакт витнесс» 45-го калибра. Анжелина настояла, чтобы он взял пистолет с собой. «Он хорошо послужил мне», – сказала она, когда они прощались в вестибюле пентхауса. Затем он нащупал рацию.

Они проверили аппаратуру в пентхаусе, но он хотел еще раз удостовериться, что она будет работать здесь.

Марко грубо свалил на пол глухо застонавшего человека, надел наушники и прицепил рацию к отвороту куртки.

– Тебе даже не нужно будет говорить, – прошептал Курц. – Просто держи ее включенной и нажми на кнопку «передача», если мимо тебя кто-нибудь пройдет. Я услышу, что фоновый шум прервется. Один раз, если появится один человек, два раза, если их будет двое, ну и так далее. Давай попробуем.

Марко дважды надавил на кнопку. Курц ясно услышал две паузы в шорохе статического электричества.

– Хорошо.

– А если никто так и не появится? – шепотом спросил Марко. Оказавшись под балконом, они выключили фонари, и Курц с расстояния в три фута с трудом различал очертания фигуры своего огромного спутника.

– Подождем до часу и вернемся домой, – таким же тихим шепотом ответил Курц. Мороз в зале ожидания, казалось, был гораздо сильнее, чем снаружи. От промозглого холода у Курца заломило лоб.

– Если я кого-нибудь увижу, то пробибикаю вам по рации, и на этом все. Как только они проходят мимо, я выхожу из игры. Я ни за какие деньги не сунусь глубже в это дерьмо.

Курц кивнул. Включив фонарь, он наклонился, осмотрел скотч и веревки и взвалил тяжелый сверток на плечо. Марко вскарабкался по заваленной мусором и какими-то крупными предметами лестнице. Он поднимался осторожно, но все равно наделал немало шума. Курц дождался, пока телохранитель окажется на месте, невидимый снизу, но способный смотреть сквозь решетку балюстрады, а затем прошел еще около сотни футов, туда, где находился главный вход в ротонду башни.

ГЛАВА 34

– Господи Иисусе, как же здесь холодно, – прошипел Майерс.

– Заткнись! – шепотом прикрикнул на него Брубэйкер.

Джеймс Б. Хансен ничего не сказал. Он лишь стиснул кулак и легонько стукнул обоих своих спутников по нагрудным броневым пластинам, требуя тишины.

Они вошли с южной стороны, через раскинувшиеся на несколько акров пустые служебные здания, пересекли занесенные снегом проржавевшие рельсы, прошли по открытым ветру платформам, проникли через перегороженный южный портал и теперь шли по огромному главному залу ожидания. Вид, открывавшийся сквозь очки ночного видения, был потрясающим и необычным. Снаружи все пылало ярким зеленовато-белым цветом, а внутри, где было намного темнее, царил зеленоватый полумрак, испещренный, словно полутенями, случайными отблесками. Впрочем, сквозь неплотно заделанные окна в стенах и крыше проникало достаточно света, чтобы полицейские могли видеть на сотню футов вдаль, почти на всю длину зала ожидания. Заброшенные скамейки сверкали, как надгробные плиты, остановившиеся часы висели на стенах, словно черепа.

Хансен испытывал странное волнение. Он знал, что, независимо от того, что здесь сегодня случится, в его бытии должны произойти очень и очень серьезные изменения. Смена ипостасей и доставляющие ему такое удовольствие Специальные визиты придется приостановить по крайней мере на несколько лет. Если даже такой тупица, как этот бандюга Курц, смог обнаружить закономерность, значит, его образ жизни больше не безопасен. Хансену предстояло залечь на дно – уйти под прикрытие той личности, которую он заблаговременно подготовил для себя в Ванкувере, и посвятить несколько лет обучению сдержанности, во всяком случае в том, что касается девочек-подростков. Но в данный момент эта необычная для него публичная акция казалась крайне захватывающей.

Три детектива пересекали открытое пространство в лучшем стиле спецподразделения, имеющего задачу найти и уничтожить преступника. Брубэйкер и Хансен шли бок о бок, держа оружие наготове и поводя стволами автоматов вслед за поворотами голов. Томми Майерс, упиравшийся плечом в спину Брубэйкера, пятился задом и пронизывал пространство настороженными взглядами сквозь очки, надежно прикрывая спины партнеров.

Посадочные платформы были пусты. Ведущие к ним пандусы были пусты. Зал ожидания и примыкавшие к нему с обеих сторон комнаты были пусты. Оставались главная ротонда и башня.

Если только Курц не приехал сюда четыре часа назад, – а Хансен был бы крайне изумлен, если бы этот человек продемонстрировал такую самодисциплину и способность к предвидению, – то три детектива должны были действовать по совершенно ясному плану. Нужно было занять огневую позицию в переднем зале башни, предпочтительно на одной из галерей, окружающих ротонду-вестибюль. Если Курц придет с автостоянки, расположенной на северной стороне, или с дороги, проходящей мимо западной стены, они дождутся, чтобы он попал в засаду со стороны окон фасада. Если он войдет с востока или с юга, они услышат, как он подходит к лестнице прямо перед ними, а он, войдя в ротонду, явится прямиком в зону обстрела.

Таков был план.

Однако в данный момент Хансен был занят рассматриванием через очки маленького балкона, находившегося на южной стене налево от главной лестницы. В рассеянном свете было отчетливо видно, что там никто не стоит, но между толстыми балясинами старых перил играли хаотические зеленые пятна. Он всмотрелся в узкую лестницу, ведущую на балкон: вся завалена каким-то хламом и мусором. И все же, вероятно, стоило проверить это место, перед тем как идти в ротонду, так что…

– Слышите? – прошептал Брубэйкер.

Звук донесся из ротонды, со стороны главной лестницы. Он показался оглушительно громким. Это был звук ботинок, ступающих по замусоренному мраморному, а может быть, паркетному полу.

Хансен покрепче ухватил «АР-15» левой рукой, а правой схватил по очереди каждого из своих спутников за край бронежилета и слегка встряхнул, напоминая о необходимости соблюдать строжайшую дисциплину. Но про себя он повторял: – Курц, я тебя сделал! Ты готов!

Марко распластался на полу маленького балкона, приподняв голову лишь настолько, чтобы можно было выглянуть между толстыми мраморными балясинами перил. Он не могвидеть, кто там находится – было темно, как в жопе, – но отчетливо слышал шаги, а однажды до него донесся торопливый шепот. Кто бы ни были эти люди, они шли через темноту без фонарей. Возможно, у них имеются эти штуки, для того чтобы видеть ночью, вроде тех, которые Марко несколько раз видел в кино.

Когда негромкие шаги приблизились и замерли в десяти ярдах от него, прямо под балконом, Марко уткнулся лицом в пол. Незачем выставлять свою рожу этим ублюдкам, тем более что он их вообще не видит.

Марко ясно слышал, как незнакомый мужской голос прошептал: «Слушайте!», а затем шаги раздались снова. Они поспешно удалялись в сторону главной лестницы в ротонду и башню. Именно в эту сторону ушел Курц. Марко снова остался один в огромном зале ожидания. Он вздохнул и поднялся на ноги, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. Даже после того, как он проторчал здесь двадцать минут, его глаза так и не смогли привыкнуть к такой темноте.

Он поднял рацию, но задумался, не решаясь нажать на кнопку. Сколько народу там было? Марко этого не знал. К тому же, подав простой сигнал, он не сможет предупредить Курца о том, что у противников есть какие-то говенные приспособления, с которыми они могут шляться в темноте так же легко, как средь бела дня. Может быть, шепнуть несколько слов, предупредить Курца?

Пропади он пропадом! Когда этот психованный ублюдок, не изменившись в лице, шлепнул Лео, Марко решил, что для него лучшим шансом будет остаться с мисс Фарино, по крайней мере до тех пор, пока все это дерьмо не перестанет сыпаться на голову, но Курцу он ничего не был должен. С другой стороны, он не хотел, чтобы, если Курцу удастся выбраться из этой заварухи живым, у того были основания плевать на него. Но это вовсе не значило, что Марко следует разговаривать, пусть даже шепотом, когда неподалеку находится неизвестно сколько врагов.

Марко дважды нажал на кнопку и услышал ответный щелчок в своих наушниках. Тогда он выключил рацию, снял наушники и сунул все это барахло в карман. Пора делать отсюда ноги, и куда подальше.

Когда сзади по горлу Марко полоснул длинный клинок, перерезав яремную вену и трахею и лишь самую малость не достав до спинного мозга, он даже не успел понять, что случилось, – настолько быстро все произошло и настолько тяжелым оказалось ранение. В следующее мгновение послышался звук, похожий на шум фонтана, но мозг Марко даже не отдал себе отчета в том, что это был плеск его собственной крови, хлынувшей струей на холодный мраморный пол.

Затем его колени подогнулись, и огромный могучий мужчина упал, разбив лицо о каменные перила, но он уже ничего не чувствовал, ничего не видел. Темнота полуночного вокзала заполнила его мозг, словно черный туман, и на этом его жизнь оборвалась.

Мики Ки обтер восьмидюймовое лезвие об одежду убитого, сложил нож рукой в перчатке и скользящими шагами спустился по загроможденной темной лестнице так же беззвучно, как поднимался.

ГЛАВА 35

Когда Хансен, Брубэйкер и Майерс вышли под сводчатый потолок ротонды, тусклое зеленое зарево, заполнявшее коридор, тянувшийся за главной лестницей, сделалось значительно ярче. Свет, просачивавшийся сверху сквозь окна башни, заполнял загроможденное всяким барахлом место зеленовато-белым фоном, на котором мелькали призрачные пылающие фантомные тени.

Внезапно голос Джо Курца – вне всяких сомнений, это был именно голос Курца – послышался с противоположной стороны ротонды:

– Хансен. Это вы? Я вас не вижу.

– Вон он! – во весь голос произнес Брубэйкер.

Прямо напротив них, на расстоянии футов в шестьдесят пять, возле западной стены появилась человеческая фигура. Она стояла позади скамьи и поворачивалась, как будто пыталась определить, откуда раздался ответ. Хансен отчетливо видел яркий отблеск от титанового чемоданчика, который человек держал в левой руке.

– Не стреляйте! – выкрикнул Хансен, но слишком поздно. Брубэйкер принялся палить по фигуре длинными очередями.

Майерс повернулся и тоже открыл огонь на секунду позже своего напарника.

Да исполнится воля божья, – подумал Хансен. Он перевел переключатель своей штурмовой винтовки на стрельбу длинными очередями и нажал на спусковой крючок. Свет пламени, вырывающегося из дула, усиленный очками ночного видения, ослепил его. Хансен закрыл глаза, чтобы избавиться от световых пятен, оставшихся на сетчатке глаз. По ротонде разносилось эхо автоматных очередей и взвизгивание рикошетирующих пуль.

– Мы его сделали! – заорал Брубэйкер. Детектив бегом кинулся через ротонду к человеку, который успел рухнуть на скамью. Майерс поспешил следом.

Хансен опустился на колено, готовый ответить на неизбежный обстрел с одной или нескольких галерей, расположенных выше. Курц был слишком умен и не мог попасться на такую примитивную удочку. Или мог? Нет, здесь должна быть засада.

Никакой стрельбы не последовало.

Хансен, держась вплотную к стене, обошел ротонду кругом. Он пристально вглядывался сквозь очки в самые темные тени под галереей, держа под прицелом своего автомата каждую скамью, каждый поваленный киоск, за которым мог бы укрыться человек, желающий устроить засаду.

Ничего.

– Он мертв! – крикнул Майерс. Эхо повторило слова толстяка.

– Да, но что это за хер такой? – сказал Брубэйкер. – Я не могу рассмотреть его лицо через эту долбаную штуку.

Хансен находился в пятнадцати футах от двух детективов и трупа, когда луч фонаря Брубэйкера вспыхнул в его очках, словно фосфорная бомба. Он тут же присел за опрокинутую скамью, ожидая стрельбы сверху.

Ничего.

Тогда он поднял с лица свои собственные очки и посмотрел туда, где метался луч фонаря Брубэйкера.

Мужчина, одетый в темную куртку, был мертв: по меньшей мере три пули попали ему в грудь и одна в горло. Это был не Курц. Мужчина был прикован наручниками к проходившей вдоль стены трубе и почти висел на ней; его тело полулежало поперек скамьи. Хансен разглядел лицо. Глаза трупа были широко открыты, и в них застыло выражение смертельного ужаса. Рот был заклеен широким скотчем, несколько раз обмотанным вокруг головы. Титановый чемоданчик Джеймса Б. Хансена был туго примотан к левой руке человека таким же самым широким серебристым скотчем.

Майерс вытащил из кармана убитого бумажник. Хансен низко пригнулся, ожидая взрыва.

– Дональд Ли Рафферти, – вслух прочитал Майерс. – Десять-шестнадцать Локуст-лейн, Локпорт. Зарегистрирован как донор органов.

Брубэйкер громко расхохотался.

– Что это еще за гребаный Дональд Ли Рафферти? – прошептал Майерс. До обоих детективов начало доходить, насколько сильно их подставили.

Брубэйкер выключил фонарь. Хансен отчетливо слышал, как детективы снова опускают на лица очки ночного видения.

В зеленом мареве Хансен вперевалочку подошел к трио, состоявшему из двоих живых и одного убитого, поднял со скамьи левую руку мертвеца и открыл приклеенный к ней скотчем чемоданчик. Он был пуст.

Что это за дурацкая шутка? Хансен точно помнил, кем был Дональд Рафферти, помнил приемную дочь этого человека, лежащую в больнице, помнил о связи между Джо Курцем и его погибшей двенадцать лет назад партнершей. Но все это никак не совмещалось. Если Курц действительно хотел при помощи шантажа получить у него деньги, то зачем понадобилось это идиотское представление? Если цель Курца состояла в том, чтобы убить его, то, опять же, зачем такие осложнения? Даже если Курц тоже запасся очками ночного видения, он никак не мог бы отличить друг от друга троих детективов, находившихся в ротонде. Курц должен был стрелять, когда его мишень была ярко освещена фонарем.

Если он все еще находился здесь.

Хансен внезапно почувствовал, что по его телу начал расползаться леденящий холод того места, в котором они находились. Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы распознать феномен – страх.

Страх перед необъяснимым. Страх перед абсолютно непредсказуемыми поступками. Страх, возникающий от непонимания того, какого черта желает противник и что он может затеять потом.

Хватит пытаться сделать из него профессора Мориарти,[49] – приказал себе Хансен. – Он всего лишь жалкий неудачник, преступник, раньше времени выпущенный из тюрьмы. Он, вероятно, сам не понимает, почему действует так, а не иначе. Может быть, он просто для забавы решил устроить так, чтобы мы убили Рафферти для него. Скорее всего, он позвонит мне завтра и предложит другое время и место для передачи денег и фотографий.

Ладно, – продолжал рассуждать Хансен, – хватит этого блуда. Больше никаких игр. Пусть фотографии остаются у Фрирса и Курца. Пусть они пытаются навредить мне всем, что в их силах. Пора. Пора уходить из вокзала. Пора уехать из Буффало. Пора кончать со всем этим.

Майерс и Брубэйкер скорчились под прикрытием скамьи рядом с ним.

– Пора уходить, – прошептал Хансен.

– Но мы получим деньги? – так же шепотом спросил Майерс. Он нагнулся вплотную к Хансену, и тот ощущал на лице его горячее зловонное дыхание. – Хотя это был не Курц?

– Да, да, – шепотом ответил Хансен. – Брубэйкер! В пяти ярдах от вас, слева, лестница к передней двери. Широкая лестница. Там всего лишь двенадцать ступенек. Двери и окна заколочены. Проверьте лестницу, а мы будем прикрывать вас. Выбейте щит на двери или окне. Если что-то покажется подозрительным, стреляйте в дыру. Мы уходим отсюда.

Брубэйкер на секунду замялся, но затем кивнул и, шаркая ногами, направился направо и вниз по лестнице.

Хансен и Майерс стояли за скамьей, держа оружие так, чтобы контролировать противоположную выходу галерею и дверной проем, расположенный напротив лестницы. В вокзале ничего не двигалось. Никто не стрелял с лестницы. Хансен слышал, как Брубэйкер с яростью пинает доски, которыми была забита дверь. Затем раздался треск и голос:

– Все чисто!

Майерс прикрывал Хансена, пока тот переходил к началу лестницы, а потом Хансен, в свою очередь, прикрывал толстяка, который, хрипя и задыхаясь, сбежал вниз к свежепроделанной дыре.

Снаружи было, пожалуй, слишком светло для очков ночного видения. Все так же валил снег, но занесенное пространство старой автостоянки сияло, как зеленая лужайка в ясный солнечный день. Трое детективов позабыли обо всех правилах поведения и просто бежали прочь от вокзала по открытой со всех сторон площадке. Все трое бежали сгорбившись, очевидно, бессознательно ожидая в любую секунду получить пулю между лопатками. Но когда они удалились от башни на сто футов, затем на двести, затем на сто ярдов, они начали понемногу успокаиваться и вспомнили, что облачены в тяжелые защитные доспехи. Для того чтобы осуществить удачный выстрел на таком расстоянии и при таком снегопаде, потребовался бы опытный снайпер с отличной винтовкой, обладающей высокой дульной скоростью, оснащенной ночным прицелом, и вдобавок изрядная доля везения.

Никто не стрелял.

Задыхаясь и громко хрипя, они перебрались через барьер из бетонных блоков, перегораживающий въезд на стоянку, и уже шагом пошли вниз по скользкой дороге. Благодаря очкам, они видели все на расстоянии не меньше шестидесяти ярдов во все стороны. Нигде ничего не двигалось. Не было видно ни одного автомобиля. Единственный след от шин, имевшийся на дороге и уже почти занесенный снегом, принадлежал «Кадиллаку-Эскаладе». За те сорок пять минут – может быть, чуть больше или чуть меньше, – которые они пробыли в вокзале, на крыше и капоте машины образовалась снежная шуба толщиной в два дюйма.

– Подождите, – задыхаясь, скомандовал Хансен. При помощи пульта он отпер двери «Кадиллака», включил в машине свет, и они втроем осмотрели салон, прежде чем подойти вплотную. Пусто.

– Майерс, – сказал Хансен, переводя дух, – оставайтесь в очках и жилете и следите за местом, пока мы с Брубэйкером снимем эту тяжесть.

Майерс что-то невнятно проворчал, но сделал то, что ему приказали. Двое детективов сняли с себя автоматы, тяжелые жилеты, шлемы и побросали все это на заднее сиденье машины.

– Прекрасно, – Хансен вынул из кармана 38-дюймовый пистолет и встал на страже, пока Майерс разоблачался. Здесь было достаточно светло, и Хансену удалось увидеть, как на лице толстяка, освободившегося от снаряжения, появилась довольная улыбка. Несмотря на холод и снег, Майерс обливался потом.

– Ох…но странные дела, – заявил разжиревший детектив.

– Сколько раз я просил вас не употреблять подобных выражений? – сказал Хансен и выстрелил Майерсу в лоб.

Брубэйкер полез в карман за оружием, но у Хансена было вполне достаточно времени, чтобы всадить в него две пули – одну в горло, а вторую в переносицу.

Он оттащил трупы в сторону, чтобы они не мешали ему выехать на улицу, а затем залез к каждому по очереди в нагрудный карман и вытащил конверты с деньгами.

К тому времени Хансен уже успел отдышаться после перебежки и теперь оглянулся на оставшиеся позади башню и вокзал. На широкой заснеженной полосе все так же ничего не шевелилось. Если Мики Ки все же принял участие в этой игре, то доигрывать ему придется самому. Усаживаясь в свой могучий внедорожник, Хансен почувствовал приступ болезненного сожаления – он так никогда и не сможет доподлинно узнать, какую же игру вели Джо Курц и Джон Веллингтон Фрирс. Но это его больше не касалось. Пришло время забыть обо всей этой истории.

ГЛАВА 36

Внезапно Курц понял, что на галерее есть кто-то еще.

Пока он ждал Хансена и его приятелей, ему казалось, что время тянется невероятно медленно и что за эти невыносимо долгие минуты в здании сделалось намного холоднее. Сначала он торчал около разбитого окна одного из выходивших на галерею помещений, бывшего когда-то чьим-то служебным кабинетом. На автостоянке было темно, но Курц не сомневался в том, что сможет разглядеть на снежном фоне любую движущуюся фигуру и ему не помешает даже большой декоративный козырек, торчавший прямо перед выбранным им наблюдательным пунктом в окне третьего этажа и частично перекрывавший вид.

После того как Марко дважды прервал шорох статических разрядов, нажав кнопку рации, Курц убрал наушники в карман и, стараясь ступать как можно тише – пол был усыпан обвалившейся штукатуркой и осколками стекла, – вышел из помещения на опоясывавшую ротонду галерею. Там ему не пришлось долго дожидаться того момента, когда Хансен и два сопровождавших его детектива обнаружили Рафферти и яростно расстреляли его.

Курц так и не получил шанса прицельно выстрелить из пистолета. В ротонде было несколько светлее, чем в других частях вокзала, но все равно здесь было слишком темно для того, чтобы Курц мог что-нибудь четко разглядеть. И это притом, что он всегда неплохо видел в темноте, а его глаза за время пребывания в вокзале успели приспособиться к мраку. Один из полицейских ненадолго включил фонарь, чтобы осмотреть свою жертву, но Курцу удалось разглядеть лишь силуэты троих мужчин, казавшихся горбатыми от надетых на них тяжелых бронежилетов и находившихся футах в восьмидесяти от него. Расстояние было слишком велико и для полуавтоматического «смит-вессона 99» 40-дюймового калибра, который он держал в руке, и для лежавшего в кармане куртки 45-дюймового «компакт витнесс». Кроме того, даже мимолетный взгляд на этих людей – благодаря черным каскам и бронежилетам, он не мог определить, кто из них кто, – ясно дал ему понять, что пистолетная пуля не сможет пробить их экипировку.

Затем трое верзил спустились по главной лестнице, вышибли забитую дверь, и Курц поспешил к своему наблюдательному пункту у разбитого окна.

Чертов козырек перекрывал ему обзор, так что, когда трое бегущих мужчин появились в поле зрения, они уже находились посередине бывшей автостоянки и снова за пределами дальности выстрела. Очень скоро они скрылись в темноте и густом снегопаде.

Курц даже не попытался преследовать их. Он сидел, прижавшись спиной к стене и затаив дыхание.

До него донесся еле уловимый звук, вернее, даже намек на звук с галереи, на которую выходила дверь помещения, где он сейчас находился, или снизу, с пола ротонды. Эффект шепота здесь действовал в обе стороны.

Марко? Он не думал, что безоружный телохранитель окажется настолько глуп, что попрется на звук пальбы из автоматического оружия.Может быть, Рафферти все еще жив и пытается освободиться? Нет. За те несколько секунд, пока горел фонарь, Курц успел рассмотреть раны.

Беззвучно поднявшись на ноги, Курц поднял пистолет и, стараясь ступать только на носки, пересек замусоренную комнату. И все равно, осколки стекла похрустывали под ногами.

Задержавшись на секунду перед тем, как выйти за дверь, Курц шагнул на галерею, держа пистолет наготове.

Тень, отделившаяся от стены справа от него, двигалась с невероятной быстротой. 40-дюймовый «СВ» перелетел через балюстраду и с грохотом упал на каменный пол внизу. Курц почувствовал, что его правая рука сразу же онемела от полученного удара.

Он метнулся назад, пытаясь левой рукой достать из кармана «компакт витнес», но тень взвилась в воздух и нанесла ему обеими ногами сокрушительный удар в грудь, швырнувший Курца обратно в комнату. Он услышал, как у него с хрустом сломались несколько ребер.

Перекатившись, Курц вскочил на ноги и вскинул обе руки, пытаясь защищаться. Но тень все с той же молниеносной быстротой метнулась к нему и тремя неотразимыми ударами ног вывела из строя его правую руку, сломала еще одно ребро и подсекла ноги Курца. Он тяжело грохнулся на пол и, несмотря на то что после мощных ударов не мог даже вздохнуть, почувствовал, как ему в спину вонзился осколок стекла.

Хансен? Нет. Тогда кто же?

Собрав все силы, Курц поднялся на колени и снова потянулся за запасным оружием, но его куртка распахнулась, и он не смог сразу найти карман. Может быть, пистолет вообще вывалился, но Курц не мог его разглядеть в темноте, которую лишь немного рассеивал тусклый свет, падавший сквозь разбитое окно.

Его противник беззвучно подошел сзади, схватил Курца за волосы и вздернул на ноги.

Инстинктивным движением Курц вскинул левую руку к подбородку – правая рука не действовала – и почувствовал, как по предплечью, разрезав его до кости, полоснуло длинное, острое, как бритва, лезвие. Несомненно, враг намеревался перерезать ему горло. Курц задохнулся от боли и изо всех сил ударил ногой назад.

Человек легко отскочил в сторону.

Курц еле-еле держался на ногах, его шатало. Он чувствовал, что сломанное ребро проткнуло ему правое легкое. Он истекал кровью, правая рука бесполезно висела, ноги подгибались. Он знал, что через несколько секунд упадет, потом очень скоро – возможно, через полминуты, – лишится сознания.

Противник – сгусток тьмы среди теней – теперь заходил к нему слева.

Курц попятился к окну. Из рамы торчал длинный острый осколок стекла. Если бы ему удалось заставить этого человека передвинуться…

Темнота в образе человека снова вынырнула из тени. Курц отбросил стратегию, предполагавшую использование осколка, как мог, запахнул свою куртку и все-таки сумел левой рукой, из которой ручьем хлестала кровь, нащупать карман. В этот момент снаружи сверкнула ослепительная вспышка.

Но свет нисколько не отвлек незнакомца. Он еще раз ударил Курца в грудь ногой, а затем слегка пригнулся, толкнул Курца в грудь острым плечом, оторвал от пола и швырнул в окно как раз в тот самый миг, когда Курцу удалось запустить левую руку в карман.

Курц смутно ощутил, что летит, кувыркаясь, в морозном воздухе. В эти мгновения ему все же удалось найти глазами темный прямоугольник окна на пятнадцать футов выше, лицо его противника, белым пятном выделялось на черном фоне. А затем Курц рухнул спиной на козырек, пробил тонкий слой прогнившего бетона, кое-как державшегося на проржавевшей арматуре, и, пролетев еще пятнадцать футов, упал на заснеженную мостовую.

Хансен, деловито устраивавшийся на водительском месте своего «Кадиллака» в сотне ярдов от здания, отделенный от вокзала стеной снегопада, ничего этого не слышал. Он повернул ключ зажигания, услышал ровное гудение восьмицилиндрового двигателя и зажег галогеновые фары.

Он только-только успел положить руку на рычаг переключения передач, как раздалось негромкое тиканье, и тридцать два фунта «СИ-4», размещенных под полом, в моторном отсеке, под приборным щитком и, особенно тщательно, вокруг сорокагаллонного топливного бака, взорвались. Заряды рвались один за другим, но все произошло в одну неизмеримо короткую долю секунды.

Первым взрывом Хансену оторвало ноги чуть выше щиколоток. Второй заряд «СИ-4» подкинул капот на сотню футов в воздух и разнес вдребезги ветровое стекло. Основная часть взрывчатки воспламенила топливный бак, подбросила весившую две с половиной тонны машину на пять футов в воздух и снова опустила на горящие шины. Салон «Кадиллака» тут же заполнился горящим бензиновым туманом.

Хансен был жив. Даже вдыхая огонь, он думал: – Я жив!

Он толкнул дверь, но ее перекосило и заклинило. Спинка пассажирского сиденья наклонилась вперед; сиденье горело. Одежда Хансена тоже горела. Сделанная из дерева и пластмассы рулевая баранка плавилась в его руках.

Еще не зная, что у него нет ног, Хансен дернулся вперед и, цепляясь за приборную панель, полез через окаймленное осколками отверстие, в котором только что находилось ветровое стекло.

Капот сорвало, мотор был охвачен ярким пламенем.

Это не остановило Хансена. Вскинув вверх успевшие обгореть до живого мяса руки, он ухватился за дополнительную стойку крыши «Кадиллака», выдернул горящие обрубки ног из мешанины рваного металла, вывалился из машины и откатился в сторону от пылающей груды железа.

Его волосы горели. Его лицо горело. Хансен катался по глубокому снегу, пытаясь сбить огонь, и отчаянно вопил от мучительной боли.

Он отползал на дымящихся локтях прочь от пожара, то и дело переворачиваясь на спину, и пытался дышать, преодолевая боль в обожженных легких. Он ясно видел все вокруг себя и не знал, что его веки сварились с кожей глазных впадин и больше не закрываются. Хансен поднес к лицу руки. Они страшно болели. С недоверием, граничащим с какой-то сверхъестественной радостью, он увидел, что его пальцы раздулись и напоминают забытые на решетке гриля лопнувшие и истекающие жиром сосиски. Он хорошо видел белые кости на фоне черного неба. Огонь ярко освещал все в радиусе шестидесяти ярдов.

Хансен попытался закричать, позвать на помощь, но его легкие были способны к сокращению не больше, чем пара старых мешков из-под угля.

Между ним и горящим автомобилем показался силуэт. Мужчина. Темная фигура опустилась на колени, наклонилась ближе, показала свое лицо в свете огня.

– Хансен, – сказал Джон Веллингтон Фрирс. – Вы слышите меня? Вы знаете, кто я такой?

Я не Джеймс Б. Хансен, – подумал Хансен и попытался произнести это вслух, но ни челюсти, ни язык ему не повиновались.

Фрирс смотрел сверху вниз на обгоревшего человека. Одежда Хансена почти полностью сгорела, и голая кожа, напоминающая обугленные тряпки, болталась сальными складками. Лишенное кожи лицо выставляло напоказ обгоревшие мускулы, похожие на куски гладкой красно-желтой веревки. Сгоревшие губы Хансена раскрылись, обнажив зубы, так что казалось, будто он дико и злобно ухмыляется. Открытые серые глаза не могли даже моргать. И лишь тонкая струйка пара, поднимавшаяся из открытого рта Хансена, показывала, что он еще жив.

– Вы способны услышать меня, Хансен? – сказал Фрирс. – Вы способны разглядеть, кто я такой? Это сделал я. Вы убили мою дочь, Хансен. И я это сделал. Оставайтесь в живых как можно дольше и почувствуйте, что такое страдание, мерзавец.

Фрирс несколько минут стоял на коленях рядом с обгоревшим человеком. Он смотрел на него достаточно долго, для того чтобы увидеть, как зрачки умирающего расширились в узнавании, а затем так, расширенные, и замерли, уставившись ему в лицо. Достаточно долго, для того чтобы увидеть, что от Хансена поднимается в морозный воздух уже не пар от дыхания, а испарения и дым обугленной плоти.

Отдаленные звуки сирены донеслись со стороны освещенного города – места, сказал себе Джон Веллингтон Фрирс, где живут другие люди, цивилизованные мужчины. Он поднялся и совсем уже собрался вернуться к «Линкольну», который он оставил за квартал отсюда, как вдруг заметил, что по пустынной автостоянке через снег в его сторону движется нечто, похожее на ползущее животное.

ГЛАВА 37

Мики Ки с минуту стоял в открытом окне, рассматривая тело Курца сквозь пробитую им дыру в навесе, а затем взглянул на горевшую поодаль автомашину. Взрыв вызвал у него немалый интерес, но он не мог позволить, чтобы хоть что-нибудь помешало ему работать.

Задание, которое дал ему мистер Гонзага, заключалось в том, чтобы он сначала убил Курца, а затем прикончил и Миллуорта. «Если у долбаного копа мозги съехали настолько, что он нанимает меня, чтобы кого-нибудь пришить, – сказал Гонзага, – это значит, что его, с такими гребаными мозгами, просто нельзя оставлять в живых». Мики Ки не стал возражать на это. Мистер Гонзага добавил, что он хочет, в буквальном смысле слова, получить голову Курца, буквально, и поэтому Ки взял с собой рогожный мешок, чтобы сложить в него трофей. Мистер Гонзага намеревался преподнести мисс Анжелине Фарино настоящий сюрприз.

Двадцать минут назад, когда Миллуорт и два его кореша, похожие на статуи, сгибающиеся под тяжестью доспехов, вошли в вокзал, Ки ощутил легкий приступ разочарования. Он пошел следом за ними к Курцу, хорошо зная, что сейчас не время думать о Миллуорте, что связываться с ним, когда в руках этих клоунов оружие такой огневой мощи, было бы слишком рискованно.

А теперь произошел этот взрыв. Если повезет, то Миллуорта можно будет сбросить со счетов. Если же в этом костре горит не шеф отдела по расследованию убийств, то Мики Ки придется отправиться к Миллуорту домой и закончить дело там. В конце концов, вечер только начинался.

Двигаясь почти бесшумно, несмотря даже на то, что все пространство было усыпано битыми стеклами, Ки прошел по галерее, спустился по лестнице, пересек ротонду и вышел через главную дверь в дыру, проделанную копом. Тело Курца лежало неподвижно.

Ки вынул из кобуры «беретту» и осторожно приблизился к лежавшему. Пробив казавшийся до сих пор целым козырек, Курц привел его в полную негодность. Тонкие прутья арматуры свисали вниз, словно спагетти. Тело лежало в куче обломков цемента и гнилого дерева. Правая рука Курца была, несомненно, сломана – сквозь кожу торчала кость, – а левая нога, судя по неестественному положению, – вывихнута. Левая рука, на которую он упал, была придавлена телом. Вокруг головы Курца на снегу расплылось кровавое пятно, а его широко раскрытые глаза неподвижно смотрели в небо через только что проделанную им самим в козырьке уродливую дыру. На открытые глаза садились снежинки.

Мики Ки толкнул тело ногой и сосчитал до двадцати. В морозном воздухе не появилось даже крохотного облачка пара от дыхания. Плюнул в безжизненное лицо Курца. Никакой реакции. Глаза лежавшего смотрели мимо Ки в межгалактическое пространство.

Ки хмыкнул, убрал «беретту», вытащил из-за пояса мешок, присел на корточки и раскрыл свой боевой нож. Восьмидюймовое лезвие со щелчком встало на место.

Курц моргнул, выдернул из-под себя левую руку, поднял ее и нажал на спусковой крючок пистолета. Он сумел вытащить «компакт витнесс» из кармана во время падения. Пуля калибра 45 вошла Мики Ки под подбородок, пронзила мягкое небо и мозг и разнесла вдребезги верхушку черепа.

В следующее мгновение Курц почувствовал, что «компакт витнесс» слишком тяжел для его руки, и выронил оружие. Ему захотелось закрыть глаза и уйти от боли, но труп Ки, лежавший на его изувеченной груди, был слишком тяжел и мешал ему дышать. Поэтому Курц левой рукой столкнул с себя убитого, перевернулся на живот и, превозмогая мучительную боль, пополз к отдаленному огню.

ГЛАВА 38

Джон Веллингтон Фрирс привез Курца в Медицинский центр округа Эри. Эта больница не являлась ближайшей к вокзалу, но она была единственной, местонахождение которой было точно известно музыканту, так как ему несколько раз приходилось проезжать мимо нее по пути в «Шератон» и обратно в город. Несмотря на буран, а может быть, как раз благодаря ему, в отделении «Скорой помощи» почти не было пациентов, и поэтому к Курцу сразу же бросилось не менее восьми человек. Оба врача, входившие в эту группу, никак не могли понять природу повреждений – несколько порезов, сотрясение мозга, сломанные ребра, сломанное предплечье, вывих одной ноги и серьезный ушиб другой, не говоря уже о многочисленных синяках и ссадинах. Но чрезвычайно хорошо одетый афро-американский джентльмен, доставивший пациента, сказал, что это был несчастный случай на строительной площадке, что его друг упал с высоты трех этажей, провалившись в окно на крыше. Осколки стекла, торчавшие из одежды и кое-где оставшиеся в ранах Курца вроде бы неопровержимо подтверждали эту версию.

Фрирс оставался в больнице до тех пор, пока не получил твердого заверения в том, что Курц останется жив. После этого он сел в черный «Линкольн» и исчез в буране.

Той же ночью Арлена, невзирая на непогоду, добралась в больницу. Она осталась там до следующего вечера, а потом стала приходить каждый день. Когда Курц почти в полдень пришел в сознание, она читала «Буффало ньюс» и потом каждый день заставляла его слушать заметки из газеты.

В четверг – первый день после происшедших убийств – известия о них почти полностью вытеснили со страниц прессы сообщения о небывало сильном буране. Газеты и телевидение немедленно назвали случившееся «бойней на вокзале». Погибли три детектива из отдела по расследованию убийств, гражданское лицо по имени Дональд Рафферти, мелкий гангстер из Ньюарка по имени Марко Дираццио и американец азиатского происхождения, личность которого пока что не удалось установить. Журналисты нисколько не сомневались, что в ту ночь между преступниками и полицейскими произошла перестрелка, «прямо как в кино», и что капитан Роберт Гэйнс Миллуорт и его подчиненные проводили тайную операцию.

В тот же вечер шеф полиции и мэр Буффало в два голоса поклялись, что леденящее душу убийство лучших сынов города не останется неотомщенным – что все силы, включая ФБР, будут брошены на то, чтобы разыскать убийц и отдать их под суд. Это, сказали они, будет самым крупным расследованием в истории Западного Нью-Йорка. Клятвы были произнесены как раз вовремя, для того чтобы их успели подхватить вечерние новости. Том Брокоу сказал в своем репортаже: «Случившаяся вчера вечером в Буффало игра в сыщики-разбойники оказалась, к несчастью, чересчур реальной и повлекла за собой настоящую трагедию. Но, возможно, нам все еще неизвестно точное количество жертв». Это пессимистическое предсказание сбылось почти сразу же.

Ближе к ночи власти объявили, что утром в доме капитана Миллуорта в Тонавонде были обнаружены мертвые тела его жены и сына, а также еще один труп, оставшийся неопознанным. После этого один из отцов города произнес неожиданную фразу, которую многократно цитировали в прессе. По его мнению, заявил он, никуда не годится, что капитан из полицейского управления Буффало живет в Тонавонде, служащие городской полиции и юстиции, равно как все прочие городские служащие, должны иметь жилье в пределах города. Впрочем, этот призыв, естественно, никто не воспринял всерьез.

В пятницу, на второй день после убийств, удалось установить личность мертвого азиато-американца. Это оказался некий Мики Ки, подозревавшийся в том, что он был одним из боевиков мафиозного дона Эмилио Гонзаги. Кроме того, прошел слух, что детектив Брубэйкер, один из погибших героев-полицейских, состоял на жалованье у мафиозного клана Фарино. Подески, шеф полиции, с горечью заявил в тот вечер: «Какими бы сложными и запутанными ни были обстоятельства этого отвратительного преступления, мы не должны позволить им заслонить от нас пример невероятной храбрости одного человека – капитана Роберта Гэйнса Миллуорта, который пожертвовал своей жизнью и жизнями своих горячо любимых родных во имя жителей округа Эри и Ниагарской границы». Для капитана Миллуорта готовилось погребение как для национального героя. Усиленно муссировалась сплетня о том, что похороны намерен почтить своим присутствием сам президент Соединенных Штатов.

В этот день Курц перенес операции на левой ноге, правом легком и обеих руках. Поэтому весь вечер он спал.

На третий день, в субботу, Арлена была на похоронах своей соседки миссис Дзрджски, а потом отнесла ее родственникам запеченного тунца. Тем же утром «Буффало ньюс» опубликовала авторизованную информацию, которая сразу же поставила крест на ожидавшемся приезде президента. Некий Джон Веллингтон Фрирс, скрипач с мировым именем, предъявил документы, фотографии и звукозаписи, из которых следовало, что капитан Роберт Гэйнс Миллуорт был самозванцем, что город принял на службу серийного убийцу детей, что этот человек никогда прежде не был служителем закона и что этот самый самозванец некогда носил имя Джеймс Б. Хансен и двадцать лет тому назад убил дочь Фрирса. Кроме того, Фрирс располагал сведениями о том, что Миллуорт-Хансен получал деньги от босса мафии Эмилио Гонзаги и что «бойня на вокзале» вообще была не битвой полицейских против преступников, а сложно спланированным гангстерским убийством, которое, правда, прошло совсем не так, как было задумано.

В субботу днем мэр и шеф полиции объявили, что будет немедленно начато расследование Большого жюри по поводу причастности к преступлениям семейств Гонзага и Фарино.

В тот же вечер Си-би-эс, Эн-би-си, Эй-би-си, «Фокс» и Си-эн-эн в своих программах новостей разнесли эту историю по всему миру.

Утром четвертого дня, в воскресенье, «Буффало ньюс» и две местные телестанции сообщили о том, что мистер Джон Веллингтон Фрирс представил звукозапись беседы, состоявшейся между Анжелиной Фарино Феррарой, молодой женщиной, вдовой, недавно вернувшейся из Европы и не имевшей никакого отношения к преступному бизнесу семейства Фарино, и Стивеном Фарино, Малышом Героином, разговаривавшим из тюрьмы в Аттике по не подлежащему прослушиванию телефону своего адвоката. «Буффало ньюс» опубликовала расшифровку стенограммы, а радио – и телестанции почти непрерывно крутили копии записи.

Мисс Фарино: Ты нанимал копов, чтобы они убирали тех, кто тебе мешает. Например, детектива Брубэйкера. Я знаю, что ты взял его на ту ставку, которую прежде занимал Хэтуэй.

Стивен Фарино: Что за [пропущено грубое ругательство] ты несешь, Энджи?

Мисс Фарино: Брубэйкер меня нисколько не тревожит, но я просмотрела семейные документы и обратила внимание на то, что Гонзага купил капитана детективов. Парня по имени Миллуорт.

Стивен Фарино: [никакого ответа]

Мисс Фарино: Миллуорт на самом деле не Миллуорт. Он серийный убийца по имени Джеймс Б. Хансен… и у него еще куча других псевдонимов. Стиви, он убийца детей. Насильник и убийца.

Стивен Фарино: Ну и что?

И так далее. Наряду с расшифровкой стенограммы, «Буффало ньюс» опубликовала список из сорока пяти фамилий, в который входили полицейские, судьи, политические деятели, члены комиссии по досрочному освобождению и другие должностные лица Буффало и окрестностей, находившиеся на жалованье у семейства Гонзага. Тут же указывались и суммы, которые Гонзага каждый год выплачивал им. Список людей, подкупленных семейством Фарино, оказался значительно короче: всего восемь фамилий полицейских в небольших чинах и мелких политиков. Имя детектива Фреда Брубэйкера оказалось во втором списке.

На пятый день, в понедельник, трое из самых дорогих юристов в Соединенных Штатах, в том числе один известный адвокат, который много лет назад успешно защищал О. Дж. Симпсона, а в данный момент нанятые Эмилио Гонзагой для защиты его интересов, дали пресс-конференцию, во время которой заявили, что Джон Веллингтон Фрирс – лжец и негодяй, что он преднамеренно распространяет клеветнические слухи об итальяно-американцах и они готовы доказать свои слова перед любым судом. Их клиент Эмилио Гонзага предъявил Джону Веллингтону Фрирсу иск за клевету и потребовал в качестве возмещения морального ущерба сто миллионов долларов.

В тот же вечер Фрирс появился в проходящем в прямом эфире телевизионном ток-шоу Лэрри Кинга. Скрипач казался грустным, но держался с большим достоинством и производил впечатление полной уверенности. Он показал фотографии своей убитой дочери. Он предъявил документы, доказывавшие, что Гонзага платил деньги Миллуорту-Хансену. Он продемонстрировал тщательно отредактированные фотографии, на которых Миллуорт-Хансен позировал перед объективом рядом с убитыми детьми (для показа по телевидению лица детей заретушировали). В числе этих детей была и родная дочь Фрирса. Когда Лэрри Кинг попытался нажать на Фрирса, добиваясь ответа на вопрос, каким образом ему удалось получить все эти материалы, Фрирс отделался простой фразой:

– Я нанял квалифицированного частного детектива.

Когда же речь зашла об иске на сто миллионов долларов, Фрирс ответил, что уже давно ведет безуспешное сражение со смертельной болезнью, и очень просто сказал, что не сможет прожить достаточно долго, чтобы иметь возможность предстать перед судом на таком процессе.

Эмилио Гонзага и Стивен Фарино, заявил Фрирс, убийцы и развратители детей. Им придется жить, зная, что их истинный облик раскрыт, сказал он. А его жизнь уже кончена.

– Заткните эту проклятую штуку, – потребовал Курц, лежавший на своей больничной койке. Он всегда терпеть не мог Лэрри Кинга.

Арлена выключила телевизор, но тут же закурила, вопреки всем больничным правилам.

Когда наступил шестой день после резни, Арлена, явившись в больницу, не нашла Курца в кровати. Его вообще не было в палате. Когда же он вернулся, бледный, шатающийся, ему пришлось ухватиться за стойку для капельницы, чтобы не упасть, но он так и не сказал, где был. Хотя Арлена знала, что он поднимался на следующий этаж, чтобы взглянуть на Рэйчел, которая тоже лежала в отдельной палате. Докторам удалось спасти ее оставшуюся почку, и девочка находилась теперь на пути к выздоровлению. Гэйл собрала все бумаги, которые требовались для того, чтобы ее могли признать законным опекуном Рэйчел, и каждый вечер после работы проводила рядом с девочкой не меньше двух часов.

На седьмой день, в среду, Арлена принесла свежий номер «Ю-эс-эй тудей». Рано утром Эмилио Гонзага с двумя пулями в затылке был найден в Нью-Йорке в багажнике «Шевроле Монте-Карло», стоявшего около рыбного рынка.

«Два выстрела. Очевидно, действовал профессионал», – заявили знатоки подобных происшествий. Те же самые знатоки предполагали, что это дело рук Пяти Семейств, стремившихся пресечь поток негативной рекламы. «Они бывают очень сентиментальны, когда речь заходит о детях», – добавил один неназванный источник.

Но рано утром Курц исчез. Ночью он по собственному желанию выписался из больницы. Накануне вечером в Медицинский центр наведался репортер одной из газет, затеявшей собственное расследование, чтобы спросить у Курца, не был ли он тем самым «квалифицированным частным детективом», которого упомянул Джон Веллингтон Фрирс.

Арлена побывала и в офисе, и в «Ройял делавер армз», но узнала лишь то, что Курц взял из обоих мест некоторые предметы первой необходимости и скрылся.

ГЛАВА 39

На следующей неделе после исчезновения Джо Арлене пришлось вывозить из подвального офиса все имущество, поскольку городские власти могли в любой день отдать распоряжение о сносе здания. Ей помогли Гэйл и несколько друзей. Компьютеры, документы и все остальное Арлена сложила у себя в гараже в Чиктоваге.

Еще через неделю ей позвонила Анжелина Фарино Феррара.

– Вы слышали новости? – спросила мисс Феррара.

– Я стараюсь избегать всяких новостей, – призналась Арлена.

– Добрались и до Малыша Героина. Вчера вечером в прогулочном дворике в Аттике он получил одиннадцать ударов ножом. Я предполагаю, что это работа заключенных, которые не любят дурной славы еще больше, чем боссы Пяти Семейств.

– Он умер? – спросила Арлена.

– Вроде бы нет. Его держат в какой-то засекреченной больнице под строгой охраной. Даже мне, единственной имеющейся у него родственнице, не позволили его навестить. Если он выживет, то его переведут из Аттики в какую-то особую тюрьму.

– Почему вы рассказываете мне об этом?

– Я просто подумала, что Джо будет интересно, если вы ему об этом сообщите. Ведь вы общаетесь с ним?

– Нет. Я даже понятия не имею, где он находится.

– Что ж, если он объявится, передайте ему, что я хотела бы при случае поговорить с ним. У нас с ним не осталось никаких незаконченных дел, но я могла бы сделать ему кое-какие новые деловые предложения.

– Я скажу мистеру Курцу, что вы звонили.

В тот же день, ближе к вечеру, Арлена получила чек на 35 000 долларов от Джона Веллингтона Фрирса. Единственная короткая приписка на чеке гласила: «Свадебные колокола. com». Арлена с трудом вспомнила, что в тот день, когда Фрирс был у нее дома, она рассказала ему об этой идее. В тот же вечер программа новостей сообщила, что скрипач лег в больницу – не окружную больницу Эри, а в дорогую частную клинику в пригороде. Еще через несколько дней в газете появилось сообщение, что Фрирс впал в кому и жизнь его поддерживается аппаратом искусственного дыхания.

Через три с половиной недели после «бойни на вокзале» газеты вспоминали о ней лишь в связи с непрекращающейся серией отставок среди городских властей да продолжающимися расследованиями и работой различных комиссий. На той же неделе в начале марта, в среду, Рэйчел переехала в квартирку Гэйл на Колвин-авеню. В четверг их навестила Арлена. Она принесла собственноручно испеченный пирог.

На следующий день, рано утром, у двери Арлены зазвонил звонок. Она сидела за столом в кухне, курила первую с утра сигарету и потягивала кофе, уставившись на неразвернутую газету, и звук звонка заставил ее вздрогнуть. Она поставила чашку с кофе, но взяла сигарету и «магнум» 357-го калибра, который держала в ящике буфета, и выглянула в окно, прежде чем открыть дверь.

Там стоял Курц. Вид у него был омерзительный. Волосы вздыблены, лицо заросло многодневной щетиной, левая рука все еще забинтована, на правом предплечье красовался грязный гипс, и стоял он в напряженной позе, как будто у него все еще болели сломанные ребра.

Арлена положила большой пистолет на столик под зеркалом и открыла дверь.

– Ну, Джо, и как это называется?

– Низость, подлость и глупость.

Она стряхнула пепел на ступеньку за дверью.

– И вы вылезли из мусорного ящика, в котором жили все это время, и пришли сюда только для того, чтобы сказать мне об этом?

– Нет. – Курц глядел на странный пылающий шар, который в то утро появился в небе над Буффало. – Что это, черт возьми, такое?

– Солнце, – ответила Арлена.

– Я просто подумал, – сказал Курц, – что, может быть, вы не откажетесь сегодня поехать поискать подходящее место для офиса.

Примечания

1

Хот-дог (дословно: горячая собака) – горячая сосиска или булочка с горячей сосиской.

2

Четвертак – монета в четверть доллара, 25 центов.

3

Mariage а trois – «треугольник», жизнь втроем (семья, состоящая из двух супругов и любовника (-цы) одного из них) (фр.).

4

В США так часто называют чиновников, должностных лиц. Кроме того, это самое распространенное обращение к полицейскому.

5

В США, Великобритании и других странах, где принята английская система мер, калибр обозначается в долях дюйма, причем написание имеет своеобразный вид – десятичная дробь записывается как целое число с точкой впереди.

6

Кёрли (curly) – кудрявый, курчавый (англ.).

7

Et voila – и вот (фр.).

8

Движение, в котором приняло участие 12 000 ветеранов Первой мировой войны, устроивших летом 1932 г. массовые беспорядки в Вашингтоне в попытке заставить конгресс США выделить деньги для выплаты по обязательствам, выданным в 1924 г.

9

Рифф – небольшая ритмическая фигура, часто служащая сопровождением к сольной импровизации (в джазе).

10

Дуглас, Фредерик (1817–1895) – бывший раб, ставший видным оратором и борцом за права американских негров. Дюбуа, Уильям Эдвард Бургхардт (1868–1963) – американский просветитель и писатель.

11

Кондоминиум – здесь: дом-совладение; кооперативный жилой дом, в котором квартиры принадлежат владельцам как частная собственность.

12

Дон – главарь мафии (жарг.).

13

Лазанья – блюдо итальянской кухни, запеканка из макарон, сыра, томатного соуса и мяса.

14

Маккинли, Уильям (1843–1901), 25-й президент США (1897–1901).

15

Борджиа, Лукреция (1480–1519) – дочь и сестра прославившихся своей жестокой и безнравственной политикой Родриго Борджиа, ставшего папой Александром VI, и Чезаре Борджиа, пытавшегося сделаться единоличным правителем всей Италии. Будучи в молодости орудием преступных родственников, под старость Лукреция отдалилась от них и вела более скромный образ жизни, окруженная блестящим двором художников, ученых и поэтов. Легенды говорят о ней как о жестокой отравительнице.

16

198 см.

17

Саул – имеется в виду персонаж Ветхого Завета, первый царь еврейского народа. Сын простого, хотя и зажиточного вениамитянина, пошел искать потерявшихся ослиц и по дороге оказался помазанным на царство (1-я Книга Царств, 2–6).

18

Одна из самых фешенебельных улиц в Нью-Йорке.

19

Непередаваемая на русском языке игра словосочетаний: «Острый соус, голубой сыр» (дорогой сорт сыра из овечьего молока); «Святое дерьмо, слабаки из Буффало!»

20

Имеется в виду температура по шкале Фаренгейта. По Цельсию – более тридцати градусов тепла.

21

«Джон» – эвфемизм, обозначающий уборную (амер.).

22

Франклин, Бенджамин (1706–1790) – американский политический деятель, дипломат, писатель и ученый, один из первых в США борцов за права негров.

23

VIP – зона обслуживания, предназначенная для «очень важных лиц» (very important person).

24

Хоспис – больница для безнадежных пациентов.

25

Георгианский – относящийся к эпохе одного из четырех английских королей, носивших имя Георг (1714–1830).

26

Яппи – состоятельный молодой человек, имеющий профессию, работающий и ведущий светский образ жизни.

27

Поллок, Джексон (1912–1956) – американский живописец, один из основоположников абстракционизма в американской живописи.

28

Убийство первой степени – предумышленное, сознательно осуществленное убийство, или же убийство, совершенное при осуществлении другого тяжкого преступления (например, ограбления или поджога); убийство второй степени – сознательно осуществленное, но непредумышленное убийство.

29

ФАА – Федеральное авиационное агентство (США).

30

Твидлди и Твидлдам – персонажи из «Алисы в Стране чудес» Л. Кэрролла. В русских переводах – Тру-ля-ля и Тра-ля-ля.

31

Крюгерранд – монета Южно-Африканской Республики.

32

Образ действия (лат.).

33

Викторианский стиль в архитектуре и декоративно-прикладном искусстве характерен для Великобритании и англоязычных стран. Получил распространение в 1840–1900 гг., во время правления английской королевы Виктории (1819–1901).

34

911 – в США – диспетчерский телефон службы оказания экстренной помощи, по которому можно вызвать полицию, «Скорую помощь», пожарных и т. п.

35

Бенни, Джек (Бенджамин Кубелски, 1894–1974) – американский комедийный актер.

36

Меньше 10 по шкале Фаренгейта соответствует 12–17 ниже нуля по Цельсию.

37

C'est la vie – такова жизнь (фр.).

38

Capische? – Понимаете? (итал., диалект.).

39

День независимости (праздник в США).

40

Capo – главарь мелкого отделения мафии (итал.).

41

«Хамас» – «Организация исламского сопротивления» – террористическая организация, ведущая борьбу против израильской оккупации территории Палестины.

42

Патио – внутренний дворик в испанских и латиноамериканских домах.

43

Речь идет о потомках американского финансового магната Джеймса Брейди, известного под прозвищем «Бриллиантовый Джим».

44

Канноли – пирожное с начинкой из взбитого творога и т. п.

45

Робинсон Э.Г. (Эмануэль Голденберг, 1893–1973) – американский актер румынского происхождения.

46

Никель – монета в пять центов (амер.).

47

Пиаже, Жан (1896–1980) – знаменитый швейцарский психолог, создатель теории стадиального развития ребенка.

48

Торо Г.Д. (1817–1862) – американский писатель, философ-гуманист и натуралист.

49

Персонаж рассказов А. Конан Дойля о Шерлоке Холмсе, злодей, создатель системы организованной преступности.

Content

Дэн Симмонс
Лютая зима

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

Примечания