Дэн Симмонс

Темная игра смерти

Том 2

Книга вторая

Миттельшпиль (продолжение)

Глава 31

Джермантаун

Среда, 31 декабря 1980 г.

Комната промерзла насквозь, окон в ней не было. Скорее, это была даже не комната, а кладовка – шесть футов в длину, четыре в ширину; с трех сторон пространство было ограничено каменными стенами, с четвертой – мощной деревянной дверью. Натали стучала в нее руками и ногами, пока они не покрылись синяками и ссадинами, но дверь даже не дрогнула.

От холода заснуть она не могла. Сначала ее то и дело захлестывали волны ужаса – они накатывали, будто приступы тошноты, причиняя еще большую боль, чем порезы и ссадины на лбу. Она вспомнила, как, сжавшись, сидела за обуглившимися опорами дома и смотрела на приближавшуюся сутулую фигуру с косой. Потом вскочила, запустила в эту тварь кирпичом, который сжимала в руке, и попыталась проскользнуть мимо быстро метнувшейся тени. Но тут ее схватили за руки. Она кричала, отбивалась, однако парень держал ее крепко. После двух сокрушительных ударов по голове тело ее обмякло, кровь залила левый глаз, и Натали смутно осознала, что ее подняли и куда-то понесли. Клочок неба, снег, раскачивающийся фонарь – и тьма, тьма…

Очнулась она от холода и первым делом подумала, что ей выкололи глаза – так темно было вокруг. Она выползла из груды одеял, наваленных на каменном полу, и принялась ощупывать грубо отесанные стены своей камеры. Дотянуться до потолка ей не удалось. На одной из стен Натали обнаружила холодные металлические стержни – вероятно, когда-то на них крепились полки. Через несколько минут она смогла различить более светлые полосы в дверных щелях – не то чтобы оттуда мог просачиваться свет, но просто всепоглощающая тьма обрела хоть какие-то очертания.

Натали укуталась в два одеяла и, содрогаясь от холода, забилась в угол. Голова болела нестерпимо, и она с трудом сдерживала приступы тошноты, которые усиливались из-за страха. Всю жизнь Натали восхищалась своей способностью сохранять мужество в критических ситуациях, мечтая стать такой же, как отец, – спокойной, рассудительной в моменты, когда окружающие бессмысленно суетятся, – и вот теперь она беспомощно тряслась от страха, моля Бога, чтобы тот подонок с косой не вернулся.

Натали не имела ни малейшего представления о том, где находится. Прошло несколько часов; несмотря на холод, она задремала, когда вдруг услышала скрежет многочисленных отодвигаемых засовов и явственно различила свет в щелях двери. На пороге возникла Мелани Фуллер.

Натали не сомневалась, что это была именно она, хотя пляшущий язычок свечи освещал лицо старухи лишь снизу, придавая ему карикатурный вид: покрытые морщинами щеки и скулы, дряблый подбородок, нависавший над шеей, остекленевшие глаза, заплывшие веки, иссиня-седые редкие волосы на покрытом старческими пятнами черепе торчали чуть ли не дыбом, образуя своеобразный нимб. За спиной маньячки Натали отчетливо различила худое лицо того негодяя с длинными волосами, выпачканными грязью и кровью. Сломанные зубы парня желтовато поблескивали в свете единственной свечи, которую держала старуха. В руках у него ничего не было, а длинные белые пальцы время от времени подрагивали, будто под воздействием каких-то токов, пробегавших по телу.

– Добрый вечер, моя дорогая, – скрипучим голосом промолвила Мелани Фуллер. На ней была длинная ночная рубашка и толстый дешевый халат. Ноги тонули в розовых пушистых тапочках.

Натали натянула одеяло до подбородка и ничего не ответила.

– Здесь холодно? – ласково осведомилась старуха. – Прости меня, дорогая. В этом доме всюду холодно, если тебя утешит такое сообщение. Не представляю, как это люди жили на севере до изобретения центрального отопления. – Она улыбнулась, обнажив идеально белую вставную челюсть. – Пришло время нам с тобой поговорить.

Натали обдумывала, не броситься ли ей на старуху, пока у нее есть такая возможность, и попробовать прорваться наружу. Она заметила за дверью длинный деревянный стол – несомненно, старинный, а еще дальше – каменные стены. Но путь ей преграждал парень с дьявольскими глазами.

– Это ты привезла мою фотографию из Чарлстона, милочка?

Девушка молчала.

Мелани Фуллер горестно покачала головой:

– У меня нет желания причинять тебе вред, но если ты добровольно не согласишься беседовать со мной, мне придется попросить Винсента уговорить тебя.

Сердце Натали учащенно забилось у самого горла, когда она увидела, как эта длинноволосая тварь собирается шагнуть к ней.

– Откуда же ты взяла фотографию, моя милая? Во рту у Натали пересохло, и она выдавила через силу:

– Мистер Ходжес.

– Тебе дал ее мистер Ходжес? – насмешливо осведомилась Мелани Фуллер.

– Нет. Миссис Ходжес позволила нам посмотреть его слайды.

– Кому это «нам», дорогая? – Старуха слегка улыбнулась. Пламя осветило острые скулы под натянувшейся пергаментной кожей.

Натали молчала.

– Тогда я предположу, что «нам» – это тебе и шерифу, – тихо сказала Мелани Фуллер. – Зачем же ты и полицейский из Чарлстона проделали такой путь и преследуете пожилую леди, которая не сделала вам ничего дурного?

Натали почувствовала, как в ней закипает ярость, придавая ей силу и разгоняя страх.

– Вы убили моего отца! – крикнула она и, попытавшись вскочить, больно ударилась плечом о грубую каменную кладку.

– Твоего отца? – недоуменно переспросила старуха. – Тут какая-то ошибка, милочка.

Натали покачала головой, стараясь справиться с подступившими слезами.

– Вы использовали свою прислугу, чтобы убить его. Без всяких оснований.

– Мою прислугу? Мистера Торна? Боюсь, ты что-то путаешь.

Натали готова была плюнуть в лицо этому синевласому монстру, но во рту было сухо, как в пустыне.

– Кто еще ищет меня? – спросила старуха. – Только ты и шериф? Как вам удалось отыскать меня здесь?

Натали натужно рассмеялась, и смех ее эхом раскатился под каменными сводами.

– Все знают, что вы здесь. Нам все известно и о вас, и о старом нацисте, и о вашей подруге – Нине Дрейтон… Больше вам не удастся убивать людей. Что бы вы со мной ни сделали!.. – Она глубоко вдохнула, потому что сердце ее колотилось с такой силой, что готово было выскочить из груди.

Впервые за время разговора лицо старухи выразило явное беспокойство.

– Нина?! – воскликнула она. – Так тебя послала Нина Дрейтон?

В расширенных глазах Мелани Фуллер Натали увидела проблеск безумия.

– Да, – твердо заявила она, понимая, что, возможно, обрекает себя на гибель, но желая во что бы то ни стало нанести ответный удар. – Меня послала Нина Дрейтон. Она знает, где вы находитесь!

Старуха отшатнулась, будто ее ударили по лицу, нижняя челюсть у нее отвисла. Она схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть, и оглянулась на существо, которое называла Винсентом. Поняв, что от него поддержки не будет, она, задыхаясь, прошептала:

– Я устала… Мы поговорим позже. Позже… милочка. – Дверь с силой захлопнулась, затем раздался скрежет задвигаемых засовов.

Дрожа всем телом, Натали сжалась в темноте.

Наступивший день оповестил о себе серыми полосами света у двери. Очнувшись от дремоты, Натали ощутила острую потребность оправиться, но вокруг не было ничего, даже горшка. Она стала стучать в дверь и кричать, пока не охрипла, однако никто не отозвался.

Наконец она нащупала в темноте в дальнем углу своей камеры качающийся камень, ногтями вытащила его и приспособила образовавшуюся выемку под уборную. Закутавшись в одеяла, Натали снова легла, содрогаясь от холода и рыданий.

Когда она пробудилась в следующий раз, уже стемнело. Засовы с лязгом отодвинулись, мощная дверь со скрипом распахнулась. На пороге стоял один Винсент.

Натали попятилась, пытаясь нащупать вытащенный камень, но парень в одно мгновение схватил ее за волосы и приподнял. Левой рукой он сдавил ей горло, лишая воздуха и всякой воли к сопротивлению. Натали сдалась.

Винсент грубо вытащил девушку из темницы и поволок к крутой узкой лестнице. Она успела увидеть темную кухню колониальных времен и маленькую гостиную с обогревателем, который мерцал в крохотном камине. Лестница вела в короткий темный коридор, откуда Винсент втолкнул ее в комнату, залитую светом свечей.

Натали замерла на пороге с широко раскрытыми глазами. Мелани Фуллер лежала, свернувшись в позе зародыша, под целой горой одеял и покрывал на походной кровати. В комнате с высоким потолком имелось единственное окно, закрытое шторами. На столах, подоконнике, каминной полке и на полу вокруг кровати горели, по меньшей мере, три дюжины свечей. Повсюду сохранились свидетельства того, что когда-то здесь жили дети, – сломанный кукольный дом, колыбель с металлическими прутьями, похожая на клетку для маленького зверька, древние тряпичные куклы и неприятный манекен мальчика, который, казалось, подвергся длительному воздействию радиации. Его покрытый пятнами череп лишь кое-где был скрыт редкими пучками волос, а отслоившаяся на лице краска походила на внутренние кровоизлияния.

Мелани Фуллер повернулась и взглянула на девушку, стоявшую в дверях.

– Ты слышишь их? – прошептала она.

Но в комнате, если не считать тяжелого дыхания Винсента да учащенных биений сердца Натали, царила полная тишина. Девушка ничего не ответила.

– Они говорят, что уже пора, – прошипела старуха. – Я послала Энн домой на случай, если нам понадобится машина.

Натали бросила взгляд в сторону лестницы, но путь ей снова преграждал Винсент. Она оглядела комнату в поисках возможного оружия. Металлическая колыбель была слишком громоздкой, манекен тоже наверняка не годился. Если бы у нее был нож или еще что-нибудь острое, она могла бы попытаться воткнуть его старухе в горло. Интересно, как поведет себя этот живой длинноволосый манекен, если погибнет его властительница? Мелани Фуллер, впрочем, тоже казалась живым трупом – в трепещущем свете кожа ее отливала такой же синевой, как и волосы, левый глаз почти полностью закрылся.

– Скажи мне, чего хочет Нина, – прошептала она. Взгляд ее блуждал по лицу Натали. – Нина, скажи мне, чего ты хочешь? Я не собиралась убивать тебя, дорогая. Ты тоже слышишь голоса, моя милая? Они предупредили меня о том, что ты придешь. Они сказали мне о пожаре и о реке. – Она прерывисто задышала. – Мне надо одеться, но моя чистая одежда у Энн, а туда слишком далеко идти. Я должна немного отдохнуть. Энн принесет ее. Нина, тебе понравится Энн. Если захочешь, ты можешь взять ее…

Натали застыла на месте, чувствуя, как в ней поднимается животный ужас. Возможно, это ее последний шанс. Что, если она попытается проскочить мимо Винсента, скатиться вниз по лестнице и найти выход? Или наброситься на старуху?

Она снова пристально посмотрела на Мелани Фуллер. От нее пахло неухоженным телом, детской присыпкой и потом. Теперь Натали совершенно не сомневалась в том, что именно эта тварь повинна в смерти ее отца. Она вспомнила, как видела его в последний раз – они обнимались на прощание в аэропорту после проведенного вместе Дня благодарения. Он благоухал свежим мылом и хорошим табаком, но глаза его были почему-то грустными. Может, он чувствовал тогда, что они больше не увидятся?

И Натали решила, что Мелани Фуллер должна умереть. Все тело ее напряглось, готовое к броску.

– Мне надоела твоя дерзость, девчонка! – вдруг заверещала старуха. – Что ты здесь делаешь? Ступай и займись своими обязанностями! Ты знаешь, как папа поступает с непослушными черномазыми? – И она закрыла глаза.

И тут Натали будто острым лезвием топора вскрыли череп, и кто-то насильно проник в ее мозг. Голову словно охватило огнем. Она повернулась, начала падать вперед, но с трудом сохранила равновесие. Тело вдруг задергалось в каком-то полубезумном танце. Натыкаясь, как слепая, на стены, Натали сделала шаг назад и рухнула на Винсента. Тот схватил ее своими грязными руками за грудь. От него тоже несло мертвечиной. Резким движением он разорвал рубашку Натали.

– Нет-нет-нет, – бормотала старуха в забытьи, как сомнамбула. – Сделай это внизу. А труп отнеси обратно в дом, когда закончишь. – Она приподнялась на локте и уставилась на девушку одним глазом, из-под тяжелого века другого виднелся лишь белок. – Ты солгала мне, милочка. У тебя нет никакого сообщения от Нины.

Натали открыла было рот, чтобы ответить или закричать, но Винсент схватил ее за волосы, а другой рукой зажал лицо. Вытащив ее из комнаты, он поволок девушку вниз по лестнице. Она пыталась отбиваться, цеплялась за шероховатые перила, но Винсент не торопился. Он отрывал ее пальцы от перил, затем грубо пинал ногами.

Натали откатилась к стене, желая свернуться в тугой невидимый клубок, но парень снова вцепился ей в волосы и сильно дернул на себя.

Тогда она с криком вскочила и изо всех сил ударила его в пах. Он без труда поймал ее ногу и резко дернул. Натали успела повернуться, но недостаточно быстро, лодыжка хрустнула, как сухая ветка, и она тяжело рухнула на пол. Жгучая боль охватила всю ее нижнюю часть тела.

Она оглянулась как раз в тот момент, когда Винсент вытащил нож из кармана своей армейской куртки и открыл длинное лезвие. Натали хотела отползти в сторону, но он ухватил ее за рубашку и почти приподнял над полом. Джинсовая ткань не выдержала и с треском разорвалась, кусок рубашки остался у него в руках. Натали продолжала ползти вперед по темному коридору, пытаясь нащупать хоть что-то, что можно было бы использовать вместо оружия. Но кроме холодных досок, которыми был устлан пол, ничего не попадалось.

Услышав тяжелую поступь над головой, девушка перекатилась на спину и, развернувшись, впилась зубами в ногу своего преследователя. Тот не дернулся и не издал ни единого звука. Лезвие ножа мелькнуло в воздухе, рассекая кожу на плече Натали. Она задохнулась от жгучей боли и подняла руки в тщетной попытке защититься от нового удара.

И тут на улице прогремел взрыв.

Глава 32

Джермантаун

Среда, 31 декабря 1980 г.

– Проблема заключается в том, что я никогда никого не убивал, – произнес Тони Хэрод.

– Никого? – переспросила Мария Чен.

– Никого, – подтвердил он. – И никогда.

Мария Чен кивнула и долила шампанского в фужеры. Они лежали лицом друг к другу в огромной ванной отеля «Каштановые холмы». В зеркалах отражалась единственная горящая ароматическая свеча. Хэрод откинулся назад и посмотрел на Марию из-под тяжелых век. Ее смуглые ноги возвышались между его коленями, лодыжки под пенящейся водой нежно касались его ребер. Пена скрывала все, кроме выпуклости ее правой груди, но он различал сосок – упругий и сладкий, как спелая клубника. Тони любовался изгибом ее шеи, тяжестью черных волос, когда она запрокидывала голову, чтобы глотнуть шампанского.

– Двенадцать часов, – заметила Мария Чен, бросив взгляд на золотой «ролекс» на полке. – С Новым годом!

– С Новым годом, – ухмыльнулся Хэрод, и они чокнулись полными фужерами. Они начали отмечать праздник с девяти вечера. Это Марии Чен пришло в голову принять совместную ванну. – Никогда никого не убивал, – снова повторил Хэрод. – И не испытывал в этом необходимости.

– Похоже, теперь тебе придется это сделать, – заметила Мария Чен. – Джозеф сегодня перед уходом напомнил, как бы между прочим, что мистер Барент настаивает на твоей кандидатуре.

– Да. – Хэрод вылез из ванны и поставил фужер на полку. Обтершись махровым полотенцем, он протянул руку Марии. Та не спеша, как Афродита, выбралась из пенящихся пузырей. Хэрод принялся нежно вытирать ее тело, проводя мягким полотенцем по спине, по груди. Когда он коснулся ее живота и бедер, она чуть раздвинула ноги. Выронив полотенце, Хэрод подхватил девушку на руки и понес в спальню.

Ему казалось, что такое с ним творится впервые. С пятнадцати лет он не спал с женщиной, которая отдалась бы ему по доброй воле. Он всегда лишь грубо брал их. Кожа Марии Чен пахла лавандой и ароматическим мылом. У нее перехватило дыхание, когда он медленно вошел в нее, и они покатились по необъятному пространству мягких простыней. Их тела слились воедино, губы и руки жадно ласкали друг друга. Когда Мария оказалась сверху, Хэрод закрыл глаза и застонал. Почувствовав приближение оргазма, он прильнул к ней с такой силой, с какой падающий в бездну человек цепляется за последнюю ветку в надежде удержаться.

Зазвонил телефон. И дальше продолжал звонить не переставая.

Тони потряс головой. Мария Чен поцеловала его, сняла трубку и передала ему.

– Хэрод, сейчас же приезжай сюда! – донесся возбужденный голос Колбена. – Все вышло из-под контроля!

Колбен вернулся в комнату управления. Исполнительные агенты по-прежнему сидели за мониторами, делали записи, нашептывали что-то в надетые на голову микрофоны.

– Черт побери, где Галлахер? – рявкнул Колбен.

– До сих пор никаких сведений, сэр, – откликнулся техник из-за второго пульта.

– Тогда фиг с ним, – решил Колбен. – Скажи Зеленой бригаде, чтобы она прекратила поиски. Пусть прикроют вторую Синюю возле рынка.

– Есть, сэр.

Колбен прошелся вдоль узкого прохода и остановился у последнего монитора.

– Наркоманы все еще в крепости?

– Да, сэр, – ответила молодая женщина.

Она переключила канал, и на экране вместо изображения дома Энн Бишоп появился проулок, тянувшийся за ним. Даже несмотря на использование инфракрасной подсветки, фигуры у гаража напоминали привидения.

Колбен насчитал двенадцать теней.

– Свяжите меня с Золотой! – приказал он.

– Есть, сэр. – Техник протянул ему дополнительный комплект наушников с микрофоном.

– Петерсон, я насчитал целую дюжину. Какого черта, что там происходит?

– Не знаю, сэр. Хотите, чтобы мы вмешались?

– Нет, – ответил Колбен. – Оставайтесь поблизости.

– На Эшмед еще восемь неизвестных, – сообщил агент от пятого пульта. – Только что миновали Белую бригаду.

Колбен снял наушники.

– Дьявол, где Хейнс?

– Он везет Хэрода и его секретаршу. Они будут через пять минут.

Колбен закурил сигарету и похлопал по плечу женщину за монитором:

– Свяжись с Хаджеком, пусть готовит вертолет.

– Есть, сэр.

Из кабинета Колбена вынырнул Джеймс Леонард.

– Мистер Барент на третьей линии, сэр. Колбен кивнул, вошел в кабинет и закрыл за собой дверь.

– С Новым годом, Чарлз! – послышался голос Барента. Он звучал гулко и сопровождался шумовым фоном, словно передавался по спутниковой связи.

– Да, – отозвался Колбен. – В чем дело?

– Я уже разговаривал с Джозефом, – сообщил Барент. – Его тревожит ход развития операции.

– Ну и что? Кеплер всегда паникует. Мог бы остаться здесь, если его это так тревожит.

– У Джозефа есть дела в Нью-Йорке. – Барент помолчал. – Наши друзья не появлялись?

– Вы имеете в виду старого фрица? – осведомился Колбен. – Нет. После вчерашнего взрыва на складе ни слуху ни духу.

– У вас есть какие-нибудь идеи насчет того, зачем Вилли понадобилось приносить в жертву одного из своих функционеров для ликвидации доктора Ласки? И к чему столько разрушений? Джозеф сказал, что пришлось вызывать городскую пожарную команду.

– Откуда мне знать? – огрызнулся Колбен. – Послушайте, мы даже не уверены, действительно ли Лугар и этот еврей были там.

– Мне казалось, что этим как раз занимаются ваши судебно-медицинские эксперты, Чарлз.

– Занимаются. Но завтра праздник. Кроме того, насколько мне известно, Лугар и Ласки сидели на тридцати фунтах взрывчатки Си-четыре. Так что для экспертов там мало что осталось.

– Понимаю, Чарлз.

– Мне нужно идти, – заторопился Колбен. – У нас здесь развиваются события.

– Что за события?

– Ничего серьезного. Несколько придурков из этой несчастной банды крутятся вокруг охраняемой зоны.

– Но это ведь не осложнит утреннюю задачу, не так ли? – осведомился Барент.

– Нет, – бросил Колбен. – Я уже вызвал Хэрода, он на пути сюда. Если потребуется, мы сможем в течение десяти минут оцепить пространство и позаботиться о Фуллер с опережением графика.

– Вы думаете, мистер Хэрод справится с заданием, Чарлз?

Колбен загасил сигарету и закурил следующую.

– Я думаю, Хэрод не может справиться даже с тем, чтобы подтереть свою собственную задницу. Вопрос заключается в том, что нам делать, когда он все провалит?

– Полагаю, вы уже рассмотрели варианты? – поинтересовался Барент.

– Да. Хейнс готов вмешаться и позаботиться о старухе. Но когда Хэрод все провалит, я бы хотел сам заняться этим голливудским соблазнителем.

– Вы будете настаивать на его ликвидации?

– Я буду настаивать на том, чтобы заткнуть ему рот полицейской взрывчаткой, которая разнесет его мозги по всей Филадельфии. – Колбен не на шутку разозлился.

Повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием в трубке.

– Что ж… Как сочтете нужным, – наконец произнес Барент.

– Его секретарше тоже придется исчезнуть, – добавил Колбен.

– Разумеется, – согласился Барент. – Единственное, Чарлз…

В дверь просунулась голова агента Леонарда.

– Только что появился Хейнс с мистером Хэродом и мисс Чен. Они уже в вертолете.

Колбен кивнул.

– Так что? – продолжил он разговор с Барентом.

– Завтрашний день очень важен для всех нас, – проговорил тот на другом конце провода. – Но, пожалуйста, не забывайте, что после того, как старуха будет выведена из игры, нашей главной целью останется мистер Борден. Если окажется возможным, свяжитесь с ним, вступите в переговоры и ликвидируйте, если того потребуют обстоятельства. Клуб Островитян целиком полагается на ваше мнение, Чарлз.

– Да, – подтвердил Колбен. – Я буду помнить об этом. Поговорим позже, не возражаете?

– Удачи, Чарлз. – В трубке что-то зашипело, и связь оборвалась.

Колбен быстро натянул бронежилет и бейсбольную кепку, засунул револьвер 38-го калибра в кобуру и застегнул куртку.

Лопасти винта уже начали набирать обороты, когда он подбежал, согнувшись, к открытой двери вертолета.

Сол Ласки, Тейлор, Джексон и шестеро более молодых членов братства Кирпичного завода наблюдали за тем, как вертолет поднялся в воздух и начал удаляться к северо-востоку. Грузовик они оставили за высоким деревянным забором, неподалеку от входа в центр управления ФБР.

– Что ты об этом думаешь? – обратился к Солу Тейлор. – Это твой мистер Буду?

– Возможно, – откликнулся психиатр. – Мы находимся рядом со стройкой?

– Да, насколько я могу судить. Сол повернулся к Джексону:

– Ты уверен, что сможешь завести механизмы без ключей?

– Не сомневайся, приятель, – заверил тот. – Я три месяца оттрубил механиком в строительном батальоне во Вьетнаме. Заведу без ключа даже твою маму.

– С меня хватит и бульдозера. – Сол не хуже Джексона знал, что одним коротким замыканием проводов бульдозер не заведешь.

– А если я его заведу, ты с ним справишься? – осведомился Джексон.

– Я четыре года занимался строительством в кибуце, так что справлюсь не только с бульдозером, но и с твоей мамой, – в тон ему пошутил Сол.

– Спокойно, приятель. – Джексон широко улыбнулся. – Не старайся переплюнуть меня. У белых нет слуха на хорошие приколы.

– Мой народ имеет обычай обмениваться приколами с самим Господом. Так что лучшей школы не придумаешь.

Джексон рассмеялся и хлопнул Ласки по плечу.

– Кончайте трепаться, – одернул их Тейлор. – Мы уже на две минуты опаздываем.

– Ты уверен, что твои часы идут правильно? – спросил Сол.

Тейлор бросил на него негодующий взгляд и вытянул вперед руку, демонстрируя элегантные дамские часы «Леди Элджин» в золотой оправе с бриллиантами.

– Эти даже за год не отстанут на пять секунд. Пора двигаться.

– Отлично, – сказал Сол. – Как мы проберемся?

– Зубатка! – позвал Тейлор.

Из задней дверцы грузовика выскочил парень. Забравшись на крышу кабины, он перепрыгнул на забор высотой в десять футов и исчез за ним. Остальные пятеро проделали то же самое. За плечами у них висели тяжелые рюкзаки, откуда доносилось звяканье бутылок.

– Пошли, – скомандовал Тейлор, вылезая из кабины.

Сол глянул на свою перебинтованную руку.

– Рана будет пока болеть, – предупредил его Джексон. – Хочешь какой-нибудь укол?

– Нет. – Сол покачал головой и последовал за остальными.

– Это противозаконно, – произнес Тони Хэрод. Он глядел на проплывающие внизу фонари, мосты и автострады с высоты всего в триста футов.

– Полицейский вертолет, – буркнул Колбен. – Специальное разрешение.

Он развернулся в своем кресле так, что смог высунуться из открытого окна с правого борта. Холодный воздух с шумом врывался в салон, обжигая лица Хэрода и Марии Чен. На специальной подставке у окна Колбен держал снайперскую винтовку 30-го калибра. Оружие с громоздким прибором ночного видения, лазерным видоискателем и толстым курком казалось несуразным и неуклюжим. Колбен ухмыльнулся и что-то произнес в микрофон, нахлобучив капюшон на глаза. Пилот круто свернул вправо, сделав вираж над Джермантаун-стрит.

Хэрод вцепился в сиденье обеими руками и закрыл глаза. Он не сомневался, что только благодаря пристежному ремню не вывалился из окна и не полетел, кувыркаясь, на мощенную кирпичом улицу с высоты тридцатиэтажного здания.

– Красный лидер – Центру управления, – произнес Колбен. – Проверка связи.

– Центр управления на связи, – послышался голос агента Леонарда. – Вторая Синяя бригада сообщает о вторжении четырех машин с латиноамериканцами в охраняемую зону на Челтен-стрит и в районе рынка. В переулках за Крепостью-один и Крепостью-два наблюдается скопление новых неопознанных группировок. Команда из пятнадцати неизвестных негров захватила Белую бригаду-один. Связь окончена.

Колбен повернулся к Хэроду:

– Думаю, обычная междоусобица. Традиционная новогодняя стычка.

– Но ведь Новый год уже наступил, – возразила Мария Чен.

– Какая разница? – хмыкнул Колбен. – Нам-то что? Пусть мочат друг друга, лишь бы не мешали нашей операции. Верно, Тони?

Хэрод ничего не ответил, продолжая изо всех сил держаться за сиденье.

Шериф Джентри, задыхаясь, бежал вперед, стараясь не отставать от подростков. Марвин и Лерой во главе десятка негров вели их сквозь темный лабиринт переулков, дворов, заваленных хламом стоянок и нежилых зданий. Наконец в одном из переулков Марвин рукой подал сигнал остановиться. Ярдах в шестидесяти от них, за мусорными баками и просевшими гаражами, виднелся зеленый фургон.

– Федеральные свиньи, – прошептал Лерой, посмотрел на часы и ухмыльнулся. – Мы опережаем график на минуту.

Джентри присел, уперев руки в колени и стараясь справиться с одышкой. Ребра у него болели, ему было холодно. Больше всего он мечтал сейчас оказаться дома в Чарлстоне, слушать квартет Дейва Брубека и читать Брюса Кэттона. Он прислонился затылком к холодному кирпичу и задумался о том, что же произошло, когда они покидали Общинный дом, и почему изменился его взгляд на Джермантаун и братство Кирпичного завода.

Он вспомнил, как в последний момент перед их выходом в кухню ворвался мальчишка не старше семи-восьми лет. Он сразу бросился к Марвину.

– Стиви, – строго сказал главарь банды, – я же велел тебе не приходить сюда.

Мальчик захныкал, рукавом растирая по лицу слезы.

– Мама просила, чтобы ты сразу шел домой, Мар-вин. Она сказала, что ты нужен ей и Марите дома…

Марвин обнял мальчугана за плечи и повел в соседнюю комнату, откуда до Джентри донеслось: «Скажи маме, что первым делом утром я зайду домой. А Марита пусть остается с ней и занимается делами. Так и передай им, Стиви».

Этот разговор почему-то очень взволновал Джентри. До сих пор он относился к банде лишь как к части кошмара, который окружал его в течение последних пяти дней. Джермантаун и его обитатели ассоциировались в его сознании с болью, мраком и, казалось бы, разрозненными событиями, происходящими вокруг. Джентри знал, что члены банды молоды – исключением был Джексон, но тот потерянная душа, гость, бывший питомец, вынужденный вернуться к своим прежним пристрастиям, ибо жизнь вытолкнула его отовсюду. Джентри встречал еще нескольких людей на холодных улицах – то были тихие, болезненного вида женщины, спешившие по делам, бесцельно шатающиеся старики и неизбежные алкоголики, валявшиеся перед магазинами. Он понимал, что они не являются истинным лицом общины, что летом улицы заполнят гуляющие семейства, играющие во дворах дети, подростки, гоняющие мяч по полю. Нынешняя кошмарная пустота порождена холодом, взрывом насилия на улицах и присутствием чужих, потусторонних сил, которые продолжали считать себя невидимыми. С приходом Стиви Джентри осознал, что на самом деле оказался заброшенным в другой мир, где ему предстоит в обществе детей сражаться со взрослым противником, обладающим всей полнотой власти и вооруженным до зубов по последнему слову техники.

– Они здесь, – прошептал Лерой.

Мимо пронеслись три низкие машины и, резко затормозив, остановились в дальнем конце переулка. Смеясь и перебрасываясь шутками на испанском, оттуда вывалилась целая толпа молодых людей. Некоторые из них подошли к фургону и стали колотить по нему бейсбольными битами и обломками труб. Фары фургона вспыхнули, изнутри раздался чей-то крик. Трое мужчин выскочили из боковой двери, один из них выстрелил в воздух.

– Пошли, – бросил негромко Марвин, и члены банды быстро побежали по переулку, держась в тени гаражей и заборов. Миновав ярдов двадцать и достигнув пустого пространства за сараем, они остановились у низкой металлической ограды. Со стороны фургона раздалось еще несколько выстрелов. Джентри расслышал гул заводящихся моторов, машины, набирая скорость, начали удаляться в сторону Джермантаун-стрит.

– Вот она, Ропщущая Обитель, – сказал Лерой. Джентри, прильнув к ограде, разглядел маленький дворик с огромным голым деревом посередине и тыльную сторону старого каменного здания.

– Окна первого этажа зарешечены, – сообщил Мар-вин. – Одна дверь сзади, две спереди. Будем заходить с двух сторон. Вперед!

Марвин, Лерой, Г. Б., Г. Р. и еще двое парней легко перемахнули через ограду. Джентри попробовал последовать их примеру, но зацепился за проволоку и тяжело рухнул на замерзшую землю. Поднявшись на ноги, он вытащил из кармана «ругер» и бросился догонять остальных.

Марвин и Г. Б. жестами показали ему, чтобы он двигался к торцу дома. У обоих в руках были пневматические винтовки. Лоб главаря стягивала красная бандана.

– Мы войдем с улицы.

От соседнего магазина Ропщущую Обитель отделял деревянный забор высотой в четыре фута. Они подождали, пока мимо проедет пустой автобус, после чего Лерой ногой распахнул ворота, и они с Г. Б. спокойно вошли во двор, с равнодушным видом двигаясь вдоль зарешеченных окон к дверям. Почти от самой дорожки шел спуск к подвалу, запертому на замок. Джентри чуть отошел назад и окинул взглядом старинное здание. Ни в одном из девяти окон света не было, на улице тоже было пусто, если не считать удалявшегося на запад автобуса. Яркие фонари освещали витрины магазинов и вымощенную кирпичом мостовую.

– Давай, – скомандовал Марвин.

Г. Б. подошел к западной двери и изо всех сил ударил по ней ногой. Толстая дубовая дверь не шелохнулась. Тогда Марвин и Лерой вскинули свои винтовки, отступили назад и выстрелили в замок. Джентри шарахнулся в сторону, инстинктивно прикрывая глаза от разлетавшихся щепок. После второго выстрела дверь распахнулась, и Г. Б. повернулся к Марвину, подняв кулак в победном салюте. И тут на груди у него заплясала непонятно откуда взявшаяся красная точка, затем она метнулась вверх, к виску. Г. Б. поднял голову, дотронулся рукой до лба, так что крошечная точка оказалась на его запястье, и посмотрел на Марвина с выражением веселого удивления. Звук выстрела был слабым и донесся словно издалека. Тело Г. Б. швырнуло сначала к дверям, потом обратно на дорожку.

Джентри увидел, что у юноши снесено полголовы, а дальше он уже бежал, падал на четвереньки и полз к воротам, ведущим в боковой дворик. Он успел заметить, что Марвин перепрыгнул через ступеньки крыльца и нырнул в открытую дверь. Красные точки плясали на здании над головой Джентри, от двух выстрелов ему в лицо полетели осколки камня. Он миновал ворота, откатился в сторону и сильно обо что-то ударился, в то время как несколько сделанных подряд выстрелов взметнули вверх комья земли слева от него. Ничего не видя перед собой, Джентри пополз в глубь двора. Со стороны улицы раздалось еще несколько выстрелов, но ни один из них не попал в цель.

– Какого черта? – спросил Лерой, подбежав к нему.

– Стреляют с противоположной стороны улицы, – переводя дыхание, ответил Джентри, с удивлением обнаружив, что все еще сжимает в руке «ругер». – Со второго этажа или с крыши. Используют какое-то лазерное приспособление.

– А где Марвин?

– Кажется, внутри. Г. Б. убит.

Лерой махнул рукой и исчез из виду. С полдюжины теней метнулись к дому.

Джентри подбежал к торцу здания и осторожно выглянул на задний двор. Черный ход был открыт, изнутри лился слабый свет. В переулке затормозил фургон, из двери высунулся водитель, но тут из темноты прогремели выстрелы, и он исчез в кабине. Джентри увидел, как к большому дереву метнулись сразу несколько человек. Над головой послышался рев вертолета, и яркий луч прожектора залил двор. Мальчишка, имени которого Джентри не знал, замер, как олень, в луче света и, прищурившись, уставился вверх. Лишь на мгновение красная точка появилась на его груди, и он тут же упал, сраженный пулей. Звука выстрела Джентри даже не услышал. Он сжал «ругер» обеими руками и трижды пальнул в сторону прожектора. Луч его дико заметался, освещая ветви деревьев, крыши, фургон, – вертолет разворачивался и поднимался выше, к темному небу.

Со стороны фасада раздалась автоматная очередь, и кто-то закричал высоким тонким голосом, звуки и вспышки выстрелов доносились и со стороны фургона. К Ропщущей Обители подъезжали все новые и новые машины, оглашая окрестности ревом моторов. Джентри глянул на «ругер», решил, что перезаряжать его нет времени, и опрометью бросился к черному ходу.

Сол Ласки уже лет двадцать не управлял бульдозером, с тех пор как помогал расчищать кибуц, но, как только Джексон пробудил двигатель к жизни, он уселся на место водителя, и память его сработала автоматически. К счастью, это оказался американский гусеничный бульдозер Д-7 – прямой потомок знакомых ему машин. Сол освободил рукоять маховика, поставил переключатель скоростей в нейтральное положение, закрепил правый тормоз зажимом и, убедившись, что все готово, принялся искать кнопку стартера.

Обнаружив ее, он облегченно вздохнул, однако после того, как он включил зажигание и открыл топливный клапан, ничего не последовало.

– Эй! – крикнул худой парень по кличке Зубатка, сидевший рядом с Солом на корточках. – Ты хоть знаешь, что делаешь?

– Все в порядке! – прокричал в ответ Сол, дотянулся до рычага, решив, что все дело в зажиме, потом схватился за другой и рванул на себя. Стартер взвыл, двигатель заработал. Он нашел дроссельный клапан, высвободил его и так нажал на правое сцепление, что чуть не задавил Джексона, который как раз заводил слева второй бульдозер. Сол быстро выровнял машину, едва не заглушив двигатель, и умудрился развернуться в сторону трейлеров, ярдах в шестидесяти от них. Черный дым и дизельные выхлопы повалили им в лицо. Сол посмотрел вправо и увидел, что по разрытой земле рядом с бульдозером бегут трое членов банды.

– А быстрее эта штуковина двигаться не может? – спросил Зубатка.

Сол услышал скрежет и понял, что он до сих пор не поднял ковш. Он тут же исправил свою оплошность, и машина двинулась вперед с большим энтузиазмом. За спиной у них взревел бульдозер Джексона, направляясь следом.

– А что ты будешь делать, когда мы до них доберемся? – снова спросил Зубатка.

– Увидишь! – Сол надел очки. У него не было ни малейшего представления о том, что он будет делать. Он понимал только одно: в любую секунду из трейлеров могут выскочить фэбээровцы и открыть огонь. Медленно двигающиеся бульдозеры станут для них легкой добычей. Вероятность того, что им удастся добраться до трейлеров, была весьма сомнительной. Уже много лет Сол не испытывал такого душевного подъема.

Малькольм Дюпри в сопровождении восьми членов братства подходил к дому Энн Бишоп. Марвин практически не сомневался, что Фуллер находится в старом доме на Джермантаун-стрит, но Малькольму было поручено проверить дом на Квин-лейн. Радиосвязи у них не было; к каждой группе Марвин приставлял по двое мальчишек лет десяти-одиннадцати, которые должны были бегом доставлять информацию. Пока никаких сообщений от Марвина не поступало, но, едва Малькольм услышал перестрелку со стороны Джермантаун-стрит, он взял половину своей группы и двинулся по переулку к заднему двору дома Энн Бишоп. Остальные шестеро остались наблюдать за фургоном, который продолжал неподвижно стоять в конце переулка с потухшими фарами.

Малькольм, Дон Коулс и маленький толстяк Джимми, младший брат Луиса Соларца, вошли в дом первыми, выбив дверь на кухню. Малькольм вытащил свой блестящий девятимиллиметровый револьвер с четырнадцатью патронами, купленный у Мухаммеда за семьдесят пять долларов. У Дона тоже был револьвер, правда, с единственным патроном 22-го калибра. Джимми имел при себе лишь нож.

Ни хозяйки, ни ее гостей в доме не оказалось. Им потребовалось три минуты, чтобы обыскать помещение, после чего Малькольм вернулся на кухню, а Дон пошел проверить двор.

– Кровать наверху завалена кучей барахла, – заметил Джимми. – Похоже, кто-то укладывался в спешке.

– Да, – согласился Малькольм. Он махнул рукой своим приятелям, оставшимся на заднем дворе, и к нему тут же подскочил десятилетний связной Джефферсон. – Беги к старому дому на Джермантаун и узнай, что Марвин собирается…

Он не успел договорить, так как снаружи послышался звук открывающегося гаража и шум мотора. Малькольм выскочил через заднюю дверь и увидел, как из гаража выехала старинная машина со странной решеткой на радиаторе. Фары у нее были погашены, на водительском месте, вцепившись в руль, сидела старуха. Он мгновенно узнал ее – мисс Бишоп всю жизнь была его соседкой, а в детстве он даже подстригал ее крохотный газончик.

Когда пятеро членов банды перегородили дорогу, старуха с испуганным видом оглянулась и опустила стекло.

– Мальчики, вам лучше отойти, – произнесла она чужим, неестественным голосом. – Мне нужно проехать.

Малькольм заглянул в машину, убедиться, что в ней больше никого нет, опустил револьвер и склонился к мисс Бишоп:

– Простите, но вы никуда не поедете, пока…

И тут старуха вскинула руки с изогнутыми, как когти, пальцами, и Малькольм чуть не лишился обоих глаз, но вовремя отпрянул назад. Длинные ногти оставили на его щеках и веках несколько кровавых полос. Он вскрикнул, а машина с ревом рванула вперед, подбросив в воздух маленького Джефферсона и наехав на Джимми левым колесом.

Малькольм выругался и нагнулся, пытаясь нащупать на земле свой револьвер, затем опустился на одно колено и трижды выстрелил вслед удалявшейся машине. Он услышал чей-то крик предупреждения и, не поднимаясь с колена, резко обернулся. Прямо на него с ревом несся фургон, до этого стоявший в конце переулка. Малькольм прицелился, когда понял, что потерял на это бесполезное движение несколько драгоценных секунд. Он хотел закричать, но было уже слишком поздно. На бешеной скорости бампер фургона подмял его под себя.

– Давайте убираться отсюда к черту! – завопил Тони Хэрод, когда что-то ударилось в левый борт вертолета, рассыпав целый фонтан искр. Они висели в шестидесяти футах над плоской крышей здания, пока Колбен, не переставая глупо ухмыляться, палил из своей дурацкой суперсовременной винтовки, изготовленной прямо-таки для «Звездных войн». Пилот Хаджек, вероятно, был согласен с Хэродом, поскольку он, не дожидаясь, пока Колбен оторвется от окна и отдаст распоряжение, резко взял вправо и начал набирать высоту. Ричард Хейнс продолжал невозмутимо сидеть в кресле второго пилота, глядя вниз, словно они совершали ночную экскурсию, осматривая местные достопримечательности. Мария Чен, крепко зажмурившись, сидела справа от Хэрода.

– Красный лидер – Центру управления, – произнес Колбен в микрофон.

Хэрод и Мария Чен тоже были в наушниках, чтобы иметь возможность переговариваться, невзирая на рев ветра, двигателей и лопастей.

– Центр управления слушает, – донесся женский голос – Говорите, Красный лидер.

– Какого черта, что происходит? Крепость-два заполнена людьми.

– Так точно, Красный лидер. Зеленая бригада подтверждает контакт с неизвестным количеством вооруженных чернокожих, прорывающихся в Крепость. Золотая бригада преследует цель-два, движущуюся на север параллельно Квин-лейн в «де Сото» пятьдесят третьего года. Белая, Синяя, Серая, Серебряная и Желтая бригады – все сообщают о контактах с воинственно настроенными неизвестными лицами. Дважды звонил мэр города. Связь окончена.

– Мэр, – повторил Колбен. – Боже мой! Где же Леонард?

– Агент Леонард расследует беспорядки в районе стройки. Я свяжу вас с ним, как только он вернется, Красный лидер. Прием.

– Черт побери! – выругался Колбен. – Слушайте, я собираюсь прислать Хейнса, чтобы он разобрался с ситуацией в Крепости-два. Пусть Синяя и Белая бригады оцепят район от рынка до Эшмед-стрит. Передайте Зеленой и Желтой бригадам, чтобы они никого не впускали в Крепость и никого не выпускали. Понятно?

– Да, Красный лидер. У нас тут… – Послышался громкий скрежет, и связь прервалась.

– Черт! – снова выругался Колбен. – Центр? Центр? Хейнс, переключитесь на оператора два-пять. Золотая бригада? Это Красный лидер. Петерсон, вы меня слышите?

– Да, Красный лидер, – донесся приглушенный мужской голос.

– Где вы находитесь?

– Преследуем цель-два к западу по Джермантаун-стрит.

– Бишоп…

– Мы нуждаемся в подкреплении, Красный лидер, – затараторил тот же голос – Две машины с латиноамериканцами… Мы свяжемся с вами позднее, Красный лидер. Связь окончена.

– Спускайся! – крикнул Колбен пилоту.

– Нет открытого пространства, сэр.

– Мне плевать! – выпалил Колбен. – Если надо, садись на Джермантаун-стрит. Сейчас же!

Хаджек глянул направо, развернул вертолет и кивнул.

Тони Хэрод чуть не задохнулся, когда они начали стремительно терять высоту, словно в лифте с оборвавшимся тросом. Уличные фонари буквально неслись к ним навстречу, в соседнем квартале полыхало какое-то здание. Еще мгновение, и вертолет мягко приземлился на асфальтовое покрытие в центре улицы. Хейнс, выскочив из кабины, короткими перебежками бросился к тротуару.

– Взлетай! – приказал Колбен, указывая вверх большим пальцем.

– Нет! – завопил Хэрод и кивнул Марии Чен. Оба начали судорожно распутывать свои пристежные ремни. – Мы тоже выходим.

– Черта с два, – ухмыльнулся Колбен.

Мария Чен молча вытащила из сумочки браунинг и направила ствол в грудь Чарлза.

– Мы выходим! – еще раз крикнул Хэрод.

– Можешь считать себя покойником, Тони, – тихо произнес Колбен.

Хэрод покачал головой:

– Я не слышу тебя, Чак. До встречи! – Он выпрыгнул из левой двери и бросился в сторону, противоположную той, куда побежал Хейнс. Мария Чен выждала еще с полминуты и двинулась следом.

– Оба можете считать себя покойниками, – со злостью бросил Колбен, затем перевел взгляд на винтовку, закрепленную с правого борта, и расслабился. – Высота сто футов.

Вертолет поднялся над проводами и крышами домов, повернул влево и снова завис над Джермантаун-стрит. Колбен прильнул к оптическому прицелу, проверяя переулки, но так и не заметил никакого движения.

– Слишком много помех, – пробормотал он. В наушниках скороговоркой трещал голос Хейнса, который настойчиво требовал ответить снайперам из Зеленой бригады.

Колбен покачал головой.

– Назад к Крепости-два, – скомандовал он. – С этим дерьмом я разберусь позднее.

Вертолет развернулся, набрал высоту и направился к востоку.

Глава 33

Джермантаун

Четверг, 1 января 1981 г.

Натали Престон лежала на спине, пытаясь защититься от ножа Винсента, когда послышался взрыв. Щепки фонтаном брызнули в коридор. Раздался второй взрыв. Через дверной проем маленькой гостиной Натали увидела, как мощная входная дверь дрогнула и распахнулась.

Во внезапно наступившей тишине Винсент поднял голову и завертел ею из стороны в сторону, как плохо запрограммированный робот. Лезвие ножа поблескивало в его руке. Натали затаилась, боясь даже дышать.

Послышалась еще целая серия взрывов, на этот раз более отдаленных. И вдруг в гостиную метнулась темная фигура, нырнула вперед и перекатилась к креслу, стоявшему у камина. Выпавший револьвер, прогрохотав по голым доскам пола, врезался в ножку стола.

Винсент переступил через девушку и двинулся в ту сторону. Натали успела заметить расширенные от ужаса ярко-синие глаза Марвина Гейла и, собрав все силы, поползла в глубь дома. Боль в лодыжке была нестерпимой, но она закусила губу до крови, чтобы не закричать. С улицы донеслись новые выстрелы, а за спиной у нее боролись Марвин и Винсент. Подтянувшись за косяк, Натали встала и кое-как поковыляла в длинную комнату – вероятно, кухню. При свете двух свечей, горевших на столе, она заметила у стены пневматическую винтовку.

Натали уже почти добралась до оружия, когда в запертую дверь кухни трижды выстрелили снаружи. Металлический замок и деревянный засов разлетелись. Она успела отскочить в сторону, но при этом врезалась в стол и упала, сильно ударившись о каменный пол. В дверь выстрелили еще пару раз, и она уже почти поддалась. В шести футах перед собой Натали увидела кладовку, ту самую, в которой ее держали в заточении. Решив, что в ней можно временно укрыться, она поползла туда, и в этот момент входная дверь распахнулась.

В кухню ворвался один из близнецов банды Марвина, которого Натали тут же узнала. За ним следовал еще один парень, у обоих в руках были винтовки. Они подбежали к столу и укрылись за ним.

– Не стреляйте! – закричала Натали. – Это я!

– Кто это «я»? – переспросил близнец, поводя стволом.

Натали нырнула в кладовку, когда в кухню, спотыкаясь, вошел Марвин Гейл. Его руки и грудь были залиты кровью, винтовку он волочил по полу, словно у него не было сил поднять ее.

– Марвин! Черт, как ты сюда попал? – Близнец встал из-за стола. Второй парень тоже высунул голову.

Марвин вскинул винтовку и дважды выстрелил. Близнец отлетел назад к холодному камину. Его напарник перекатился в угол, что-то прокричал и попытался встать. Марвин развернулся и выстрелил от бедpa. Парень врезался в стену и попросту исчез в дыре, которую скрывали тени.

Натали осознала, что сидит на корточках, стягивая на груди остатки своей рубашки. Она выглянула в щель и увидела, как Марвин деревянной походкой направился к камину, чтобы осмотреть труп близнеца. Затем он повернулся и подошел к отверстию, ведущему в подземный ход. Заглянув внутрь, он опустил туда ствол винтовки и еще раз выстрелил.

Натали выползла в коридор, забыв о своей рубашке, которая свалилась на пол. Тело ее содрогалось от страха и холода. С улицы доносились оглушительные звуки выстрелов.

«Это какой-то кошмарный сон, – твердила она себе. – Сейчас я проснусь, и все кончится».

Но страшная боль в лодыжке говорила об обратном.

В коридор, широко расставляя ноги, вышел Винсент, сжимая в руке длинное лезвие ножа.

Натали замерла на месте, ухватившись за обшивку стены, чтобы не упасть. Слева от нее крутая лестница вела на второй этаж.

Винсент сделал шаг к ней, но девушка отскочила влево и закричала, ударившись больной ногой о ступеньку. Захлебываясь слезами, она ринулась вверх по лестнице, когда услышала за спиной голос Роба Джентри, доносившийся из кухни.

Идея напасть на Центр управления принадлежала Солу Ласки. Он предложил нанести стремительный внезапный удар, создав как можно больше паники, и отступить назад. В идеале все должно было обойтись без неожиданностей и даже без выстрелов. Сол надеялся захватить Колбена или Хейнса, но теперь, когда бульдозер преодолевал последние двадцать ярдов, остававшиеся до трейлеров, он начал сомневаться в разумности своего плана.

Слева раздался взрыв, и вверх футов на двадцать взметнулись языки пламени. Значит, Тейлор с командой уже начали забрасывать припаркованные машины бутылками с зажигательной смесью. В ярком свете вспышки Сол увидел мужчину в белой рубашке и темном галстуке, вышедшего из главного трейлера. Недоуменно повертев головой, он остановил взгляд на двух приближающихся бульдозерах, крикнул что-то неразборчивое и вытащил револьвер из маленькой кобуры на поясе.

Сол находился от трейлера ярдах в десяти. Он поднял широкий ковш, используя его вместо щита, но тот заблокировал ему видимость. Из-за грохота мотора и очередного взрыва он не расслышал выстрелов, пока пули не забарабанили по решетке радиатора. Бульдозер не остановился. Сол на фут поднял лопасть и сквозь щель увидел, как мужчина метнулся обратно к трейлеру.

– Здесь я соскакиваю! – крикнул Зубатка и, высоко подпрыгнув, исчез в темноте.

Сол тоже подумал о том, чтобы покинуть бульдозер, но потом отказался от этой идеи и поднял ковш еще на фут. Тот с ходу врезался в трейлер.

От толчка Сола швырнуло вперед, и он до боли прикусил язык. Когда ему удалось выпрямиться на сиденье, гусеницы уже делали свое дело, подминая под себя длинную конструкцию из алюминия.

Весь комплекс вздрогнул еще раз, когда бульдозер Джексона врезался в него футах в двадцати от главной двери. Стекла разлетелись в стороны и захрустели под колесами машин. На секунду Солу показалось, что бульдозеры просто расплющат трейлеры, но потом стальной ковш уперся во что-то твердое, оба бульдозера поднатужились, и центральный трейлер, отделившись от двух других, с жутким скрежетом начал опрокидываться назад.

В нескольких футах от себя Сол увидел мужчину с револьвером в руках, который судорожно искал цель, но тут трейлер обрел центр тяжести и рухнул. Рука мужчины взметнулась вверх, прогремели два выстрела в воздух, и все исчезло.

Сол поставил рычаг в нейтральное положение и спрыгнул на землю. Джексон уже вылез из своего бульдозера, и, обменявшись взглядами, они укрылись за бампером одной из стоявших поблизости машин.

– Что дальше? – после паузы спросил Джексон. Из обломков разбитого трейлера выползали люди.

Сол увидел, как какой-то женщине помогли выбраться через пробоину в крыше. Большинство испытывали шок, словно после автокатастрофы, некоторые все же вытаскивали оружие. Оставаться здесь дольше было глупо. Тейлор с командой не показывались, вероятно, они уже вернулись к грузовику.

– Мне кое-кто нужен. – Сол дождался, пока из трейлера выползли все агенты, напоминавшие муравьев, спасавшихся из разрушенного муравейника. К его глубокому разочарованию, ни Чарлза Колбена, ни Ричарда Хейнса среди них не было.

– Пожалуй, нам пора убираться, – прошептал Джексон. – Они начинают приходить в себя.

Сол кивнул и последовал в темноту за Джексоном.

Увидев тело Г. Б. на тротуаре и заметив вспышки выстрелов из окон третьего этажа дома напротив Ропщущей Обители, Лерой бросился через улицу к воротам. Пули одна за другой врезались в забор слева от него. Ему казалось, что кто-то из его друзей отвечает встречным огнем с западной стороны дома, но, конечно, их разномастное оружие не могло тягаться с пневматическими винтовками, которыми пользовались федеральные свиньи. Лерой упал и прижался лицом к замерзшей земле.

– Вот жуть-то, – прошептал он.

У каменной стены кто-то лежал. Он перевернул тяжелое тело и услышал, как в рюкзаке звякнули бутылки с зажигательной смесью. В воздухе остро запахло бензином.

Это был Дитер Колман, ученик старшего класса джермантаунской школы и недавний член братства. Дитер несколько раз встречался с сестрой Лероя, и тот знал, что парня больше интересовали школьный театр и компьютерный клуб, чем уличные разборки, хотя он уже не раз просил Марвина принять его в банду. Главарь предоставил ему такую возможность всего неделю назад. Разрывной пулей Дитеру снесло почти полголовы.

Лерой потянулся к рюкзаку, бормоча себе под нос:

– Ты просто дурак, Лерой. Ты всегда занимаешься глупыми вещами.

Он вскинул рюкзак на спину, почувствовав, как бензин из разбитой бутылки потек ему за воротник, затем сунул за пояс револьвер двадцать пятого калибра и, не дав себе времени опомниться, распахнул ворота и помчался к дому.

Сзади раздались два выстрела, и что-то ударило в подошву кроссовки, но Лероя это не остановило. Он прорвался сквозь ряд мусорных баков, загораживавших дорогу, и запрыгнул на пожарную лестницу.

– Какая все-таки идиотская мысль, – бормотал он, карабкаясь вверх.

На третьем этаже здания со стороны переулка не было ни одного окна, а лестница заканчивалась запертой металлической дверью без ручки.

– Глупо, глупо, – шептал Лерой, карабкаясь по выступу стены. Он ощупал карманы брюк и куртки – ни спичек, ни зажигалки у него не было. Внизу в переулок выбежали три фигуры, и Лерой чуть не расхохотался вслух. Со своего места на высоте тридцати футов он различил их бледные лица и вскинутые вверх руки с оружием. Все, дальше идти некуда.

Когда первая пуля просвистела мимо, осыпав его осколками, он прильнул всем телом к кирпичной стене. Вторая снова угодила в подошву его правой кроссовки, подбросив ногу вверх. Лерой почувствовал, как ступня тут же онемела, и уставился на черное отверстие, образовавшееся в его белой кроссовке.

– Шутите со мной, да? – спросил он неизвестно кого.

Стальная дверь вдруг открылась, и на площадку пожарной лестницы вышел мужчина в темном костюме с винтовкой. Лерой успел выхватить у него из рук винтовку и упереть приклад в горло так, что мужчина перегнулся через перила. Правую занемевшую ногу он быстро вставил в щель, чтобы дверь не закрылась. Выстрелов снизу пока не было, но Лерой видел, как агенты суетятся в переулке, выбирая точку прицела. Прижатый к перилам мужчина брызгал слюной и сопротивлялся, одной рукой царапая лицо нападавшего, а другой отталкивая приклад винтовки.

Лерой прижал его еще сильнее, так что тот едва сохранял равновесие.

– Спички есть? – прохрипел он. Сзади послышались шаги, и Лерой, не дождавшись ответа, запустил руку в карман пиджака мужчины и вытащил оттуда золотую зажигалку. – Слава богу, – произнес он вслух и отпустил своего пленника, который перевалился через перила и полетел вниз вместе с винтовкой.

Лерой распахнул дверь и вошел в здание как раз в тот момент, когда снизу снова раздались выстрелы.

– У тебя есть… – обратился было к нему другой белый с револьвером.

У окна стояли еще трое рядом с диковинными винтовками и телескопами на тяжелых треногах. Лерой заметил складные стулья, карточные столы, заваленные едой и уставленные пивными банками.

– Не двигаться! – заорал белый и направил ствол револьвера ему в грудь.

Но Лерой уже поднял руку и щелкнул зажигалкой, на мгновение ощутив тепло от крохотного язычка пламени.

«Повезло. Впервые за все это время», – успел подумать он и бросил зажигалку в открытый рюкзак с бутылками.

Энн Бишоп была в полуквартале от Ропщущей Обители, когда раздался оглушительный взрыв. Она не затормозила и продолжала двигаться вперед с постоянной скоростью пятнадцать миль в час, крепко сжимая руль «де Сото» и не сводя взгляда с дороги. Все окна третьего этажа заброшенного здания напротив Ропщущей Обители разлетелись на тысячу осколков и, переливаясь как снежинки, посыпались на мостовую. Тридцатью секундами позже весь третий этаж охватило пламя. Энн Бишоп остановилась рядом с Ропщущей Обителью и, следуя рефлексам, выработанным треть столетия назад, поставила машину на ручной тормоз.

Огонь тем временем разгорался все сильнее, отбрасывая оранжевое сияние на Ропщущую Обитель и прилегающую к зданию часть улицы. Из дома доносились разрозненные выстрелы. В пятидесяти ярдах от машины с полдюжины длинноногих фигур бегом пересекли улицу. Рядом с правым колесом «де Сото» ничком лежал парень с разбитой головой. Кровь медленно стекала с тротуара в канализационную канаву.

Из горевшего здания напротив раздался мощный треск, словно кто-то одновременно сломал сотни толстых сучьев. Время от времени оттуда доносились хлопки взрывавшихся боеприпасов, чем-то напоминавшие звук поджаривающегося попкорна. Кто-то кричал. Выли сирены. Но Энн Бишоп продолжала сидеть в машине, вцепившись в руль и глядя в пустоту. Она ждала.

Джентри быстро проскользнул в открытую заднюю дверь, держа «ругер» перед собой. Перевернутый стол служил хорошей защитой, и он воспользовался ею, тяжело опустившись на одно колено, чтобы оглядеться.

Старую кухню освещали две свечи – одна стояла на полке, другая, продолжая гореть, валялась на полу. Близнец по имени Г. Р. лежал мертвый в огромном камине, его куртка была распорота, и пух разлетелся по всей кухне. Больше в помещении никого не было. Узкая дверь, ведущая то ли в кладовку, то ли в какую-то маленькую комнату, была распахнута, загораживая обзор коридора.

Услышав шум, Джентри прицелился в дверь кладовки. Он поймал себя на том, что судорожно дышит ртом, рискуя получить перенасыщение кислородом, и задержал дыхание секунд на десять. Стрельба на улице стихла, и во внезапно наступившей тишине он различил слабое шуршание в темном углу позади себя. Не вставая с колена, Джентри поспешно развернулся и увидел, как из какой-то дыры выползает Марвин Гейл. Даже при тусклом свете было заметно, что лицо главаря банды выражает полную безучастность, зрачки закатились.

– Марвин! – окликнул его Джентри, и в то же мгновение ствол винтовки, которую до этого парень скрывал в тени, нацелился ему в голову.

Раздался сухой щелчок.

Джентри поднял «ругер», но Марвин снова выстрелил. И снова осечка.

Шериф взвел курок, затем перехватил его большим пальцем и не спеша опустил.

– Черт! – выругался он и прыгнул вперед. Марвин Гейл выронил винтовку и начал вылезать из своего убежища. Хотя он уступал Джентри в росте и весе, но был вдвое моложе, стремительнее и к тому же наделен дьявольской энергией. Джентри не стал рисковать и, прежде чем Марвин успел подняться на ноги, нанес ему сильнейший удар в висок револьвером. Марвин упал, перекатился на спину и замер.

Джентри присел рядом, нащупал его пульс, и в этот момент в дверях кладовки появился Винсент. Шериф выстрелил дважды – первая пуля попала в каменную стену, возле которой секунду назад стояла эта тварь, вторая врезалась в дверь кладовки. В коридоре послышались тяжелые шаги. Снаружи донесся приглушенный звук взрыва.

– Натали! – крикнул Джентри, выждал секунду и позвал снова.

– Я здесь, Роб! Будь осторожен, он… – голос Натали оборвался. Похоже, она была в конце коридора.

Джентри вскочил, обогнул стол и побежал на голос девушки.

Натали карабкалась по лестнице, пока хватало сил, рассчитывая, что в крайнем случае сможет ударить Винсента ногой в лицо, когда почувствовала на себе чей-то взгляд. Она заставила себя поднять голову.

На лестничной площадке стояла, улыбаясь, Мелани Фуллер. Вставная челюсть у нее вывалилась, и в тусклом свете язык ее казался черным, как запекшаяся кровь.

– Постыдилась бы, милочка, – прошепелявила старуха. – Прикрой свою наготу.

Натали вздрогнула и прижала к груди обрывки одежды. Голос старухи дребезжал, ее зловонное дыхание заполняло лестницу запахом разложения. Натали захотелось подползти ближе, чтобы сдавить эту морщинистую шею.

– Натали! – снова послышался голос Роба.

Девушка вцепилась в сломанную деревянную ступеньку. Где же Винсент? Она попыталась было предупредить Роба, но тут Мелани Фуллер спустилась на три ступеньки и дотронулась до ее плеча ногой в розовом тапочке:

– Тихо, дорогая!

Натали наконец увидела Джентри. Он двигался по коридору с поднятым револьвером. Заметив ее, он замер на месте.

– Натали! О господи! – Глаза его расширились от ужаса.

– Роб! – закричала она, пока ее сознание еще принадлежало ей. – Будь осторожен! Там белый ублюдок!..

– Успокойся, дорогая, – повторила Мелани Фуллер. Повернув голову, старуха безумными глазами уставилась на Джентри. – Я знаю, кто ты, – прошептала она, брызгая слюной. – Но я за тебя не голосовала.

Джентри окинул взглядом коридор, ведущий в гостиную и прихожую. Затем поставил ногу на нижнюю ступеньку и, прислонившись к стене, начал медленно поднимать револьвер.

Старуха покачала головой, и ствол «ругера» вдруг стал опускаться, словно под воздействием мощной магнетической силы, затем дернулся и замер, указывая прямо в лицо Натали.

– Да, сейчас, – шепотом приказала Мелани Фуллер.

По телу Джентри пробежала судорога, зрачки его расширились еще больше, лицо налилось кровью. Рука дрожала с такой силой, будто все нервные окончания сопротивлялись командам, поступавшим из агрессивного мозга. Джентри сжал рукоять револьвера и оттянул курок.

– Да, – повторила Мелани Фуллер.

На лбу шерифа выступила испарина, рубашка взмокла от пота, вздувшиеся жилы на шее и висках свидетельствовали о невероятном напряжении. По лицу было видно, что он борется с насилием над собой, не желая стать марионеткой в руках безумной старухи.

Натали не шевелилась. Она смотрела на эту мученическую гримасу и не видела ничего, кроме ярко-голубых глаз Роба Джентри.

– Это тянется слишком долго, – прошептала Мелани Фуллер и устало потерла свой морщинистый лоб.

Джентри отлетел назад, как если бы силач, с которым он соперничал в перетягивании каната, внезапно отпустил свой конец. Он врезался в стену, сполз на пол и выронил револьвер, хватая ртом воздух. На мгновение, когда их глаза встретились, Натали увидела на лице Роба выражение восторга.

И тут из гостиной появился Винсент. Приблизившись к Джентри, он дважды взмахнул ножом, и тот, охнув, прижал руки к горлу, будто желая соединить вместе края раны. В течение нескольких секунд казалось, что ему это удалось, но затем кровь хлынула фонтаном, заливая руки и грудь. Джентри повалился на бок, мягко уткнувшись головой и плечом в пол. Он продолжал смотреть на Натали, пока глаза его не закрылись – медленно и плавно, как у засыпающего ребенка. Мощное тело пару раз дернулось и затихло навсегда.

– Нет! – закричала Натали и вскочила. Она кубарем скатилась с лестницы, больно ударившись левой рукой о нижнюю ступеньку, так что в плече у нее что-то хрустнуло. Но она уже не обращала внимания ни на боль, ни на щупальца, продолжавшие трепетать в ее сознании, как мотыльки, бьющиеся о стекло, ни на второй удар, когда она перекатилась через ноги Роба.

Думать было некогда. Ее тело действовало инстинктивно, исполняя то, что она приказала ему давным-давно, еще до того, как вскочила.

Винсент стоял и размахивал руками, пытаясь сохранить равновесие после того, как Натали врезалась в него. Чтобы нанести удар ножом, ему нужно было развернуться.

Не мешкая ни секунды, Натали перевернулась на спину, нащупала правой рукой тяжелый «ругер» как раз там, куда он должен был отскочить, и, подняв его, выстрелила подонку прямо в открытый рот.

От силы удара Винсент буквально взлетел в воздух, врезавшись в стену на высоте семи футов от пола, и сполз по ней, оставляя широкий кровавый след.

Не успев прийти в себя, Натали заметила, что Мелани Фуллер стала медленно спускаться, шаркая ногами по скрипучим деревянным ступенькам. Она попробовала встать, но сильная боль во всем теле не давала ей это сделать. Тогда она подняла револьвер и сквозь слезы, застилавшие глаза, прицелилась в Мелани Фуллер.

Старуха была от нее на расстоянии всего пяти футов. Натали ждала, что мерзкие щупальца вот-вот проникнут в ее сознание, заставят опустить револьвер, но ничего не происходило. Она нажала на курок – раз, два, три… Выстрела не было.

– Всегда надо считать патроны, милочка, – прошипела старуха. Она преодолела последние две ступеньки, перешагнула через ноги Натали и неуверенной походкой направилась к двери. У порога она обернулась: – До свидания, Нина. Мы еще встретимся.

Прямо в халате и тапочках Мелани Фуллер вышла на улицу, освещенную пламенем пожара, и исчезла.

И тогда Натали выронила револьвер и разрыдалась. Подобравшись к Джентри, она освободила его тело из-под Винсента и прижала окровавленную голову к груди. Остатки ее одежды, пол, все вокруг тут же пропиталось кровью. «Господи, ну за что?! Почему я всех теряю?» Ей хотелось громко кричать от нестерпимой боли утраты, разрывавшей сердце.

Когда Сол Ласки и Джексон вошли в дом минут через пять, подгоняемые пламенем пожара, ревом сирен и возобновившейся перестрелкой на улице, они увидели Натали все так же сидящей на полу. Голова шерифа покоилась у нее на коленях, она гладила его волосы и что-то еле слышно напевала ему.

Глава 34

Мелани

Мне очень не хотелось покидать Ропщущую Обитель, но другого выбора у меня в тот момент практически не было. Все вокруг вышло из-под контроля; цветные избрали Новый год, чтобы устроить одну из своих бессмысленных потасовок, о которых я столько читала. Еще два-три десятилетия назад подобных вещей просто не могло бы произойти, но все резко изменилось после агитации за так называемые «гражданские права негров». Отец всегда говорил, что стоит неграм уступить дюйм, они потребуют ярд, а потом отхватят и милю.

Чернокожая девица, которая выглядела бы вполне привлекательно, если бы не прическа, почти убедила меня в том, что ее послала Нина, пока я не разгадала ее уловку. Об этом мне сказали голоса. В тот последний день они звучали особенно громко. Признаюсь, я с трудом сосредоточивалась на менее важных вещах, ибо пыталась хорошенько расслышать то, что мне говорили голоса детей – несомненно, мальчика и девочки со странным, похоже, британским акцентом.

Кое-что звучало вполне разумно. Они предупреждали меня о пожаре, мосте, реке и шахматной доске. Возможно, эти вещи имели отношение к их собственным жизням, каким-то роковым образом участвуя в их юных судьбах. Но предупреждения о Нине я слышала совершенно отчетливо.

В конце концов, эти двое так называемых Нининых посланцев, прибывших сюда из Чарлстона, оказались не более чем неприятным недоразумением. Я сожалела о потере Винсента, но, по правде говоря, он уже полностью выполнил свою задачу. Я плохо помню последние моменты в Ропщущей Обители, потому что у меня страшно разболелась правая часть головы. Когда Энн складывала вещи, еще до того, как заехать за мной, я заставила ее взять лекарства. Неудивительно, что мой полиартрит и застарелая мигрень повели себя таким образом в сыром, холодном и негостеприимном северном климате.

Когда я вышла из Ропщущей Обители, Энн перегнулась через переднее сиденье и открыла мне дверцу своей старенькой машины. Здание на противоположной стороне улицы горело – несомненно, это было делом рук черномазых бездельников. В свое время, когда меня посещала миссис Ходжес и начинала причитать о последних зверствах на севере, она неизменно указывала, что те, кто считались бедным, голодающим и подвергающимся дискриминации меньшинством, при первой же возможности крали дорогие телевизоры и модную одежду. Она считала, что цветные, будучи рабами, обкрадывали белых и продолжают делать это до сих пор. То было одним из немногих здравых суждений пронырливой старухи, с которым я соглашалась.

На заднем сиденье «де Сото» стояли три чемодана. В самом большом была сложена моя одежда, в среднем – наличные деньги и собранные Энн ценные бумаги, в самом маленьком – одежда и личные вещи Энн. Моя соломенная сумка тоже была там. На полу лежала двенадцатизарядная винтовка, которую Энн держала у себя дома.

– Поехали, дорогая, – промолвила я и устало откинулась на спинку.

Энн Бишоп вела машину по-старушечьи. Мы оставили позади Ропщущую Обитель и горящее здание напротив и двинулись на северо-запад по Джермантаун-стрит. Оглянувшись, я заметила, что там, где от Джермантаун отходит Квин-лейн, происходит какая-то стычка. На перекрестке стояли фургон и два низких несимпатичных автомобиля. Полиции видно не было.

Мы миновали Пенн-стрит, когда два фургона торгового вида выехали на середину улицы и перегородили нам дорогу. Я заставила Энн свернуть на левый тротуар и проскочить мимо. Из фургонов высыпало несколько человек, потрясая оружием, но тут же их внимание отвлек парень, который, повинуясь моему приказу, развернулся и стал палить из револьвера в своих напарников.

Все это была какая-то неразбериха. Если они приехали арестовывать цветных бездельников, пусть бы и занимались этим, оставив в покое двух пожилых белых леди.

Мы добрались до Рыночной площади, где, несмотря на темноту, я разглядела силуэт бронзового солдата-янки, высившегося на своем постаменте. Еще в первый наш выезд Энн сообщила мне, что гранитная глыба была привезена из Геттисберга. Я вспомнила: ведь генерал Ли отступал под дождем, он потерпел поражение, но не был повержен, с ним в целости и сохранности остались честь и гордость конфедератов. И это воспоминание тоже наполнило меня гордостью и заставило более оптимистично взглянуть на ситуацию – поле боя я покидала временно, сдаваться я не собиралась.

Нам навстречу, мигая маяками, с воем проносились пожарные машины, полицейские автомобили. А позади, набирая скорость, нас догонял один из фургонов и седан темного цвета. Я обернулась. На крышах машин крутились мигалки.

– Поворачивай налево, – распорядилась я.

Энн круто развернулась, и я достаточно близко увидела лицо шофера пожарной машины. Закрыв глаза, я нашла в себе силы и послала приказ. Пожарная машина заскрежетала тормозами, крутанулась вокруг площади, перескочила через трамвайные рельсы и врезалась в догонявший нас фургон. Тот опрокинулся и замер колесами вверх. Я успела заметить, как темный седан метнулся в сторону, чтобы объехать красную пожарную машину, перегородившую площадь, но мы уже неслись прочь от этого «случайного» дорожного происшествия.

Труднее всего было заставить Энн ехать со скоростью тридцать миль в час. Пришлось собрать всю свою волю, чтобы она вела машину так, как мне нужно. На самом же деле именно ее глазами я видела проносившиеся мимо дома, ее ушами слышала шум моторов и замечала, как разъезжаются в разные стороны редкие встречные машины.

Улицы Джермантауна не были приспособлены для езды на «де Сото» выпуска 1953 года со скоростью восемьдесят пять миль в час. Из переулка вслед за нами вынырнула зеленая машина. Над головой время от времени раздавался рев вертолета. Я заставила Энн круто свернуть в сторону и увеличить скорость. Внезапно по правому заднему стеклу пошли трещины, и оно с грохотом обрушилось внутрь салона. Обернувшись, я успела заметить две дыры размером с мой кулак.

Когда мы приближались к Горной улице, на тротуаре появился негр без пальто, который брел, качаясь из стороны в сторону. Перед самым носом зеленой машины он вдруг выскочил на проезжую часть и бросился под колеса. Я увидела в зеркальце заднего вида, как машину занесло вправо, она врезалась в бордюр, перевернулась в воздухе и въехала в стеклянную витрину «Макдоналдса».

Я порылась в ящике для перчаток в надежде найти карту Филадельфии, ни на мгновение не выпуская из-под контроля Энн. Мне нужно было выбраться на скоростное шоссе, чтобы покинуть этот кошмарный город, и, хотя нам то и дело попадались дорожные указатели, я понятия не имела, какую дорогу выбрать.

Через разбитое стекло в машину врывался страшный шум двигателей низко нависшего над нами огромного вертолета. В свете проносившихся мимо фонарей я даже различила пилота в глубине кабины и мужчину в бейсбольной кепке, высунувшегося из окна. На губах его играла маниакальная улыбка, он что-то держал в руках.

Я заставила Энн свернуть вправо на уходившую вверх эстакаду. Левое колесо «де Сото» забуксовало на мягкой обочине, и в течение нескольких секунд я была полностью поглощена тем, чтобы пробудить к жизни заглохший мотор и спасти нас от катастрофы.

Пока мы совершали объезд бесконечной развязки, вертолет продолжал реветь у нас над головами. На долю секунды на левой щеке Энн появилась красная точка. Я тут же заставила ее выжать акселератор до упора, и старая машина рванула вперед. Точка исчезла, но что-то врезалось в левую часть заднего бампера.

Нас вынесло на высокий мост через реку. Мне совершенно не нужен был мост, мне нужна была скоростная автострада.

Вертолет теперь летел так низко, что, казалось, он вот-вот сядет на крышу машины и раздавит нас своей тушей. На мгновение красный свет ослепил меня, и я заставила Энн вильнуть влево и прижаться к «фольксвагену», используя его в качестве прикрытия. Водитель «фольксвагена» внезапно упал на руль, а его машина на скорости врезалась в перила правого ограждения моста. Вертолет переместился еще ниже, умудряясь маневрировать на бешеной скорости.

Мост кончился. Энн резко свернула влево, и мы вылетели на автостраду, едва не врезавшись в огромный фургон, который непрерывно сигналил нам. Указатель впереди сообщал, что мы въезжаем на федеральную дорогу. В разные стороны от нее шли четыре пустых ответвления, освещенные ртутными лампами. Вертолет пронесся над «де Сото», ослепив нас красными и зелеными огнями, сделал круг и завис в ста ярдах впереди. На таком открытом пространстве мы представляли для него слишком легкую добычу, как металлические утки в конце длинного тира.

Машина взвизгнула тормозами, закрутилась на месте, и мы вылетели на узкую, без всяких указателей дорогу. Она вела на юго-восток, вниз под эстакаду, обозначенную на карте как скоростное шоссе. Дорога – это слишком громко сказано, скорее она напоминала посыпанную гравием широкую колею. Фары нашей машины выхватывали из темноты железобетонные опоры эстакады. Платье и свитер Энн пропитались потом, я обратила внимание на весьма странное выражение ее лица. Вертолет по-прежнему не покидал нас, он как фантом возник над железнодорожным полотном, идущим параллельно шоссе. Мелькавшие мимо опоры усиливали ощущение скорости. Наш древний спидометр заклинило на отметке сто миль в час.

Впереди гравиевая дорога обрывалась, а вверху раскинулась целая сеть автомобильных развязок, поддерживаемая колоннами и опорами. Мы оказались в настоящем железобетонном лесу.

Я следила за тем, чтобы Энн не нажимала на тормоз, и мы проехали расстояние с половину футбольного поля, подняв облако пыли, которое скрыло нас из виду. Когда пыль осела, наша машина остановилась менее чем в ярде от огромной опоры размером с небольшой домик. Осторожно объехав ее, мы вынырнули из-под одного моста и тут же нырнули под укрытие другого. Развязка вверху состояла по меньшей мере из пятнадцати дорог. Я заставила Энн проехать еще ярдов пятьдесят и притормозить у бетонного островка. Она выключила двигатель и фары – мне необходимо было отдохнуть.

Мы были как мыши, загнанные в какой-то причудливый храм. Огромные колонны вздымались здесь на высоту пятьдесят футов, а дальше – на восемьдесят и еще выше у основания трех мостов, перекинутых через темные воды реки Шилкил. Вокруг царила полная тишина, если не считать приглушенного гула моторов над головой да свистков поезда. Я досчитала до трехсот, и только после этого у меня появилась надежда, что вертолет потерял нас из виду.

Но я ошиблась в своих расчетах. Адская машина зависла под самым высоким мостом, прорезав пространство перед собой лучом прожектора. Вертолет летел очень медленно, чтобы лопасти винта не приближались к платформам и опорам, а фюзеляж его разворачивался то влево, то вправо, как голова осторожного кота.

Луч прожектора обнаружил нашу машину и безжалостно замер, пригвоздив нас к месту. Я мысленно приказала Энн выбраться из машины, и она как-то неуклюже пристроила винтовку на крыше «де Сото».

Велев ей выстрелить, я сразу поняла свою ошибку – вертолет находился пока на недоступном расстоянии.

Отдача от выстрела отбросила Энн назад, винтовка взлетела в воздух и обрушилась на нее сверху. Когда пуля, выпущенная из вертолета, врезалась в ветровое стекло нашей машины, отчего оно разлетелось на мельчайшие осколки, я уже лежала на полу «де Сото», прикрыв голову руками.

Энн удалось подняться, доковылять до машины и левой рукой включить зажигание. Правая рука у нее уже ни на что не годилась и висела плетью. Мы помчались прямо под брюхом вертолета, как доведенные до отчаяния мыши, шныряющие между лапами разъяренного кота, вверх по гравиевой дороге к темному мосту, немного отдалившись от берега реки.

Вертолет следовал за нами, но голые деревья вдоль обочины как-то защищали нас. Машина взлетела на холм, справа остались изгибающиеся к югу скоростные шоссе, слева оказались железная дорога и река. Выбора у нас не было: вертолет висел прямо над нами, деревья здесь росли слишком редко, чтобы за ними можно было укрыться, а «де Сото» не мог преодолеть крутой спуск вниз, где в сотне ярдов виднелась автострада.

Мы свернули влево и ринулись к темному мосту. Перед ним машина резко затормозила. Это был железнодорожный мост, к тому же очень старый. По обеим его сторонам тянулось низкое каменное и металлическое ограждение, узкоколейка с прогнившими шпалами и ржавыми рельсами висела в темноте над водой.

Нам не стоило туда ехать. Дорога была слишком узкой, слишком открытой, и, учитывая помехи, двигаться по ней можно было только на малой скорости.

Мы простояли на месте не более двадцати секунд, но этого оказалось достаточно. Вверху раздался оглушительный рев, сопровождаемый тучами пыли, и я пригнула голову, когда тяжелая масса закрыла собой все небо. Почти одновременно на приборной доске и руле появились пять дырок. Выстрелы продырявили тело Энн Бишоп, она несколько раз дернулась, и все было кончено.

Я открыла дверь и бросилась вон из машины. Одна из тапочек соскочила с ноги и откатилась в заросли кустарника. Халат и ночная сорочка раздулись, как паруса, от того урагана, который устроили лопасти вертолета. Он пролетел почти над моей головой и исчез за линией холмов.

Я поковыляла по деревянным шпалам прочь от моста. За холмами, в отраженном свете скоростной автострады, я различила темный массив парка Феермаунт. Энн рассказывала мне, что этот самый большой городской парк в мире занимает более четырех тысяч акров и тянется вдоль реки. Если бы мне удалось до него добраться…

Вертолет начал подниматься над макушками деревьев, как паук, карабкающийся вверх по своей паутине. Плавно спустившись, он начал приближаться ко мне. Я увидела, что из бокового окна потянулся тонкий красный лучик, рассекавший пыльный воздух.

Повернувшись, я поплелась обратно к мосту, к брошенной машине Энн. Это было именно то, чего они хотели от меня.

Сквозь кустарник вниз к берегу вела крутая тропа. Я свернула на нее, поскользнулась, потеряла вторую тапку и тяжело рухнула на холодную сырую землю. Вертолет проревел надо мной, завис на высоте пятидесяти футов над рекой и принялся ощупывать прожектором берег. Спотыкаясь, я начала снова спускаться, потом упала и футов двадцать катилась вниз, чувствуя, как ветви деревьев и кустарник обдирают мне кожу.

Прожектор вновь отыскал меня, и я зажмурилась от его ослепительного света. О, если бы мне удалось использовать пилота!..

И тут пуля вонзилась в подол моего халата. Я упала на четвереньки и поползла вдоль склона. Вертолет не отставал.

Нет, там была не Нина. Тогда кто же? Я спряталась за трухлявым бревном и разрыдалась. Две пули подряд вонзились в дерево. Я постаралась свернуться в тугой комок. Голова ужасно болела, халат и ночная рубашка были в грязи.

Вертолет висел надо мною рядом с мостом и вращался вокруг собственной оси. Подняв голову, я сосредоточила все свое внимание на этой дьявольской машине и ее пассажирах и, преодолевая нестерпимую головную боль, направила туда луч своей воли с небывалой ранее решимостью.

Все безрезультатно. В кабине находились двое мужчин. Пилот был нейтралом, а другой сам обладал Способностью… Нет, это был не Вилли, хотя такой же сильный и кровожадный. Не зная и не видя его, я не могла оспорить его Способность настолько, чтобы использовать его. Он же вполне мог меня убить.

Я поползла дальше к каменной арке опоры, которая виднелась в двадцати футах впереди. Пуля вгрызлась в землю в десяти дюймах от моей руки. Пятясь назад, я попробовала вернуться на узкую тропу в кустарнике, и следующая пуля едва не попала мне в пятку.

Я припала к земле, прислонилась спиной к бревну и закрыла глаза. Пуля прошила трухлявое дерево рядом с моим позвоночником. Еще одна, разбрызгивая грязь, угодила между ног. И все-таки я доползла до машины.

Энн получила четыре пули. Одна попала ей в желудок и прошла насквозь, другая сломала ребро и руку, третья задела правое легкое и застряла под лопаткой, а четвертой был срезан язык и выбита большая часть зубов. Да, Энн была мертва, но она мне еще нужна. Чтобы использовать ее, я должна была претерпеть всю боль, обрушившуюся на нее. Стоило поставить какой-нибудь заслон, и она бы ускользнула от меня. Но я еще не могла позволить ей умереть. У меня оставалась для нее последняя задача.

Зажигание было включено, машина стояла на нейтральной передаче. Для того чтобы привести ее в движение, Энн нужно было просунуть голову сквозь разбитый руль и остатками зубов повернуть переключатель скоростей. Тормоз она сняла, следуя многолетней привычке, – с этой целью я использовала ее колено.

Зрение она утратила, но, зажмурившись, силой собственной воли я заставила его вернуться. Обломки кости, торчавшие из правой скулы, заслоняли ей обзор. Хотя это не имело значения. Она положила свои изуродованные руки на обшитый пластиком руль.

Я открыла глаза. Красная точка плясала на засохшей траве рядом со мной, вот она нашла мою руку и переместилась мне на лицо. Трухлявое бревно разлетелось в мелкие щепки. Моргнув, я постаралась отогнать надоедливое пятно.

Даже сквозь рев вертолета было слышно, как заработал двигатель «де Сото», и машина рванула вперед через ограждение. Я подняла глаза как раз в тот момент, когда две фары взметнулись вверх, а потом нырнули вниз, и «де Сото» 1953 года выпуска почти вертикально начал падать с обрыва.

Пилот был умен, очень умен. Вероятно, боковым зрением он успел что-то заметить и среагировал почти мгновенно. Мотор вертолета взревел, и фюзеляж круто нырнул вперед, разворачиваясь к открытому пространству реки. Падавшая машина Энн задела лишь край лопасти винта.

Но этого было достаточно. Красная точка исчезла из виду, раздался чудовищный скрежет металла. Вся вращательная энергия винта вертолета словно передалась фюзеляжу, его развернуло несколько раз, и, наконец, машина врезалась в каменную арку железнодорожного моста.

Вертолет не загорелся и не взорвался. Груда искореженной стали, пластика и алюминия безмолвно рухнула в реку, с плеском исчезнув под водой не далее чем в десяти футах от того места, где только что исчез «де Сото».

Течение было очень сильным. Еще несколько секунд прожектор вертолета продолжал гореть. Я следила, как мертвая машина погружается все глубже и глубже, относимая вниз по реке с такой скоростью, что даже трудно себе представить. Затем свет погас, и темные воды сомкнулись над корпусом, как грязный саван.

Силы мои были на исходе, и мне потребовалось, по меньшей мере, полчаса, прежде чем я смогла встать.

Вокруг повисла тишина, нарушаемая лишь слабым плеском реки и отдаленным монотонным гулом невидимой автострады.

Спустя некоторое время я отряхнула со своей сорочки приставшие ветки и пыль, потуже затянула пояс халата и начала медленно взбираться вверх по тропе.

Глава 35

Филадельфия

Четверг, 1 января 1981 г.

За час до завтрака детям позволили выйти из дому поиграть. Утро было холодным, но ясным, солнце медленно поднималось над деревьями, словно цеплявшимися за него своими голыми ветками. Трое ребятишек, смеясь, бегали по длинному склону, который вел к лесу и дальше, к реке. Старшей, Таре, всего три недели назад исполнилось восемь лет. Элисон было шесть. Рыжему Джастину должно исполниться пять в апреле.

Их смех и крики отдавались эхом от поросшего лесом холма. Когда из-за деревьев появилась старая леди и направилась к ним, все трое замерли.

– Почему вы до сих пор в халате? – поинтересовалась Элисон.

Женщина остановилась и улыбнулась.

– О, сегодня такое солнечное утро, что мне захотелось пройтись, прежде чем одеться, – проскрипела она странным голосом.

Дети понимающе закивали. Им часто хотелось поиграть на улице в пижамах.

– А почему у вас нет зубов? – осведомился Джастин.

– Замолчи, – поспешно оборвала его Тара. Джастин опустил глаза, переминаясь с ноги на ногу.

– Где вы живете? – спросила старуха.

– Мы живем в замке. – Элисон указала на высокое старинное здание из серого камня, стоявшее на холме. Вокруг него простирались сотни акров парковых угодий. Узкая полоска асфальта вилась вдоль склона, уходя в лес.

– Наш папа помощник лесничего, – пропела Тара.

– Правда? – снова улыбнулась незнакомка. – Ваши родители сейчас дома?

– Папа еще спит, – сказала Элисон. – Они с мамой вчера поздно легли после новогоднего вечера. Мама проснулась, но у нее болит голова, и она отдыхает перед тем, как готовить завтрак.

– У нас будут французские тосты, – сообщил Джастин.

– И мы будем смотреть Парад Роз, – добавила Тара. Женщина улыбнулась и глянула на дом. Десны у нее были бледно-розового цвета.

– Хотите покажу, как я умею кувыркаться? – Джастин схватил ее за руку.

– Умеешь кувыркаться? – переспросила она. – Конечно же хочу.

Малыш расстегнул куртку, встал на колени и неуклюже перевернулся вперед, упав на спину и подняв кроссовками грязные брызги.

– Видели?

– Браво! – Пожилая леди захлопала в ладоши и снова пристально взглянула на дом.

– Я – Тара, – сообщила старшая девочка. – Это – Элисон. А Джастин еще ребенок.

– Я не ребенок! – заявил Джастин.

– Нет, ребенок, – возразила Тара. – Ты младше всех, поэтому ты – ребенок. Мама так говорит.

Джастин сердито нахмурился и снова взял за руку пожилую леди.

– Вы хорошая, – сообщил он.

Та небрежно погладила его по голове свободной рукой.

– А у вас есть машина? – поинтересовалась незнакомка.

– Конечно, – ответила Элисон. – У нас есть «Бронко» и «Синий овал».

– Синий овал? – Старуха удивленно подняла брови.

– Она имеет в виду синий «вольво», – пояснила Тара, качая головой. – Это Джастин его так называет, а теперь и папа с мамой. Они считают, что это смешно. – И она состроила гримасу.

– А кто-нибудь еще в доме есть?

– Да, – откликнулся Джастин. – Должна была приехать тетя Кэрол, но она вместо этого поехала в какое-то другое место. А папа сказал, что слава богу, от нее только одни хлопоты…

– Тихо ты! – снова оборвала мальчика Тара и хлопнула его по руке.

Джастин спрятался за спину леди в халате.

– Вам, наверное, скучно одним в замке? – предположила та. – А вы не боитесь грабителей или каких-нибудь нехороших людей?

– Нет. – Элисон бросила камень в сторону отдаленных деревьев. – Папа говорит, что парк – это самое безопасное место для детей во всем городе.

Джастин заглянул в лицо незнакомке.

– А что у вас с глазом?

– У меня болела голова, дорогой, – пояснила она и провела дрожащей рукой по лбу.

– Как у мамы, – кивнула Тара. – Вы тоже вчера ходили на новогоднюю вечеринку?

Старуха обнажила десны и снова посмотрела на дом.

– Помощник лесничего – это звучит очень важно, – промолвила она.

– Да, – согласилась Тара.

Ее брат и сестра уже утратили интерес к разговору и убежали играть в пятнашки.

– У твоего отца есть что-нибудь, чтобы защищать парк от плохих людей? Что-нибудь вроде пистолета?

– Конечно же, у него есть, – бодро отозвалась девочка. – Но нам не разрешают с ним играть. Он держит его на полке в шкафу. А в столе у него еще лежат патроны в синей и желтой коробках.

Дети снова обступили незнакомку, прервав свою игру.

– А хотите, я вам спою? – предложила Элисон, отдышавшись.

– Конечно, дорогая.

Скрестив ноги, дети уселись на траву. За их спинами оранжевое солнце наконец выпуталось из обрывков утреннего тумана и, отделившись от ветвей, выплыло в холодное лазурное небо.

Элисон выпрямилась, сложила руки и пропела три куплета «Хей, Джуд» группы «Битлз». Каждая нотка, каждый звук звучали так же чисто и пронзительно, как иней на траве, сверкавший в щедром утреннем свете. Закончив, она улыбнулась, и дети замерли в тишине.

На глазах старухи выступили слезы.

– А теперь я бы очень хотела познакомиться с вашими родителями, – тихо промолвила она.

Элисон взяла ее за одну руку, Джастин – за другую, а Тара двинулась вперед, указывая дорогу. Когда они дошли до мощенной плитами дорожки, старуха вдруг поднесла руку к виску и отвернулась.

– Вы не пойдете? – спросила Тара.

– Возможно, позже, – странным голосом ответила женщина. – У меня вдруг страшно разболелась голова. Может, завтра.

Под взглядами детей она сделала несколько неуверенных шагов в сторону от дома, слабо вскрикнула и упала на замерзшую клумбу. Они подбежали к ней, Джастин потряс ее за плечо. Лицо старухи посерело и исказилось в страшной гримасе. Левый глаз полностью закрылся, в правом виднелся лишь белок. Она тяжело дышала, высунув язык, как собака. С подбородка свисала длинная струйка слюны.

– Она умерла? – с придыханием, шепотом спросил Джастин.

Тара закусила губу.

– Нет. Не думаю. Не знаю. Пойду позову папу. – Она повернулась и бросилась бегом к дому.

Элисон секунду помешкала и тоже побежала вслед за старшей сестрой.

Джастин опустился на колени и приподнял руку пожилой леди. Та была холодна как лед.

Когда из дома на холме появились взрослые, они увидели, что их сын стоит на коленях на клумбе, гладит руку старухи в розовом халате и повторяет:

– Не умирай, добрая тетя. Пожалуйста, не умирай.

Книга третья

Эндшпиль

Очнувшись, наступленье мрака,

А не рассвет я ощутил.

Джерард Мэнли Хопкинс

Глава 36

Дотан, штат Алабама

Среда, 1 апреля 1981 г.

Всемирный Библейский центр в пяти милях к югу от Дотана состоял из двадцати трех белоснежных зданий, раскинувшихся более чем на ста шестидесяти акрах. Молитвенный дворец находился в огромном здании из гранита и стекла. Полы повсюду были устланы коврами. Амфитеатр одновременно вмещал шесть тысяч правоверных, которые могли с полным комфортом предаваться духовному совершенствованию в помещениях, оснащенных кондиционерами. Каждый золотой кирпич на бульваре Вероисповедания олицетворял пожертвование в пять тысяч долларов, серебряный – в одну тысячу и белый – в пятьсот долларов. Прибывая по воздуху, иногда в одном из трех вертолетов центра, гости взирали сверху на бульвар, напоминавший огромную белую челюсть, с вкраплениями золотых и серебряных коронок. С каждым годом оскал становился все шире и приобретал все больше золотых зубов.

Напротив Молитвенного дворца на бульваре расположилось длинное низкое здание внешних связей центра, которое можно было бы по ошибке принять за большую фабрику компьютеров или исследовательскую лабораторию, если бы не шесть огромных спутниковых тарелок на крыше. Круглосуточные телевизионные программы, транслируемые через один или более спутников кабельными компаниями, телестанциями и церковным телевидением, по утверждению центра, смотрели сто миллионов зрителей более чем из девяноста стран. Здесь был также современный печатный цех, студия звукозаписи и четыре компьютера, постоянно подключенных в общую сеть Всемирного центра информации евангелистов.

Там, где заканчивался серебряно-золотой оскал и бульвар Вероисповедания выходил из зоны повышенной охраны и превращался в окружную дорогу 251, располагались Библейский колледж Джимми Уэйна Сапера и его же школа христианского бизнеса. В этих неаккредитованных заведениях обучались восемьсот студентов, из них шестьсот пятьдесят постоянно проживали в жестко разграниченных корпусах: Западном – Роя Роджерса, Восточном – Дейла Эванса и Южном – Адама Смита.

В других зданиях с бетонными колоннами и гранитными фасадами, напоминавшими нечто среднее между современной протестантской церковью и мавзолеем, трудились легионы служащих. Они занимались административной деятельностью, службой безопасности, транспортом, внешними связями и финансами. Всемирный Библейский центр хранил в тайне суммы своих доходов и расходов, но было известно, что его комплекс, завершенный в 1978 году, обошелся более чем в сорок пять миллионов долларов. Также ходили слухи, что в центр еженедельно поступает в качестве пожертвований около полутора миллионов долларов.

Предвидя быстрый финансовый рост, Всемирный Библейский центр планировал открытие целой сети христианских магазинов, организацию отелей для отдыха и строительство Библейского увеселительного парка в Джорджии, который должен был обойтись в сто шестьдесят пять миллионов долларов.

Хотя Библейский центр являлся некоммерческой религиозной организацией, христианские предприятия создавались с целью будущей коммерческой экспансии, чтобы прибрать к рукам и торговлю. Президентом Библейского центра, его председателем и единственным членом совета директоров религиозных предприятий являлся преподобный Джимми Уэйн Саттер.

Надев свои очки в золотой оправе, Джимми Саттер улыбнулся в третью камеру.

– Я всего лишь скромный сельский проповедник, – елейным голосом начал он, – все эти финансовые и правовые вопросы для меня ничего не значат…

– Джимми, – тут же подхватил его приспешник, грузный мужчина в очках в роговой оправе, с отвисшими щеками, которые начинали дрожать, когда он возбуждался, как это случилось сейчас – Я уверен, что расследования службы внутренних доходов, налоговых служб, эти преследования Федерального совета церквей – все это, бесспорно, дело рук врага рода человеческого…

– …Но я знаю, что такое преследования, – продолжил Саттер, возвышая голос и слегка улыбаясь, чувствуя, что камера продолжает держать его в объективе. Он заметил, как удлинились линзы, когда все три камеры переключились на представителя Европейского таможенного союза. Тим Макинтош, режиссер программы, был хорошо знаком с Сапером, за восемь лет они вместе сделали десять тысяч программ. – И я распознаю зловоние дьявола, когда сталкиваюсь с ним. Конечно, это происки, козни дьявола. Ему ведь ничего так не хотелось, как поставить преграду слову Божьему… Это его мечта – использовать правительство, чтобы не дать слову Иисуса Христа проникнуть к тем, кто взывает к Нему о помощи, кто просит у Него прощения и ищет у Него спасения…

– И эти… эти преследования настолько очевидно являются делом его рук, – подхватил второй приспешник.

– Но Иисус не покидает свой народ в часы бедствий! – возопил Джимми Уэйн Саттер. Теперь он расхаживал взад-вперед, размахивая шнуром от микрофона, словно волочил за хвост самого Сатану. – Иисус за нас… Иисус поддерживает нас и нашу игру и презирает князя Тьмы и его аспидов…

– Аминь! – воскликнула растолстевшая бывшая телезвезда, сидевшая в кресле. Год назад Иисус излечил ее от рака груди во время телевизионного сеанса в живом эфире.

– Слава Иисусу! – добавил с дивана усатый тип. За последние шестнадцать лет он уже издал девять книг о скором конце света.

– Иисус не замечает этих правительственных бюрократов. – Саттер чуть ли не выплюнул эту фразу. – Как благородный лев, не обращающий внимания на укус блохи!

– С нами Бог! – пропел когда-то известный певец, выпустивший свой последний хит в 1957 году. Похоже, все трое пользовались одним и тем же лаком для волос и одевались в одном и том же магазине.

Саттер остановился, подтянул шнур микрофона и повернулся к аудитории. Декорация, по телевизионным стандартам, была грандиозной, она выглядела даже шикарнее, чем большинство бродвейских постановок, – зрители располагались на трех уровнях, покрытых красными и синими коврами и украшенных букетами живых белых цветов. Верхняя площадка, используемая в основном для вокальных номеров, напоминала террасу, огражденную сзади тремя стрельчатыми окнами, за которыми сиял вечный восход или закат. На средней площадке потрескивал камин, который горел даже тогда, когда температура воздуха в Дотане поднималась до тридцати градусов в тени, а вокруг него располагалась сцена для интервью и бесед с позолоченными диваном, креслами и письменным столом эпохи Людовика XIV. За ним обычно восседал преподобный Джимми Уэйн Саттер на резном стуле с высокой спинкой, таком же величественном, как трон Цезаря Борджиа.

Преподобный Саттер спустился на самую нижнюю площадку, представляющую собой полукруглую сцену, покрытую коврами, что позволяло режиссеру давать общие планы дальними камерами, показывая главу Библейского центра на фоне шестисот человек аудитории. Эта студия обычно использовалась для съемок ежедневной программы «Библейское шоу в час завтрака». Сейчас же здесь шла запись более длинной передачи – «Библейская встреча с Джимми Уэйном Саттером». Программы, предполагавшие больший состав участников или большую аудиторию, записывались в Молитвенном дворце.

– Я всего лишь скромный провинциальный проповедник, – снова произнес Саттер, переходя на доверительный тон, – но с Божьей помощью и с вашей помощью все испытания и беды останутся позади. С Божьей и вашей помощью мы переживем эти дни преследований и гонений, и слово Господа зазвучит еще громче, сильнее и яснее, чем прежде.

Он промокнул вспотевший лоб шелковым носовым платком.

– Но чтобы мы выжили, дорогие друзья, чтобы мы могли и дальше доносить до вас послание Господа, выраженное в его евангелиях, нам нужна ваша помощь. Нам нужны ваши молитвы, ваши негодующие письма в адрес правительственных бюрократов, преследующих нас, ваши подношения любви… Нам нужно все, что вы можете дать во имя Христа. Вы должны помочь нам доносить до людей слово Господа. Мы верим, что вы не подведете нас. А пока вы надписываете конверты, разосланные вам в этом месяце Крисом, Кеем и братом Лайлом, давайте послушаем Гейл и ансамбль «Евангелические гитары» с нашими библейскими певцами, которые напоминают вам: «Нет необходимости понимать, нужно просто держать Его за руку…»

Помощник режиссера пальцами отсчитал Саттеру четыре секунды и зажег лампочку, когда нужно было снова вступать после музыкальной паузы. Преподобный опустился за письменный стол, кресло рядом с ним пустовало. На диване же оказалось слишком много людей.

Саттер с вальяжным и даже несколько игривым видом улыбнулся в объектив второй камеры.

– Друзья, говоря о силе Господней любви, силе вечного спасения и даре возвращения к жизни во имя Иисуса, мне особенно приятно представить нашего следующего гостя. Много лет он блуждал в паутине греха Западного побережья, о которой мы все слышали. Много лет эта добрая душа, лишенная света Христова, бродила в темной чаще страха и блуда, которая уготована тем, кто не обрел слова Господа… Но сегодня в доказательство бесконечной милости Иисуса и Его силы, Его вечной любви, не оставляющей ни одного страждущего, с нами знаменитый продюсер, голливудский режиссер… Энтони Хэрод!

Под громкие аплодисменты шестисот христиан, не имевших ни малейшего представления о том, кто такой Хэрод, тот пересек широкую площадку. Он протянул Саттеру руку, но преподобный вскочил, обнял продюсера и усадил в гостевое кресло. Хэрод нервно закинул ногу на ногу. Трио на диване отреагировало на гостя по-разному: популярный когда-то певец саркастически усмехнулся, апокалиптический писатель наградил его холодным взглядом, а раздобревшая кинозвезда состроила хитрую физиономию и послала воздушный поцелуй. Хэрод был в джинсах, облегающих ногу ковбойских сапогах и красной шелковой рубашке.

Джимми Уэйн Саттер склонился к нему и начал:

– Ну что ж, Энтони, Энтони, Энтони…

Хэрод неуверенно улыбнулся и подмигнул аудитории. Из-за яркого освещения лиц он не различал, лишь кое-где поблескивали стекла очков.

– Энтони, и сколько лет ты уже сотрудничаешь с ярмаркой мишуры и тщеславия?

– Э-э… шестнадцать лет, – произнес Хэрод и откашлялся. – Я начал в шестьдесят четвертом году, когда мне было девятнадцать. Начал как сценарист.

– И, Энтони… – Саттер склонился ближе, придав своему голосу одновременно оттенки лукавства и таинственности, – правда ли то, что мы слышали о греховности Голливуда? Конечно, не всего Голливуда… у нас с Кеем там есть несколько добрых друзей-христиан, включая тебя, Энтони. Но вообще, неужто он так порочен, как говорят?

– Довольно порочен, – кивнул Хэрод. – Это действительно клоака греховности.

– Разводы? – осведомился Саттер.

– Повсеместно.

– Наркотики?

– Ими пользуются все.

– Алкоголь?

– О да.

– Кокаин?

– Запросто, как леденцы.

– Героин?

– Даже у звезд на венах есть следы, Джимми.

– И люди упоминают имя Господа всуе?

– Постоянно.

– Богохульничают?

– Само собой разумеется.

– Поклоняются дьяволу?

– Ходят такие слухи.

– Молятся «золотому тельцу»?

– Вне всяких сомнений.

– А как же насчет седьмой заповеди, Энтони?

– Э-э-э…

– «Не пожелай жены ближнего»?

– Я бы сказал, она полностью забыта.

– Ты бывал на этих порочных голливудских приемах, Энтони?

– Не раз участвовал в них.

– Наркотики, блуд, неприкрытое прелюбодейство, погоня за всемогущим долларом, поклонение врагу рода человеческого, пренебрежение законами Божьими…

– Да, – подтвердил Хэрод, – и это только на самом скучном приеме.

Аудитория издала звук, напоминающий нечто среднее между кашлем и приглушенным вздохом.

Преподобный Джимми Уэйн Саттер сложил пальцы домиком.

– А теперь, Энтони, расскажи нам свою собственную историю о падении в эту бездну – и восшествии из нее.

Хэрод едва заметно улыбнулся, уголки его губ поползли вверх.

– Ну, Джимми, я был молод, впечатлителен… хотел, чтобы мною руководили. Признаюсь, что соблазн этого образа жизни довольно долго вел меня вниз по темному пути. Многие годы.

– И ты получал за это мирское признание, – подсказал Саттер.

Хэрод кивнул и отыскал глазами камеру с красной лампочкой, после чего на его лице появилось выражение искреннего раскаяния.

– Как ты только что сказал, Джимми, у дьявола есть свои приманки. Деньги… столько денег, Джимми, что я не знал, что с ними делать. Скоростные машины, шикарные дома, женщины… красивые женщины, знаменитые звезды с прославленными именами и прекрасными телами. Мне только надо было снять телефонную трубку, Джимми. У меня возникло ложное чувство власти. Ложное чувство собственной высокопоставленности. Я пил и пользовался наркотиками. Дорога в ад может начаться даже с горячей ванны, Джимми.

– Аминь! – воскликнула толстая кинозвезда. Саттер напустил на себя встревоженный вид.

– Но, Энтони, вот что действительно пугает, чего мы должны больше всего опасаться… Ведь эти люди делают фильмы для наших детей, верно?

– Именно так, Джимми. И фильмы, которые они делают, продиктованы лишь одним соображением – прибылью.

Первая камера загудела, предупреждая о крупном плане, и Саттер повернулся к объективу. Всякое спокойствие исчезло с его лица, теперь он напоминал ветхозаветного пророка: сильные скулы, темные брови, длинные волнистые седые волосы.

– И наши дети, дорогие друзья, получают грязь. Грязь и отбросы. Когда я был мальчиком… когда большинство из нас были детьми… мы собирали двадцатипятицентовые монеты, чтобы сходить в кино, если нам разрешали сходить в кино… И мы шли на воскресные утренники и смотрели мультфильмы. Что стало с мультфильмами, Энтони? А после мы смотрели вестерны… Помните Хута Гибсона, Хопалонга Кассиди, Роя Роджерса? Да благословит его Господь… Рой участвовал в нашей программе на прошлой неделе… прекрасный, великодушный человек. Мы возвращались домой и знали, что побеждают хорошие ребята, что Америка – это особое место, благословенная страна. Помните Джона Уэйна в «Сражающихся ВМС»? И мы возвращались домой в свои семьи… помните Микки Руни в «Энди Харди»? Возвращались домой в свои семьи и знали, что семья это самое главное, что мы любим свою страну, что доброта, уважение к власти и любовь друг к другу – это очень важно… Что сдержанность, дисциплина и самоконтроль – самое важное… А самое главное, что Господь всегда с нами!

Саттер снял очки. На лбу и верхней губе выступила испарина.

– А что наши дети смотрят сейчас? Они смотрят безбожную грязь, ужасы, насилие, убийства. Сегодня вы идете в кино – я имею в виду фильмы, разрешенные для детей, я не говорю о грязных фильмах для взрослых, которые показывают теперь везде, которые расползаются повсюду, как раковая опухоль, и любой ребенок может их увидеть… Уже нет возрастных границ, хотя это тоже лицемерие: грязь есть грязь – то, что не годится для шестнадцатилетних, не годится и для богобоязненных взрослых. Но дети идут на эти фильмы, и еще как идут! И они видят обнаженное тело, богохульство, прелюбодеяние… ругательство следует за ругательством, богохульство за богохульством. Эти фильмы разрушают наши семьи, нашу страну, веру, законы Господа и потешаются над словом Господним, предлагая вместо него секс, насилие, грязь и нездоровое возбуждение. А вы говорите: что я могу сделать? Что мы можем сделать? И я отвечаю вам: приблизьтесь к Господу, воспримите Его слово, следуйте примеру безгрешного Иисуса, чтобы эти отбросы, эта грязь потеряли для вас всякую привлекательность… И пусть ваши дети примут Христа в свои сердца, примут как своего Спасителя, своего личного Спасителя, и тогда эти пороки потеряют для них привлекательность, перестанут притягивать их… «Ибо Отец весь суд отдал Сыну… И дал Ему власть производить суд… Ибо наступает время, в которое все, находящиеся в гробах, услышат глас Сына Божья, и изыдут творившие добро в воскресение жизни, а делавшие зло… а делавшие зло… в воскресение осуждения». Евангелие от Иоанна, глава пятая, стихи двадцать второй, двадцать седьмой, двадцать восьмой и двадцать девятый. Толпа закричала: «Аллилуйя!»

– Слава Иисусу! – воскликнул певец. Писатель закрыл глаза и кивнул. Толстая актриса рыдала.

– Энтони, – тихим низким голосом произнес Саттер, снова привлекая к себе всеобщее внимание, – принял ли ты Господа?

– Принял, Джимми. Я обрел Господа…

– И принял Его как личного Спасителя?

– Да, Джимми. Я принял Иисуса Христа в свою жизнь.

– И позволил Ему вывести тебя из бездны страха и блуда… из фальшивого блеска больного Голливуда к исцеляющему свету слова Божьего?

– Да, Джимми. Христос вернул мне радость жизни, даровал мне цель жить и работать во имя Его…

– Да славится имя Господне, – выдохнул Саттер и улыбнулся. Он потряс головой, словно избавляясь от охватившего его волнения, и повернулся к третьей камере. Помощник режиссера махал руками, показывая, что пора закругляться. – И в ближайшем будущем, в самом ближайшем будущем, я надеюсь, Энтони обратит свои навыки, талант и опыт на осуществление совершенно особого Библейского проекта. Сейчас мы еще не можем говорить об этом, но не сомневайтесь, мы используем все замечательные приемы Голливуда, чтобы донести слово Божье до миллионов добрых христиан, изголодавшихся по здоровым семейным развлечениям.

Аудитория и гости ответили громом аплодисментов. Саттер склонился к микрофону и сообщил, перекрывая шум:

– Завтра состоится особая библейская служба священной музыки. Наши гости – Пэт Бун, Петси Диллон, группа «Благовест» и наша Гейл и «Евангелические гитары».

Под электронными вспышками аплодисменты еще более усилились. Третья камера взяла максимально крупный план Саттера, и преподобный улыбнулся.

– До следующей встречи. Помните стих шестнадцатый из главы третьей Евангелия от Иоанна: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную». До свидания! Да благословит вас всех Господь!

Саттер и Хэрод покинули площадку еще до того, как погасли навесные софиты и стихли аплодисменты. Быстрым шагом они двинулись по кондиционированным коридорам, устланным коврами. Мария Чен и жена преподобного Кей ожидали их в кабинете Саттера.

– Ну, что ты думаешь, дорогая? – осведомился Саттер.

Кей Элен Саттер, высокая худая женщина, наложила на лицо столько слоев косметики и сделала такую прическу, что казалось, ее вылепили много лет назад.

– Замечательно, дорогой. Восхитительно.

– Надо было отказаться от этого монолога идиота певца, когда он начал разглагольствовать о евреях, сующихся в шоу-бизнес, – заметил Саттер. – Хотя у нас еще есть двадцать минут, чтобы вырезать кусок пленки до того, как все пойдет в эфир. – Он надел очки и посмотрел на жену. – Куда это вы собрались?

– Я хочу показать Марии детскую группу в общежитии женатых студентов, – ответила Кей Саттер.

– Отлично, отлично! – одобрил преподобный. – У нас с Тони запланирована еще одна короткая встреча, а потом им пора отправляться в Атланту.

Мария Чен бросила на Хэрода вопросительный взгляд. Тот пожал плечами, и обе женщины вышли.

В обширном кабинете преподобного Джимми Уэйна Саттера в отличие от красно-сине-белых тонов остальной части комплекса преобладали нежные бежевые цвета. Одну стену целиком занимало окно, выходившее на лужайку и небольшой клочок леса, оставленный строителями. Позади широкого письменного стола были развешаны фотографии известных и влиятельных лиц, почетные грамоты, удостоверения о награждениях, афиши и другие документы, свидетельствующие о высоком и стабильном положении Джимми Саттера.

Хэрод рухнул в кресло и, вытянув ноги, шумно выдохнул воздух. Саттер, сняв пиджак и расстегнув рукава рубашки, сел напротив.

– Ну что, Тони, позабавился? Хэрод запустил пальцы в волосы.

– Надеюсь, что никто из моих сотрудников не увидит этого.

Саттер улыбнулся.

– Почему, Тони? Неужели причастность к богоугодному делу может повредить кинобизнесу?

– Повредить ему может идиотский вид. – Хэрод посмотрел в дальний конец кабинета, где находился бар. – Можно, я что-нибудь выпью?

– Конечно, – ответил Саттер. – Справишься сам? Ты здесь все знаешь.

Хэрод уже направился к бару. Он налил себе водки со льдом и вытащил еще одну бутылку из потаенного шкафчика.

– Бурбон?

– Да, пожалуйста, – кивнул Саттер. – Ты рад, что принял мое приглашение? – осведомился он, когда Хэрод протянул ему бокал.

– А ты думаешь, разумно было засвечиваться, показывая меня в этой программе? – Он сделал большой глоток.

– Они и так знают, что ты здесь, – возразил Саттер. – Кеплер следит за тобой и одновременно с братом К. не выпускает из виду и меня. Может, твои показания их немного смутят.

– Не знаю, как их, но меня они точно смутят. – Хэрод направился к бару за новой порцией водки.

Саттер захихикал и принялся перекладывать бумаги на столе.

– Тони, только не подумай, что я цинично отношусь к своему сану.

Хэрод замер с кубиками льда в руке и посмотрел на него.

– Ты что, смеешься надо мной? – возмутился он. – Ничего циничнее, чем это мероприятие, я еще в жизни не видел.

– Вовсе нет, – тихо возразил Саттер. – Я отношусь к пасторству очень серьезно. Я действительно забочусь о людях и благодарен Господу за дарованную мне Способность.

Хэрод покачал головой:

– Джимми, уже два дня ты меня водишь по этому «Диснейленду», здесь все до последней мелочи направлено на то, чтобы извлекать деньги из бумажников провинциальных идиотов. Твои автоматические линии отсортировывают конверты с чеками от пустых, компьютеры сканируют письма и пишут стандартные ответы, телефонный банк данных тоже компьютеризирован. Ты проводишь направленные почтовые кампании, которые по своему размаху превосходят даже Дика Виггери, а телевизионные церковные службы низводят мистера Эда до уровня снобистских разглагольствований…

– Тони, Тони, – покачал головой Саттер. – Нельзя зацикливаться на внешней стороне дела, надо смотреть вглубь. Да, мои верующие в большинстве своем простаки, провинциалы и недоумки. Но это никак не дискредитирует мою проповедническую деятельность.

– Да ну?

– Конечно. Я люблю этих людей! – Саттер стукнул своим огромным кулаком по столу. – Пятьдесят лет назад, когда я был юным евангелистом, семилетним мальчишкой, преисполненным благоговения к слову Божьему, и обходил палатки с папой и тетей Эл, я знал, что Иисус наградил меня Способностью с какой-то целью, а не просто для того, чтобы делать деньги. – Он взял в руки лист бумаги и уставился на него через очки. – Тони, как ты думаешь, кто написал эти слова: «Проповедники, бойтесь наступления науки, как ведьмы боялись наступления дня, и смейтесь над роковыми провозвестниками, желающими отказаться от обмана, на котором основана их жизнь»? – Саттер взглянул на Хэрода поверх очков. Тот пожал плечами.

– X. Л. Менкен? Меделин Муррей О'Хеер? Преподобный покачал головой:

– Джефферсон, Тони. Томас Джефферсон.

– Ну и что?

Саттер ткнул в Хэрода своим мясистым пальцем:

– Неужели ты не понимаешь? Несмотря на всю евангелистскую болтовню о том, что эта страна основана на религиозных принципах, что это христианская нация и всякое такое, все ее отцы-основоположники, подобно Джефферсону, были атеистами, остроголовыми интеллектуалами, унитариями…

– Ну и что?

– А то, что эта страна была образована кучкой секулярных гуманистов, Тони. Вот почему в наших школах больше нет места Богу. Вот почему ежедневно в лабораториях убивают тысячи нерожденных младенцев. Пока мы спорим о разоружении, коммунисты набирают силу. Господь наградил меня способностью пробуждать сердца и души простых людей, чтобы мы смогли превратить эту страну в христианское государство, Тони.

– И для этого тебе нужна моя помощь в обмен на твою поддержку и защиту от Клуба Островитян? – усмехнулся Хэрод.

– Рука руку моет, мой мальчик, – миролюбиво улыбнулся Саттер в ответ.

– Похоже, ты когда-нибудь надеешься стать президентом, – заметил Хэрод. – По-моему, вчера мы говорили лишь о том, чтобы слегка перетасовать иерархическую структуру Клуба.

Саттер развел руками:

– А что плохого в том, чтобы мыслить по-крупному, Тони? Брат К., Кеплер, Траск и Колбен уже много десятилетий забавляются политикой. Я познакомился с братом К. сорок лет назад на политическом съезде консервативных проповедников в Баден-Руж. Поверь, не будет ничего дурного, если в Белом доме ради разнообразия вдруг появится добрый христианин.

– Мне казалось, Джимми Картер считался добрым христианином, – ухмыльнулся Хэрод.

– Джимми Картер обычный мещанин, – возразил саттер. – Настоящий христианин знал бы, как поступить с Хомейни, когда этот фанатик наложил свои лапы на американских граждан. В Библии сказано: «Око за око, зуб за зуб». Надо было оставить этих шиитских негодяев без зубов.

– С точки зрения официального мнения, Рейгана тоже привели к власти христиане. – Хэрод отправился за новой порцией водки. Политические дискуссии всегда наводили на него тоску.

– Черта с два! – воскликнул саттер. – Нашего дружка Рональда привели к власти брат К., Кеплер и этот осел, который стоит за спиной Траска. Страна поворачивает вправо, но еще предвидятся временные откаты. Однако к девяностым годам будет подготовлена почва для прихода настоящего христианского кандидата.

– То есть тебя? – спросил Хэрод. – А перед тобой в очереди никто не стоит?

– Кто, например? – поинтересовался саттер.

– Как же его зовут?.. Парень от «Нравственного большинства»… Фелвел.

саттер рассмеялся:

– Джерри – это креатура наших друзей из правого крыла в Вашингтоне. Он дутый пузырь. Когда его финансирование иссякнет, все увидят, что это куча дерьма в образе человека. И к тому же не слишком сообразительного.

– А как насчет тех, кто постарше? – осведомился Хэрод, пытаясь вспомнить имена целителей и заклинателей змей, которых он видел по телевидению в Лос-Анджелесе. – Рекс Хобарт…

– Хаббард, – поправил Саттер, – и, кажется, Орал Робертс. Ты что, шутишь, Тони?

– То есть?

Саттер достал из стола гаванскую сигару и закурил.

– Мы говорим здесь о людях, у которых пастушеский кнут еще не отлип от сапог, – произнес преподобный. – Мы обсуждаем добрых парней, которые идут на телевидение и говорят: «Друзья, приложите больную часть своего тела к экрану, и я ее вылечу!» Ты только представь себе все геморрои, опухоли, фурункулы и грибковые инфекции… И человек, который благословляет всю эту биологию, будет встречаться с представителями иностранных государств и отдыхать в спальне Линкольна?

– Да, это как-то пугает. – Хэрод между тем налил себе четвертый стакан водки. – А другие? Есть какая-нибудь альтернатива?

Преподобный Саттер закинул руки за голову и улыбнулся:

– Ну, есть Джим и Тэмми, но они большую часть времени общаются с Федеральным советом церквей… Кроме того, они по очереди страдают нервными срывами. Я не виню Джима. С такой женой, как у него, у меня бы тоже были нервные срывы. Потом есть Сваггарт в Луизиане. Он умный парень, но мне кажется, ему больше хочется стать звездой рок-н-ролла, как его кузен…

– Кузен? – переспросил Хэрод.

– Джерри Ли Льюис, – пояснил саттер. – Ну, кто там еще? Конечно же, Пэт Робертсон. Я думаю, Пэт будет баллотироваться в восемьдесят четвертом или в восемьдесят восьмом. Он основательный человек. На фоне его организационной структуры мой проект выглядит консервной банкой. Но у Пэта есть свои обязательства. Окружающие иногда забывают, что он священник, и Пэт поддается этому…

– Все это очень интересно, – заметил Хэрод, – но мы слишком далеко ушли от цели моего визита.

саттер снял очки, вынул изо рта сигару и недоуменно посмотрел на Хэрода.

– Тони, ты приехал сюда, потому что влип в историю, и если тебе не удастся получить помощь, Клуб перестанет использовать тебя для своих послеобеденных развлечений на острове…

– Я теперь полноправный член выборного комитета, – заметил Хэрод.

– Да, – кивнул саттер. – Но Траск мертв, Колбен мертв. Кеплер лег на дно, а брат К. расстроен из-за своего фиаско в Филадельфии.

– К которому я не имею никакого отношения, – добавил Хэрод.

– Из которого ты умудрился выпутаться, – поправил саттер. – Боже милосердный, какая неразбериха! Убито пять агентов ФБР и шестеро из команды Колбена. Пожары, разрушение частной и общественной собственности…

– Средства массовой информации продолжают придерживаться версии столкновения между двумя бандами, – сказал Хэрод. – Считается, что агенты ФБР находились там из-за группы черных террористов…

– Да, отголоски событий звучат повсюду – от кабинета мэра до самого Вашингтона. Ты знаешь, что Ричард Хейнс теперь работает частным образом на брата К.?

– А мне-то что? – Хэрод пожал плечами.

– Вот именно, – улыбнулся Саттер. – Но ты понимаешь, что твое вступление в выборный комитет происходит… в горячее время.

– Ты уверен, что они хотят использовать меня лишь в качестве средства подобраться к Вилли? – спросил Хэрод.

– Абсолютно.

– А потом меня уберут?

– Вот именно.

– Но зачем? – возмутился Хэрод. – Зачем им нужен старый психопат Вилли?

– У обитателей пустынь есть древняя поговорка. Она никогда не включалась в Писание, но по времени своего создания вполне могла быть внесена в Ветхий Завет.

– Какая же?

– «Лучше держать верблюда в шатре, чтобы он мочился на улицу, чем наоборот», – пропел Саттер.

– Спасибо, – невесело усмехнулся Хэрод.

– Всегда рад помочь, Тони. – Саттер посмотрел на часы. – Надо поторапливаться, если вы хотите успеть в Атланту на свой рейс.

Хэрод быстро протрезвел.

– Ты не знаешь, почему Барент назначил собрание на субботу?

Саттер сделал неопределенный жест рукой:

– Я думаю, брат К. созывает всех в связи с событиями понедельника.

– Выстрелы в Рейгана?..

– Да, – кивнул Саттер. – Но знаешь, кто был с президентом – в трех шагах от него, – когда раздались выстрелы?

Хэрод поднял брови.

– Да, сам брат К., – подтвердил Саттер. – Думаю, нам будет о чем поговорить.

– О господи, – выдохнул Хэрод. Джимми нахмурился.

– Не смей упоминать имя Господа всуе! – проревел он. – Не советую тебе делать это и в присутствии брата К.

Хэрод подошел к двери и остановился.

– Еще один вопрос, Джимми. Почему ты называешь Барента братом К.?

– Потому что К. Арнольд ничего не имеет против христианского имени, – ответил тот.

– И ты его знаешь? – изумился Хэрод.

– Конечно. Я знаком с братом К. с тридцатых годов, когда мы оба были еще детьми.

– И как же его зовут?

– Христианское имя К. Арнольда – Кристиан, – многозначительно протянул Саттер.

– Как?

– Кристиан, – повторил Саттер. – Кристиан Арнольд Барент. Даже если брат К. ни во что не верит, отец его был верующим человеком.

– Чтоб я провалился! – воскликнул Хэрод и поспешил прочь, прежде чем преподобный успел что-либо ответить.

Глава 37

Кесария, Израиль

Вторник, 2 апреля 1981 г.

Самолет Натали Престон, совершавший рейс из Вены, приземлился в аэропорту Давид Бен-Гурион в половине одиннадцатого утра по местному времени. Израильские таможенники оказались деятельными и невозмутимыми людьми и даже несколько излишне обходительными.

– Добро пожаловать в Израиль, мисс Хэпшоу, – промолвил мужчина, осмотревший обе ее сумки. Натали уже в третий раз прилетала сюда по фальшивому паспорту, но у нее по-прежнему замирало сердце в эти минуты ожидания. Уверенности ей придавало лишь то, что документы были изготовлены Моссадом, собственной разведывательной организацией Израиля.

Пройдя таможню, Натали села в автобус до Тель-Авива, а дальше отправилась пешком по дороге Ияффе на улицу Гамасгер. Там она внесла недельную плату и залог в четыреста долларов за зеленый «опель» семьдесят пятого года выпуска с такими тормозами, что его при каждой остановке заносило влево.

Натали оставила позади безобразные пригороды Тель-Авива и двинулась к северу вдоль побережья, по дороге на Хайфу. День стоял солнечный, температура воздуха достигала двадцати градусов, и Натали надела темные очки, спасаясь от нестерпимого сияния, отражавшегося от покрытия шоссе и глади Средиземноморья. Проехав двадцать миль, она миновала Натанью, небольшой курортный городок, высившийся на скалах над пляжем. Еще через несколько миль она увидела поворот на Ор Акиву и свернула с четырехполосного шоссе на более узкую асфальтовую дорогу, которая, извиваясь между песчаными дюнами, вела к морю. Натали бросила взгляд на римский акведук и массивные крепостные стены города крестоносцев, а затем выехала на старую прибрежную дорогу, идущую мимо отеля «Дан Кесария» с его огромными площадками для гольфа, обнесенными по периметру высокой оградой и колючей проволокой.

Свернув на восток и следуя указателю на кибуц Ма'аган Микаэль, она наконец достигла перекрестка с другой, еще более узкой дорогой. Прежде чем остановиться перед запертыми воротами, «опель» с полмили рывками продвигался вверх, объезжая рожковые деревья, фисташковые кусты и даже одну случайно выросшую здесь сосну. Девушка вышла из машины, размяла ноги и помахала рукой в сторону белого дома, стоявшего на вершине холма.

Сол Ласки спустился с крыльца, чтобы открыть ей ворота. За это время он похудел и сбрил бороду. Его тонкие ноги, торчавшие из мешковатых шортов цвета хаки, и впалая грудь под белой футболкой делали его похожим на заключенного из фильма «Мост через реку Квай», но, в отличие от заключенного, он сильно загорел, мышцы окрепли. Сол еще больше облысел, хотя оставшиеся на затылке волосы отросли и теперь вились над ушами и шеей. Свои разбитые очки в роговой оправе он сменил на более современные. Шрам после операции на запястье все еще был ярко-красным. Отперев ворота, Сол дружески обнял Натали.

– Все прошло хорошо? – спросил он.

– Замечательно, – кивнула она. – Саймон Визенталь просил передать тебе привет.

– Он здоров?

– Для его возраста он находится в прекрасной форме.

– Саймон смог указать тебе необходимые источники?

– Лучших и не придумать, – ответила Натали. – Он сам провел поиски. То, чего не оказалось в его собственном офисе, он попросил принести из различных венских библиотек и архивов своих служащих.

– Отлично, – улыбнулся Сол. – А остальное? Натали указала рукой на большой чемодан, лежавший на заднем сиденье машины.

– Он целиком набит фотокопиями. Это страшные вещи, Сол. Ты по-прежнему дважды в неделю ходишь в Яд-Вашем?

– Нет. – Он покачал головой. – Неподалеку отсюда есть одно место, которое строили поляки, – Лохам-Хагетаот.

– Это то же, что и Яд-Вашем?

– Только более мелкого масштаба. Но этого достаточно – там есть имена и биографии людей. Проезжай, я закрою ворота.

Дом на вершине холма был очень большим. Натали миновала его, не съезжая с дороги, спустилась по южному склону и притормозила у небольшого бунгало рядом с апельсиновой рощей. Вид отсюда открывался потрясающий. К западу, за обработанными полями, раскинулись песчаные дюны, развалины древних зданий и зубчатые волнорезы синего Средиземного моря. К югу, мерцая в знойном мареве, вздымались покрытые лесом скалы Натаньи. На восток убегала целая череда холмов и благоухающая апельсинами долина Шарон. К северу, за крепостями, которые считались древними даже во времена Соломона, и зеленым гребнем горы Кармель, лежала Хайфа с ее узкими улочками, вымощенными умытым дождем булыжником. Натали ощутила ни с чем не сравнимую радость оттого, что вернулась сюда.

Сол придержал дверь, пока она вносила сумки. В маленьком коттедже ничего не изменилось с тех пор, как она покинула его восемь дней назад: небольшая кухня, объединенная со столовой, образовывала одну длинную комнату с камином, вокруг скромного деревянного стола стояли четыре стула, беленые стены утопали в жарком солнечном свете, лившемся через два окна. Помимо этой гостиной в доме имелись две спальни. Натали отнесла сумки к себе в комнату, бросила их на широкую кровать и обратила внимание на свежие цветы в белой вазе на ее ночном столике.

Когда она вернулась на кухню, Сол варил кофе.

– Хорошо съездила? – спросил он. – Без проблем?

– Да. – Натали положила одну из папок на грубо отесанную поверхность стола. – Похоже, Сара Хэпшоу увидит все те места, где никогда не бывала Натали Престон, – рассмеялась она.

Сол кивнул и поставил перед ней большую белую чашку с густым черным кофе.

– Здесь тоже ничего не происходило? – поинтересовалась Натали.

– Нет, – откликнулся Сол. – Ничего и не могло произойти.

Она положила себе сахар и только теперь поняла, насколько устала. Сидя напротив, Сол протянул руку и ободряюще похлопал ее по плечу. Несмотря на его худое, покрытое морщинами лицо, Натали подумала, что сейчас он выглядит гораздо моложе, чем с бородой. Всего три месяца прошло, а кажется, целое столетие.

– Есть новые сведения от Джека, – произнес он. – Не хочешь прогуляться?

Она бросила взгляд на недопитый кофе.

– А ты возьми чашку с собой, – предложил Сол. – Мы пойдем к ипподрому.

Он встал и на минуту удалился в свою спальню. Вернулся он в свободной рубашке навыпуск, которая не смогла полностью скрыть выпирающую кобуру, засунутую за ремень, с револьвером сорок пятого калибра.

Они двинулись по склону на запад, мимо изгородей и апельсиновых рощ, туда, где песчаные дюны подползали к обработанным полям и зеленым лужайкам частных вилл. Сол перешел на акведук, который вздымался на двадцать футов над песком и простирался на многие мили по направлению к груде развалин и новым строениям, видневшимся на побережье. Юноша в белой рубашке, крича и размахивая руками, бросился к ним, но Сол что-то тихо сказал ему на иврите, тот кивнул и отошел. Сол и Натали двинулись дальше по грубому покрытию акведука.

– Что ты ему сказал? – поинтересовалась она.

– Я упомянул, что знаком с троицей Фрова, Ави-Йона и Негев, – пояснил он. – Все трое занимались здесь раскопками, начиная с пятидесятых годов.

– И все?

– Да. – Он остановился и огляделся. Справа от них синело море, а впереди, на расстоянии мили, в солнечном свете купалось целое скопление белых новых домов.

– Когда ты рассказывал мне о своем доме, я представляла себе хижину в пустыне, – сказала Натали.

– Так оно и было, когда я приехал сюда сразу после войны. Сначала мы строили и расширяли кибуцы Гааш, Кфар Виткин и Ма'аган Микаэль. А после Войны за независимость Давид и Ребекка обосновали здесь свою ферму…

– Это же настоящее поместье! – воскликнула Натали.

Сол улыбнулся и допил остатки кофе.

– Поместье – это место обитания барона Ротшильда. Теперь там расположен пятизвездочный отель «Дан Кесария».

– Мне нравятся эти развалины, – призналась Натали. – Акведук, театр, город крестоносцев – все такое древнее.

Сол кивнул:

– Когда я жил в Америке, мне очень недоставало этих временных слоев разных эпох.

Натали сняла с плеча красную сумку и положила в нее пустые кофейные чашки, предварительно аккуратно завернув их в полотенце.

– Я скучаю по Америке, – вздохнула она и, обхватив руками колени, взглянула на море песка, расстилавшееся внизу. – Мне кажется, я скучаю по Америке, – поправилась она. – Эти последние дни были такими кошмарными…

Сол ничего не ответил, и в течение нескольких минут оба сидели молча.

Первой заговорила Натали:

– Интересно, кто был на похоронах Роба?

Сол искоса взглянул на нее, и солнечный свет отразился от стекол его очков.

– Джек Коуэн написал, что шерифа Джентри похоронили на чарлстонском кладбище в присутствии представителей местной полиции и нескольких местных агентств.

– Нет, я имела в виду близких ему людей. Присутствовали ли там члены семьи? Его приятель Дерил Микс? Кто-нибудь из тех… кто любил его? – Она умолкла.

– Это было бы безумием, если бы ты отправилась туда, – тихо промолвил он после паузы. – Они бы тебя узнали. Кроме того, ты все равно не могла этого сделать. Врачи в Иерусалимской больнице сказали, что у тебя был очень тяжелый перелом. – Сол с улыбкой глянул на девушку. – А сегодня я что-то не замечаю, чтобы ты хромала.

– Да. – Натали улыбнулась в ответ. – Нога стала гораздо лучше. – И, переводя разговор на другую тему, тряхнула головой. – О'кей, так с чего начнем?

– Мне кажется, у Джека довольно интересные новости, но сначала я бы хотел все узнать о Вене.

Натали кивнула:

– Регистрационные книги отеля «Империал» подтвердили, что они были там – мисс Мелани Фуллер и Нина Хокинс, это девичья фамилия Дрейтон, – в тысяча девятьсот двадцать пятом, двадцать шестом и двадцать седьмом годах. А в отеле «Метрополь» – в тысяча девятьсот тридцать третьем, тридцать четвертом и тридцать пятом. Они могли ездить в Вену еще несколько раз, останавливаясь в других отелях, которые утратили свои архивы во время войны и вследствие разных причин. Мистер Визенталь продолжает поиски.

– А фон Борхерт? – осведомился Сол.

– Записей в регистрационных книгах нет, но Визенталь подтвердил, что Вильгельм фон Борхерт с двадцать второго по двадцать девятый год арендовал небольшую виллу в Перхтольдсдорфе, неподалеку от города. Она была разрушена после войны.

– А относительно… другого? – спросил Сол. – Убийств?

– Обычный набор уличной преступности, политические убийства, убийства на почве ревности и так далее. Потом, летом двадцать пятого года, три странных, необъяснимых случая. Два важных человека и женщина, известная венская социалистка, – убиты своими знакомыми. Во всех трех случаях у преступников не было ни мотивов, ни алиби, ни объясняющих причин. Газеты назвали это «летним помешательством», поскольку убийцы клялись, что не помнят, как совершали свои преступления. Все трое были признаны вменяемыми и виновными. Один казнен, второй покончил жизнь самоубийством, а женщина, зарезавшая свою подругу, была отправлена в сумасшедший дом, где через неделю утопилась в пруду.

– Похоже, наши молодые мозговые вампиры именно тогда и начинали свою Игру, – заметил Сол. – Обретали вкус к убийствам.

– Мистер Визенталь не смог установить связи, – продолжила Натали, – но он будет заниматься расследованиями для нас. Семь необъяснимых убийств летом двадцать шестого года. Одиннадцать – между июнем и августом двадцать седьмого… Но это было лето неудавшегося путча, когда на вышедшей из-под контроля демонстрации погибли восемьдесят рабочих, и венские власти были гораздо больше обеспокоены другими проблемами, чем смертью каких-то граждан из низшего сословия.

– Значит, наша троица сменила свои мишени, – задумчиво произнес Сол. – Возможно, убийство представителей их собственного круга стало для них небезопасным.

– За лето и зиму тысяча девятьсот двадцать восьмого года нам не удалось обнаружить никаких отчетов о преступности, – сказала Натали. – Зато в двадцать девятом в австрийском курортном городке Бад Ишль произошли семь таинственных исчезновений. Венская пресса писала о заунерском оборотне, потому что всех исчезнувших – а среди них были очень влиятельные лица как в Вене, так и в Берлине, – в последний раз видели в шикарном ресторане «Заунер».

– Однако подтверждений того, что в это время там находился наш молодой немец со своими двумя американскими подружками, нет? – спросил Сол.

– Пока нет, – ответила Натали. – Но мистер Визенталь сказал, что в округе имелось множество частных вилл и отелей, которых давно не существует.

Сол удовлетворенно кивнул. Одновременно, как по команде, оба подняли головы и проводили взглядом эскадру из пяти израильских Ф-16, которые с ревом низко пролетели над морем, направляясь к югу.

– Это только начало, – сказал Сол. – Конечно, нам нужны подробности, гораздо больше подробностей, но начало положено.

Несколько минут они сидели в тишине. Солнце спускалось к юго-западу, отбрасывая изощренные тени от акведука на песок дюн. Весь мир купался в красновато-золотистом сиянии.

– Этот город в двадцать втором году до нашей эры начал строить Ирод Великий – доносчик и прихлебатель – в честь Цезаря Августа. К шестому веку нашей эры он стал административным центром с сияющими белизной театром, ипподромом и акведуком, – наконец промолвил Сол. – В течение десяти лет здесь был прокуратором Понтий Пилат.

– Ты уже рассказывал мне все это в прошлый раз, – напомнила Натали.

– Да, – кивнул Сол. – Смотри. – Он указал на дюны, наползающие на каменные арки. – Большая часть всего этого была скрыта на протяжении последних пятнадцати столетий. Акведук, на котором мы сидим, раскопали лишь в начале шестидесятых годов.

Натали о чем-то напряженно думала, и ей было, видимо, не до исторических экскурсов.

– Так что же осталось от власти Цезаря? Чем кончились политические замыслы Ирода? Куда подевались страхи и предчувствия апостола Павла, сидевшего здесь в заключении? – Сол помолчал несколько секунд. – Все погибло, – ответил он сам себе. – Погибло и занесено прахом времен. Погибла власть, исчезли и погребены ее символы. Ничего не осталось, кроме камней и воспоминаний.

– О чем ты, Сол?

– Оберсту и этой Фуллер, должно быть, сейчас по меньшей мере семьдесят. На фотографии, которую мне показывал Арон, изображен мужчина лет шестидесяти. Как однажды сказал Роб Джентри, все они смертны. И со следующим полнолунием уже не восстанут из мертвых.

– Значит, ты предлагаешь, чтобы мы оставались здесь? Сидели у моря и ждали погоды? – Голос Натали задрожал от гнева. – Мы будем прятаться, пока эти… эти монстры не перемрут от старости или не угробят друг друга?

– Здесь или в каком-нибудь другом безопасном месте, – ответил Сол. – Тебе же известна альтернатива – нам тоже придется лишать кого-то жизни.

Натали вскочила и прошлась взад-вперед по узкой каменной стене.

– Ты забываешь, Сол, что я уже убила одного человека. Я застрелила того ужасного парня Винсента, которого использовала старуха.

– К тому времени он уже не был человеком, – заметил Сол. – Вовсе не ты, а Мелани Фуллер лишила его жизни. Ты просто освободила его тело из-под ее контроля.

– И все-таки мы должны вернуться, – вздохнула Натали.

– Да, но… – начал Сол.

– Я не могу поверить, что ты всерьез готов отказаться от преследования, – перебила она. – Подумай о том риске, на который ради нас пошел Джек Коуэн в Вашингтоне, используя свои компьютеры, чтобы получить все необходимые сведения? А долгие недели моих поисков в Торонто, Франции, Вене? А сотни часов, проведенных тобой в Яд-Вашеме?..

– Это было просто предложение. – Сол поднялся. – По крайней мере, совершенно не обязательно, чтобы мы оба…

– Ах вот в чем дело! – воскликнула Натали. – Ну так забудь об этом, Сол. Они убили моего отца, убили Роба, посмели прикоснуться ко мне своими грязными мыслями. И пусть нас только двое, и я еще не знаю, что мы можем сделать, но я возвращаюсь в Америку. С тобой или без тебя, Сол.

– Со мной. – Он протянул Натали ее сумку. – Мне просто нужно было убедиться.

– Лично я ни в чем не сомневаюсь, – сказала она. – Расскажи мне о той информации, которую ты получил от Коуэна.

– Потом, после обеда. – Он взял ее под руку, и они двинулись обратно. Их тени сливались и изгибались в высоких волнах набегающего песка.

Сол приготовил восхитительный обед: салат из свежих фруктов, домашний хлеб, который он называл багеле, запеченная в восточном стиле баранина и сладкий турецкий кофе на десерт. Когда они вернулись в его комнату, чтобы поработать, уже стемнело, и им пришлось включить свет.

Длинный стол был завален папками, горами переснятых документов, фотографиями с изображениями жертв концлагерей, взиравших в объектив с безучастным видом. Повсюду валялись сотни желтоватых листков, исписанных убористым почерком Сола, а на стенах висели списки имен, дат и карты расположения концлагерей. Натали заметила старую фотокопию, на которой был изображен молодой полковник с несколькими офицерами СС – все они улыбались со старой газетной вырезки. Рядом – цветной снимок Мелани Фуллер, где она стояла с Торном во дворе своего чарлстонского дома.

Они уселись в большие удобные кресла, и Сол достал толстую папку.

– Джек считает, что им удалось обнаружить местонахождение Мелани Фуллер, – начал он.

Натали резко выпрямилась:

– Где она?

– В Чарлстоне. Снова в своем старом доме. Натали медленно покачала головой:

– Это невозможно. Она не настолько глупа, чтобы вернуться туда.

Сол открыл папку и взглянул на текст, отпечатанный на бланках израильского посольства.

– Дом Фуллер был закрыт в ожидании окончательного правового постановления о статусе владелицы. Суд не мог сразу объявить ее умершей, а чтобы продать дом, потребовалось еще больше времени. Похоже, родственников у нее не осталось. Тем временем появился некий Говард Варден, заявивший, что является внучатым племянником Мелани Фуллер. Он предоставил письма и документы, включая последнее завещание, датированное восьмым января тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, по которому дом и все его содержимое перешли к нему именно с этого числа, а не в случае смерти владелицы. Варден пояснил, что пожилую леди тревожило ее ухудшающееся самочувствие и наступление старческого маразма. Он якобы не сомневается в том, что его двоюродная бабушка доживет свою жизнь в этом доме, но в связи с ее исчезновением считает необходимым поддерживать хозяйство. В настоящий момент он поселился там со своей семьей.

– Может, это действительно дальний родственник? – спросила Натали.

– Не похоже. Джеку удалось собрать кое-какую информацию о Вардене. Он вырос в штате Огайо, а четырнадцать лет назад переехал в Филадельфию. Последние четыре года работал помощником старшего лесничего в городском парке, и три из них жил в парке Феермаунт…

– Парк Феермаунт! – воскликнула Натали. – Это как раз неподалеку от того места, где исчезла Мелани Фуллер.

– Вот именно, – подтвердил Сол. – Согласно полученной информации, Вардену сейчас тридцать семь лет, он женат, имеет троих детей – двух девочек и мальчика. По сведениям чарлстонской полиции, его жена полностью соответствует описанию, но ребенок при них почему-то всего один… пятилетний мальчик по имени Джастин.

– Но… – начала было Натали.

– Постой, это еще не все, – перебил Сол. – Дом Ходжесов по соседству был продан в марте. Его приобрел некий врач по имени Стивен Хартман, с ним живут жена и двадцатитрехлетняя дочь.

– Ну и что? Я вполне могу понять, почему миссис Ходжес не захотела возвращаться в этот дом.

– Да, – согласился Сол, поправив очки, – но похоже, что доктор Хартман тоже из Филадельфии… Преуспевающий нейрохирург, который внезапно прекращает свою практику, женится и в марте покидает город. И именно тогда же, когда Говард Варден со своим семейством ощутили потребность перебраться на юг. Новая жена доктора Хартмана, третья по счету, некая Сюзанна Олдсмит – бывшая старшая сестра отделения интенсивной терапии в филадельфийской больнице общего профиля. Его друзья крайне изумлены этим браком.

– А что необычного в том, что врач женится на медицинской сестре? – удивилась Натали.

– Ничего, конечно. Но, согласно справкам, которые навел Джек Коуэн, до того момента, как доктор Хартман и сестра Олдсмит уволились и вступили в брак, все считали их отношения сугубо профессиональными. Более того, ни у одного из счастливых новобрачных не было двадцатитрехлетней дочери.

– Тогда кто же?..

– Юная особа, известная в Чарлстоне под именем Констанции Хартман, очень сильно напоминает некую Конни Сьюэлл – медсестру из отделения интенсивной терапии, которая уволилась на той же неделе, что и сестра Олдсмит. Джеку не удалось получить более определенных сведений, но мисс Сьюэлл бросила свою квартиру и друзей, не поставив их в известность, куда направляется.

Натали принялась мерить нервными шагами маленькую комнату, не обращая внимания на шипение лампы и мечущиеся по стенам тени.

– Значит, предполагается, что во время этого безумия в Филадельфии Мелани Фуллер была ранена или получила травму. Газеты писали о том, что в реке Шилкил была найдена машина с трупом возле того места, где потерпел крушение вертолет ФБР. Но тело принадлежало не Мелани. Я знала, что она жива. Я чувствовала это. Выходит, она была лишь ранена и заставила этого лесничего препроводить ее в местную больницу. А Коуэн проверил больничные записи?

– Конечно. – Сол кивнул. – Он выяснил, что перед ним там побывал кто-то из ФБР или под видом агента ФБР. Никаких упоминаний о Мелани Фуллер нет. Масса старух, но ни одна из них не подходит под ее описание.

– Это не имеет значения, – сказала Натали. – Старая ведьма каким-то образом замела следы. Нам ведь известно, что она умеет это делать. – Натали вздрогнула и потерла руки. – Значит, когда наступило время выздоровления, у Мелани Фуллер уже была готова группа обработанных зомби, которые и отвезли ее обратно домой в Чарлстон. Постой-ка, я догадываюсь… мистер и миссис Варден привезли с собой больную бабушку?

– Да, вроде бы мать миссис Варден, – с легкой улыбкой ответил Сол. – Соседи ни разу ее не видели, но кто-то рассказал Джеку, как в дом вносили больничное оборудование. Это тем более странно, ибо, по сведениям, полученным из Филадельфии, мать Нэнси Варден скончалась еще в шестьдесят девятом году.

Натали снова заметалась по комнате.

– А доктор, как его?..

– Хартман.

– Да… Он с сестрой Олдсмит находится в доме Ходжесов, чтобы оказывать Фуллер первоклассную медицинскую помощь. – Натали замерла с широко раскрытыми глазами. – Но, господи, Сол, это же очень рискованно! Что, если власти… – Она замолчала.

– Какие власти? – усмехнулся Сол. – Чарлстонская полиция никогда не заподозрит, что больная мать миссис Варден и исчезнувшая Мелани Фуллер – одно и то же лицо. Это мог заподозрить шериф Джентри, у Роба была потрясающая интуиция… Но он мертв.

Натали бросила на него быстрый взгляд и глубоко вздохнула.

– А что насчет группы Барента? – поинтересовалась она. – Этих… из ФБР и всех остальных?

– Возможно, они объявили перемирие. – Сол пожал плечами. – Вероятно, мистер Барент и его дружки, оставшиеся в живых, не хотят больше подвергаться такому же пристальному вниманию общественности, как в декабре. Натали, представь, если бы ты была Мелани Фуллер и бежала от таких же порождений мрака, не желающих афишировать свои кровавые деяния, куда бы ты направилась?

Натали секунду подумала, затем произнесла:

– В дом, который и без того уже стал центром всеобщего внимания из-за целой череды необъяснимых убийств. Невероятно!

– Да, – согласился Сол. – Невероятно, но именно эта невероятность и стала для нас удачей. Джек Коуэн сделал все, что мог, при этом не навлекая на себя гнев начальства. Я отправил ему закодированное послание с благодарностью и просьбой продолжать расследование. Он будет ждать известий от нас.

– О, если бы только остальные могли нам поверить! – воскликнула Натали.

Сол покачал головой:

– Даже Джек Коуэн верит лишь в часть этой истории. Единственное, в чем он не сомневается, так это в том, что кто-то убил Арона Эшколя и всю его семью и что я говорил правду, когда утверждал, что в гибели моего племянника, его жены и детей каким-то непонятным ему образом замешаны оберст и агенты ФБР.

Натали как подкошенная рухнула на стул. Лицо ее побледнело.

– О господи, Сол, а что же случилось с дочерьми Вардена? С теми двумя девочками, о которых сообщал Джек Коуэн?

– Этого Джеку выяснить не удалось. – Сол захлопнул папку. – Никаких признаков траура, никаких сообщений о смерти ни в Филадельфии, ни в Чарлстоне. Возможно, их отослали к близким родственникам, но у Джека нет способа выяснить это, не засвечиваясь. Если они все обслуживают Мелани Фуллер, то вполне возможно, что старуха устала от такого количества детей и устранила двоих из них.

У Натали даже губы затряслись от ярости.

– Эта тварь должна умереть, – прошептала она.

– Да, – согласился Сол. – Я уверен, что мы выяснили ее местонахождение.

– Наверняка, хотя сама мысль о том, что у нее до сих пор развязаны руки…

– Мы их остановим, – заверил ее Сол, – всех. Но для этого мы должны действовать по плану. Роб Джентри погиб по моей вине. По моей вине погиб Арон и его семья. Я считал, что, если мы незаметно приблизимся к этим людям, нам не будет грозить опасность. Но Джентри был прав, называя это ловлей ядовитых змей с закрытыми глазами. – Он подвинул к себе другую папку и провел по ней пальцами. – Если мы возвращаемся в эту трясину, Натали, мы должны стать охотниками и не дожидаться безучастно, когда эти чудовища первыми нанесут удар.

– Ты ее не видел, – прошептала Натали. – Она… она не человек. А главное – я упустила возможность, Сол. Она отвлеклась, и в течение нескольких секунд я держала в руках заряженный револьвер, но выстрелила не в того, в кого нужно. Роба убил не Винсент, а она. Я просто сразу не сообразила.

Сол крепко сжал ее руку повыше локтя:

– Не нужно, Натали. В этом гнезде Мелани Фуллер – лишь одна из гадюк. Даже если бы ты ее уничтожила, остальные остались бы невредимыми. И их количество не изменилось бы, если считать, что Чарлза Колбена убила именно Фуллер.

– Но если бы я…

– Хватит, – решительно оборвал ее Сол, ласково потрепав по волосам. – Ты очень устала, Натали. Завтра, если захочешь, я возьму тебя с собой в Лохам-Хагетаот.

– Да, – согласилась она, – я бы хотела поехать. – И чуть склонила голову, когда Сол поцеловал ее в макушку.

Несколько позже, когда Натали уже легла, Сол раскрыл тонкую папку, на которой было написано «Тони Хэрод», и в течение некоторого времени изучал досье. Затем он отложил в сторону и ее. Открыв дверь, Сол прислонился к косяку, глубоко вдыхая дивный ночной воздух. Высоко в небе плыла луна, заливая серебром склоны холмов и отдаленные дюны. Дом Давида Эшколя покоился во мраке на вершине холма. С запада долетал аромат апельсинов, слышался тихий шепот далекого моря.

Постояв несколько минут, Сол закрыл дверь, задвинул засовы, проверил окна и вернулся в свою комнату. Затем взял первую папку, которую ему прислал Визенталь. Поверх стопки обычных формуляров, заполненных четкими стенографическими значками Вермахта, была прикреплена фотография еврейской девушки лет восемнадцати, со впалыми щеками, черными, повязанными шарфом волосами и огромными темными глазами. Несколько минут он смотрел на фотографию, гадая, о чем думала эта девушка, когда глядела в объектив нацистской камеры. Как и где умерла она, кто оплакал ее? Сможет ли он найти в ее досье ответы на эти вопросы? По меньшей мере ему нужны были скупые факты: когда ее арестовали за величайшее преступление против арийцев – ведь она еврейка, когда была переведена в лагерь, как закончилась ее короткая юная жизнь, а с нею все надежды, мечты, симпатии… Неужто так и рассеялись, как горстка пепла на холодном ветру? Сол вздохнул и приступил к чтению.

На следующий день они встали рано, и Сол приготовил один из тех обильных завтраков, которые, по его словам, являлись традиционными для Израиля. Солнце едва поднялось над холмами, когда они забросили на заднее сиденье почтенного «лендровера» рюкзак и направились по прибрежному шоссе к северу. Минут через сорок показался порт Хайфы. Город раскинулся у подножия горы Кармил.

– «Голова твоя на тебе, как Кармил, и волосы на голове твоей, как пурпур», – процитировал Сол, перекрывая шум ветра.

– Красиво, – откликнулась Натали. – «Песнь Соломона»?

– «Песнь Песней», – поправил Сол.

Ближе к северному берегу залива начали попадаться указатели с названием Акко в двух вариантах переводов – «Поместье» и «Поместье святого Иоанна». Натали посмотрела на запад, на обнесенный белыми стенами город, купавшийся в щедром утреннем свете. День снова обещал быть жарким.

Из Акко вела узкая дорога к кибуцу, где сонный охранник, взмахнув рукой, подал Солу знак проезжать.

Они миновали зеленеющие поля, комплекс зданий кибуца и остановились у большого блочного дома с вывеской на иврите и английском: «Лохам-Хагетаот – гетто Дом борца», ниже были указаны часы работы. Навстречу им вышел невысокий мужчина, на его правой руке не хватало трех пальцев. Он вступил с Ласки в оживленную беседу на иврите. Сол протянул ему несколько монет, и тот двинулся вперед, указывая им дорогу, улыбаясь и повторяя Натали «шалом».

Они вошли в центральный зал и двинулись мимо застекленных витрин с журналами, рукописями и другими реликвиями обреченного на гибель восстания варшавского гетто. Висевшие на стенах фотографии безмолвно и наглядно повествовали о жизни в гетто и тех нацистских зверствах, которые уничтожили эту жизнь.

– Это не похоже на Яд-Вашем, – заметила Натали. – Здесь нет такого гнетущего ощущения. Может, из-за того, что здесь потолки выше.

Сол пододвинул низкую скамейку и уселся на нее, скрестив ноги. Слева от себя он положил целую кипу папок, а справа – стробоскоп на батарейках.

– Лохам-Хагетаот скорее посвящен идее сопротивления, чем воспоминаниям о геноциде, – ответил он.

Натали остановилась перед снимком с изображением большого семейства, выгружающегося из теплушки, – их пожитки были свалены на земле рядом. Она резко повернулась к Солу:

– Ты можешь загипнотизировать меня? Он поправил очки.

– Могу. Но это займет много времени. А зачем? Натали пожала плечами:

– Мне хочется узнать, какие ощущения у загипнотизированного… Ведь это не составит для тебя никакого труда.

– Многолетняя практика, – откликнулся Сол. – В течение многих лет я использовал нечто вроде самогипноза, чтобы справляться с мигренями.

Натали взяла папку и, открыв ее, взглянула на фотографию молодой женщины.

– Неужели ты действительно сможешь вместить все это в свое подсознание?

– Существуют разные уровни подсознания. – Он потер щеку. – На одних я просто пытаюсь восстановить уже имеющиеся там воспоминания… путем, если можно так выразиться, разблокирования памяти. А с другой стороны, я пытаюсь настолько раскрепоститься, чтобы ощутить происшедшее с людьми, которые имели подобный опыт.

Натали оглянулась:

– И это помогает?

– Да. Особенно если впитываешь, пропускаешь через себя биографические сведения.

– Сколько у тебя времени на это? Сол посмотрел на часы:

– Около двух часов, но Шмулик обещал не впускать сюда туристов, пока я не закончу.

Натали поправила тяжелую сумку на плече:

– Я немного погуляю, а потом начну усваивать и запоминать все венские сведения.

– Хорошо, – кивнул Сол.

Оставшись один, он внимательно прочитал все, что хранилось в первых трех папках. Затем отвернулся в сторону, включил маленький стробоскоп и установил таймер. Метроном начал отстукивать ритм в унисон со вспышками мигающего света. Сол полностью расслабился, стер из своего сознания все, за исключением ощущения пульсирующего света, и словно поплыл по волнам другой исторической эпохи и других географических мест.

Сквозь дым, пламя и завесу времени на него взирали со стен бледные изможденные лица.

Выйдя из здания, Натали стала наблюдать за молодыми обитателями кибуца, занимавшимися своими делами. Вдали виднелся грузовик, направлявшийся в поля с последней партией рабочих. Сол рассказывал ей, что этот кибуц был основан людьми, выжившими в варшавском гетто и польских концлагерях, но взгляд Натали в основном задерживался на молодых лицах тех, кто родился уже здесь, в Израиле. Худые, загорелые, внешне они ничем не отличались от арабов.

Она медленно добрела до края поля и устроилась в тени единственного эвкалипта, неподалеку от высокого оросителя, который выплевывал на посевы струи воды с такой же завораживающей периодичностью, как метроном Сола. Натали достала из сумки бутылку пива и открыла ее своим новым армейским ножом. Пиво уже успело нагреться, но было вкусным, его аромат прекрасно гармонировал с жарким не по сезону днем, запахами влажной земли и растений.

При мысли о возвращении в Америку сердце ее учащенно забилось. Господи, как все чудовищно! В памяти остались лишь обрывки: вспышки пламени, темнота, прожекторы, вой сирен – словно воспоминания о кошмарном сне. Она помнила, как проклинала Сола, колотила его кулаками за то, что тот оставил тело Роба в Ропщущей Обители. Помнила, как Сол нес ее на руках в кромешной тьме и нестерпимую боль в ноге, от которой сознание то покидало ее, то вновь возвращалась, будто пловец, ныряющий в волнах штормового моря. Какой-то человек по имени Джексон бежал рядом, волоча на плече безжизненное тело Марвина Гейла. Позднее Сол сказал ей, что главарь был еще жив, хотя и находился без сознания.

Еще Натали помнила, как лежала на скамейке в парке, а Сол звонил куда-то из таксофона… Затем наступил серый промозглый рассвет, и она очнулась на заднем сиденье фургона в окружении незнакомых людей, а Сол впереди разговаривал с каким-то человеком, который и был Джеком Коуэном, шефом Моссада из израильского посольства.

События последующих двух суток Натали тоже помнила урывками. Номер в мотеле, обезболивающие уколы, врач, перебинтовывающий ее поврежденную ногу. Перед глазами у нее стояла одна и та же картина: неподвижное тело Роба на полу, красно-серая кашица мозгов Винсента на стене и безумные глаза старухи, заглядывающей ей в душу: «До свидания, Нина. Мы еще встретимся». Натали просыпалась по ночам от собственных криков и билась в истерике.

Сол признался ей, что никогда в жизни не тратил столько сил, как на тот разговор с Джеком Коуэном, длившийся двое суток подряд. Перепуганный седовласый агент был не в состоянии воспринять правду, и ему приходилось изворачиваться и придумывать все новые и новые способы объяснения. Наконец израильтяне вынуждены были поверить, что и Сол, и Натали, и Арон Эшколь, и исчезнувший шеф шифровального отдела Леви Коул – все они были втянуты в смертельно опасную широкомасштабную игру, которую вели высшие должностные лица в Вашингтоне и ФБР с бывшим нацистским преступником. Коуэну не удалось получить почти никакой поддержки от своего посольства или начальства в Тель-Авиве, однако на рассвете в воскресенье, четвертого января, фургон с Солом, Натали и двумя израильскими агентами, урожденными американцами, пересек границу с Канадой. Через пять часов они вылетели из Торонто в Тель-Авив с новыми документами.

О последующих двух неделях своего пребывания в Израиле Натали почти ничего не помнила. На второй день с ее сломанной ногой стало твориться что-то невообразимое, боль была адской, резко подскочила температура, и ее почти без сознания отвезли на частном самолете в Иерусалим, где Солу, благодаря его старым медицинским связям, удалось поместить ее в платную палату медицинского центра Хадассах. На той же неделе прооперировали и руку Сола. Натали пробыла в клинике пять дней, в последние три из которых каждое утро и вечер с помощью костылей добиралась до синагоги и рассматривала витражи, выполненные Марком Шагалом. Она пребывала в каком-то ступоре, словно весь ее организм получил мощную дозу новокаина. Но каждую ночь, закрывая глаза, она видела перед собой лицо Роба Джентри, его победный взгляд в то страшное мгновение, когда оборвалась его жизнь…

Натали допила пиво и убрала пустую бутылку в сумку, испытывая легкое чувство вины оттого, что пьет так рано, когда все работают. Затем она достала первую стопку переснятых фотографий, сведения о Вене двадцатых-тридцатых годов, полицейские отчеты, переведенные помощниками Визенталя, тонкое досье Нины Дрейтон, перепечатанное покойным Френсисом Харрингтоном, и принялась за работу.

После полудня Сол и Натали отправились в Хайфу пообедать, прежде чем все заведения закроются в связи с наступлением субботы. Они купили фалафели у уличного торговца и, жуя на ходу, двинулись по направлению к оживленному порту. За ними увязались несколько дельцов черного рынка, пытавшихся всучить им зубную пасту, джинсы и «ролексы», но Сол что-то резко сказал им, и они отстали. Облокотившись на парапет, Натали наблюдала за отчалившим от причала грузовым судном.

– Когда мы поедем в Америку, Сол? – спросила она.

– Я буду готов через три недели. Может, раньше. А когда ты будешь готова?

– Никогда, – ответила Натали. Он усмехнулся:

– Хорошо, значит, когда ты захочешь вернуться?

– В любой момент… На самом деле, чем раньше, тем лучше. – Она шумно выдохнула. – Господи, у меня снова начинаются спазмы, едва подумаю, что надо возвращаться.

– Да, – согласился Сол. – Со мной происходит то же самое. Давай еще раз переберем имеющиеся у нас факты и догадки и проверим, нет ли в нашем плане уязвимых мест.

– Самое уязвимое место – это я, – тихо промолвила Натали.

– Нет. – Сол прищурился, глядя на плещущуюся внизу пенистую воду. – Итак, мы допускаем, что сведения Арона соответствуют действительности и что главный штаб игроков составляют, по меньшей мере, пять человек: Барент, Траск, Колбен, Кеплер и евангелист по имени Саттер. Я собственными глазами видел, как Траск погиб от руки оберста. Мы полагаем, что Колбен разбился вместе с вертолетом в результате действий Мелани Фуллер. Следовательно, из этой группы остались трое.

– Четверо, если считать Хэрода, – поправила Натали.

– Да, – согласился Сол, – нам известно, что он действовал заодно с людьми Колбена, значит, четверо. Может быть, еще агент Хейнс, но я думаю, что он скорее орудие в их руках, нежели инициатор каких-либо действий. Вопрос в том, зачем оберст устранил Траска.

– Месть? – предположила Натали.

– Возможно, но у меня сложилось впечатление, что между ними идет какая-то дьявольская игра. Давай предположим, что вся операция в Филадельфии была направлена не столько против Фуллер, сколько против фон Борхерта… Бордена. И Барент сохранил мне жизнь лишь потому, что мог использовать меня в качестве еще одного оружия против оберста. Но почему оберст сохранил жизнь мне… и зачем ему понадобилось включать в эту игру тебя и Роба?

– Чтобы спутать карты? Нечто вроде развлечения.

– Может быть, – согласился Сол, – но давай вернемся к нашему предположению, что он косвенно использовал нас как орудие для каких-то своих целей. Нет никакого сомнения в том, что Дженсен Лугар был ассистентом Уильяма Бордена в Голливуде. Джек Коуэн подтвердил сведения, полученные Харрингтоном. В самолете Лугар тебе представился. Это могло быть сделано сознательно: оберст ставил нас в известность, что манипулирует нами обоими. Затем он прилагает массу усилий, чтобы убедить Барента и Колбена в том, что я погиб во время взрыва и пожара в Филадельфии. Зачем?

– Он собирается использовать тебя в дальнейшем, – сказала Натали.

– Вот именно. Но почему он не использует каждого из нас непосредственно?

– Возможно, это для него слишком сложно, – предположила она. – Похоже, что для этих мозговых вампиров существенную роль играет расстояние. Может, его вообще не было в Филадельфии…

– И действовали лишь его обработанные пешки, – договорил Сол. – Лугар, бедный Френсис и белый ассистент Том Рэйнольдс. Ведь именно Рэйнольдс напал на тебя у дома Фуллер в рождественскую ночь.

У Натали перехватило дыхание. Такое она слышала впервые.

– Откуда ты знаешь?

Сол снял очки и протер их полой рубашки.

– А тогда какой смысл был в этом нападении, кроме того, чтобы навести вас с Робом на правильный след? Оберст хотел, чтобы вы оба были в Филадельфии, когда разыграются финальные сцены с людьми Колбена.

– Не понимаю. – Натали покачала головой. – А в какой момент появляется Мелани Фуллер?

– Давай будем придерживаться той точки зрения, что Фуллер не сотрудничает ни с Вилли Борденом, ни с его противниками, – предложил Сол. – Скажи, сложилось ли у тебя впечатление, что ей известно о существовании этих группировок?

– Нет, – ответила Натали. – Она упоминала только Нину… Вероятно, Нину Дрейтон.

– Да. И если следовать логике Роба, – а я не вижу причин от нее отказываться, – Нину Дрейтон в Чарлстоне убила именно Мелани Фуллер. С чего бы ей считать, что ты являешься посланницей мертвеца, Натали?

– Потому что она сумасшедшая! – воскликнула девушка. – Ты бы видел ее, Сол. У нее взгляд безумного, больного человека, маньяка.

– Будем считать, что так оно и есть, – согласился он. – И хотя, возможно, Мелани Фуллер является самой опасной из всех, ее безумие может сыграть нам на руку. А что же наш мистер Хэрод?

– Я бы задушила его собственными руками! – вырвалось у Натали, когда она вспомнила о бесцеремонном вторжении в ее сознание.

Сол кивнул и надел очки:

– Но контроль Хэрода над тобой был прерван, так же как оберста надо мной сорок лет назад, а в результате мы оба помним о своих переживаниях и об их… как бы это сказать… мыслях?

– Не совсем, – поправила Натали. – Скорее, чувствах. Об их личности.

– Да, – согласился он. – Но как бы это ни выражалось, у тебя создалось отчетливое впечатление, что Тони Хэрод не склонен пользоваться своей Способностью по отношению к лицам мужского пола?

– Я в этом не сомневаюсь, – ответила Натали. – Его отношение к женщинам грязное и порочное, однако я почувствовала, что… насиловать таким образом он может только женщин. Мне даже показалось, он видел во мне… как бы свою мать, с которой хотел вступить в половую связь, чтобы что-то ей доказать…

– Это очень удобная фрейдистская позиция, – усмехнулся Сол. – Значит, мы будем придерживаться той точки зрения, что Хэрод может влиять только на женщин. Если это так, то у наших врагов имеется по крайней мере два слабых места: обладающая невероятными способностями женщина, выжившая из ума и не принадлежащая к той группе власть имущих, и мужчина, который, может быть, и входит в эту группу, но не хочет или не может использовать свою Способность с мужчинами.

– Хорошо, – сказала Натали. – Предположим, что это так. И что это нам дает?

– У нас остается тот же план, который мы впервые обсуждали в феврале, – ответил Сол.

– И который, возможно, приведет нас к гибели, – вздохнув, добавила Натали.

– Да. Но если нам предстоит жить в трясине с этими ядовитыми существами, чего ты хочешь больше: всю оставшуюся жизнь бояться их и ждать нападения или, рискуя собственной жизнью, начать охоту?

Натали рассмеялась:

– Отличный выбор, Сол.

– Пока ничего другого не остается.

– Ну что ж, тогда давай вооружимся мешком и займемся отловом змей. – Натали посмотрела на золотой купол святилища Баха'и, сверкавший на горе Кармил, и снова перевела взгляд на исчезающее вдали грузовое судно. – Знаешь, – доверительно сказала она, – наверное, это глупость, но мне почему-то кажется, что Робу понравился бы наш план. Даже если все это безумие обречено на провал, он бы сумел увидеть в нем привлекательную сторону.

Сол дружески похлопал ее по плечу:

– Тогда давай продолжим составлять наши безумные планы и не станем разочаровывать Роба.

Они вместе двинулись по направлению к дороге на Яффу, где их ожидал «лендровер».

Глава 38

Мелани

Как приятно снова оказаться дома!

Я так устала от больничной атмосферы, даже несмотря на то, что у меня была отдельная палата в отдельном крыле, специально отгороженном для моего удобства, и весь персонал занимался исключительно моим обслуживанием. Но, как говорится, дома и стены помогают и процесс выздоровления у человека идет с удвоенной скоростью.

Много лет назад я читала о так называемых внетелесных переживаниях, которые якобы испытывают умирающие или безнадежно больные люди в состоянии клинической смерти. Я никогда не верила этим домыслам, считая их глупой журналистской погоней за сенсациями, столь распространенной в наше время. Но когда в больнице ко мне возвращалось сознание, я переживала именно эти ощущения. Какое-то время мне даже казалось, будто я парю под потолком своей палаты, ничего не видя, но все ощущая. Я наблюдала как бы со стороны чужое, старое, скрюченное тело на кровати с подключенными к нему датчиками и катетерами, суету и беготню сестер и врачей, стремящихся поддержать жизнь в этом чужеродном теле. А когда я наконец вернулась в мир красок и звуков, я поняла, что воспринимаю его глазами и ушами всех этих людей. И как их оказалось много! Насколько мне известно, ни мне, ни Вилли, ни Нине никогда не удавалось использовать более одного человека, чтобы получать такой поток разнообразных ощущений. Даже использование двух незнакомцев с помощью попеременного переключения внимания с одного на другого не давало возможности ощутить мир с такой пронзительностью, с какой ощущала его я. Кроме того, наше использование всегда осознавалось другими людьми, что приводило либо к уничтожению их личности, либо к блокировке памяти, создавая в ней обычный провал. Теперь же я взирала на мир по меньшей мере с шести разных точек и абсолютно точно знала, что никто не догадывается о моем присутствии в своем сознании.

Но могла ли я на самом деле использовать их? Я начала осторожно проверять возможность ненавязчивого контроля, то заставляя сестру без всякой необходимости взять стакан, то помогая ординатору закрыть дверь, то вынуждая врача говорить нечто иное, о чем он и не думал. Я не стала внедряться в них глубоко, чтобы не помешать их профессиональной компетентности. И ни один из них ни разу не ощутил в своем сознании моего присутствия.

Шли дни. Я выяснила, что, пока мое тело пребывало в абсолютной коме и жизнь в нем поддерживалась лишь благодаря повышенному уходу и непрекращающейся работе аппаратов, в действительности я могла перемещаться в пространстве и заниматься его исследованием с неведомой мне доселе легкостью. Я выходила из палаты, укрывшись в сознании молодой сестры, ощущая ее энергию и бодрость, вкус ее ментоловой жвачки, а в конце коридора я выпускала еще одно щупальце сознания, не теряя при этом контакта с сестрой, и оказывалась в лифте вместе с врачом. Я заводила его «линкольн» и преодолевала шесть миль к дому в пригороде, где его ждала жена… И все это время я продолжала пребывать с медсестрой, с сиделкой в коридоре, интерном-рентгенологом, работавшим этажом ниже, и вторым врачом, который в данный момент стоял и взирал на мое коматозное тело. Расстояние перестало быть преградой для моей Способности. Много лет нас с Ниной поражала способность Вилли использовать своих пешек на гораздо большем расстоянии, чем это удавалось нам, но теперь я обрела поистине неограниченные возможности.

И силы мои все возрастали.

На второй день, когда я занималась апробацией своих новых ощущений и возможностей, ко мне в палату явились члены моей «семьи». Я не узнала высокого рыжего мужчину и его худую жену блондинку, но затем я переместилась в приемный покой и взглянула глазами регистраторши на троих детей. Я тут же вспомнила, как встретила их в парке.

Рыжий мужчина, похоже, был встревожен моим видом. Я лежала в отделении интенсивной терапии в переплетении трубок для внутривенных вливаний и сенсорных датчиков. Врач с листком бумаги, который сестра называла картой, отвел мужчину за прозрачную перегородку.

– Вы родственник? – поинтересовался он. Это был спокойный педантичный человек с целой гривой седых волос. Звали его доктор Хартман, и мне передавались то удовольствие, настороженность и уважение, которые испытывали сестры в его присутствии.

– Нет, – ответил рыжий великан. – Меня зовут Говард Варден. Мы нашли ее… то есть мои дети… вчера утром, когда она бродила у нас в парке, близ дома. А потом она потеряла сознание…

– Да-да, – откликнулся доктор Хартман, – я читал записанные с ваших слов сведения. Вы не имеете ни малейшего представления, кто она такая?

– Нет, на ней были только ночная рубашка и халат. Мои дети сказали, что она вышла из леса, когда они…

– А какие-нибудь другие идеи, откуда она могла взяться?

Варден пожал плечами:

– Я не стал звонить в полицию. Наверное, надо было это сделать. Мы с Нэнси прождали в приемном покое несколько часов, а когда стало ясно, что эта пожилая леди не собирается… я хочу сказать, что состояние ее стабильно… мы вернулись домой. Это был мой выходной день. Я собирался позвонить в полицию сегодня утром, но сначала решил узнать, как она…

– Мы уже поставили в известность полицию, – солгал доктор Харман. Тут я использовала его впервые. Это оказалось не сложнее, чем натянуть на себя старое любимое пальто. – Они приезжали и составили рапорт. Похоже, там тоже не знают, откуда взялась миссис Доу. Никто не сообщал о пропавших родственниках.

– Миссис Доу? – переспросил Говард Варден. – Вот как? Ну, хорошо. Для нас это такая же тайна, доктор. Мы живем на расстоянии двух миль от входа в парк, и, по словам детей, она появилась даже не со стороны входа. – Он снова посмотрел на мою кровать. – Как она, доктор? Вид у нее… жуткий.

– У нее произошел обширный удар, – ответил доктор Хартман. – Возможно, даже целая серия ударов. – Увидев непонимание на лице Говарда, он продолжил: – Мы называем это кровоизлиянием в мозг. Он временно перестал получать кислород. Насколько мы можем судить, кровоизлияние локализовано в правом полушарии мозга пациентки, что и привело к нарушению неврологических функций. Парализованной оказалась левая половина тела – запавшее веко, рука, нога, но в каком-то смысле это можно считать благоприятным признаком. Афазия – проблемы с речью – в основном вызывается кровоизлияниями в левом полушарии. Мы сделали ЭКГ и сканирование мозга, и, честно говоря, результаты несколько обескураживающие. Если мозговое исследование подтвердило инсульт и возможную закупорку центральной нервной артерии, то ЭКГ абсолютно не соответствует тому, чего можно ожидать при обстоятельствах подобного рода…

Я потеряла интерес к этой сугубо медицинской терминологии и сосредоточила свое внимание на регистраторше среднего возраста, которая сидела в вестибюле. Я велела ей встать и подойти к детям.

– Привет, – заставила я ее сказать. – Я знаю, кого вы пришли навестить.

– Нас не пропускают, – ответила шестилетняя девочка, которая на рассвете пела мне «Хей, Джуд». – Мы слишком маленькие.

– Но я знаю, кого бы вы хотели повидать, – продолжила женщина с улыбкой.

– Я хочу увидеть добрую тетю, – сказал мальчик. В глазах его стояли слезы.

– А я не хочу, – с вызовом заявила старшая девочка.

– И я не хочу, – подхватила ее шестилетняя сестра.

– Почему? – спросила регистраторша моим голосом. Мне было очень обидно.

– Потому что она странная, – ответила старшая девочка. – Мне показалось, что она мне нравится, а когда я вчера дотронулась до ее руки, она была странной.

– Что значит «странной»? – спросила я. На носу у женщины были очки с толстыми стеклами, поэтому изображение получалось искаженным. Я надевала очки только для чтения.

– Странной, – повторила девочка. – Смешной. У нее кожа жесткая и скользкая, как у змеи. Я отпустила ее руку еще до того, как ей стало плохо, но я сразу поняла, что она противная.

– Да-да, – поддакнула ее сестра.

– Замолчи, Элли, – оборвала старшая девочка. На лице ее было написано, что она сожалеет о том, что вступила в разговор.

– А мне хорошая тетя понравилась, – возразил мальчик. Похоже, он плакал перед визитом в больницу.

Регистраторша по моему приказу отозвала девочек к стойке.

– Идите сюда. У меня кое-что для вас есть. – Она порылась в ящике и достала две круглые мятные конфеты в обертках, а когда старшая из девочек протянула руку, женщина крепко схватила ее за запястье. – Сначала дай я предскажу тебе твое будущее, – прошептала она.

– Отпустите, – также шепотом попросила девочка.

– Тебя зовут Тара Варден. А твою сестру Эллисон. Обе вы живете в большом каменном доме на холме, который вы называете замком. Однажды ночью в вашу спальню войдет огромный зеленый человек с острыми желтыми зубами и разорвет вас на куски, а потом съест.

Девочки попятились, лица их побелели, глаза стали огромными, как блюдца, а челюсти отвисли от страха и изумления.

– А если вы расскажете об этом отцу или матери или кому-нибудь другому, – прошипела регистраторша им вслед, – то зеленый человек придет за вами уже сегодня ночью!

Девочки рухнули на стулья, глядя на женщину с таким ужасом, словно она была змеей. Через несколько минут в приемную вошла пожилая пара, и я позволила регистраторше снова вести себя вежливо и несколько чопорно.

Наверху доктор Хартман как раз заканчивал свои медицинские объяснения Говарду Вардену. В конце коридора старшая сестра Олдсмит проверяла назначения, особо обращая внимание на то, что прописали миссис Доу. В моей палате молодая сестра Сьюэлл осторожно обертывала меня холодными компрессами, чуть ли не подобострастно массируя мне кожу. Я ощущала это очень слабо, но при мысли о том, что моей особе уделяется такое огромное внимание, настроение мое улучшилось. Приятно было вновь чувствовать себя в кругу семьи.

На третий день, а точнее, на третью ночь, я отдыхала. В действительности я перестала спать, просто позволяя парить своему сознанию свободно, наугад перемещаясь от одного объекта к другому. И вдруг я ощутила физическое возбуждение, незнакомое мне уже много лет, – присутствие мужчины, прикосновение его рук, тяжесть его тела, прижимающегося ко мне. Сердце мое учащенно забилось, когда я почувствовала, как его язык проник в мой рот, а пальцы ласкают мою грудь и возятся с пуговицами форменного сестринского платья. Мои собственные руки скользнули вниз, к его ремню, расстегнули молнию на брюках и обхватили твердый член.

Это было отвратительно. Это было непристойно. Сестра Конни Сьюэлл в подсобном помещении развлекалась с каким-то интерном.

Но поскольку спать я все равно не могла, я позволила своему сознанию вернуться к сестре Сьюэлл, утешаясь мыслью, что не являюсь инициатором всего этого, а лишь принимаю пассивное участие в происходящем. Ночь прошла почти незаметно.

Не могу сказать, когда у меня зародилась мысль о том, чтобы вернуться домой. В течение первых нескольких недель, даже месяца, мое пребывание в больнице было неизбежным, но к середине февраля я начала все чаще и чаще задумываться о Чарлстоне и о родном доме. Оставаться в больнице дольше, не привлекая к себе внимания, становилось все труднее. Через три недели доктор Хартман перевел меня в просторную отдельную палату на седьмом этаже, и у большей части персонала сложилось впечатление, что я являюсь очень состоятельной пациенткой, требующей особого ухода. В общем-то, это соответствовало действительности.

Однако оставался администратор, доктор Маркхам, который продолжал интересоваться моим случаем. Он каждый день поднимался на седьмой этаж и старательно пытался что-нибудь разнюхать. Я была вынуждена заставить доктора Хартмана объясниться с ним. Старшая сестра Олдсмит также вступила с ним в переговоры. Наконец я пробралась в сознание этого ничтожества и применила собственные способы убеждения. Но Маркхам оказался на редкость упорным. Дня через четыре он вернулся и вновь принялся допрашивать сестер: кто оплачивает дополнительный уход за миссис Доу, откуда деньги на добавочные медикаменты, исследования, тесты, сканирования и консультации специалистов? Мол, администрация не располагает никакими сведениями о поступлении леди в больницу, нет компьютерных расчетов стоимости проведенных мероприятий, нет данных о том, как будет производиться оплата. Сестра Олдсмит и доктор Хартман согласились встретиться на следующее утро с нашим инквизитором, заведующим больницей, шефом отдела делопроизводства и еще какими-то тремя чиновниками.

В тот вечер я присоединилась к Маркхаму, когда он отправился домой. Автострада через реку Шилкил была перегружена, и я вновь вспомнила о новогодних событиях. Перед поворотом на шоссе Рузвельта я заставила его прижаться к обочине, включить фары и выйти из машины. Пока Маркхам стоял у капота, почесывая лысину и гадая, что же случилось с машиной, все пять полос заполнились несущимися автомобилями, а как раз там, где остановился «крайслер», появился огромный грузовик.

Наш администратор сделал три больших скачка, я успела услышать рев автомобильного гудка, увидеть изумленное выражение на лице водителя приближавшегося грузовика, ощутить немыслимую беготню мыслей Марк-хама, прежде чем удар откинул меня назад, к другим объектам. Я отыскала сестру Сьюэлл и разделила с ней нетерпеливое ожидание конца смены и прихода ее молодого интерна.

Время для меня не имело никакого значения. Я перелетала в прошлое с такой же легкостью, с какой перемещалась из сознания одного человека в другое. Особенно мне нравилось оживлять в памяти те летние месяцы, которые мы проводили в Европе с Ниной и нашим новым другом Вильямом.

Я вспоминала прохладные летние вечера, когда мы втроем гуляли по фешенебельной Рингштрассе, где все, кто хоть что-то представлял собою, щеголяли в своих самых лучших нарядах. Вилли любил ходить в кинотеатр «Колосс» на Нюссдорферштрассе, где неизменно демонстрировались скучные пропагандистские немецкие картины. Однажды вечером я хохотала до слез, глядя, как Джимми Кегни изрыгает потоки отвратительной австро-немецкой речи в первом увиденном мною звуковом фильме.

Затем мы шли выпить и посидеть в баре на Картнерштрассе, общались там с другими компаниями молодых весельчаков, отдыхали в шикарных кожаных креслах и любовались игрой света, отражавшегося от полированных поверхностей красного дерева, стекла, хрома, позолоты и мраморных столиков. Иногда с соседней улицы сюда заходили шикарные проститутки со своими клиентами, и их присутствие добавляло чувственность и кураж в атмосферу вечера.

Несколько раз наши прогулки заканчивались походом в «Симпл» – самое роскошное кабаре Вены. Его полное название было «Симплициссимус», и я отчетливо помню, что там выступали два еврея – Карл Фраке и Фриц Грюнбаум. Даже позднее, когда коричневорубашечники и штурмовики потопили улицы старого города в крови и беспорядках, у этих двух комиков еще оставались покровители, которые покатывались со смеху над их сатирическими скетчами. Странно, но объектами их пародий как раз являлись нацистские стереотипы. Вилли просто заходился от хохота так, что по его покрасневшему лицу текли слезы. Однажды он досмеялся до того, что чуть не задохнулся, и нам с Ниной пришлось колотить его по спине и поочередно предлагать ему свои бокалы с шампанским. Уже после войны он небрежно упомянул о том, что не то Фраке, не то Грюнбаум – не помню, кто именно, – погиб в одном из лагерей, которые находились в ведении Вилли перед тем, как его перевели на Восточный фронт.

Нина была очень красива. Светлые волосы, коротко подстриженные и завитые по последней моде, яркий маникюр, ухоженная кожа, роскошные шелковые платья, доставленные из Парижа по заказу… Особенно помню зеленое, с глубоким декольте – ткань плотно облегала ее маленькую грудь, подчеркивая изящность бледного румянца щек и странным образом оттеняя голубизну глаз.

Не помню, кто конкретно предложил сыграть в Игру в то первое лето, зато отчетливо помню наше возбуждение и азарт преследования. Мы по очереди стали использовать разных пешек – наших знакомых, их друзей. То была ошибка, которую мы никогда больше не повторяли. На следующее лето мы играли уже более откровенно, сидя в номерах отеля на Джозефштадтерштрассе и используя один и тот же объект – тупого рабочего с толстой шеей, который так и не был пойман и которого Вилли позднее ликвидировал. Присутствие втроем в одном и том же сознании и переживание одинаково острых ощущений создавало между нами такую близость, которая не возникла бы даже при самых смелых сексуальных экспериментах.

Одно лето мы провели в Бад Ишле. Помню Нинину шутку о станции Аттнанг-Пухайм, где мы пересаживались с венского поезда. Когда это название повторялось с ускоряющимся ритмом, оно начинало напоминать стук колес поезда. Мы смеялись до изнеможения и, едва отдохнув, начинали смеяться снова под презрительные взгляды старой вдовы, сидевшей через проход от нас.

Именно в Бад Ишле однажды днем я оказалась одна в кафе «Зайнер». С утра, по обыкновению, я пошла на урок по вокалу, но мой педагог заболел, и я вернулась в кафе, где меня обычно дожидались Вилли и Нина. Однако почему-то в тот раз их за столиком не оказалось.

Признаться, я была несколько удивлена, спрашивая себя, куда они вдруг могли отправиться и почему не подождали меня? Я вернулась в отель, где мы жили с Ниной. Открыв дверь номера, я уже почти дошла до гостиной, когда услышала какие-то звуки из спальни Нины. Сначала я подумала, что она плачет, и бросилась туда, чтобы оказать помощь.

Разумеется, в спальне были Нина и Вилли. Господи, как же наивна я была! Помню белизну Нининых бедер и ритмично движущийся торс Вилли в тусклом свете, льющемся из-за задернутых бордовых штор. Я простояла целую минуту в дверях, глядя на них, потом повернулась и тихо вышла из спальни. В течение всей этой ужасно долгой минуты лицо Вилли оставалось скрытым от меня Нининым плечом и краем подушки, зато Нина обратила на меня свой чистый взор почти сразу же, едва я вошла. Я убеждена в том, что она видела меня тогда, однако это ее не остановило. Она продолжала издавать страстные животные звуки, вырывавшиеся из ее полуоткрытых розовых губ идеальной формы…

К середине марта я решила, что пора покинуть и эту больницу, и проклятую Филадельфию и вернуться на свой благословенный юг домой, в Чарлстон.

Я заставила Говарда Вардена заняться приготовлениями к переезду. Однако из всех своих скудных сбережений он наскреб лишь две тысячи пятьсот долларов. Ему так и не удалось добиться в жизни чего-либо. Зато когда Нэнси закрыла текущий счет в банке, оставшийся после смерти ее матери, он составил довольно приличную сумму в сорок восемь тысяч. Вардены предполагали потратить эти деньги на обучение детей в колледжах, но больше их не должно было это волновать.

Доктору Хартману я приказала посетить замок. Говард и Нэнси спокойно сидели в своих комнатах, пока доктор делал уколы девочкам. Затем он позаботился о последствиях. На следующее утро Говард и Нэнси покормили пятилетнего Джастина и, благодаря моей обработке, не заметили ничего необычного, если не считать случайных вспышек прозрения, очень напоминающих те, что происходят во сне, когда вдруг понимаешь, что забыл одеться и сидишь голым в школе или каком-нибудь другом общественном месте.

Но потом и эти вспышки прошли. Нэнси и Говард прекрасно свыклись с тем, что у них всего один ребенок, и я была рада, вовремя решив не использовать Говарда для столь необязательных действий. Проводить обработку всегда проще и результативнее, если она не сопровождается травмами и последующим раскаянием.

Бракосочетание доктора Хартмана и старшей сестры Олдсмит прошло незаметно и было зарегистрировано филадельфийским гражданским судом в присутствии сестры Сьюэлл, Говарда, Нэнси и Джастина. По-моему, они хорошо смотрелись вместе, хотя некоторые и утверждали, что у сестры Олдсмит грубое и невыразительное лицо.

Доктор Хартман тоже внес свою лепту в общий фонд переезда на новое местожительство. Ему потребовалось некоторое время, чтобы продать свои акции и ценные бумаги, а также избавиться от дурацкого нового «порше», которым он так гордился. Но после уплаты необходимой суммы в трастовые фонды для обеспечения двух его предыдущих жен он все же смог внести в наше предприятие сто восемьдесят пять тысяч долларов. Учитывая, что доктору Хартману предстояло уволиться, этого на ближайшее время должно было хватить.

Однако это по-прежнему не решало проблему ни с покупкой моего старого дома, ни с приобретением дома Ходжесов. Я более не собиралась позволять чужим людям жить рядом с собой. По своей глупости Вардены не додумались застраховать жизни детей. Говард получил десятитысячный полис за страховку собственной жизни, но эта сумма была смешной по сравнению с ценами на недвижимость в Чарлстоне.

В конечном итоге проблема разрешилась благодаря восьмидесятидвухлетней матери доктора Хартмана, которая все еще пребывала в добром здравии и проживала в Палм-Спрингс. Это случилось в первый день Великого поста, когда во время очередной операции доктор узнал о внезапной эмболии, происшедшей у его матери. В тот же день он вылетел на Западное побережье. Похороны состоялись в субботу, седьмого марта, но некоторые юридические проволочки заставили Хартмана задержаться до одиннадцатого числа, и он вернулся домой только в среду. Общая сумма сбережений матери составила четыреста тысяч долларов. Мы переехали в Чарлстон неделей позже, в День святого Патрика.

Перед тем как покинуть север, нужно было позаботиться о нескольких мелочах. Я чувствовала себя уютно в своей новой семье с Говардом, Нэнси и маленьким Джастином, а также со своими будущими соседями – доктором Хартманом, сестрой Олдсмит и мисс Сьюэлл, однако ощущала недостаток определенных мер предосторожности. Доктор был низеньким человеком, не выше пяти футов пяти дюймов, к тому же худым. Говард же, хотя и производил впечатление своим ростом, был чрезвычайно медлителен и тучен. Требовались, по меньшей мере, еще двое-трое мужчин для того, чтобы я могла чувствовать себя защищенной.

Так появился Кали, которого Варден привел ко мне в больницу непосредственно перед нашим отъездом. Он оказался настоящим гигантом – около семи футов ростом и весом фунтов двести восемьдесят, с мощными буграми мышц. Калли не отличался умом, речь его была почти бессвязной, зато двигался он быстро и упруго, как огромный хищник. Говард объяснил, что Калли, до того как его посадили за убийство семь лет назад, работал помощником лесничего. В прошлом году он вышел из заключения и был взят на самую тяжелую и грязную работу – корчевал пни, сносил старые строения, расчищал снег, асфальтировал дороги. Калли не жаловался, и полицейский надзор за ним уже был снят. Говард сообщил Калли, что того ждет уникальное деловое предложение, хотя это и было выражено более простыми словами. Мне же принадлежала мысль привести его в больницу.

– Это твоя будущая хозяйка. – Говард указал на кровать, где лежали останки моего тела. – Ты будешь служить ей, защищать ее и отдашь за нее свою жизнь, если потребуется.

Калли издал хриплый рык.

– Эта старая уродина еще жива? – осведомился он. – На мой взгляд, она уже сдохла.

И тогда я вошла в то, что якобы называлось извилинами его мозга. За исключением основополагающих инстинктов – голода, жажды, страха, гордости, ненависти и стремления доставлять удовольствие, основанного на смутном желании принадлежать кому-нибудь и быть любимым, в его остроконечном черепе больше ничего не было. Последнее стремление я взяла за основу и расширила его. Последующие восемнадцать часов Калли просидел в моей палате. Когда он ушел помогать Говарду укладывать вещи и готовиться к отъезду, в нем уже мало что осталось от прежнего громилы, кроме роста, силы, быстроты и желания нравиться. Нравиться мне.

Я так никогда и не узнала: Калли – это имя или фамилия?

Когда я была молодой, у меня имелась одна слабость, с которой я ничего не могла поделать, – любые путешествия сопровождались для меня приобретением сувениров. В Вене моя страсть к магазинам очень быстро стала поводом для бесконечных шуток Нины и Вилли. Уже много лет я никуда не ездила, но мое пристрастие к сувенирам так и не исчезло полностью.

Вечером шестнадцатого марта я заставила Говарда и Калли отправиться в Джермантаун. Его удручающие улицы казались мне пейзажем какого-то полузабытого сна. Убеждена, что Говард, несмотря на обработку, чувствовал бы себя неуютно в этом негритянском квартале, если бы не присутствие Калли.

Я знала, что мне было нужно, хотя помнила лишь, как его зовут и как он выглядел. Первые четыре подростка, к которым обратился Говард, либо вообще не отвечали, либо использовали слишком цветистые выражения, зато пятый, щуплый десятилетний парнишка в драной футболке, несмотря на мороз, откликнулся:

– А, ты имеешь в виду Марвина Гейла? Он только что вышел из тюрьмы за какие-то уличные беспорядки или еще какое-то дерьмо. А чего тебе надо от Марвина?

Говард и Калли узнали, как пройти к его дому, без ответа на последний вопрос. Марвин Гейл жил на втором этаже полуразрушенного строения, зажатого между двумя многоквартирными домами. Дверь им открыл маленький мальчик, и Калли с Говардом вошли в гостиную с продавленным диваном, покрытым розовым покрывалом, древним телевизором, на зеленоватом экране которого ведущий ободрял своими выкриками участников телеигры, и с облезшими стенами, где были развешаны фотографии Роберта Кеннеди. На диване лежала девушка, безучастно глядя на гостей.

Из кухни, вытирая руки о клетчатый передник, вышла толстая негритянка.

– Что вам надо?

– Мы бы хотели поговорить с вашим сыном, мэм, – ответил Говард.

– О чем? – осведомилась негритянка. – Вы не из полиции? Марвин ничего не сделал. Я не отдам вам своего мальчика.

– Да что вы, мэм, дело совсем не в том, – вкрадчиво заверил ее Говард. – Мы просто хотим предложить Марвину работу.

– Работу? – Женщина с подозрением посмотрела на Калли и снова перевела взгляд на Говарда. – Какую работу?

– Все в порядке, мама, – успокоил ее Марвин Гейл, появившись из коридора в старых шортах и застиранной футболке. Лицо у него было помятым, а взгляд блуждал, словно он только что проснулся.

– Марвин, ты не должен разговаривать с этими людьми, если…

– Все в порядке, мама, – повторил он и уставился на мать своим неподвижным взглядом, пока та не опустила глаза. Затем повернулся к Говарду: – В чем дело?

– Мы можем поговорить за дверью? – спросил Говард.

Марвин пожал плечами и последовал за нами на улицу, не обращая внимания на пронизывающий ветер. Он посмотрел на Калли и подошел к Говарду. Взгляд его слегка оживился, будто он уже начал догадываться, что его ждет, и даже был рад этому.

– Мы предлагаем тебе новую жизнь, – прошептал Говард. – Совершенно новую жизнь.

Марвин Гейл хотел было что-то сказать, и тут-то с расстояния в десять миль я вторглась в его сознание. Углы рта у парня опустились, и он так и не успел договорить первое слово. С технической точки зрения я уже использовала Марвина прежде, в те последние безумные мгновения перед расставанием с Ропщущей Обителью, и, возможно, теперь это в какой-то мере облегчило мою задачу. Впрочем, до своей болезни я никогда не смогла бы сделать того, что сделала в тот вечер. Действуя сквозь фильтр восприятий Говарда Вардена, одновременно контролируя Калли, своего доктора и еще с полдюжины обработанных пешек, находящихся в разных местах, я нажала на негра так сильно, что у того перехватило дыхание. Он попятился, широко раскрыв невидящие глаза, и замер в ожидании моего первого распоряжения. В его взгляде больше не было ни подавленности, ни признаков употребления наркотиков; глаза его светились ярким прозрачным светом неизлечимого безумца. Весь печальный груз размышлений, воспоминаний и жалких надежд Марвина Гейла исчез навсегда.

Никогда ранее не совершала я такой глобальной обработки за один раз, и в течение целой минуты почти позабытое мною тело пребывало в тисках едва ли не полного паралича, пока сестра Сьюэлл пыталась массировать его.

Наконец я обратилась к Марвину через Калли, не столько нуждаясь в словесном распоряжении, сколько желая услышать его ушами Говарда.

– Пойди, оденься, – велел он, – и отдай это своей матери. Скажи ей, что это аванс – И Калли протянул парню стодолларовую купюру.

Марвин исчез в доме и появился вновь уже через три минуты. На нем были джинсы, свитер, кроссовки и черная кожаная куртка. Никаких вещей он с собой не взял. Так хотела я – после переезда мы могли сами обеспечить его необходимым гардеробом.

За все то время, пока я росла, у нас в доме всегда был кто-нибудь из цветной прислуги. И мне казалось правильным, чтобы и сейчас у меня был слуга-негр, когда я вернусь в Чарлстон.

Кроме того, я не могла уехать из Филадельфии без «сувенира».

Путешествие на двух грузовиках, двух машинах и арендованном фургоне с моей кроватью и медицинской аппаратурой заняло у нас три дня. Говард выехал раньше в семейном «вольво», который Джастин называл «голубым овалом», чтобы приготовить все заранее к моему прибытию и проветрить дом.

Мы приехали несколько часов спустя после наступления темноты. Калли взял меня на руки, и под надзором доктора Хартмана и сестры Олдсмит, не отстававшей ни на шаг с бутылкой для внутривенного вливания, мы поднялись наверх.

Моя спальня утопала в мягком свете лампы, шерстяной плед на кровати был откинут, простыни благоухали чистотой и свежестью, темное дерево мебели матово поблескивало, мои щетки и гребни в идеальном порядке лежали на туалетном столике.

Мы все разрыдались. Слезы текли по щекам Калли, когда он нежно и чуть ли не подобострастно опускал меня на постель. Сквозь приоткрытые окна долетал запах пальмовых побегов и мимозы.

Затем наверх подняли и установили медицинское оборудование. Странно было видеть зеленое сияние осциллоскопа в моей старой спальне. На мгновение все собрались вокруг меня: доктор Хартман со своей новой женой Олдсмит, которая занималась последними медицинскими приготовлениями; Говард и Нэнси с Джастином на руках, словно они позировали для семейной фотографии; юная, улыбающаяся мне сестра Сьюэлл и Калли с Марвином в галстуке и белых перчатках, которые были натянуты на его отдраенные руки.

Говард столкнулся с небольшими сложностями: миссис Ходжес не желала продавать свой дом, а хотела всего лишь сдать его в аренду. Но это было для меня неприемлемо.

Впрочем, этим я могла заняться утром. Пока же я снова была дома, в окружении своей любящей «семьи». Впервые за много недель я поняла, что смогу спокойно заснуть. Мелкие проблемы, одной из которых была миссис Ходжес, были неизбежны, но я могла позволить себе заняться ими завтра…

Глава 39

На высоте тридцать пять тысяч футов над штатом Невада

Воскресенье, 4 апреля 1981 г.

– Прокрути-ка это еще раз, Ричард, – попросил К. Арнольд Барент.

В салоне «Боинга-747» стало темно, и на огромном экране вновь заплясало изображение: президент обернулся к кому-то, отвечая на заданный вопрос, поднял в приветственном жесте левую руку, и лицо его вдруг исказилось в гримасе. Раздались крики, началась всеобщая паника. Агент службы безопасности бросился вперед, и его словно приподняло вверх, как марионетку на ниточках. Выстрелы прозвучали еле слышно, будто были произведены из игрушечного пистолета. Как по волшебству, в руках другого агента возник автомат «узи». Несколько человек набросились на молодого парня и прижали его к земле. Камера дернулась и переместилась на упавшего человека, чья лысина обагрилась кровью. Полицейский лежал лицом вниз. Агент с «узи» присел, отрывистым голосом отдавая команды, как уличный регулировщик, в то время как остальные продолжали борьбу с подозреваемым. Целая толпа неизвестно откуда возникших агентов, окружив президента, начала оттеснять его к «кадиллаку», пока наконец длинная черная машина, взвизгнув тормозами, не рванула с места, оставив позади себя жуткую неразбериху.

– Достаточно, Ричард, – распорядился Барент. Свет снова вспыхнул, на экране застыло изображение удаляющегося «кадиллака». – Что скажете, джентльмены? – осведомился Барент.

Тони Хэрод моргнул и оглянулся. К. Арнольд Барент восседал за своим большим изогнутым столом, позади него поблескивали телефонные отводы и компьютерные приставки. За стеклами иллюминаторов было темно, шум моторов приглушался внутренней обшивкой салона. Напротив Барента сидел Джозеф Кеплер, его серый костюм выглядел безупречно, черные ботинки блестели. Хэрод посмотрел на грубоватое лицо Кеплера и решил, что тот похож на Чарлтона Хестона и такой же идиот. Сложив руки на своем плоском животе, в кресле рядом с Барентом расположился преподобный Джимми Уэйн Саттер, с аккуратно причесанными длинными седыми волосами. Кроме них в отсеке находился лишь новый ассистент Барента Ричард Хейнс. Мария Чен вместе с остальными дожидались в носовом салоне.

– Похоже, кто-то пытался убить нашего любимого президента, – произнес Саттер со свойственными ему вкрадчивыми интонациями.

Углы рта Барента чуть дернулись.

– Это более чем очевидно. Но зачем Вилли Бордену понадобилось так рисковать? И в кого он на самом деле метил – в Рейгана или в меня?

– Я вас в этом клипе не заметил, – хмыкнул Хэрод.

Барент кинул взгляд на продюсера.

– Я стоял в пятнадцати футах за спиной президента, Тони. Когда раздались выстрелы, я только что вышел из отеля «Хилтон». Ричард и моя охрана успели затолкать меня обратно.

– Нет, как хотите, но я не могу поверить, что Вилли Борден имеет к этому какое-то отношение, – заявил Кеплер. – Сейчас нам известно больше, чем на прошлой неделе. У Хинкли оказалась длинная история болезни, изобилующая подробностями душевного расстройства. Он вел дневник. Но все это было связано с тем, что он был одержим Джоди Фостер. Так что это абсолютно не относится к делу. Старик мог использовать одного из собственных агентов Рейгана или вашингтонского полицейского, того, которого застрелили. Ведь этот немец бывший офицер вермахта, не так ли? Думаю, он умеет пользоваться и более действенным оружием, чем пневматическая винтовка двадцать второго калибра.

– Заряженная разрывными пулями к тому же, – напомнил Барент. – Они не взорвались чудом.

– Чудо заключается в другом: одна из них отскочила рикошетом от двери машины и попала в Рейгана, – сказал Кеплер. – Если бы в этом был замешан Вилли, он бы дождался, пока вы с президентом не усядетесь в машину, и тогда бы использовал агента с «узи» или с «мак-десять», не опасаясь провала.

– Утешительная мысль, – сухо заметил Барент. – А ты что думаешь, Джимми?

Саттер промокнул лоб шелковым носовым платком и пожал плечами:

– В том, что говорит Джозеф, есть резон, брат К. Доказано, что парень был не в себе. Зачем было тратить столько сил на сочинение всей этой истории, чтобы в результате промазать?

– Он не промазал, – покачал головой Барент. – Он повредил президенту левое легкое.

– Я имел в виду тебя, – широко улыбнулся Саттер. – В конце концов, он впервые присутствовал в качестве полноправного члена на заседании Клуба Островитян.

– Тони? – Барент повернулся к Хэроду.

– Не знаю, – ответил тот. – Просто не знаю. Барент кивнул Ричарду Хейнсу:

– Вдруг это поможет нам в наших рассуждениях. Свет опять погас, и на экране задергалась зернистое изображение, зафиксированное на восьмимиллиметровой пленке, которое позднее было переведено в видеозапись. Это были разрозненные массовые сцены: толпы людей, полицейские машины, сопровождающие лимузины, охранники и агенты спецслужб. Хэрод понял, что это приезд президента в отель «Хилтон» в Вашингтоне.

– Мы отыскали и продублировали всевозможные частные записи, сделанные в тот момент, – прокомментировал Барент.

– Кто это «мы»? – поинтересовался Кеплер. Барент приподнял одну бровь:

– Несмотря на то что безвременная кончина Чарлза стала для нас большой потерей, Джозеф, мы продолжаем сохранять определенные контакты с известными кругами. Вот это место.

На экране возникла почти пустая улица и чьи-то затылки. Хэрод догадался, что съемка велась с расстояния тридцати – сорока ярдов от места выстрела, с противоположной стороны улицы. И снимал человек, страдающий нервной трясучкой. Попыток привести камеру в неподвижное состояние почти не предпринималось. Звук отсутствовал. О том, что были произведены выстрелы, можно было догадаться только по усилившемуся волнению толпы. Объектив камеры в это мгновение не был направлен на президента.

– Вот! – воскликнул Барент.

Кадр застыл на большом экране. Угол зрения, под которым велась съемка, был неудобным, но между плечами двух зевак отчетливо виднелось лицо пожилого человека лет семидесяти. Из-под клетчатой спортивной кепки выбивались седые волосы. Он стоял на противоположной стороне улицы и внимательно наблюдал за происходящим. Взгляд его маленьких глаз был холоден и спокоен.

– Это он? – спросил Саттер. – Ты уверен?

– Но он не похож на человека с фотографии, которую я видел, – возразил Кеплер.

– Тони? – вновь спросил Барент.

Хэрод почувствовал, как на его лбу и верхней губе выступили крупные капли пота. Застывший кадр был размытым, искаженным из-за плохого объектива, снят под неправильным углом и на дешевой пленке. Нижний правый край вообще был засвечен. Хэрод мог бы сказать, что изображение слишком плохого качества, что он не уверен. Он мог еще не впутываться во все это – и в то же время не мог.

– Да, – кивнул он. – Это Вилли.

Барент опустил голову. Хейнс выключил экран, зажег в салоне свет и удалился. В течение нескольких секунд стояла полная тишина, если не считать монотонного гула реактивного двигателя.

– Может, это всего лишь случайное совпадение, Джозеф? – спросил К. Арнольд Барент, обойдя стол и усаживаясь в кресло.

– Нет, – откликнулся Кеплер. – И все же я ничего не понимаю! Что он пытается доказать?

– Возможно, всего лишь то, что он по-прежнему действует, – предположил Джимми Уэйн Саттер. – Что он ждет. Что может захватить любого из нас, когда пожелает. – Преподобный покачал головой и улыбнулся Баренту. – Полагаю, ты на время воздержишься от появлений в общественных местах, брат К.?

Барент скрестил на груди руки.

– Это наше последнее собрание перед летним выездом в июне на остров. До этого времени я покину страну… по делам. Прошу всех вас принять необходимые меры предосторожности.

– Меры предосторожности против чего? – поинтересовался Кеплер. – Что ему надо? Мы уже предложили ему членство в клубе по всем возможным каналам. Мы даже послали к нему с этой информацией еврея-психиатра и убеждены, что он успел связаться с Луга-ром прежде, чем оба погибли во время взрыва…

– Идентификация трупов не была исчерпывающей, – оборвал его Барент. – У дантиста в Нью-Йорке мы не обнаружили карточки Соломона Ласки.

– Да, – согласился Кеплер, – ну и что? Наше сообщение почти наверняка было получено немцем. И чего он еще хочет?

– Тони? – спросил Барент, и все трое повернулись к Хэроду.

– Откуда мне знать, чего он хочет?

– Тони, Тони, – покачал головой Барент. – Ты сотрудничал с ним в течение многих лет. Ты обедал с ним, беседовал, шутил… Чего он хочет?

– Играть.

– Что? – спросил Саттер.

– Как играть? – наклонился вперед Кеплер. – Он хочет играть в летнем лагере на острове?

Хэрод покачал головой:

– Он знает о ваших играх на острове, но ему нравятся другие игры. Думаю, ему это напоминает прежние времена. Как в Германии, когда он и эти две старые шлюхи были молодыми. Это как шахматы. Вилли становится сам не свой, когда дело доходит до шахмат. Он как-то рассказывал мне о своих снах. Он считает, что все мы – фигуры в дьявольской шахматной партии.

– Шахматы, – пробормотал Барент, сложив кончики пальцев.

– Да, – подтвердил Хэрод, – Траск сделал неверный ход, позволил нескольким пешкам слишком далеко зайти на поле Вилли, и тот убрал его с доски. То же самое с Колбеном. Дело не в личных отношениях… это просто такая игра.

– А старуха? – осведомился Барент. – Она была добровольным ферзем Вилли или одной из его многочисленных пешек?

– Откуда мне знать? – бросил Хэрод. Он встал и заходил взад-вперед по салону, толстое ковровое покрытие скрадывало звук его шагов. – Насколько я знаю Вилли, в такого рода вещах он не доверяет никому. Может, он ее боится? Я уверен в одном – он навел нас на ее след, поскольку знал, что мы недооценим ее.

– Это и произошло, – согласился Барент. – Эта женщина обладала исключительной Способностью.

– Обладала? – переспросил Саттер.

– У нас нет доказательств, что она жива, – пояснил Джозеф Кеплер.

– А как насчет наблюдения за ее домом в Чарлстоне? – спросил преподобный. – Там кто-нибудь сменил Нимана и группу Чарлза?

– Там сейчас мои люди, – ответил Кеплер. – Пока никаких сведений.

– А как насчет авиарейсов и прочих средств сообщения? – не унимался Саттер. – Колбен был уверен, что она пыталась выехать из страны, пока что-то не спугнуло ее в Атланте.

– Речь сейчас не о Мелани Фуллер, – перебил Барент. – Как правильно сказал Тони, она была отвлекающим маневром, ложным следом. Если она до сих пор жива, мы можем оставить ее в покое, и совершенно неважно, какую роль она играла. Вопрос заключается в том, как мы должны отвечать на этот последний ход нашего немецкого друга?

– Я предлагаю проигнорировать его, – сказал Кеплер. – Старик просто показал нам свои зубы, организовав события понедельника. Мы все согласились, что если бы он собирался покончить с мистером Барентом, он вполне мог бы преуспеть в этом. Пусть старый извращенец развлекается, а когда успокоится, мы с ним поговорим. Если он согласится с нашими правилами, мы сможем предложить ему место пятого члена в клубе. Если нет… черт побери, джентльмены, откровенно говоря между нами троими… прости, Тони, четверыми… в нашем распоряжении находятся сотни оплачиваемых охранников, а сколько их у Вилли, а, Тони?

– Было двое, когда он уезжал из Лос-Анджелеса, – ответил Хэрод. – Дженсен Лугар и Том Рэйнольдс. Но он им не платил. Они были его личными любимчиками.

– Вот видите, – продолжил Кеплер. – Подождем, пока ему не надоест играть в эту одностороннюю игру, а потом вступим в переговоры. А если он откажется, пошлем Хейнса или кого-нибудь из моих людей.

– Нет! – заорал вдруг преподобный Саттер. – Слишком часто мы подставляли другую щеку. «Мститель Господь и страшен в гневе… Пред негодованием Его кто устоит? И кто стерпит пламя гнева Его? Гнев Его разливается как огонь; скалы распадаются пред ним… и врагов Его постигнет мрак». Пророк Наум, глава первая. Джозеф Кеплер с трудом подавил зевок.

– Ну при чем тут Господь, Джимми? Мы говорим о том, как поступить с выжившим из ума нацистом, одержимым игрой в шахматы.

Лицо Саттера побагровело, и он ткнул в Кеплера своим тупым мясистым пальцем. Большой рубин в его кольце вспыхнул и заиграл всеми своими гранями.

– Не смейся! – басом проревел он. – Господь говорил со мной и через меня, и Он будет услышан! – Саттер огляделся. – «Если же у кого из вас недостает мудрости, да просит у Бога, дающего всем просто и без упреков, – и дастся ему». Соборное послание апостола Иакова, глава первая.

– И что Господь говорит по этому поводу? – тихо поинтересовался Барент.

– Что этот человек вполне может быть Антихристом. – Саттер своим громовым голосом заглушал слабый гул двигателей. – Господь велит нам найти его и истребить. Мы должны сокрушить его ребра и чресла. Мы должны найти и его, и его подручных… «Чтобы они испили чашу гнева Господня; чтобы он был подвергнут мукам геенны огненной в присутствии святых ангелов и Агнца; и чтобы смрад его мучений не прекращался во веки веков…»

Барент слабо улыбнулся:

– Насколько я понял, Джимми, ты против того, чтобы вести переговоры с Вилли и предлагать ему членство в клубе?

Преподобный сделал большой глоток из своего бокала с бурбоном и произнес неожиданно тихо, так что Хэроду даже пришлось наклониться, чтобы расслышать:

– Да, я считаю, мы должны убить его.

Барент кивнул и развернулся в своем большом кожаном кресле.

– Будем голосовать, – промолвил он. – Тони, ты как думаешь?

– Я пас, – ответил Хэрод. – Но я думаю, что решать – это одно, а выслеживать Вилли и иметь с ним дело – совсем другое. Посмотрите, в какое дерьмо мы вляпались с этой Мелани Фуллер.

– Чарлз в этом случае допустил ошибку, и он заплатил за нее. – Барент перевел взгляд на двоих оставшихся. – Ну что ж, поскольку Тони воздерживается, похоже, мне принадлежит право решающего голоса.

Кеплер открыл было рот, но передумал. Саттер в молчании допивал остатки своего бурбона.

– Какие бы цели наш друг Вилли ни преследовал в Вашингтоне, – промолвил Барент, – мне они не нравятся. Однако будем считать происшедшее вызовом и пока не станем отвечать на него. Возможно, мнение Тони о том, что Вилли одержим игрой в шахматы, является для нас в этом вопросе наилучшим руководством. У нас осталось два месяца до летнего лагеря на острове Долменн и наших… э-э… мероприятий там. Мы должны внятно заявить о своем приоритете. Если Вилли прекратит нас запугивать, возможно, в дальнейшем мы рассмотрим вопрос о том, чтобы начать с ним переговоры. Если же он продолжит чинить нам препятствия, если мы столкнемся хотя бы с еще одним эпизодом подобного рода, мы применим все средства, общественные и частные, чтобы найти и уничтожить его в соответствии со способом, процитированным Джимми из Откровения. Ведь это было Откровение, брат Дж.?

– Именно так, брат К.

– Прекрасно. – Барент встал. – А теперь, думаю, мне надо немного поспать. У меня завтра встреча в Лондоне. Спальные места для всех готовы, так что можете располагаться. Где бы вы хотели, чтобы вас высадили?

– Лос-Анджелес, – ответил Хэрод.

– Новый Орлеан, – сказал Саттер.

– Нью-Йорк, – пробормотал Кеплер.

– Хорошо, – кивнул Барент. – Несколько минут назад Дональд сообщил мне, что мы находимся где-то над Невадой, так что первым мы высадим Тони. Боюсь, Тони, ты не успеешь воспользоваться всеми удобствами, но немного вздремнуть перед посадкой сможешь.

В дверях, ведущих в коридор, появился Хейнс.

– До встречи в летнем лагере Клуба Островитян, джентльмены, – произнес Барент. – Желаю всем удачи.

Стюард в синей униформе проводил Хэрода и Марию Чен в их отсек. Задняя часть «боинга» была превращена в огромный кабинет Барента, гостиную и спальню. Слева по коридору, напоминавшему европейские поезда, шли вместительные комнаты, декорированные нежными оттенками зеленого и кораллового цветов. В них имелись ванная, большая кровать, диван и цветной телевизор.

– А где же камин? – обратился Хэрод к стюарду.

– Кажется, в частном самолете шейха Музада есть действующий камин, – без тени улыбки отозвался миловидный стюард.

Хэрод положил в стакан лед, налил водки и только устроился рядом с Марией Чен на диване, когда в дверь постучали. В комнату вошла молодая женщина точно в такой же униформе.

– Мистер Барент спрашивает, не хотите ли вы с мисс Чен присоединиться к нему в гостиной?

– В гостиной? – переспросил Хэрод. – Черт, конечно хотим.

Они проследовали за женщиной по коридору и миновали дверь с кодовым замком, которая вела к винтовой лестнице. Хэрод знал, что на коммерческих рейсах 747-го образца подобные лестницы вели в гостиные первого класса. Поднявшись наверх, Хэрод и Мария Чен застыли в изумлении. Сопровождавшая их женщина спустилась вниз и закрыла дверь, отрезав последний луч света, шедший из коридора.

Помещение было не слишком большим, но казалось, что кто-то снял здесь верхнюю часть самолета, и теперь сквозь потолок можно было взирать на небо, открывавшееся на высоте тридцати пяти тысяч футов над землей. Над головой сияли мириады звезд, разливая вокруг ровный, немеркнущий свет. Слева и справа были видны темные конусы крыльев, на которых мигали красные и зеленые навигационные огни. Внизу раскинулся полог облаков, освещенный звездным сиянием. Казалось, ничто не отделяет их от бесконечного пространства ночного неба. Лишь смутные контуры указывали на присутствие в гостиной низкой мебели, а в глубине угадывалась фигура сидящего человека.

– Боже мой, – прошептал Хэрод и услышал рядом резкий вздох Марии Чен.

– Я рад, что вам нравится, – донесся из темноты голос Барента. – Проходите и располагайтесь.

Хэрод и Мария Чен осторожно двинулись по направлению к креслам, стоявшим вокруг низкого круглого стола, стараясь свыкнуться с необыкновенным зрелищем. Оставшаяся за их спинами винтовая лестница была обозначена светящейся красной полосой на первой ступеньке. С запада черной полусферой звездное небо закрывало отделение для экипажа. Хэрод и Мария Чен погрузились в мягкие кресла, не отрывая глаз от неба.

– Это специальное пластиковое покрытие, – пояснил Барент. – Более тридцати слоев. Но почти идеально прозрачное и очень прочное. Оно крепится к бесчисленному количеству опор, толщиной с волос, и потому они не препятствуют целостному восприятию. Внешняя поверхность при дневном свете отражает лучи и выглядит как обычный блестящий черный корпус. Мои инженеры работали над ее созданием целый год, а потом еще два года мне потребовалось на то, чтобы убедить комитет гражданской авиации, что эта штука может летать.

– Невероятно! – восхищенно прошептала Мария Чен, и Хэрод увидел отражение звездного света в ее темных глазах.

– Тони, я пригласил вас сюда, потому что дело касается вас обоих, – начал Барент.

– Какое дело?

– Вы, наверное, уловили некоторое напряжение, возникшее не так давно в наших кругах? Атмосфера накаляется.

– Я заметил, что все еле сдерживались, – сказал Хэрод.

– Так вот, – кивнул Барент. – События последних нескольких месяцев были довольно неприятными.

– Не понимаю почему, – усмехнулся Хэрод. – По-моему, мало кого заботит, что их коллег разорвало на части или они утонули в реке Шилкил.

– Дело в том, что мы слишком расслабились, – промолвил К. Арнольд Барент. – Наш клуб существует уже много лет, даже десятилетий, и, возможно, затеянная Вилли игра даст нам шанс осуществить необходимое… э-э… сокращение.

– Только в том случае, если речь не идет лично о нас, – ответил Хэрод.

– Вот именно. – Барент налил вина в хрустальный бокал и поставил его перед Марией Чен.

Глаза Хэрода уже привыкли к темноте, так что теперь он отчетливо различал лица, но от этого сияние звезд казалось лишь ярче, а верхушки облаков приобретали еще более переливчатые оттенки.

– Меж тем, – продолжил Барент, – в нашей группе произошла определенная разбалансировка, и то, что было действенным при иных обстоятельствах, перестало работать.

– Что вы имеете в виду? – осведомился Хэрод.

– Я имею в виду, что образовался вакуум власти. – Голос Барента был столь же холоден, как сияние звезд, в котором они купались. – Или, точнее, общее ощущение того, что образовался вакуум власти. Вилли Борден дал возможность ничтожествам счесть себя титанами, и за это ему придется заплатить жизнью.

– Вилли заплатит жизнью? – переспросил Хэрод. – Так, значит, все разговоры о дальнейшем сотрудничестве и вступлении его в клуб не более чем блеф?

– Да, – подтвердил Барент. – Если потребуется, я лично буду руководить клубом, но ни при каких обстоятельствах этот бывший нацист за нашим столом не появится.

– Тогда зачем… – начал Хэрод и умолк. – Вы думаете, что Кеплер и Саттер готовы предпринять самостоятельные шаги? – спросил он после паузы.

Барент улыбнулся:

– Я знаком с Джимми очень давно. Впервые я увидел его сорок лет назад, когда он читал проповедь в Техасе. Он обладал несфокусированной, но непреодолимой Способностью. Он мог заставить целую толпу потных агностиков делать то, чего он от них хотел, и делать это с восторгом во имя Господа. Но Джимми стареет и все меньше и меньше полагается на свою силу убеждения, пользуясь вместо этого аппаратом убеждения, который он создал. Я знаю, что на прошлой неделе вы посетили его маленькое королевство… – Резким движением руки Барент пресек возражения Хэрода. – Ничего страшного, Тони. Джимми наверняка предупредил тебя, что мне станет об этом известно… и что я пойму. Не думаю, что Джимми желает опрокинуть нашу тележку с яблоками, но он чувствует грядущие перемены во властных взаимоотношениях и хочет оказаться на нужной стороне, когда это произойдет. Вмешательство Вилли нарушило наше шаткое равновесие, как может показаться на первый взгляд.

– А в действительности? – поинтересовался Хэрод.

– Нет, – жестко сказал Барент. – Они позабыли о существенных вещах. – Он выдвинул ящик стола, за которым они сидели, и достал маленький пистолет. – Возьми, Тони.

– Зачем? – Хэрод почувствовал, как по коже у него поползли мурашки.

– Пистолет настоящий и заряжен, – произнес Барент. – Возьми его, пожалуйста.

Хэрод выполнил просьбу.

– О'кей, что дальше?

– Прицелься в меня, Тони.

Хэрод вздрогнул. Что бы Барент ни собирался демонстрировать, он не желал принимать в этом никакого участия. Он знал, что поблизости находится Хейнс и еще дюжина крепких парней.

– Я не хочу, – сказал Хэрод. – Не люблю эти чертовой игры.

– Целься в меня, Тони.

– Пошли вы знаете куда! – разозлился Хэрод и встал, чтобы уйти. Сделав прощальный жест рукой, он направился к красной полосе, обозначившей лестницу.

– Тони, – послышался из темноты голос Барента. – Иди сюда.

Хэроду показалось, что он натолкнулся на одну из невидимых стен. Мышцы его сжались, превратившись в тугие узлы, тело покрылось потом. Он попытался броситься вперед, прочь от Барента, но единственное, что ему удалось, это упасть на колени.

Однажды, лет пять назад, у них с Вилли была беседа, во время которой старик попытался продемонстрировать на нем свои Способности. Это была чисто дружеская забава в ответ на какой-то вопрос Хэрод а о венских играх, о которых рассказывал Вилли. И тогда, вместо того чтобы почувствовать волну возбуждения, которой пользовался сам Хэрод по отношению к женщинам, он ощутил необъяснимое, но жуткое вторжение в свой мозг чужой воли и полную обреченность. Однако тогда Хэрод не утратил возможности саморегуляции. Он тут же понял, что Способность Вилли гораздо мощнее его собственной, гораздо кровожаднее, как подумал он тогда. И хотя сам Тони вряд ли смог бы использовать кого-нибудь во время вторжения Вилли, он был убежден, что и Вилли не сможет по-настоящему использовать его.

– Ja-ja, – сказал тогда старик, – так бывает всегда. Мы можем вторгаться друг в друга, но те, кто умеет использовать других, сами не могут быть использованы, не так ли? Мы испытываем свои силы на третьих лицах, верно? А жаль. Но король не может брать короля, Тони, запомни это.

И Хэрод помнил об этом вплоть до настоящего момента.

– Иди сюда, – повторил Барент. Голос его по-прежнему был тихим, с изысканными модуляциями, но казалось, теперь он заполнил весь мозг Хэрода, всю гостиную, а потом и Вселенную, так что даже небосвод завибрировал. – Иди сюда, Тони.

Хэрод напрягся из последних сил, но что-то толкнуло его, и он упал на спину, как ковбой, сброшенный с лошади невидимой натянутой проволокой. Тело его охватили судороги, а ноги в ботинках задергались на ковре. Челюсти сжались до боли, глаза чуть не вылезли из орбит. Он чувствовал, как внутри него нарастает крик, но понял, что никогда не сможет его издать, что крик этот будет расти и шириться внутри, пока не взорвется и не разметает куски его плоти по всей гостиной. Он лежал на спине с вытянутыми ногами, мышцы его сжимались и разжимались, ногти впились в ковер, как хищные птичьи когти.

– Иди сюда, Тони, – прозвучало в третий раз, и он, как младенец, послушно пополз вперед.

Когда голова его стукнулась о ножку стола, Хэрод почувствовал, что тиски разжались. По телу его прокатилась завершающая судорога, и все члены настолько обмякли, что он едва не обмочился. Он поднялся на колени и облокотился о черное стекло столешницы.

– Прицелься же в меня, Тони, – повторил Барент тем же непринужденным голосом.

Хэрод почувствовал, как его затопляет волна слепой ярости. Дрожащими руками он нащупал пистолет и сжал его. Но как только он попробовал поднять руку, к горлу подступила тошнота. Много лет назад, в свой первый год жизни в Голливуде, у Хэрода случился приступ почечнокаменной болезни. Боль была невыносимой. Позднее его приятель рассказывал, будто Тони убеждал всех, что ему в спину воткнули нож. Но это было гораздо больнее, потому что, когда в молодости он был членом чикагской банды, ему действительно воткнули нож в спину. Тогда же, во время приступа, ему казалось, что его проткнули изнутри, острые лезвия впивались во внутренности и кровеносные сосуды, и эта невероятная, чудовищная боль сопровождалась тошнотой, рвотой, судорогами и лихорадкой.

Но то, что происходило сейчас, было еще хуже.

Не успев поднять пистолет, Хэрод упал на пол, испачкав рвотными массами свою шелковую рубашку и ковер. Одновременно с болью, тошнотой и чувством унижения возникла всепоглощающая мысль о том, что он пытался причинить вред мистеру Баренту, и это было невыносимо. Мысль эта вызывала у Тони неведомое ему ранее отвращение, и он просто взвыл от боли. Пистолет выпал из его разжавшихся пальцев.

– Я вижу, ты не очень хорошо себя чувствуешь, – тихо произнес Барент. – Может, тогда в меня прицелится мисс Чен?

– Нет, – еле выдохнул Хэрод, скрючившись на ковре.

– Да, – возразил Барент. – Я так хочу. Скажи ей, чтобы она прицелилась в меня, Тони.

– Целься! – крикнул Хэрод. – Целься в него!

Мария Чен медленно шевельнулась, словно двигалась под водой. Она подняла пистолет своими изящными руками и направила его в голову Тони Хэрода.

– Нет! В него! – И Хэрод снова согнулся от судорог. – В него!

Барент иронично усмехнулся:

– Ей совершенно не обязательно слышать мои распоряжения, чтобы подчиняться, Тони.

Большим пальцем Мария Чен взвела курок. Черное смертоносное отверстие было направлено прямо в лицо Хэрода. Он видел боль и ужас в ее глазах. Никто и никогда до сих пор не использовал Марию Чен!

– Невероятно, – прошептал Хэрод, чувствуя, как отступают боль и тошнота, и понимая, что, возможно, ему осталось жить всего несколько секунд. Он поднялся на колени и бессмысленно вытянул вперед руку, пытаясь заслониться от пули. – Это невозможно… Она же нейтрал!

– Что такое нейтрал? – спокойно осведомился К. Арнольд Барент. – Никогда не встречался с такими. – Он повернул голову. – Нажми, пожалуйста, на курок, Мария.

Раздался сухой щелчок. Мария Чен еще раз взвела курок, и снова последовал холостой выстрел.

– Как непредусмотрительно, – улыбнулся Барент. – Мы забыли его зарядить. Мария, помоги, пожалуйста, Тони сесть на место.

Не переставая дрожать, Хэрод опустился в кресло и свесил голову на испачканную рубашку, пропитавшуюся потом.

– А теперь Дебора проводит тебя вниз и поможет привести себя в порядок, – сказал Барент. – Если потом захочешь подняться и выпить что-нибудь до того, как мы приземлимся, добро пожаловать. Это уникальное место, Тони. Но, пожалуйста, не забудь о появляющемся у некоторых искушении… э-э… пересмотреть естественное положение вещей. В какой-то степени в этом есть и моя вина. Большинство из них уже много лет не подвергались подобной… демонстрации. Воспоминания меркнут даже в тех случаях, когда жизненные интересы человека требуют помнить о них. – Барент наклонился вперед. – Когда Джозеф Кеплер обратится к тебе с предложением, ты примешь его. Понятно, Тони?

Хэрод кивнул. Пот стекал по его лицу.

– Скажи «да», Тони.

– Да.

– И ты тут же свяжешься со мной.

– Да.

– Хороший мальчик, – похвалил К. Арнольд Барент и похлопал Хэрода по спине. Затем он развернулся в своем высоком кресле так, что спинка полностью скрыла его из виду, заслонив часть звездного неба. Когда кресло повернулось обратно, Барента в нем уже не было.

Через несколько минут в гостиную вошли служащие, чтобы вычистить и продезинфицировать ковер. Молодая женщина с фонариком подошла к Хэроду и попыталась взять его за локоть, но он отшвырнул ее руку. Повернувшись спиной к Марии Чен, Тони поковылял вниз по лестнице.

Через двадцать минут они совершили посадку в Лос-Анджелесе. Их встречал лимузин с шофером. Не оглядываясь на сверкающий корпус «боинга», Хэрод почти без чувств рухнул на заднее сиденье машины.

Глава 40

Тихуана, Мексика

Понедельник, 20 апреля 1981 г.

Перед самым закатом Сол и Натали выехали из Тихуаны на северо-восток во взятом напрокат «фольксвагене». Стояла нестерпимая жара. Как только они свернули с шоссе, то сразу оказались в лабиринте грязных дорог, шедших мимо деревень с жалкими лачугами, заброшенных фабрик и маленьких ранчо. Сол сидел за рулем, а Натали держала на коленях нарисованную рукой Джека Коуэна карту. Припарковав «фольксваген» у небольшой таверны, они двинулись пешком сквозь тучи пыли и толпу маленьких ребятишек к северу. Когда начали угасать последние проблески кроваво-красного заката, склоны холма озарились огнями. Натали сверилась с картой и указала на тропу вдоль склона, усеянную мусором, где возле костров группами сидели мужчины и женщины. В полумиле к северу на фоне черного склона холма белел высокий забор.

– Давай дождемся здесь наступления темноты. – Сол поставил на землю чемодан и тяжелый рюкзак. – Говорят, сейчас с обеих сторон границы орудуют банды. Глупо проделать такой путь и погибнуть от руки приграничного бандита.

– Я согласна, – кивнула Натали. Они прошли меньше мили, но ее синяя хлопчатобумажная юбка уже прилипала к ногам, а кроссовки словно съежились от жары и пыли. В ушах звенел непрекращающийся писк комаров. Единственный электрический фонарь, горевший возле ночного бара, привлек такое количество мотыльков, что казалось, там начался настоящий снегопад.

Около получаса они сидели молча, изможденные долгим перелетом сначала через океан, а потом самолетом местной авиалинии. Кроме того, они находились в постоянном напряжении – ведь у них были поддельные паспорта. Хуже всего оказалось в Хитроу, так как рейс задержали на три часа, которые они провели под неусыпным оком местных полицейских.

Несмотря на жару, жужжание комаров и неудобства, Натали задремала. Через полчаса Сол разбудил ее, прикоснувшись к плечу.

– Они собираются, – прошептал он. – Пойдем.

По меньшей мере сотня нелегальных беженцев мелкими группами направилась к отдаленному забору. Еще большее количество костров озарило склон за их спинами. Вдали, на северо-западе, сияли огни американского города. Впереди меж холмов расстилались темные каньоны. На востоке мелькнула и исчезла единственная пара фар, преодолев невидимый пограничный пост, и скрылась по другую сторону забора на американской территории.

– Пограничный патруль, – тихо сказал Сол и двинулся вниз по узкой тропе, а затем снова вверх, на следующий холм. Уже через несколько минут у обоих появилась одышка. Они обливались потом под рюкзаками и с трудом волочили свои большие чемоданы, набитые документами. Несмотря на то что Сол и Натали старались держаться в стороне, вскоре им все же пришлось присоединиться к длинной веренице людей, одни из которых тихо переговаривались и ругались по-испански, другие молча и угрюмо ползли вперед. Перед ними шел высокий худой мужчина, он нес на плечах семилетнего мальчика, а рядом с ним грузная женщина волочила огромный картонный чемодан. Ярдах в двадцати от ручейка, вытекавшего из-под забора и растворявшегося в пересохшем русле реки, люди остановились. Группами по трое и по четверо они стали перебираться через русло и исчезать в черном отверстии сливной трубы, откуда вытекал ручей. Время от времени с другой стороны забора доносились крики, где-то у дороги раздался истошный вопль, и Натали почувствовала, как испуганно забилось ее сердце. Она вцепилась в ручку чемодана и заставила себя успокоиться.

Когда появилась патрульная машина, вся толпа, состоявшая к тому моменту человек из шестидесяти, кинулась врассыпную за камни и кусты. Прожектор скользнул по сухому руслу реки на расстоянии десяти футов от жалкого терновника, за которым спрятались Сол и Натали. Крики и звук выстрела, раздавшиеся с северо-востока, заставили машину двинуться дальше. Окрестность огласилась громкими командами на английском языке, и беженцы снова стали скапливаться у отверстия трубы.

Уже через несколько минут Натали ползла на четвереньках вслед за Солом, толкая перед собой тяжелый чемодан и чувствуя, как рюкзак задевает за ржавую обшивку тоннеля. Внутри было абсолютно темно, пахло мочой и экскрементами. Руки Натали то и дело погружались в жидкую грязь, перемешанную с битым стеклом и обрезками металла. Где-то за ее спиной раздался не то женский, не то детский плач, а потом резкий мужской голос, и вновь наступила тишина. Ей казалось, что это движение в никуда, что труба становится все уже, а грязь и вода вот-вот затопят их.

– Почти добрались, – прошептал Сол. – Я вижу лунный свет.

У Натали болело в груди из-за безумно колотящегося сердца и попыток сдерживать дыхание. Она выдохнула в тот самый момент, когда Сол скатился вниз на каменистую отмель и протянул руку, чтобы помочь ей выбраться из зловонной трубы.

– Добро пожаловать в Америку, – прошептал он, когда они собрали свое имущество и приготовились спрятаться в укрытии темных берегов пересохшей реки, чтобы спастись от убийц и грабителей, которые регулярно дожидались здесь ночных перебежчиков, преисполненных радужных надежд.

– Спасибо, – так же шепотом ответила она. – В следующий раз, чего бы это ни стоило, я полечу прямым рейсом.

Джек Коуэн дожидался их на вершине третьего холма. Каждые две минуты он мигал фарами своего старого синего фургона, указывая путь Солу и Натали.

– Поехали, надо спешить, – сказал он, когда они наконец поднялись на холм и обменялись рукопожатиями. – Это не лучшее место для стоянки. Я привез то, о чем вы просили в письме, и не имею ни малейшего желания объясняться по этому поводу с пограничниками или полицией Сан-Диего.

Задняя часть фургона была наполовину забита ящиками. Сол и Натали побросали туда же свой багаж, а Джек Коуэн сел за руль. С полмили им пришлось ехать по рытвинам и ухабам, затем они свернули на восток по гравиевой дороге и наконец отыскали асфальтовое окружное шоссе, которое вело к северу. Через десять минут они уже спускались по пандусу на скоростную автостраду.

Натали все вокруг казалось чужим и незнакомым, словно за ее трехмесячное отсутствие облик страны изменился до неузнаваемости. «Нет, скорее всего, я просто никогда здесь не жила», – подумала она, глядя на пригороды и мелькавшие за окном машины. Ей трудно было поверить, что тысячи людей ехали по своим делам как ни в чем не бывало, будто и не было никогда ползущих по зловонной трубе детей, мужчин и женщин всего в десяти милях от этих комфортабельных домов. Будто в это самое мгновение юные израильтяне не объезжали с оружием границы своих кибуцев, а бойцы за освобождение Палестины, сами еще мальчишки, не смазывали свои «Калашниковы» в ожидании темноты. Будто не был убит Роб Джентри, ставший столь же недосягаемым, как и ее отец, который приходил по вечерам укрыть ее одеялом и рассказать истории о Максе, любопытной таксе, которая всегда…

– Вы достали оружие в Мехико, где я вам сказал? – спросил Коуэн.

Натали вздрогнула и очнулась – оказывается, она спала с открытыми глазами. От усталости у нее кружилась голова, в ушах продолжал звучать приглушенный шум авиадвигателей. Она сосредоточилась и начала вслушиваться в разговор своих спутников.

– Да, – ответил Сол. – Никаких проблем не возникло, хотя я очень волновался, что власти обнаружат его.

Натали сфокусировала взгляд, чтобы получше рассмотреть агента Моссада. Джеку Коуэну было пятьдесят с небольшим, но выглядел он даже старше Сола, особенно теперь, когда тот сбрил бороду и отпустил длинные волосы. У Коуэна было худое лицо, изъеденное оспинами, большие глаза и, видимо, не раз переломанный нос. Тонкие седые волосы были подстрижены неаккуратно, словно он делал это сам и, не доведя дело до конца, бросил. Джек свободно и абсолютно грамотно говорил по-английски, но речь его портил сильный акцент, источник которого Натали не могла определить. Как будто западный немец выучил английский от уэльсца, а тот, в свою очередь, почерпнул знания у бруклинского кабинетного ученого. Натали нравилось слушать голос Джека Коуэна, да и сам он ей понравился.

– Дайте мне посмотреть оружие, – попросил Коуэн.

Ласки достал из-за ремня небольшой револьвер. Натали и не знала, что у Сола есть оружие. Выглядел револьвер как модель дешевого образца.

Они въехали на мост по крайней левой полосе. На расстоянии, по меньшей мере, мили позади не было видно ни одной машины. Коуэн взял в руки револьвер и выбросил его в открытое окно в темный овраг внизу.

– При первом же выстреле он бы взорвался у вас в руке, – пояснил он. – Прошу прощения за дурной совет, но телеграфировать вам было слишком поздно. А насчет властей вы не ошиблись – есть документы или нет, стоило им найти это, и они засадили бы вас за решетку и через каждые два-три года удостоверялись, что вы исправно мучаетесь. Неприятные люди, Сол. Я подумал, что имеет смысл рисковать только из-за денег. Сколько вы привезли в конечном итоге?

– Около тридцати тысяч, – ответил Ласки. – И еще шестьдесят переведены в банк в Лос-Анджелесе адвокатом Давида.

– Это ваши деньги или Давида? – спросил Джек.

– Мои, – кивнул Сол. – Я продал ферму в девять акров возле Натаньи, она принадлежала мне со времен Войны за независимость. Я решил, что глупо будет переводить эти деньги на мой собственный нью-йоркский счет.

– Вы правильно решили, – одобрил Коуэн.

Они уже въехали в город. Мелькавшие мимо фонари отбрасывали пятна света на ветровое стекло, отчего некрасивое и в то же время привлекательное лицо Коуэна приняло желтоватый оттенок.

– Боже мой, Сол, – вздохнул Джек, – если бы вы знали, как трудно было достать некоторые вещи из вашего списка. Сто фунтов пластиковой взрывчатки Си-четыре, пневматическая винтовка, пули с транквилизаторами… Вам известно, что в Соединенных Штатах существует всего шесть поставщиков пуль с транквилизаторами, и для того, чтобы получить хоть смутное представление о том, где их разыскать, нужно быть дипломированным зоологом?

Сол улыбнулся.

– Прошу прощения, но вам грех жаловаться, Джек. Вы наш deus ex machina.[1]

– Не знаю, как насчет богов, но сквозь мясорубку мне пришлось пройти, это точно, – усмехнулся Коуэн. – Я потратил на ваши мелкие поручения все отпускное время, накопленное мною за два с половиной года работы.

– Я постараюсь когда-нибудь хоть чем-то отблагодарить вас, – пообещал Сол. – У вас продолжают оставаться проблемы с начальством?

– Нет. Звонок из офиса Давида Эшколя разрешил большую часть проблем. Хотел бы я сохранить такую же энергию, как у него, через двадцать лет после ухода на пенсию. Как он себя чувствует?

– Дэвид? После двух сердечных приступов не очень хорошо, но деятелен, как всегда. Мы с Натали видели его в Иерусалиме пять дней назад. Он просил передать вам наилучшие пожелания.

– Я лишь однажды сотрудничал с ним, – признался Коуэн. – Четырнадцать лет назад. Он вернулся на работу, чтобы возглавить операцию, когда мы захватили русскую базу ракет «земля – воздух» прямо под носом у египтян. Это спасло массу жизней во время шестидневной войны. Давид Эшколь – блестящий тактик.

Теперь они ехали по Сан-Диего, и Натали со странным чувством отчужденности наблюдала за жизнью города из окна.

– Какие у вас планы на ближайшие несколько дней? – поинтересовался Сол.

– Прежде всего – устроить вас, – ответил Коуэн. – Я должен вернуться в Вашингтон не позднее среды.

– Без проблем. С вами можно будет связаться, если нам потребуется ваш совет?

– В любое время. Но сначала вы ответите мне на один вопрос.

– Какой?

– Что в действительности происходит, Сол? Что на самом деле связывает вашего старого нациста, группу в Вашингтоне и старуху из Чарлстона? Как я ни пытаюсь понять, у меня ничего не получается. Почему правительство Соединенных Штатов покрывает эту преступную войну?

– Оно не покрывает, – вздохнул Сол. – В том-то и дело… Правительственные группы хотят разыскать оберста ничуть не меньше, чем мы, но они преследуют свои цели. Поверьте, Джек, я мог бы рассказать вам больше, но это мало чем прояснит для вас ситуацию. Многое в этой истории находится за пределами логики.

– Замечательно! – саркастически заметил Коуэн. – Если вы не сможете мне все объяснить, я не смогу подключить агентство, какое бы уважение ни испытывали его сотрудники к Давиду Эшколю.

– Наверное, это к лучшему, – улыбнулся Сол. – Вы видели, что стало с Ароном и вашим другом Леви Коулом, когда они ввязались в это дело. Я наконец понял, что в ближайшее время нас не ждут ни фанфары, ни головокружительный успех. Долгие десятилетия я бездеятельно ожидал появления союзников, но теперь уверен, что все зависит только от меня… И Натали чувствует то же самое.

– Ерунда! – воскликнул Коуэн.

– Возможно, – согласился Сол, – но все мы в той или иной степени руководствуемся верой в ерунду. Еще век назад идея сионизма казалась полной ерундой, а сегодня наша граница, граница Израиля, – единственный чисто политический рубеж, который виден с орбиты спутника: там, где кончаются деревья и начинается пустыня, заканчивается Израиль.

– Это другая тема, – спокойно произнес Коуэн. – Я делаю все это потому, что любил вашего племянника и, как сына, любил Леви Коула. Надеюсь, что вы преследуете их убийц. Верно?

– Да.

– А та женщина, которая вернулась в Чарлстон, – она, по-вашему, тоже участвовала в этом?

– Да, участвовала, – кивнул Сол.

– И ваш полковник по-прежнему продолжает уничтожать евреев?

Сол выдержал паузу. Утверждать это он бы не стал.

– Он по-прежнему продолжает убивать невинных людей, – тихо сказал он.

– А продюсер из Голливуда имеет к этому отношение?

– Да.

– Ладно. – Коуэн тряхнул седыми волосами. – Я буду вам помогать, но в один прекрасный день вам придется за все отчитаться.

– Если вам станет от этого легче, то мы с Натали оставили запечатанное письмо у Давида Эшколя, – сказал Сол. – Давид не знает всех подробностей этого кошмара, но, если мы с Натали погибнем или исчезнем, он или его доверенные лица вскроют конверт. Там есть указание поставить вас в известность о его содержании.

– Замечательно, – невесело усмехнулся Коуэн. – С нетерпением буду ждать, когда вы оба погибнете или исчезнете.

Разговор был исчерпан. В полной тишине они направились по скоростному шоссе к Лос-Анджелесу. Натали задремала, и ей приснилось, что они с отцом и Робом гуляют по старому району Чарлстона. Был прекрасный весенний вечер, в паутине пальмовых ветвей и новых побегов сверкали звезды. Воздух благоухал ароматами мимозы и гиацинтов. И вдруг из темноты выскочила черная собака с белой головой и зарычала на них. Натали испугалась, но отец сказал ей, что собака просто хочет познакомиться. Он опустился на колени и протянул ей правую руку, чтобы та обнюхала ее, но собака вдруг вцепилась в нее и стала рвать на части. Рука отца исчезла в пасти черно-белой собаки, а затем не стало и отца. Собака увеличилась в размерах, и Натали поняла, что это просто она сама уменьшилась, стала совсем маленькой девочкой. Собака повернулась к ней, и Натали обуял такой ужас, что она была не в силах ни побежать, ни закричать. Но в тот самый момент, когда собака кинулась на нее, вперед вышел Роб и заслонил девочку своим телом. Собака повалила его на землю, завязалась ожесточенная схватка, и Натали увидела, что огромная голова собаки начинает уменьшаться и исчезать. Но, оказывается, чудовищная псина вгрызлась в грудь Роба, погрузившись в глубину его грудной клетки. Послышалось отвратительное чавканье.

Девочка тяжело опустилась на тротуар. На ногах у нее были роликовые коньки, а сама она была в синем платье, подаренном любимой тетей, когда ей исполнилось шесть лет. Перед ней, словно огромная серая стена, высилась спина Роба. Она взглянула на кобуру у него на поясе, но та была застегнута, и Натали не могла дотянуться до пряжки. Все тело шерифа содрогалось, собака вгрызалась в него все глубже.

Несколько раз Натали пыталась подняться, но ролики разъезжались и она падала на тротуар. Она уже почти дотянулась до огромной серой спины Роба, когда кожа его вдруг лопнула и оттуда высунулась окровавленная морда собаки. Поднатужившись, тварь рванула вперед, глаза ее безумно сверкали, челюсти щелкали, как у акулы из знаменитого фильма Стивена Спилберга.

Натали отползла фута на два и застыла. Она не могла оторвать взгляда от собаки, которая рычала и рвалась к ней. Шерсть топорщилась на ее передних лапах, она пыталась выбраться из чрева человеческой плоти. Это напоминало какой-то кошмарный процесс родов, когда рождение сулило гибель самому наблюдателю.

Но именно вид ее морды парализовал Натали. Он лишил ее способности двигаться и вызывал приступы тошноты, поднимавшейся к горлу. И вдруг над темной шерстью мощных окровавленных лап показалась бледная смертельная маска Мелани Фуллер, искаженная безумной усмешкой. Выпиравшие гигантские вставные челюсти старухи защелкали всего лишь в нескольких дюймах от Натали. Тварь издала истошный вопль, напряглась в последнем рывке и вырвалась наружу из прогрызенного насквозь тела Роба…

Боль утраты со страшной силой пронзила сердце забывшейся в кошмарном сне Натали. Она судорожно вздохнула и проснулась. Протянув руку, она вцепилась в сиденье и выпрямилась. Ветер, влетевший в открытое окно, доносил запахи отбросов и дизельных выхлопов. На автостраде мелькали фары несущихся навстречу машин.

– Я нуждаюсь в совете, – тихим голосом произнес Сол. – В совете, как убивать людей.

Коуэн искоса посмотрел на него:

– Я не убийца, Сол.

– Я тоже, но мы много раз видели, как убивают людей. Я видел, как хладнокровно и целенаправленно это делается в лагерях, быстро и незаметно – в лесах, с кровожадным патриотизмом – в пустыне, подло и бессмысленно на улицах. Возможно, настало время научиться делать это профессионально.

– Вы хотите, чтобы я провел с вами семинар по практической методологии убийства? – осведомился Джек.

– Да.

Коуэн вытащил сигарету из кармана рубашки и закурил.

– С помощью этих вещей вы сможете совершить убийство, – заметил он, выдыхая дым и указывая в глубь фургона.

Мимо них проревел трейлер, мчавшийся на бешеной скорости.

– Я размышлял о чем-нибудь более быстром и менее опасном для тех людей, которые нечаянно могут оказаться поблизости, – промолвил Сол.

– Самый целесообразный способ убийства – это нанять профессионального киллера. – Он бросил взгляд на собеседника. – Я не шучу. Так поступают все – КГБ, ЦРУ и прочие… Американцы очень расстроились, узнав несколько лет назад, что ЦРУ нанимает киллеров из мафии для того, чтобы разделаться с Кастро. Но если вдуматься, это разумно. А все истории про Джеймса Бонда – полная чушь. Профессиональные убийцы – это психопаты, которых держат под жестким контролем. Они, конечно, не вызывают симпатии, так же как и маньяк Чарлз Мэнсон. Использование мафии – всего лишь гарантия, что дело будет сделано профессионально и что эти конкретные психопаты в течение нескольких недель не будут убивать обыкновенных американцев. – Коуэн помолчал, затягиваясь сигаретой. – Если дело доходит до умышленного убийства, все мы пользуемся посредниками, – продолжил он, стряхивая пепел в окно. – Когда я работал в Израиле, в мои обязанности входило обучение юных новобранцев Организации освобождения Палестины. Они должны были расстреливать других палестинских лидеров. Думаю, что по меньшей мере треть междоусобных разборок среди террористов – это результат нашей деятельности. Иногда для того, чтобы ликвидировать А, мы доводили до сведения D, что В заплатил С за убийство D по приказу А, а дальше садились и ждали результатов.

– Но предположим, что нанять кого-то нет возможности, – сказал Сол.

По тихим голосам своих спутников Натали поняла, что они не заметили, как она проснулась. Глаза у нее непроизвольно закрывались, и сквозь опущенные ресницы просачивался лишь свет встречных фар и редких фонарей. Она вспомнила, как в детстве засыпала на заднем сиденье машины, прислушиваясь к тихой монотонной беседе родителей. Но об убийствах они никогда не говорили.

– Хорошо, – согласился Коуэн, – предположим, по политическим, практическим или личным причинам вы не можете никого нанять, тогда дело усложняется. Прежде всего, надо решить, готовы ли вы расстаться со своей жизнью ради достижения цели. Если готовы, то у вас есть огромное преимущество. Тогда традиционные меры безопасности становятся несущественными. Большинство великих убийц, известных истории, были готовы отдать жизнь, чтобы выполнить свою миссию.

– Ну, а если бы в данном случае убийца предпочел остаться в живых по завершении дела? – спросил Сол.

– Тогда и без того трудная задача становится еще сложнее, – ответил Коуэн. – Возможен вариант организованной военной операции… Налеты наших «Ф-шестнадцать» на Ливан представляли из себя не что иное, как попытки покушения на убийство, тщательно выверенное применение взрывчатки, дальнобойные винтовки, использование револьверов на близком расстоянии с заранее подготовленным путем для отступления, яды, ножи, рукопашная борьба. – Коуэн выбросил в окно окурок и закурил следующую сигарету. – В наши дни в моду вошла взрывчатка, но это капризная штука, Сол.

– Почему?

– Ну, возьмем, например, Си-четыре, которая лежит позади вас. Ее запас лет на десять. Она столь же безопасна, как обычная замазка, – вы можете ее бросать, комкать, пинать, садиться на нее, и она не взорвется. Опасна лишь азотная кислота, само взрывное устройство в крохотных детонаторах, в пластиковых трубках, которые тщательно упакованы в другую коробку. Вы когда-нибудь пользовались пластиковой взрывчаткой, Сол?

– Нет.

– Помоги вам Господь, – промолвил Коуэн. – Хорошо, завтра мы проведем семинар по использованию пластиковой взрывчатки. Ну, предположим, вы установили взрывчатку в нужном месте. Каким образом вы приведете ее в действие?

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что возможности неограниченны – механический способ, электрический, химический, электронный, – но все они небезопасны. Большинство экспертов в этой области заканчивают свою жизнь, экспериментируя с собственными изобретениями. Взрывчатка – наилучший способ борьбы с террористами. Но, предположим, вам удалось установить вашу пластиковую взрывчатку, подсоединить детонатор и подключить к нему электрическую кнопку, которая приводится в действие радиосигналом передатчика. Дальше вы сидите в машине на безопасном расстоянии от передвижного средства вашей жертвы. Дожидаетесь, когда он выезжает за пределы города, подальше от свидетелей и невинных зевак, и тут, несмотря на то что ваш передатчик выключен, его машина взлетает на воздух рядом со школьным автобусом, полным детей-калек.

– Почему?

Натали различила усталость в голосе Сола и поняла, что он вымотан ничуть не меньше, чем она.

– Автоматические механизмы открывания гаражей, авиасвязь, детские электронные игрушки, радиоприемники гражданского населения и даже дистанционный пульт телевизора – все это может спровоцировать механизм запуска реакции, – объяснил Джек. – Поэтому при использовании пластиковой взрывчатки приходится работать как минимум двумя включениями – ручным, чтобы привести ее в боевое положение, и электронным, чтобы запустить реакцию. И тем не менее шансы на успех не столь велики, как хотелось бы.

– А другие способы? – спросил Сол.

– Винтовка с оптическим прицелом. – Коуэн докурил вторую сигарету. – Дальность расстояния обеспечивает безопасность, дает время, необходимое для отступления, предоставляет возможность избирательности и при правильном применении всегда эффективна. Именно это оружие предпочли Ли Харви Освальд, Джеймс Эрл Рей и бесчисленное множество других. Хотя и с этой винтовкой бывают сложности.

– Какие?

– Прежде всего, выкиньте из головы все эти телевизионные сказки о снайпере, который приносит с собой винтовку в дипломате, а потом собирает ее, пока жертва послушно стоит на месте и дожидается выстрела. Оптический прицел должен быть подогнан с учетом расстояния, угла выстрела, скорости ветра и свойств самого оружия. Стрелок должен обладать опытом и знать соотношения расстояния и скорости ветра. Военный снайпер работает на таких расстояниях, что между выстрелом и попаданием пули в цель его жертва успевает сделать три шага. У вас есть опыт стрельбы из винтовок, Сол?

– Только во время Второй мировой войны, – ответил он. – Да и то я ни разу не убил человека.

– Там, сзади, полно всякой всячины, добытой по вашему списку, – сказал Коуэн. – Ваши восемнадцать тысяч долларов потрачены на самое бредовое собрание вещей, которое я когда-либо покупал… Но винтовки с оптическим прицелом там, увы, нет.

– А как насчет охраны? – спросил Сол.

– Вашей или их?

– Их.

– А что вас интересует?

– Как с ней управляться?

Прищурившись, Коуэн задумчиво смотрел в световой коридор, образованный габаритными огнями машин.

– Если кто-то собирается вас убить, то охрана – это в лучшем случае обреченная попытка отсрочить неизбежное. Если ваша жертва ведет общественную жизнь и часто появляется на людях, самая лучшая охрана может разве что осложнить вам путь к отступлению. Последствия можно было наблюдать месяц назад, когда один балбес решил, что ему хочется выстрелить в американского президента из пневматического ружья двадцать второго калибра.

– Арон говорил мне, что вы обучаете своих агентов пользоваться «береттами» двадцать второго калибра, – заметил Сол.

– В последние годы – да, – кивнул Джек, – но они применяют их на близких расстояниях, там, где скорее надо бы пользоваться ножами, и в ситуациях, требующих тишины и быстроты действий. Когда мы посылаем отряд с целью убийства, этому предшествуют недели слежки, репетиции операций и апробирования путей отступления. Этот парень, который стрелял месяц назад в вашего президента, готовился не больше, чем вы или я перед тем, как пойти на угол купить газету.

– И что это доказывает?

– Это доказывает, что такой вещи, как охрана, не существует, когда поведение и поступки предсказуемы, – ответил Коуэн. – Хороший шеф службы безопасности запретил бы своему клиенту подчиняться расписанию, следовать распорядку дня и назначать встречи, которые могут стать достоянием публики. Более полудюжины раз именно непредсказуемость спасла жизнь Гитлеру. Именно из-за нее нам не удалось ликвидировать верхушку Организации освобождения Палестины. Но какую охрану обсуждаем мы в этой гипотетической дискуссии?

– Гипотетической? – переспросил Сол и улыбнулся. – Ну, давайте для начала гипотетически обсудим охрану мистера К. Арнольда Барента.

Коуэн резко обернулся:

– Так вот зачем вы просили раздобыть сведения о летнем лагере Барента!

– Мы же говорим гипотетически. – Сол продолжал улыбаться.

Коуэн нервным движением провел рукой по лицу:

– О господи, вы сошли с ума!

– Вы сказали, что это безнадежная попытка отсрочить неизбежное. Разве мистер Барент является исключением?

– Послушайте, – промолвил Джек Коуэн, – когда президент Соединенных Штатов отправляется куда-нибудь – куда угодно, даже с визитом к лидерам зарубежных стран, и встречается с ними в уединенных охраняемых зонах, служба безопасности стоит на ушах. Дай им волю, они бы не выпускали президента из бункера Белого дома, да и его они считают не вполне безопасным. Единственное место, где охрана вздыхает с облегчением, – это когда президент проводит время с К. Арнольдом Барентом. Этим разные президенты занимаются вот уже последние тридцать с лишним лет. В июне Фонд западного наследия Барента устраивает ежегодный летний лагерь, и сорок – пятьдесят самых влиятельных людей мира, сняв свои смокинги, отдыхают на одном из бесчисленных островов. Это что-нибудь говорит вам о службе охраны этого человека?

– Только то, что она хорошая, – сказал Сол.

– Лучшая в мире, – поправил Коуэн. – Если завтра Тель-Авив сообщит, что будущее Израиля зависит от внезапной смерти К. Арнольда Барента, я вызову оттуда наших самых подготовленных людей, соберу группы коммандос, рядом с которыми Энтеббе покажется шуткой, подтяну отряды мстителей из Европы – и тогда у нас будет лишь один шанс из десяти подобраться к нему.

– Как именно вы бы попытались это сделать? – спросил Сол.

Коуэн молчал несколько минут.

– Гипотетически, – наконец промолвил он, – я бы дождался того момента, когда он окажется в зависимости от чьей-то чужой охраны, например президента, и тогда попытался бы… О господи, Сол, это все пустые разговоры. Где вы были тридцатого марта?

– В Кесарии, – ответил Ласки. – И тому есть масса свидетелей. Что бы вы еще попробовали?

Коуэн покусал губы.

– Барент постоянно совершает перелеты, а это всегда увеличивает уязвимость. Охрана на земле, естественно, не даст установить взрывчатку на борту, но остается перехват или ракеты системы «земля – воздух». Если вы заранее сможете узнать, куда направляется самолет, когда и как определить его местонахождение в нужный момент…

– Вы можете это сделать? – спросил Сол.

– Да, – съязвил Коуэн, – если все ресурсы военно-воздушных сил Израиля объединить с электронным обеспечением разведок, воспользоваться американским спутником и системами противоядерной защиты, а также если мистер Барент окажет нам любезность и будет совершать полет над Средиземным морем или крайними южными районами Европы по заранее утвержденному расписанию.

– У него есть яхта, – не унимался Сол.

– С длиной корпуса в двести шестнадцать футов, «Антуанетта». Она куплена им двенадцать лет назад за шестьдесят девять миллионов долларов у одного покойного греческого магната судостроения, больше известного в качестве второго мужа некой американской вдовы, чей первый супруг оказался на слишком близком расстоянии от хорошо настроенной оптической винтовки, которую держал в руках бывший морской пехотинец. – Коуэн перевел дух. – На борту яхты Барента находится такое же количество охраны, как и на любом из его островов. Никто никогда не знает, куда она направляется и в какой именно момент он будет на борту. На ней имеются две посадочные площадки для вертолетов, она снабжена катерами, которые занимаются разведывательной деятельностью, если поблизости оказываются какие-нибудь суда. Не исключено, что яхту можно торпедировать, хотя я сомневаюсь в этом. Она маневренна, оснащена радарами и системами контроля, более совершенными, чем современные эсминцы.

– Итак, наша гипотетическая дискуссия подошла к своему концу, – произнес Сол, и по его тону Натали поняла, что все рассказанное Джеком уже было ему известно.

– Здесь мы остановимся. – Коуэн свернул на боковую дорогу.

На указателе значилось «Сан-Хуан Капистрано». Они притормозили у заправочной станции, и Коуэн расплатился своей кредиткой. Натали, продолжая бороться со сном, вышла из машины и размяла ноги. Стало прохладнее, ей показалось, что где-то неподалеку плещутся волны и пахнет морем. Она подошла к Джеку, который наливал себе кофе из автомата.

– Вы проснулись, – улыбнулся он. – Добро пожаловать обратно в нашу реальность.

– А я и не спала… почти, – откликнулась Натали. Коуэн сделал глоток и поморщился. Кофе был отвратительным.

– Странный разговор. Вы в курсе планов Сола?

– Да, мы вместе их составляли.

– И вы знаете, что находится в фургоне?

– Если это то, что было в нашем списке, то да. – Они направилась обратно к машине.

– Ну что ж, надеюсь, вы отдаете себе отчет в своих действиях, – пробормотал шеф Моссада.

– Нет, – улыбнулась Натали, – но мы очень благодарны вам за помощь, Джек.

– Еще бы. – Коуэн открыл для нее дверь машины. – Если только благодаря моей помощи вы не ускорите собственный конец.

Они проехали еще восемь миль по автостраде, удаляясь от побережья, свернули к северу через низкорослый лес и наконец остановились у фермерского дома.

– Это ранчо наши люди с Западного побережья использовали как укрытие, – пояснил Коуэн. – Последний год в нем не было никакой необходимости, но здесь поддерживался порядок. Местные власти считают, что это летний дом, принадлежащий чете молодых профессоров с Анахеймских холмов.

Дом был двухэтажным, на втором этаже располагались спальни, заставленные дешевыми кроватями. В трех спальнях могли ночевать, по меньшей мере, с дюжину человек. Застекленная дверь внизу вела в небольшую гостиную с диванами и низким журнальным столиком.

– Это все было устроено как-то летом, когда тут велись долгие допросы одного члена организации «Черный сентябрь», который принимал нас за ЦРУ. Мы помогали ему скрываться от страшного и ужасного Моссада, пока он не рассказал нам все, что знал. Думаю, эта комната вполне подойдет для вас.

– Как нельзя лучше, – согласился Сол. – Мы сэкономим здесь несколько недель на подготовку.

– Хотел бы я остаться с вами ради интереса, – усмехнулся Коуэн.

– Если это окажется интересным. – Сол пытался справиться с охватившей его зевотой. – Мы как-нибудь сядем вместе и все вам расскажем.

– Договорились, – кивнул Джек Коуэн. – А как насчет того, чтобы выбрать себе по комнате и немного поспать? У меня завтра рейс в половине двенадцатого из Лос-Анджелеса.

В начале девятого Натали проснулась от страшного грохота. Она огляделась, не понимая, где находится, а потом отыскала свои джинсы и быстро натянула их.

Сола в соседней комнате не оказалось. Джека Коуэна тоже нигде не было. Натали спустилась вниз и вышла на улицу. Небо было ослепительно синим, и день обещал быть жарким. К дороге, по которой они приехали, тянулся луг, заросший высохшей травой. Она обошла дом и за старой дверью, прислоненной к забору, обнаружила Сола и Джека. В центральной панели двери зияла дыра диаметром в десять дюймов.

– Семинар по пластиковой взрывчатке, – пояснил Коуэн, когда Натали подошла ближе. – Это было меньше половины унции. Можно представить, какой эффект будет при ваших сорока фунтах. – Он встал с колен и отряхнул брюки. – Как насчет завтрака?

Холодильник в доме был пуст и лежал на боку, но Коуэн принес из фургона большой герметичный контейнер, и в течение следующих двадцати минут все трое сосредоточенно вытаскивали сковородки и кофейники, поворачивали в разные стороны ручки плиты – словом, мешали друг другу. Когда наконец порядок был восстановлен и кухня наполнилась ароматами кофе и яичницы, все трое уселись за стол. В середине необязательного разговора Натали вдруг снова ощутила глубокую печаль и поняла, что эта комната напоминает ей дом Роба. Сейчас ей казалось, что до Чарлстона десятки сотен миль, и она даже не могла вспомнить, сколько времени прошло с ее последнего визита в этот город.

После завтрака они занялись разгрузкой фургона. Втроем им удалось втащить огромную подставку с энцефалографом. Все электронное оборудование они перенесли в помещение для наблюдений, отгороженное зеркальной дверью. Коробки с Си-4 и контейнер с детонаторами перетащили в подвал.

Когда работа была закончена, Коуэн поставил на стол две небольшие коробки.

– А это подарок от меня, – пояснил он.

В первой коробке лежали два револьвера. На синих этикетках значилось: «Кольт МК. IV модель. Образец 380».

– Я бы предпочел подарить вам такие же, сорок пятого калибра, как у меня. То, что действительно способно остановить любого. Но эти почти на полфунта легче, ствол у них на два дюйма короче, и вмещают они семь патронов, а не шесть. К тому же для начинающих у них сравнительно небольшая отдача, и их легче скрыть. Они вполне годятся для небольшого расстояния. – Он выложил на стол три коробки патронов. – Место приобретения снаряжения установить не удалось. Знаю только, что оно входило в состав перехваченного груза Ирландской освободительной армии и в процессе транспортировки было каким-то образом утеряно.

Джек раскрыл коробку побольше и вытащил оттуда тяжелое ружье странной формы. Длинная прямоугольная призма ствола казалась непропорционально большой по сравнению с рукоятью, а отверстие слишком маленьким.

– Я чуть было не позвонил Марлину Перкинсу, чтобы отыскать такое с радиусом действия более десяти футов, – пояснил Коуэн. – Большинство подобного оружия делается специально на заказ. – Он зарядил ружье. – Обоймы хватает на двадцать выстрелов. Хотите посмотреть его в действии?

Натали спустилась с крыльца, взглянула на фургон и расхохоталась. На желтом фоне синими буквами было написано: «Сварные ванны Джека и Нат. Установка и ремонт. Наша специализация – горячие ванны и душевые».

– Так было или это вы раскрасили? – спросила она.

– Я.

– А это не будет выглядеть подозрительно?

– Возможно, хотя, честно говоря, я надеялся на противоположный эффект.

– Почему?

– Вы направляетесь в достаточно фешенебельный район, хорошо охраняемый полицией. К тому же население там страдает паранойей. Стоит вам остановиться где-нибудь на полчаса, и на вас обратят внимание, а эта надпись может помочь.

Натали кивнула и отправилась с мужчинами за сарай, откуда навстречу им из загона вышла небольшая свинья.

– Я думала, ферма не используется по назначению, – удивилась девушка.

– Не используется, – улыбнулся Коуэн. – Но я приобрел ее вчера утром. Это была идея Сола.

– Она весит сто сорок фунтов, – заметил Сол. – Ты же помнишь наш разговор с Ицеком в зоопарке?

– Ах да! – воскликнула Натали. Коуэн поднял ружье:

– Оно несколько неуклюже, но целиться надо так же, как из любого револьвера. Просто представьте себе, что ствол – это ваш указательный палец. – Раздался громкий щелчок, и в двери сарая появилось маленькое отверстие с синим ободком. Коуэн отогнул ствол и открыл обойму. – Вот эти, с синим кружком наверху, – пустые. Приготовьте собственный раствор, у Сола есть все необходимое. Ампулы с красными кружками на пятьдесят кубиков, с зелеными – на сорок, с желтыми – на тридцать, а с оранжевыми – на двадцать. – Он вынул красную ампулу и вставил ее в ствол. – Хотите попробовать, Натали?

– Конечно. – Она взяла ружье и прицелилась в дверь сарая.

– Нет-нет, – остановил ее Сол. – Давай испытаем это на нашей подружке.

Натали повернулась и с жалостью посмотрела на свинью. Та стояла, принюхиваясь, обратив к ней свой пятачок.

– В основе состава лежит кураре, – пояснил Коуэн. – Вещь очень дорогая и не столь безопасная, как утверждают специалисты-зоологи. Вам придется точно рассчитывать необходимое количество на вес тела. На самом деле свинья не лишится сознания. По сути, это не транквилизатор, а скорее специфический токсин, парализующий деятельность нервной системы. Стоит немного недобрать, и ваша мишень, хотя и почувствует некоторую немоту в членах, все же сможет благополучно ускакать. Небольшой перебор – и вместе со способностью совершать произвольные поступки будет подавлен процесс дыхания и сердцебиения.

– А это правильная концентрация? – Натали бросила взгляд на ружье.

– Выяснить можно только одним способом. Этот кусок ветчины весит приблизительно столько, сколько сказал Сол. Пятьдесят кубиков рекомендуется для животных именно такого размера. Давайте попробуем.

Натали обошла загон, чтобы лучше прицелиться. Свинья просунула пятачок сквозь решетку, будто ждала от них угощения.

– Надо целиться в какое-то специальное место? – спросила она.

– Старайтесь не попасть ей в морду и в глаза, – ответил Коуэн. – Могут возникнуть проблемы и при попадании в шею, зато любое другое место вполне годится.

Натали подняла ружье и выстрелила свинье в бедро. Та подпрыгнула, взвизгнула и бросила на девушку укоризненный взгляд. Через восемь секунд задние ноги у нее подогнулись, она пробежала еще полкруга, волоча часть тела по земле, а потом повалилась на бок, тяжело дыша.

Все трое тут же вошли в загон. Сол приложил ладонь к боку свиньи.

– Сердце колотится как сумасшедшее. Может, раствор слишком концентрированный?

– Вы же хотели быстродействующий, – ответил Коуэн. – Чтобы поймать животное, при этом не убивая его.

Сол заглянул в открытые, подернутые пленкой глаза свиньи.

– Она нас видит?

– Да, – кивнул Джек. – Время от времени животное может терять сознание, но в основном органы чувств у него работают нормально. Оно не может двигаться и издавать звуки, однако будьте уверены, эта ветчина как следует рассматривает нас и запоминает, чтобы потом расплатиться.

Натали похлопала по боку парализованную свинью.

– Ее зовут не ветчина, – тихо промолвила она.

– Да ну? – улыбнулся Коуэн. – А как же?

– Хэрод, – ответила Натали. – Энтони Хэрод.

Глава 41

Вашингтон, округ Колумбия

Вторник, 21 апреля 1981 г.

Во время своего полета Джек Коуэн думал о Соле Ласки и Натали. Он тревожился о них, не зная, что именно они собираются делать и каковы их возможности. После тридцати лет работы в разведке он знал, что любители в конце операции неизбежно оказываются в списке погибших. Коуэн попытался утешить себя тем, что это не будет операцией в прямом смысле этого слова, и задумался, чем же тогда это будет?

Он чувствовал, что Сол очень обеспокоен и поглощен предстоящей задачей, что для него имела большое значение полученная информация о Баренте и об остальных членах Клуба Островитян. Джек гадал, все ли меры предосторожности были приняты им во время компьютерных поисков. Был ли он достаточно предусмотрителен, когда ездил в Чарлстон и в Лос-Анджелес? Конечно, Коуэн заверил психиатра, что занимается этой работой с сороковых годов, но по мере приближения к Вашингтону он ощущал все большее беспокойство и чувство вины, которые у него всегда были связаны с участием гражданских лиц в военных операциях. В сотый раз он уговаривал себя, что инициатива исходила не от него. «Может, это не я пользуюсь ими, а они мной?» – вопрошал себя Коуэн.

Он был абсолютно уверен, что племянника Сола Ласки и Леви Коула убили люди из разведки ФБР. Однако убийство всей семьи Арона Эшколя продолжало оставаться для него немыслимым и необъяснимым. Коуэн знал, что ЦРУ могло вляпаться в подобную ситуацию вследствие потери контроля за своими контрактными исполнителями, – однажды он сам участвовал в такой операции в Иордане, которая обернулась гибелью трех гражданских лиц, – но он никогда не слышал, чтобы так опрометчиво действовало ФБР. Однако когда Ласки указал ему на связь между Чарлзом Колбеном и миллионером Барентом, это стало для него совершенно очевидным. Сам Коуэн занимался сбором мельчайших улик, относящихся к убийству Леви Коула. Леви был протеже Коуэна, блестящим молодым оперативником, временно назначенным в отдел связей и шифровок для получения необходимого опыта, но готовили его для гораздо более серьезных задач. Леви обладал редчайшими и необходимыми для агента качествами. Успех сопутствовал ему. Он был наделен интуитивной осторожностью и в то же время обожал азарт чистой игры, когда противники, которым, возможно, никогда не суждено встретиться и узнать истинные имена или звания друг друга, вступают в изощренное состязание интересов.

У Коуэна была собственная теория насчет того, почему ФБР так быстро деградировало. Он полагал, что, возможно, ненамеренное вмешательство Арона и Леви каким-то образом расстроило операцию Колбена по внедрению американских разведчиков в зарубежные агентства. В триумфальной эйфории, последовавшей за шестидневной войной, в Тель-Авиве созрел план по прослушиванию основных каналов американской разведки путем внедрения «кротов» и платных информаторов на ключевые позиции. С помощью конкурирующих групп Моссад проанализировал и выяснил, какие именно информационные каналы ФБР самые важные. Кроме того, приводились доводы о необходимости захвата основных источников сведений ФБР по внутренним делам Соединенных Штатов – особенно досье на крупных политических лидеров, которые Бюро собирало в собственных интересах начиная с эпохи Дж. Эдгара Гувера. Эти досье могли бы оказаться бесценным рычагом в урегулировании ситуаций будущих кризисов, когда Израилю потребовалась бы помощь Конгресса США.

Тогда эту операцию сочли слишком рискованной, но так продолжалось лишь до ужаснувшей всех войны Судного дня, которая показала перестраховщикам в Тель-Авиве, что сохранение Израиля возможно лишь при получении доступа к такой совершенной и всеобъемлющей разведке, какой владеет только Америка. Операция по внедрению своих агентов началась одновременно с назначением Джека Коуэна на пост главы Моссада в Вашингтоне в 1974 году. Теперь эта операция под кодовым названием «Иона» оказалась тем самым китом, который поглотил Моссад. На этот проект было потрачено неимоверное количество денег и времени – сначала для того, чтобы расширить операцию, а затем, чтобы обеспечить ее необходимым прикрытием. Израильские политики жили в постоянном страхе, что американцы раскроют «Иону» в тот самый момент, когда поддержка Соединенных Штатов окажется для страны решающей. Большая часть сведений, поступавших из Вашингтона, не могла быть использована уже по той причине, что это обнаружило бы существование подобной операции. Коуэну казалось, что Моссад начинал действовать как классический любовник, страшащийся того дня, когда его связь будет раскрыта, и испытывающий такое чувство вины и усталости, которое заставляет его страстно желать разоблачения.

Коуэн задумался о возможных вариантах. Он мог либо продолжить свое сотрудничество с Солом и Натали, сохраняя формальную дистанцию между Моссадом и их непонятной любительской затеей, чтобы посмотреть, что из этого выйдет, либо же вмешаться на настоящем этапе. По крайней мере, заставить группу Западного побережья занять более активную позицию. Он не стал говорить Солу, что фермерский дом начинен подслушивающими устройствами. Коуэн мог распорядиться, чтобы тройка из его лос-анджелесской команды установила фургон с аппаратурой под прикрытием леса в миле от дома, и поддерживать с ними связь по совершенно безопасным каналам. Это означало бы активно задействовать в операции, по меньшей мере, с полдюжины агентов Моссада, однако другого пути Коуэн не видел.

Сол Ласки говорил, что больше не станет дожидаться поддержки кавалерийской атаки, но в этом случае она подключится без его ведома. Коуэн пока не видел связи между операцией «Иона» и контактами Барент – Колбен, между отсутствующим и, возможно, мифическим оберстом Ласки и всем тем безумием, которое творилось в Вашингтоне и Филадельфии. Но что-то явно происходило. И он выяснит, что именно. А если ему придется столкнуться с возражениями начальства, что ж, пусть будет так.

У Коуэна была с собой единственная небольшая сумка, но он сдал ее в багаж, поскольку в ней был револьвер. Джек решил, что связываться с таможней – это лишняя головная боль.

И он подумал, что решил правильно, когда, получив свою сумку, вышел из здания аэропорта в Далласе и направился к долгосрочной стоянке, где оставил свой старый синий «шевроле».

«Надо позвонить Джону или Эфраиму в Лос-Анджелес, предупредить их о ферме и распорядиться, чтобы они прикрывали Ласки и девушку, – подумал Коуэн. – По крайней мере, у них будет поддержка, что бы они там ни затевали».

Он протиснулся к своей машине, открыл дверь и швырнул сумку на пассажирское сиденье. За его спиной в узком проходе появился кто-то еще, он раздраженно оглянулся, мол, могли бы подождать, пока он даст задний ход…

Дальше Коуэну потребовалась секунда, прежде чем в нем возобладали древние инстинкты. И еще секунда ушла на то, чтобы рассмотреть в тусклом свете лицо приблизившегося человека. Это был Леви Коул.

Уже вспомнив, что его револьвер запрятан под бельем в сумке, Коуэн продолжал бесцельно шарить в кармане своей куртки. Потом он выкинул вперед руки в защитном жесте, хотя тот факт, что перед ним стоял Леви, и вызывал у него некоторое смятение.

– Леви?

– Джек! – То был крик о помощи. Молодой агент исхудал и был очень бледен, словно провел несколько недель в подвале без воздуха. Зрачки расширены, взгляд пустой. Он поднял руки, будто желая обнять Коуэна, однако тот уперся ладонью в грудь агента, останавливая его.

– Что происходит, Леви? – спросил он. – Где ты был?

Леви Коул был левшой. Коуэн забыл об этом. Короткое выкидное лезвие вдруг блеснуло в его руке. Движение было быстрым и незаметным, как мгновенно прокатившаяся судорога. Лезвие ножа, пройдя под ребрами, вонзилось Коуэну в сердце, и тело шефа Моссада тут же обмякло.

Леви усадил Коуэна на место водителя и оглянулся. Сзади к «шевроле» подъехал лимузин, закрывая обзор. Он вынул бумажник Коуэна, достал из него деньги и кредитные карточки, обыскал карманы куртки и сумку, вытряхнув одежду на заднее сиденье. Из машины он вышел с револьвером, авиабилетом, деньгами и кредитными карточками, а также с конвертом, в котором Коуэн хранил рецепты. Скинув мертвое тело на пол, Леви захлопнул дверь «шевроле» и направился к ожидавшему его лимузину.

Машина выехала со стоянки и по автостраде направилась к Арлингтону.

– Здесь немного, – сообщил Ричард Хейнс по рации. – Разве что два счета за бензин на заправочной станции в Сан-Хуан Капистрано. Гостиничные счета из Лонг-Бич. Это вам что-нибудь говорит?

– Отправьте туда своих людей, – раздался голос Барента. – Начните с мотелей и заправочных станций. Кстати, ласточки уже вернулись в Капистрано?

– Боюсь, мы пропустили это событие. – Хейнс бросил взгляд на Леви Коула, сидевшего рядом и безучастно смотревшего вперед. – Что будем делать с вашим приятелем?

– Мне он больше не нужен, – ответил Барент.

– На сегодня или вообще?

– Думаю, вообще.

– О'кей, – откликнулся Хейнс – Мы позаботимся об этом.

– Ричард…

– Да?

– Пожалуйста, начните поиски немедленно. То, что привлекло любопытного мистера Коуэна, непременно окажется небезынтересным и для меня. Я ожидаю от вас сообщений не позже пятницы.

– Вы их получите. – Ричард Хейнс выключил рацию и уставился на пейзажи штата Вирджиния, мелькавшие за окном. Над головой, мигая огнями, взлетал реактивный самолет, и Хейнс невольно подумал, не мистер ли Барент направляется куда-нибудь? Сквозь тонированное стекло чистое голубое небо приобретало цвет бренди. Салон машины заливало болезненным коричневатым светом, который создавал ощущение надвигавшейся бури.

Глава 42

В окрестностях Мермдена, штат Вайоминг

Среда, 22 апреля 1981 г.

К северо-востоку от Шайена расстилался тот самый тип западного пейзажа, который у одних вызывал поэтическое настроение, других же мгновенно погружал в состояние агарофобии. Стоило свернуть с автострады и проехать сорок миль, как вокруг раскидывались бескрайние, забытые богом прерии. На расстоянии многих миль от дороги временами попадались случайные ранчо, а еще дальше к востоку бастионами вздымались холмы, кое-где мелькали ручьи, обрамленные кустарником и редкими деревьями, между которыми бродили пугливые стайки антилоп и стадо коров, сбившихся в кучу, хотя им были предоставлены миллионы акров пастбища.

На фоне этого привольного пейзажа взлетные площадки выглядели столь же непривлекательно, как все, что является плодом человеческих рук. Небольшие прямоугольные участки, покрытые обожженными сгустками гравия, располагались в основном ярдах в пятидесяти от дороги. От естественных газовых скважин или пустующих стоянок их отличало прочное металлическое ограждение. По углам его виднелись трубы с отражающими зеркалами и низкая массивная бетонная крыша, установленная на ржавых опорах. Последнее можно было рассмотреть, лишь приблизившись на такое расстояние, с которого была видна надпись: «Вход воспрещен. Собственность правительства Соединенных Штатов. При обнаружении посторонних лиц на данной территории охрана стреляет без предупреждения». За исключением этого ничего не было. Лишь ветер свистел в прерии, да время от времени с полей доносилось мычание коров.

Синий фургон военно-воздушных сил выехал с базы Воррен в 6:05 утра и должен был вернуться с остатками отряда в 8:27, в промежутке доставив персонал смены на различные объекты. В то утро в фургоне находились шестеро молодых лейтенантов, двое из которых направлялись на юго-восток от Меридена, в центр управления ракетами стратегического военного командования ВВС США, а остальные – на тридцать восемь миль дальше, в бункер, расположенный неподалеку от Чагвотера.

Оба лейтенанта на заднем сиденье без всякого интереса взирали на мелькавший мимо безрадостный пейзаж. Они были знакомы с фотографиями, сделанными с советского спутника. На снимках был изображен этот участок земли в шесть тысяч квадратных миль – десять колец ракетных шахт, представляющих собою окружности по восемь миль в диаметре. Каждая из площадок в каждом круге была заряжена ракетой «Минитмен-3». В последние месяцы шли разговоры об уязвимости этих устаревших площадок, обсуждалась противоударная стратегия Советов, которые могут заставить ядерные боеголовки взрываться прямо над этими прериями со скоростью одна в минуту. Ходили слухи о необходимости укрепления площадок и о снабжении их более совершенным новым оружием. Но эти политические проблемы отнюдь не волновали лейтенантов Билла Даниэла и Тома Волтерса. Это были просто два молодых человека, промозглым весенним утром отправлявшихся на работу.

– Ты как, Том? – спросил Билл.

– Нормально, – ответил Волтерс, не отводя взгляда от отдаленного горизонта.

– Сидел с этими туристами допоздна?

– Нет, – покачал головой Волтерс, – вернулся около восьми.

Билл поправил сползавшие темные очки и ухмыльнулся:

– Так я тебе и поверил.

Фургон притормозил и свернул влево, на две покрытые гравием колеи, ведущие вверх, на северо-запад от шоссе. Они миновали три указателя, требующие от тех, кто не имеет разрешения на въезд на закрытую территорию, сменить направление. Через четверть мили фургон остановился у первых ворот пропускного пункта. Все по очереди предъявили охранникам свои удостоверения, и те по рации передали сведения о фургоне впередистоящим постам. Процедура повторилась и у въезда в центральный корпус. Лейтенанты Даниэл и Волтерс вышли из фургона и направились к проходной, а машина тем временем развернулась по направлению к спуску. Выхлопной дым повис в холодном утреннем воздухе.

– Так ты сделал ставку у Смита? – поинтересовался Билл, когда они вошли в кабину лифта.

Скучающий охранник с М-16 с трудом подавил зевок.

– Нет, – ответил Волтерс.

– Ты серьезно? Мне казалось, ты хотел сделать ставку.

Лейтенант Волтерс покачал головой. Они перешли в другую, меньшую кабину и спустились под землей на три этажа к центру управления запусков. Прежде чем войти в помещение, они миновали еще два пункта проверки и отсалютовали дежурному офицеру в приемной. Часы показывали 7:00.

– Лейтенант Даниэл заступил на дежурство, сэр.

– Лейтенант Волтерс заступил на дежурство, сэр.

– Ваши удостоверения, джентльмены, – обратился к ним капитан Хеншоу.

Он тщательно сверил фотографии на удостоверениях с лицами стоявших перед ним молодых людей, хотя знал их уже больше года. Затем капитан кивнул сержанту, тот вставил кодированную карточку в прорезь замка, и первая герметичная дверь с шипением отворилась. Через двадцать секунд то же произошло со второй дверью, и оба лейтенанта ВВС вошли внутрь. Они отсалютовали предыдущей смене и улыбнулись.

– Сержант, зарегистрируйте, что лейтенанты Даниэл и Волтерс сменили лейтенантов Лопеза и Миллера в… 07:01:30, – распорядился капитан Хеншоу.

– Слушаюсь, сэр.

Два уставших человека покинули свои обитые дерматином кресла и передали новым дежурным толстые журналы, скрепленные тремя кольцами.

– Что-нибудь есть? – поинтересовался Билл.

– В три пятьдесят было зафиксировано какое-то нарушение связи с землей, – ответил лейтенант Лопез. – Гасс уже занимается этим. Обрыв наступил в четыре двадцать, и все заработало снова в пять десять. Терри передал сигнал тревоги на Шестую южную в пять тридцать пять.

– Опять кролик? – поинтересовался Билл.

– Неисправный датчик давления. Вот и все. Ты не заснул, Том?

– Нет, – откликнулся Волтерс и улыбнулся.

– Не трогайте тумблеры управления, – напоследок предупредил лейтенант Лопез, и оба дежурных вышли.

Даниэл и Волтерс закрыли за ними двери и уселись в синие кресла на колесиках, которые скользили по направляющим вдоль северной и западной стен с приборными панелями. Целеустремленно взявшись за дело и время от времени переговариваясь через закрепленные на головах микрофоны с дежурными других участков командного центра, они проверили свои первые пять объектов. В 7:43 последовала контрольная связь с Омахой через Воррен, и лейтенант Даниэл передал сведения по двенадцати каналам. Затем он взглянул на своего коллегу, лейтенанта Волтерса:

– Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь, Том?

– Голова болит, – пожаловался тот.

– Возьми аспирин в аптечке.

– Потом, – отмахнулся Волтерс.

В 11:56, как раз в тот момент, когда Даниэл открывал термосы и коричневые пакеты с едой, с военно-воздушной базы Воррен поступила команда о полной боевой готовности. В 11:58 Даниэл и Волтерс открыли красный сейф, достали оттуда свои ключи и активировали последовательный механизм запуска. В 12:10 ракета была готова к запуску, если не считать фактического поджога и старта шестнадцати ракет с их ста двадцатью боеголовками. Они получили «добро» из Воррена, и Даниэл включил двухминутную систему «отбоя», когда Волтерс вдруг расстегнул свои пристежные ремни, встал и двинулся прочь от приборных панелей.

– Том, что ты делаешь? Нам надо закончить все до завтрака, – заволновался Билл.

– Голова болит, – снова сказал Волтерс. Лицо у него вдруг покрылось мертвенной бледностью, зрачки расширились и как-то неестественно заблестели.

Билл достал с полки аптечку.

– По-моему, здесь есть сильнодействующий…

И тут лейтенант Волтерс вынул свой револьвер сорок пятого калибра и выстрелил лейтенанту Даниэлу в затылок, предварительно удостоверившись, что траектория полета пули пойдет вниз и не заденет пульт управления. Но пуля из черепа напарника не вышла. Билл дернулся и упал вперед, повиснув на ремнях. Из-за гидростатического давления кровь хлынула из его глаз, ушей, носа и рта. Через секунду замигали два желтых огонька интеркома и сработало сигнальное устройство, предупреждающее, что открывается внешняя дверь.

Волтерс неторопливо подошел к внутренней двери и два раза выстрелил в электронный замок. Затем он вернулся к приборной панели Билла и включил аварийную систему резервного наполнения командного пульта стопроцентным кислородом. Сев в свое кресло, Волтерс в течение нескольких минут изучал инструкции.

Громкий стук едва доносился из-за толстой стальной двери. Лейтенант вынул из кармана своего мертвого напарника длинный ключ зажигания и вставил его в пусковую панель. Он повернул пять тумблеров в положение запуска, затем проделал то же самое на своем пульте и вставил свой ключ.

– Черт побери, что вы делаете, лейтенант?! – раздался голос полковника Андерсона из командного центpa в Воррене, когда Волтерс включил интерком. – Одному вам все равно не удастся ничего запустить. Немедленно откройте дверь!

Волтерс выключил интерком и уставился на стрелку часов, продолжающую отсчитывать секунды. В соответствии с установленной последовательностью операции запуска ракет в это время под огромными бетонированными площадками должен был осуществляться подрыв взрывчатки, чтобы снести 110-тонные заслонки, расположенные на расстоянии в четверть мили от пункта, и обнажить гладкие стальные шахты и носы трехступенчатых межконтинентальных баллистических ракет. За шестьдесят секунд до зажигания завоют сирены, предупреждая о состоянии боевой готовности всех находящихся поблизости. В действительности же их вой спугнет разве что кроликов да пасущихся поблизости коров или случайного владельца ранчо, проезжающего мимо на своем пикапе. Ракеты работали на твердом топливе, ожидавшем лишь электронного зажигания, чтобы вспыхнуть. Запуск программ траектории, ведения, включения гироскопов и электронных механизмов уже был осуществлен в процессе подготовительной серии процедур. За тридцать секунд до зажигания компьютеры выдержат паузу, дожидаясь, когда сигнал запуска будет дан вторым ключом. Задержка могла растянуться на неопределенное время, пока оба ключа не будут повернуты.

Волтерс окинул взглядом приборную панель Билла. Оба ключа находились на расстоянии шестнадцати футов друг от друга. Их надо было повернуть в течение одной секунды. Военно-воздушные силы потрудились основательно, чтобы гарантировать невозможность осуществить запуск одним человеком за необходимый отрезок времени.

Уголки рта Тома Волтерса задергались. Он подошел к Биллу Даниэлу, оттолкнул кресло с телом так, что оно отъехало в дальний конец стены, и вытащил из кармана ложку и два мотка проволоки. Ложка была заблаговременно вынесена из офицерской столовой в Воррене. Волтерс привязал основание ложки к выступу ключа, приведя его в нужное положение, а более длинный кусок проволоки закрепил на ее черенке. Затем он вернулся к собственному пульту, натянул проволоку, дождался тридцатисекундной готовности и, повернув собственный ключ, дернул. Ложка оказалась достаточно подходящим рычагом, чтобы повернуть ключ Билла.

Компьютер воспринял сигнал запуска, подтвердил код активации, запрограммированный Волтерсом и Биллом во время испытаний, и перешел к непосредственному исполнению операций перед стартом.

Волтерс взял свой журнал и написал короткую записку, после чего глянул на дверь. Там, где находился замок, сталь светилась вишнево-красным светом от ацетиленового паяльника, которым орудовали с другой стороны. Оставалось минуты две до момента, когда металл наконец поддастся и дверь будет прожжена насквозь.

Лейтенант Том Волтерс улыбнулся, сел в кресло, пристегнул ремни, засунул в рот ствол своего револьвера 45-го калибра, так что он уткнулся в нёбо, и большим пальцем спустил курок.

Через три часа генерал ВВС США Берн Кетчем вместе со своим помощником полковником Стивеном Андерсоном вышли из центра запуска, чтобы глотнуть свежего воздуха и выяснить причиненный ущерб. Стоянка и склон холма за зоной внутренней охраны были усеяны военными транспортными грузовиками и машинами «скорой помощи». На земле стояли пять вертолетов, и еще два кружили в небе.

Полковник Андерсон посмотрел на безоблачный небосклон.

– Интересно, что обо всем этом подумают русские?

– К черту русских! – разозлился Кетчем. – Мне сегодня здорово достанется от всех, вплоть до вице-президента. Я не успею вернуться, как меня тут же с ним свяжут. И каждый будет интересоваться, каким образом такое могло произойти. И что мне им говорить, Стив?

– Мы и раньше иногда сталкивались со сложностями, – задумчиво сказал Андерсон, – но такого еще не было. Вы видели результаты последнего психиатрического обследования Волтерса, проведенные всего два месяца назад. Нормален, умен, не женат, хорошо адаптируется к стрессовым ситуациям, честолюбив лишь в пределах служебных обязанностей, пунктуален в выполнении приказов, прошлой осенью входил в состав команды-победительницы на соревнованиях по запуску ракет в Вандербурге. Воображения не больше, чем вон у того мешка с углем. В общем, идеальная кандидатура для службы на ракетной базе.

Кетчем закурил сигару и выпустил облако дыма.

– Так что же тогда произошло?

Андерсон покачал головой, глядя на опускавшийся вертолет.

– Я ничего не понимаю. Волтерс знал, что завершающая процедура запуска ракеты может быть осуществлена лишь в тандеме с еще двумя операторами, находящимися в отдельном контрольном центре. Он знал, что компьютеры будут выдерживать пятисекундную паузу, пока не получат оттуда подтверждения. Но он без причины убил Даниэла и застрелился сам.

– Эта записка у вас? – спросил Кетчем, не вынимая сигары изо рта.

– Так точно, сэр.

– Отдайте ее мне.

Предсмертная записка Волтерса была вставлена в пластиковый конверт, хотя Кетчем не видел в этом никакого смысла. Уж конечно никто не станет снимать с нее отпечатки пальцев. Сквозь пластик была отчетливо видна запись: «В. Б. – К. А. Б. Королевская пешка на В6. Следите за своими ходами, Кристиан».

– Какой-то шифр, верно, Стив? – спросил Кетчем. – Этот шахматный бред что-нибудь говорит вам?

– Нет, сэр.

– Как вы думаете, может, К. А. Б. – это комитет авиационной безопасности?

– Не вижу особого смысла, сэр.

– А что это за чушь про Кристиана? Волтерс что, верил в реинкарнацию или нечто похожее?

– Нет, сэр. Согласно показаниям капеллана базы, лейтенант был унитарием, но службы в церкви никогда не посещал.

– Буквы В. и Б. могут означать Волтерс и Билл, – предположил Кетчем, – но какой в этом смысл?

Андерсон покачал головой:

– Не имею представления, сэр. Может, разведка или ФБР что-нибудь выяснят. По-моему, вон в том зеленом вертолете прилетел специальный агент из Денвера.

– Как мне надоело, что они везде суют свой нос, – проворчал Кетчем, вынимая сигару изо рта.

– Таков закон, сэр, – откликнулся Андерсон. – Они обязаны заниматься этим.

Генерал Кетчем повернулся и смерил полковника таким взглядом, что тот опустил глаза и с особой заинтересованностью принялся рассматривать складку на своих брюках.

– Ну что ж, – наконец изрек Кетчем, отбрасывая в сторону сигару. – Пошли к этим гражданским попугаям. Хуже уже не будет. – Он развернулся на каблуках и четким шагом направился к стоявшей в отдалении группе людей.

Полковник Андерсон наклонился к брошенной сигаре, удостоверился, что она погасла, и вприпрыжку кинулся догонять командующего.

Глава 43

Мелани

Жизнь каким-то образом стала казаться более безопасной.

Сквозь шторы и жалюзи просачивался мягкий свет, очерчивая контуры знакомых предметов – темную спинку моей кровати, высокий шкаф, сделанный по заказу родителей в год наступления нового века, мои гребни на туалетном столике, разложенные в том же порядке, как много лет назад, стеганое одеяло бабушки, покрывавшее мои ноги.

Приятно было просто лежать и прислушиваться к деловитой суете людей, заполнявших дом. Говард и Нэнси расположились в гостевой комнате, по соседству с моей спальней, которая когда-то принадлежала родителям. Сестра Олдсмит спала на раскладушке рядом с моей дверью. Мисс Сьюэлл большую часть времени проводила на кухне, готовя для всех еду. Доктор Хартман жил через двор, но, как и остальные, почти всегда находился в доме, следя за состоянием моего здоровья. Капли спал в маленькой комнате за кухней, которая когда-то принадлежала мистеру Торну, но спать ему приходилось не так уж много. По ночам он сидел в кресле у входной двери. Чернокожий юноша занял лежанку, которую мы соорудили для него на заднем крыльце. Ночью все еще было прохладно, но он не возражал.

Маленький Джастин много времени проводил со мной. Он расчесывал мне волосы, отыскивал книги для чтения и всегда находился под боком, когда мне нужно было послать кого-то с поручением. Иногда я просто отправляла его в свою комнату для шитья, и он сидел там в плетеном шезлонге, наслаждаясь лучами солнца, видом неба за ветками деревьев и ароматом новых растений, которые покупал и рассаживал Капли. Мои фарфоровые статуэтки снова красовались в застекленной этажерке, – я заставила негра починить ее.

Было что-то приятное и волнующее в том, чтобы наблюдать за миром глазами Джастина. Его чувства и восприятие были настолько обострены, настолько свободны от каких-либо корыстных соображений, что иногда казались чуть ли не болезненными, и уж конечно, они завораживали. С каждым разом мне становилось все сложнее удерживать свое внимание в пределах собственного тела.

Сестра Олдсмит и мисс Сьюэлл с оптимизмом наблюдали за процессом моего выздоровления и настойчиво продолжали проводить все терапевтические мероприятия. Я позволяла им это и даже отчасти поощряла, хотя не испытывала ни малейшего желания снова начинать ходить, говорить, что означало бы возвращение в этот мир. Однако в какой-то мере обещанное ими улучшение меня пугало, поскольку я понимала, что оно неизбежно повлечет за собой ослабление моей Способности.

Каждый день доктор Хартман осматривал меня, ободрял и проводил необходимые исследования. Сестры купали меня, каждые два часа переворачивали с боку на бок и двигали мои конечности, чтобы суставы и мышцы не костенели. Вскоре после нашего возвращения в Чарлстон они приступили к процедурам, которые требовали активного участия с моей стороны. Я уже могла двигать левой рукой и ногой, но, когда я совершала это, контролировать мое маленькое семейство становилось очень тяжело. Поэтому вскоре мы ввели обычай, требующий, чтобы в течение часа моих оздоровительных процедур все, за исключением сестер, замирали и нуждались в моем внимании не больше, чем лошади в стойле.

К концу апреля я снова стала видеть левым глазом и могла двигать своими конечностями. Я странно ощущала левую половину тела, словно лицо, рука, бок и нога постоянно находились под новокаиновой блокадой, однако неудобств мне это не доставляло.

Доктор Хартман гордился мною. Он говорил, что я представляю собой редкий случай, так как в первые недели после кровоизлияния в мозг функции моих органов чувств были полностью заблокированы. И хотя наблюдалась картина явного левостороннего паралича, признаков пароксизма или нарушений зрения не было.

Тот факт, что я молчала в течение трех месяцев, вовсе не означал, будто доктор заблуждался, полагая, что я не страдаю дисфункцией речи, столь часто встречающейся после удара. Я говорила каждый день – устами Говарда, Нэнси, мисс Сьюэлл или еще кого-нибудь. После длительных бесед с доктором Хартманом я пришла к собственному выводу, почему эта способность не была у меня нарушена.

Инсульт поразил лишь правое полушарие мозга, речевые же центры, как у большинства людей, более активно пользующихся правой рукой, у меня были расположены в левом, неповрежденном полушарии. Но доктор Хартман объяснил, что зачастую больные со столь обширными кровоизлияниями временно перестают говорить, пока функции речевых центров не переместятся в новые, неповрежденные участки мозга. Я поняла, что из-за моей Способности подобные перемещения происходили со мной постоянно. Теперь же, когда она возросла, я не сомневалась в том, что смогу восстановить все функции своего организма даже в том случае, если будут повреждены оба полушария. В моем распоряжении имелся неограниченный запас здоровой мозговой ткани! Каждый, с кем я вступала в контакт, становился моим донором нейронов, синапсов, речевых ассоциаций и запаса воспоминаний.

Воистину, я стала бессмертной!

Именно в это время я осознала пользу нашей Игры для здоровья и механизмы наркотической зависимости от нее. Применяя Способность, особенно постоянно используя кого-то, чего требовала Игра, мы делались моложе. Точно так же, как в наше время продлеваются жизни больных с помощью трансплантации органов и тканей, наши жизни обновлялись путем использования чужих сознаний, энергии, заемных РНК, нейронов и всех остальных эзотерических составляющих, до которых низводит сознание современная наука.

Когда я смотрела на себя чистыми глазами малыша Джастина, я видела скорчившуюся, угасающую старуху с введенными в руку иглами капельниц, с выпирающими костями, обтянутыми бледной кожей, но я знала, что это впечатление ошибочно. Никогда еще я не чувствовала себя такой молодой, как сейчас. Я впитывала энергию окружающих, как подсолнух накапливает солнечный свет, и знала, что вскоре смогу подняться со своего ложа, воскрешенная этой лучистой энергией, которая питала меня день за днем.

Ночью меня посетила ужасная мысль: «Боже мой, может, таким образом и Нине удалось ожить после смерти?»

Если, претерпев кислородную смерть небольшого участка собственного мозга, мне удалось увеличить свою Способность, расширив ее до невиданных пределов, разве не могла Нина, с ее гораздо большими ресурсами, за ту долю секунды, которая последовала за моим выстрелом, воскреснуть из мертвых? Чем отличалась ее дырочка во лбу от моего собственного инсульта?

По прошествии часов и даже дней после нашей стычки Нинино сознание могло переместиться в сознание других людей. За последние годы я довольно много читала о том, как жизнь в людях поддерживается с помощью разнообразной аппаратуры, которая заменяет, стимулирует или воспроизводит функции сердца, почек и еще бог знает чего. Поэтому я не видела никакого противоречия в том, что Нинина Способность могла продолжить свое существование в чьем-то чужом мозгу.

«Нина разлагается в гробу, тогда как ее Способность дает возможность сознанию скользить во тьме бесформенным зловещим духом.

Голубые Нинины глаза выпирают из глазниц под напором белых личинок, сжирающих ее мозг, но он все равно восстанавливается.

Энергия всех использованных ею возвращается обратно в ее тело, и скоро Нина восстанет в том же лучезарном блеске юности, силу которой я ощущаю теперь в себе. Только труп Нины будет двигаться во сне».

Явится ли она сюда снова?

В ту ночь никто из моей «семьи» не спал. Одни сидели со мной, другие заслоняли меня от страшной тьмы за окном, и все же уснуть я не могла.

Миссис Ходжес никак не хотела продавать свой дом до тех пор, пока доктор Хартман не предложил ей совершенно невероятную сумму. Я могла вмешаться в их переговоры, но, поглядев на миссис Ходжес, предпочла этого не делать. Прошло всего пять месяцев с того дня, как «в результате несчастного случая» погиб ее муж Джордж, но она за этот короткий срок постарела не меньше чем на двадцать лет. Прежде миссис Ходжес всегда тщательно следила за своими волосами и подкрашивала их вызывающей рыжей краской, теперь же ее волосы висели неубранными седыми прядями. Взгляд ее стал беспокойным. Она всегда была некрасива, но теперь она даже не пыталась скрыть свои морщины и складки косметикой.

Мы выплатили запрошенную ею сумму. Вскоре деньги перестанут быть для нас проблемой, к тому же, еще раз пристально взглянув на миссис Ходжес, я подумала о том, что в будущем смогу найти ей другое применение.

Весна наступила незаметно, как это всегда бывает на моем любимом юге. Иногда я позволяла Калли выносить меня на руках в комнату для шитья, а раз – всего один раз – он вынес меня во двор, чтобы я отдохнула в шезлонге и посмотрела, как чернокожий юноша вскапывает землю в саду. Калли, Говард и доктор Хартман обнесли весь двор высоким забором высотой десять футов, так что я не боялась посторонних, мне просто вредно было принимать солнечные ванны. Гораздо приятнее было разделять чувства с Джастином, когда он играл на траве или присоединялся к мисс Сьюэлл, загоравшей на патио.

Дни становились все длиннее и теплее. Ко мне в открытые окна долетал аромат свежей зелени. Иногда мне казалось, что я слышу визг и смех внучки миссис Ходжес и ее подруги, но потом я поняла, что, скорее всего, это совсем другие дети, живущие по соседству.

Днем пахло свежескошенной травой, а ночью – медом. Благословенный мой юг! Я чувствовала себя в безопасности…

Глава 44

Беверли-Хиллз

Четверг, 23 апреля 1981 г.

В четверг после полудня Тони Хэрод лежал в роскошной по-королевски постели в отеле «Хилтон» и размышлял о любви. Эта тема его никогда особенно не интересовала. Хэрод полагал, что любовь – это фарс, чреватый тысячью банальностей. Она оправдывала ту ложь, самообман и лицемерие, которые процветали в отношениях между полами. Тони гордился тем, что спал с сотнями женщин и никогда не делал вид, что влюблен в них, хотя, возможно, в те последние секунды, когда они ему отдавались, в момент оргазма он и испытывал нечто, напоминавшее любовь.

Теперь же Тони Хэрод был влюблен, кажется, по-настоящему.

Он поймал себя на том, что постоянно думает о Марии Чен. Его пальцы и губы хранили подробную память о ее теле, повсюду ему чудился ее сладкий, неповторимый запах. Ее темные волосы, карие глаза и нежная улыбка витали в его сознании, как некий бестелесный образ, скользящий на периферии реальности, – образ был хрупким и растворялся при едином повороте головы. Одно ее имя, произнесенное вслух, вызывало в нем странные и необъяснимые чувства.

Хэрод закинул руки за голову и уставился в потолок. Скомканные простыни еще хранили острый аромат секса, из ванной доносился плеск воды.

Днем Хэрод и Мария Чен по-прежнему продолжали заниматься своими делами. Каждое утро, пока он лежал в джакузи, она приносила ему почту, отвечала на телефонные звонки, писала письма под его диктовку, затем ездила на студию на съемки «Торговца рабынями» или на просмотр эпизодов, отснятых накануне. В связи с профсоюзными проблемами съемки были перенесены в «Парамаунт», и Хэрод был рад, что мог наблюдать за работой, не покидая дом на долгое время. Накануне он смотрел пробы с Джанет Делакурт – двадцативосьмилетней коровой, взятой на роль семнадцатилетней нимфетки, и вдруг представил в главной роли Марию Чен, неуловимую смену ее настроений вместо грубых эмоциональных всплесков Делакурт, ее чувственную и смуглую наготу вместо бледного тяжелого тела.

После Филадельфии Тони и Мария Чен лишь трижды занимались любовью – совершенно необъяснимое для Хэрода воздержание, возбуждавшее в нем такую страсть, что она уже переходила из сферы физической в психологическую. Большую же часть дня он думал о Марии. Ему доставляло удовольствие даже то, как она двигается по комнате.

Плеск воды в ванной прекратился, до Хэрода донеслись приглушенные шорохи и гудение фена.

Он попробовал представить себе жизнь с Марией Чен. У них было достаточно денег, так что они могли спокойно собраться и уехать куда-нибудь и прожить без каких-либо проблем в течение двух-трех лет. Хэроду всегда хотелось все бросить, найти небольшой островок на Багамах или где-то еще и посмотреть, удастся ли ему написать что-нибудь стоящее, кроме дешевых киношных эпизодов. Он представлял себе, как отсылает Баренту и Кеплеру записку с советом убираться ко всем чертям и исчезает. Видел, как Мария Чен идет по берегу в своем синем купальнике и как они вдвоем пьют кофе с круассанами, любуясь восходом. Тони Хэроду нравилось быть влюбленным.

Джанет Делакурт вышла из ванны обнаженной и встряхнула головой так, что ее длинные белокурые волосы рассыпались по плечам.

– Тони, малыш, у тебя есть сигарета?

– Нет. – Хэрод открыл глаза и посмотрел на потасканное лицо пятнадцатилетней девочки и великолепную грудь, по сравнению с которой любая другая выглядела бы жалким подобием. Она снялась в трех фильмах, но ее актерские способности так и остались нераскрытыми. Кинодива была замужем за шестидесятитрехлетним техасским миллионером, который купил ей чистопородного скакуна и роль оперной примадонны, над которой в течение нескольких месяцев потешался весь Хьюстон. Теперь же миллионер скупал для нее Голливуд. Режиссер «Торговца рабынями» Шу Уильямс неделю назад заявил Хэроду, что Делакурт не может изображать падение со скалы, предусмотренное сценарием. В ответ Хэрод напомнил ему, из каких источников был получен бюджет в девять миллионов долларов, и предложил в пятый раз переписать сценарий, чтобы избавиться от тех эпизодов, в которых Джанет должна была делать нечто, выходящее за пределы ее возможностей, заменив их парой постельных сцен.

– Кажется, у меня есть в сумочке. – И Джанет принялась копаться в холщовой сумке, превышавшей по размерам ту, которую Хэрод обычно брал с собой в путешествия.

– У тебя ведь сегодня повторная съемка эпизода с Дергком, так? – спросил он.

– Да. – Она затолкала в рот жвачку и принялась жевать ее, не вынимая сигареты изо рта. – Шу сказал, что наша проба во вторник – лучшее, на что мы способны. – Она легла на живот, опершись на локти и прижавшись к бедру Хэрода грудями. Они выглядели как тяжелые дыни на прилавке фруктового лотка.

Хэрод закрыл глаза.

– Тони, малыш, это правда, что оригинал пленки хранится у тебя?

– Какой пленки?

– Ну, ты знаешь. Той, где маленькая Шейла Беррингтон трудится над членом какого-то педераста.

– Ах, эта?..

– О господи, за последние несколько месяцев я видела эту десятиминутную запись уже, по меньшей мере, в шестидесяти домах. Такое ощущение, что людям не надоедает смотреть на нее. Но ведь у нее же вообще нет сисек!

Хэрод промычал что-то невразумительное.

– Я видела ее на том благотворительном вечере. Ну, знаешь, который устраивался для детей, больных, как это там называется?.. Она сидела за столом с Дрейфусом, Клинтом и Мерил и изображала из себя чуть ли не святую. Понимаешь, о чем я? А теперь, когда над ней все стали смеяться, она выглядит так глупо.

– Над ней действительно стали смеяться?

– Конечно. Знаешь, Дон, он так смешно умеет говорить. Он подошел к Шейле и сказал что-то вроде: «Мы удостоены присутствия одной из прелестнейших русалок со времен Эстер Уильямс, которая трахается в купальной шапочке…» Так у тебя есть?

– Что?

– Оригинал этой записи?

– Какая разница, у кого оригинал, если копии разошлись по всему городу?

– Тони, малыш, мне просто интересно, вот и все. Я считаю, это хорошая месть за то, что Шейла дала тебе от ворот поворот с «Торговцем гусынями» и вообще.

– «Торговец гусынями»?

– Ну, Шу так называет этот фильм. Вроде как Крис Пламмер всегда называет «Звуки музыки» «Звуками мускуса», знаешь? Мы все так говорим.

– Забавно, – пробормотал Хэрод. – А кто сказал, что Беррингтон предлагали там роль?

– Ну, малыш, всем известно, что ей первой предложили. Я думаю, если бы наша мисс Недотрога подписала контракт, фильм получился бы гораздо хуже. – Джанет загасила сигарету. – А теперь она вообще ничего не может получить. Я слышала, что диснеевская группа отказалась от большого мюзикла с ее участием, а Мари вышвырнула ее из этой специальной программы, которую они делали на Гавайях. Ее старая мормонская мамаша подергалась-подергалась и получила инфаркт или еще что-то. Вот так. – Джанет принялась елозить грудью по его ноге и бедру.

Хэрод отстранил ее и сел на край кровати.

– Пойду приму душ. Ты пока не уйдешь? Джанет Делакурт перекатилась на спину и наградила его улыбкой.

– А ты очень хочешь, чтобы я осталась?

– Не особенно, – признался он.

– Ну и пошел к черту, – без всякой враждебности в голосе произнесла Джанет. – Я прогуляюсь по магазинам.

Через сорок минут Хэрод вышел из «Хилтона» и протянул ключи служащему отеля в красном пиджаке и белых брюках.

– Которую сегодня, мистер Хэрод? – поинтересовался тот. – «Мерседес» или «феррари»?

– Давай «мерседес», Джонни, – бросил Хэрод.

– Сейчас, сэр.

Тони прищурился и принялся рассматривать сквозь темные очки пальмы и синее небо. На его взгляд, скучнее пейзажа, чем в Лос-Анджелесе, не было нигде в мире. Разве что в Чикаго, где он вырос.

К нему подкатил «мерседес», и Хэрод уже протянул руку с пятидолларовой банкнотой, когда увидел в салоне улыбающееся лицо Джозефа Кеплера.

– Садись, Тони, – произнес Кеплер. – Надо кое о чем поговорить.

Они направились к одному из ближайших каньонов. Хэрод не спускал с Кеплера глаз.

– Охрана в «Хилтоне» действительно становится паршивой, – заметил он. – Теперь в твоей машине может оказаться любой уличный бродяга.

Губы Кеплера дернулись в улыбке.

– Джонни меня знает, – пояснил он. – Я сказал ему, что это розыгрыш.

Хэрод ухмыльнулся в ответ.

– Мне надо поговорить с тобой, Тони.

– Ты уже сказал это.

– Ты такой сообразительный, да, Тони?

– Хватит молоть языком! – оборвал его Хэрод. – Если тебе есть что сказать, говори.

Кеплер на огромной скорости вел «мерседес» по дороге, петлявшей вдоль каньона, придерживая руль одной рукой.

– Твой дружок Вилли сделал еще один ход, – многозначительно сообщил он.

– Притормози-ка, – попросил Хэрод, – побеседуем здесь. Но если ты еще раз назовешь его моим дружком, мне придется вогнать тебе зубы в глотку. Понял, Джозеф?

Кеплер искоса взглянул на Хэрода и усмехнулся краешками губ.

– Вилли сделал следующий ход, и теперь на него надо отвечать.

– Что он вытворил на этот раз? Трахнул жену президента или еще кого-то?

– Нет, нечто более серьезное и драматичное.

– Мы что, так и будем играть в вопросы и ответы?

– В конце концов, неважно, что он сделал, в газетах ты об этом не прочтешь, но оно представляет собой нечто такое, что Барент не может оставить без внимания. Это означает, что твой… что Вилли намерен делать высокие ставки, и нам придется отвечать ему тем же.

– Переходим к тактике выжженной земли? – поинтересовался Хэрод. – Будем убивать каждого американского немца старше пятидесяти пяти лет от роду?

– Нет, мистер Барент намерен вступить в переговоры.

– А как вы собираетесь это сделать, если вы даже не можете найти старого негодяя? – Хэрод поглядел на крутые склоны, окутанные туманом. – Или вы по-прежнему считаете, что я поддерживаю с ним связь?

– Нет. – Кеплер покачал головой. – Зато я поддерживаю.

Хэрод вздрогнул от неожиданности и выпрямился.

– С Вилли? – удивился он.

– А мы о ком говорим?

– Где… как ты отыскал его?

– Я его не искал. Я написал ему. Он ответил. Мы поддерживаем весьма приятную деловую переписку.

– И куда же ты отправил свое письмо?

– В его домик в лесах Баварии.

– В Вальдхайм? Старый особняк возле чешской границы? Но там же нет ни души! Люди Барента следят за ним с декабря, когда я еще был там.

– Верно, – откликнулся Кеплер, – но сторожа продолжают присматривать за домом. Немцы, отец и сын по фамилии Мейер. Мое письмо не вернулось, а через несколько недель я получил ответ от Вилли. Проштамповано во Франции. Второе письмо было из Нью-Йорка.

– И что он пишет? – спросил Хэрод, чувствуя, как его охватывают злость и волнение.

– Вилли пишет, что хочет вступить в Клуб и отдохнуть этим летом на каком-нибудь острове.

– Ну и ну! – воскликнул Хэрод.

– И знаешь, я ему верю, – продолжил Кеплер. – Думаю, его обидело то, что мы не пригласили его раньше.

– А еще то, что вы подстроили ему авиакатастрофу и натравили на него его старую подружку Нину.

– Возможно, это тоже, – кивнул Кеплер. – Но мне кажется, он готов забыть старые обиды.

– А что говорит Барент?

– Мистер Барент не знает, что я нахожусь в контакте с Вилли.

– О господи! – выдохнул Хэрод. – А не слишком ли ты рискуешь, Джозеф?

Кеплер ухмыльнулся:

– Он действительно обработал тебя, Тони? Нет, я не слишком рискую. Барент не сделает ничего ужасного, даже если узнает об этом. После исчезновения Чарлза и Нимана коалиция К. Арнольда потеряла былую силу и прочность. Не думаю, что Барент хочет один развлекаться на острове.

– Ты собираешься сказать ему?

– Да, – ответил Кеплер. – Я полагаю, после вчерашнего происшествия он будет только благодарен, что мне удалось связаться с Вилли. Барент согласится на включение старика в летние забавы, если удостоверится, что это безопасно.

– А это может быть безопасным? – удивился Хэрод. – Неужели ты не понимаешь, на что способен Вилли? Этот старый сукин сын не остановится ни перед чем.

– Вот именно, – согласился Кеплер. – Но, думаю, мне удалось убедить нашего бесстрашного вождя, что гораздо безопаснее иметь Вилли при себе, где за ним можно наблюдать, пока он не истребил нас поодиночке. К тому же Барент продолжает тешить себя надеждой, что ни один человек, с которым он вступил в… э-э… личный контакт, не представляет угрозы для него.

– Ты считаешь, он сможет нейтрализовать Вилли?

– А ты как считаешь? – с неподдельной заинтересованностью спросил Кеплер.

– Не знаю. – Хэрод пожал плечами. – Способность Барента представляется мне уникальной. Что же касается Вилли… я не уверен в том, что он обычный человек.

– Это не имеет никакого значения, Тони.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что, возможно, Клуб Островитян нуждается в смене исполнительного руководства.

– Ты намекаешь на отставку Барента? И как это можно сделать?

– Нам ничего не надо будет делать, Тони. Единственное, что мы должны, – это продолжать поддерживать связь с нашим корреспондентом Вильгельмом фон Борхертом и постараться убедить его, что мы займем нейтральную позицию в случае каких-либо… неприятностей на острове.

– Вилли будет участвовать в проведении летнего лагеря?

– В последний вечер общих мероприятий, – кивнул Кеплер. – А затем пробудет с нами всю следующую неделю, чтобы поучаствовать в охоте.

– Сомневаюсь, что Вилли вот так запросто отдастся во власть Баренту, – заметил Хэрод. – У Барента сколько там… сотня охранников?

– Скорее, две сотни, – уточнил Кеплер.

– С такой армией даже со Способностью Вилли не справиться. С чего он будет подставлять себя?

– Барент даст честное слово, что обеспечит Вилли безопасный проход.

Хэрод рассмеялся:

– Ну, тогда, я думаю, все в порядке. Если Барент даст свое слово, тогда уж Вилли наверняка положит голову на плаху, – съязвил он.

Кеплер свернул вниз по дороге на Малхолланд. Ниже виднелось еще одно шоссе.

– Но ты же представляешь себе альтернативу, Тони? Если Барент уничтожит старика, мы просто вернемся к своим делам, имея тебя в качестве полноправного члена. Если же у Вилли в кармане есть какой-нибудь сюрприз, мы с распростертыми объятиями примем его к себе.

– Ты уверен, что сможешь сосуществовать с Вилли? – поинтересовался Хэрод.

Кеплер свернул на стоянку неподалеку от Голливудского леса, где стоял серый лимузин с тонированными стеклами.

– Когда ты поживешь с гадюками столько, сколько пожил я, Тони, – заметил он, – то поймешь: не так уж важно, каким ядом обладает новая, главное, чтобы она не кусала своих соседей.

– А как насчет Саттера?

Кеплер заглушил мотор «мерседеса».

– Перед приездом сюда у меня был долгий разговор с преподобным. Несмотря на то что он с нежностью относится к своей долгой дружбе с Кристианом, он не сомневается, что надо воздать всем по заслугам.

– То есть?

– То есть надо заверить Вилли, что Джимми Уэйн Саттер не будет возражать, если портфель мистера Барента перейдет в другие руки.

– Знаешь что, Джозеф, – сказал Хэрод. – Ты не умеешь выразить ни одной простой мысли, даже когда от этого зависит твоя жизнь.

Кеплер улыбнулся и открыл дверь машины:

– Ты с нами или нет, Тони?

– Если быть с вами означает сидеть тихо и не влезать в это дерьмо, то да, – ответил Хэрод.

– Мысль выражена достаточно просто и ясно, – с улыбкой похвалил Кеплер. – Твой дружок Вилли хочет знать, на чьей ты стороне.

Хэрод окинул взглядом залитую солнцем стоянку, повернулся к Кеплеру и устало произнес:

– Я с вами.

Было уже почти одиннадцать вечера, когда Хэрод решил съесть парочку хот-догов с горчицей и луком. Он отложил в сторону переписанный сценарий и отправился в западное крыло дома. Из-под дверей комнаты Марии Чен все еще виднелась полоска света. Он дважды постучался.

– Я собираюсь в «Пинке». Хочешь со мной?

Ее голос прозвучал приглушенно, словно она говорила из ванной.

– Нет, спасибо.

– Ты уверена?

– Да.

Хэрод натянул свой кожаный пиджак и вывел из гаража «феррари». Он получал удовольствие от быстрой езды, от резкого переключения скоростей и гонки с соперниками, которые имели наглость соревноваться с ним на бесконечном бульваре.

«Пинке», как всегда, был переполнен. Хэрод съел два хот-дога за стойкой, а третий прихватил с собой. Между темным фургоном и его машиной стояли какие-то подростки. Один из них даже облокотился на «феррари», беседуя с двумя девушками. Хэрод подошел к нему.

– Проваливай, парень, а то тебе не поздоровится, – бросил он.

Мальчишка был на шесть дюймов выше Тони, но отскочил от «феррари» так, будто случайно прикоснулся к раскаленной плите. Вся четверка медленно двинулась прочь, время от времени оглядываясь на Хэрода и дожидаясь того момента, когда расстояние станет достаточно безопасным, чтобы можно было облить его потоками ругани. Хэрод оценивающим взглядом посмотрел вслед двум девицам. Та, что пониже, была очень хороша – черноволосая, смуглая, в дорогих шортах и обтягивающей майке, которая, казалось, сдавливала ее полную грудь. Он представил себе, как удивятся ее приятели, если она вдруг развернется и залезет к нему в «феррари»… Но сегодня он слишком устал.

Сев за руль, Тони доел третий хот-дог, запил его остатками кока-колы и уже включил зажигание, когда вдруг послышался тихий голос:

– Мистер Хэрод.

Дверь стоящего рядом фургона открылась, на пассажирском сиденье, свесив длинные ноги, сидела чернокожая красотка. Хэрод уловил что-то знакомое в ее чертах и механически улыбнулся, вспоминая, где и при каких обстоятельствах он ее видел. Девушка держала на коленях какой-то предмет, обхватив его руками.

Хэрод захлопнул дверь и уже собрался тронуться с места, когда раздался легкий хлопок, какой издавали глушители в его бесчисленных шпионских фильмах, и в его левое плечо впилось что-то острое.

– Черт! – воскликнул он, поднял правую руку, чтобы пощупать плечо, но тут перед его глазами все поплыло и приборная панель врезалась ему в лицо.

Окончательно сознания Хэрод не потерял, но ощущения, испытываемые им, весьма напоминали беспамятство. Казалось, его заперли в подвале собственного тела. Звук и изображение смутно доносились до него, будто он смотрел передачу отдаленной дециметровой станции по дешевому черно-белому телевизору, а радио из соседней комнаты передавало искаженную помехами волну. Затем кто-то накрыл его голову капюшоном. Он ощутил легкую качку, словно находился на борту маленькой шлюпки, но это ощущение было расплывчатым и недостоверным.

Потом его куда-то понесли, по крайней мере так ему казалось. Возможно, он сам схватил себя руками за ноги, хотя нет, руки его были крепко связаны сзади чьим-то ремнем.

Прошло еще сколько-то времени. Хэрод пребывал в прострации, плавая где-то внутри себя в приятном омуте обманчивых ощущений и сбивчивых воспоминаний. Откуда-то издалека до него доносились два голоса. Один из них явно принадлежал ему, но разговор – если это был разговор – вскоре надоел ему, и он снова погрузился в темноту с той же пассивной безучастностью, с какой тонущий ныряльщик позволяет течению унести себя в бездну.

Тони Хэрод осознавал, что с ним происходит что-то нехорошее, но ему было на это глубоко наплевать.

Его разбудил свет. Свет и боль в запястьях. И еще одна нестерпимая боль, которая заставила его вспомнить «Чужих» Ридли Скотта, когда тварь вылезает из груди бедного сукина сына. Кто его исполнял? Ах да, Джон Херт. Что это за свет режет ему глаза? И почему так болят запястья? Что такое он пил накануне, если в голове у него все перемешалось?..

Хэрод попытался сесть и вскрикнул от боли. Этот крик, казалось, разорвал пленку, отделяющую его от окружающего мира, и он начал обращать внимание на то, что еще совсем недавно казалось неважным.

Он находился в постели. Правая рука лежала на подушке, прикованная наручниками к мощному металлическому изголовью кровати. Левая рука вытянулась вдоль тела, и ее наручник был прикреплен к какой-то неподвижной части, находящейся под матрасом. Хэрод попытался поднять левую руку и услышал металлический скрежет. Значит, к остову или к трубе. Или еще к чему-нибудь. Он пока был не в состоянии повернуть голову, чтобы убедиться. Возможно, ему удастся сделать это позднее.

Черт, с кем он провел ночь? У Хэрода было несколько подружек с садомазохистскими наклонностями, но он никогда не позволял себе оказываться в роли жертвы. Слишком много выпил? Или Виктория наконец затащила его в свою комнату наслаждений? Хэрод открыл глаза и, невзирая на боль, доставляемую режущим светом, заставил себя не закрывать их больше.

Белая комната, белая кровать, простыни, медные спинки, тоже зачем-то выкрашенные в белый свет, на противоположной стене небольшое зеркало в белой крашеной раме, дверь. Белая дверь с белой ручкой. С потолка на белом шнуре свисает единственная голая лампочка – ватт эдак сотен в десять, насколько мог судить Хэрод по излучаемому ею свету. Сам он лежал почему-то в белой больничной рубашке. Он ощутил разрез на спине и почувствовал, что, кроме рубашки, на нем ничего нет.

Слава богу, это не Виктория. Ее комната наслаждений была отделана камнем и бархатом. У кого из его знакомых был эдакий медицинский сдвиг? Кажется, ни у кого.

Хэрод пошевелил кистями и ощутил под наручниками свежие ссадины. Он чуть наклонился влево и посмотрел вниз. Белый пол. Левое запястье приковано к белому металлическому остову кровати. Больше двигаться было незачем. Разве что накатит приступ тошноты, и тогда он заплюет весь этот чистенький белый пол. Это надо было обдумать.

На какое-то время Хэрод погрузился в забытье. Когда он пришел в себя, горел все тот же режущий глаза свет, он находился все в той же белой комнате, разве что голова стала болеть чуть меньше. Тогда Тони вспомнил о психиатрических клиниках. Неужели кто-то умудрился затолкать его в подобное местечко? Но в психушках больным не надевают наручники. Или надевают?

Его охватил такой ужас, что он начал брыкаться и дергаться, пока полностью не обессилел. Барент, Кеплер, Саттер – эти сукины дети куда-то упрятали его, и теперь остаток жизни он проведет, глядя на белые стены и оправляясь под себя?!

Нет, эти негодяи не стали бы так поступать. Они бы просто убили его.

А потом Тони вспомнил «Пинке», подростков, фургон и черную девушку. Да, это была она. Что о ней говорил Колбен в Филадельфии? Они считали, что ее и шерифа использует Вилли. Но шериф погиб… Хэрод присутствовал, когда Кеплер и Хейнс подкинули его тело на автобусную станцию в Балтиморе, чтобы его не связали с их фиаско в Филадельфии. А кто теперь использовал девушку? Вилли? Возможно, он не удовлетворился посланием, которое отправил Кеплер. Но к чему это все?

Хэрод решил пока ни о чем не думать. Этот процесс был слишком болезненным. Лучше подождать, когда появится кто-нибудь. Если придет чернокожая красотка и окажется, что Вилли или кто-то другой держит ее не слишком крепко, можно будет устроить для них небольшой сюрприз.

Тони нестерпимо хотелось в туалет, и он кричал уже несколько минут, когда дверь наконец открылась и в комнату вошел мужчина. На нем был зеленый хирургический костюм, на голове – черный капюшон с зеркальными очками вместо глаз. Хэрод вспомнил о солнечных очках Кеплера, а потом об убийце в сериале «Вальпургиева ночь», который они снимали вместе с Вилли, и чуть было тут же не обмочился.

Но это был не Вилли. Хэрод сразу это понял. Не походил он и на Тома Рэйнольдса – пешку Вилли с пальцами душителя. Впрочем, это не имело значения. У Вилли было время набрать легионы новых пешек.

Хэрод попытался проникнуть в него. Он действительно попытался, но в последнюю секунду его охватило уже знакомое ему отвращение, оказавшееся еще более сильным, чем недавняя тошнота и головная боль, и он оставил свои попытки. Хэрод готов был скорее вылизать чужую задницу или чужой пенис, что казалось ему менее интимным, чем вторгнуться в чужое сознание. От одной мысли об этом он вздрогнул и покрылся холодным потом.

– Кто вы? Где я? – Слова звучали неразборчиво, он едва ворочал одеревеневшим языком.

Мужчина подошел к кровати и посмотрел на Хэрода. Затем он запустил руку под свою хирургическую куртку и вытащил револьвер.

– Тони, – произнес он с мягким акцентом, целясь Хэроду в лоб, – я досчитаю до пяти, а потом выстрелю, так что если ты хочешь что-нибудь сделать – делай это сейчас.

Хэрод напряг руки так, что кровать затрещала.

– Раз… два… три…

Мысли его заскакали как сумасшедшие, но тридцать лет самообработки не давали ему возможности вступить в контакт с мужчиной.

– Четыре…

Он закрыл глаза.

– Пять. – Щелкнул взведенный курок, но выстрела не последовало.

Когда Хэрод открыл глаза, мужчина уже стоял около двери, револьвера у него в руке не было.

– Тебе что-нибудь нужно, Тони? – спросил он тихо, с небольшим акцентом.

– Судно, – умоляюще прошептал Хэрод. Капюшон благосклонно качнулся:

– Сестра сейчас принесет.

Хэрод дождался, когда закроется дверь, и крепко зажмурился, пытаясь сосредоточиться. «Сестра, боже милостивый, пусть это будет старомодная кошелка с большими сиськами и прорезью между ног».

Сестра оказалась чернокожей. Той самой, из Филадельфии. Которая стреляла в него и доставила его сюда. Он вспомнил, что девушку звали Натали. У него к ней накопился большой счет.

Она была без капюшона, зато к вискам белым пластырем были прикреплены какие-то тонкие провода, прятавшиеся в ее вьющихся волосах. В руках у нее было судно, которое она профессионально установила под тело Хэрода и отошла в сторону.

Еще облегчаясь, Хэрод слегка скользнул по ее сознанию. Нет, девушку никто не использовал. Он даже не мог поверить, что они оказались настолько глупыми, кем бы они ни были. А может, их всего двое? Эта черная красотка и ее сообщник? Колбен, помнится, говорил, что они якобы охотятся за Мелани Фуллер. Вероятно, они не догадывались о том, на что он сам способен.

Тони подождал, пока она взяла судно и направилась обратно к двери. Ему нужно было удостовериться, что дверь не заперта. Вилли вполне мог пошутить, оставив их взаперти, предоставить Хэроду возможность использовать ее, а потом лишить его этой возможности. И что это за датчики были в ее волосах? Тони видел такие в каких-то фильмах о больницах, но их закрепляли на пациентах, а не на сестрах.

Девушка тем временем открыла дверь.

Он вторгся в нее с такой силой и скоростью, что она выронила судно и моча полилась по ее белой юбке.

«Ну-ка, детка, достань мне ключи, – велел Хэрод, протолкнул ее сквозь дверной проем и осмотрелся ее глазами. – Любым способом убей этого педераста, достань ключи и вытащи меня отсюда».

За дверью виднелся небольшой коридорчик, упиравшийся в следующую дверь. Она была заперта. Он заставил Натали кидаться на дверь, пока не почувствовал, что у нее вывихнуто плечо, и тогда она стала царапать обшивку. Дверь не поддавалась. «К черту!» Хэрод приказал ей вернуться обратно в комнату. Вокруг не было ничего подходящего, что сгодилось бы в качестве оружия. Она подошла к кровати и стала дергать за наручники. Если бы она могла разбить кровать, расчленить ее основу. Но достаточно быстро это сделать невозможно, пока Хэрод оставался прикованным к изголовью и раме одновременно. Он взглянул на себя глазами негритянки и увидел небритую щетину на бледных щеках, свои расширенные глаза и свалявшиеся волосы.

Зеркало. Хэрод посмотрел в него и понял, что это тонированное стекло, обладающее односторонней прозрачностью. Если понадобится, он заставит Натали разбить его голыми руками. А если и оттуда не будет выхода, он заставит ее использовать осколки, чтобы прикончить того типа в капюшоне. Он сделает так, что она будет биться физиономией о стекло до тех пор, пока от ее лица не останется ничего, кроме обвисших ошметков черной кожи. Уж он-то постарается устроить шоу для тех, кто наблюдает за ним с противоположной стороны. Когда же они войдут, она вцепится им в глотки и будет рвать их зубами и ногтями, выхватит у них оружие и добудет ключи…

Дверь распахнулась, и в комнату снова вошел человек в капюшоне. Натали повернулась и присела, готовясь к прыжку. На лице ее появился оскал, который можно увидеть только в зоопарке на звериной морде, когда время кормежки слишком долго откладывается.

Человек в капюшоне выстрелил из ружья, которое он держал в руках, и попал ей в бедро. Девушка прыгнула вперед, вытянув руки, но мужчина поймал ее и осторожно опустил на пол. Затем он встал рядом с ней на колени, взял ее запястье, чтобы проверить пульс, и, приподняв веко, заглянул в зрачок. Выпрямившись, врач подошел к кровати Хэрода.

– Сукин сын! – произнес он дрожащим голосом, повернулся и вышел из комнаты.

Через некоторое время он появился вновь, набирая в шприц какую-то жидкость из ампулы.

– Это будет немного больно, мистер Хэрод, – тихим, сдавленным голосом произнес он, подходя к кровати.

Хэрод попытался отдернуть левую руку, но мужчина воткнул иглу прямо ему в бедро через рубашку. В течение секунды Тони ощущал лишь немоту, а потом ему показалось, что кто-то внутривенно ввел ему шотландское виски. Пламя охватило его от бедер до груди. У Хэрода перехватило дыхание, когда жар подобрался к самому сердцу.

– Что… что это? – прошептал он, осознавая, что человек в капюшоне убил его. Летальная инъекция, как называла это бульварная пресса. Хэрод всегда был сторонником смертной казни. – Что это?

– Заткнись! – рявкнул мужчина и повернулся спиной, а тьма уже поглотила и кружила сознание Тони Хэрода, унося его прочь, как щепку в бушующем море.

Глава 45

Окрестности Сан-Хуан Капистрано

Пятница, 24 апреля 1981 г.

Натали выбралась из тумана анестезии и ощутила нежное прикосновение Сола, утиравшего ей лоб влажным полотенцем. Они бросила взгляд вниз, увидела, что ее руки и ноги связаны ремнями, и разрыдалась.

– Ну-ну, – успокоил ее Сол, склонился ниже и поцеловал в лоб. – Все в порядке.

– Как… – начала Натали, умолкла и облизнула губы. Они казались резиновыми и чужими. – Сколько?

– Около получаса, – ответил Сол. – Возможно, мы слишком поскромничали с раствором.

Натали покачала головой. Она вспомнила весь пережитый ужас, когда ее мозг снова подвергся насилию. Вспомнила, как готовилась прыгнуть на Сола. Она понимала, что в тот момент могла бы убить его голыми руками.

– Быстро… – прошептала девушка. – А Хэрод? – Она с трудом заставила себя произнести это имя.

– Первый допрос прошел очень удачно. Электроэнцефалограмма замечательная. Скоро он начнет выходить из этого состояния. Потому-то… – Он указал на ремни.

– Я понимаю, – кивнула Натали. Она сама помогала оснастить кровать этими ремнями. Сердце у нее все еще колотилось от невероятного адреналинового выброса, происшедшего в то время, когда ее сознанием владел Хэрод, и от страха, который она испытывала перед тем, как войти к нему в комнату. Войти оказалось сложнее всего.

– По-моему, картина весьма примечательная, – сказал Сол. – Согласно электроэнцефалограмме, он не пытался использовать ни тебя, ни меня, пока находился под воздействием пентотала натрия. Уже минут пятнадцать, как он выходит из этого состояния… показатели почти те же, что и сегодня утром. Больше он не пытался восстановить контакт с тобой. Я почти уверен, что для установления первоначального контакта или восстановления прерванного необходимо визуальное общение. Конечно, с обработанными субъектами картина будет выглядеть иначе, но не думаю, что он сможет сейчас использовать тебя. Он должен тебя видеть.

Натали изо всех сил старалась не расплакаться. Не то чтобы ремни ее очень стесняли, но они вызывали у нее неприятное чувство клаустрофобии. От электродов, закрепленных на голове, к телеметрической установке на ее груди сбегали маленькие проводки. Сол слышал об этой аппаратуре от своих коллег, занимавшихся изучением сна, поэтому смог точно указать Коуэну, где ее приобрести.

– Мы просто не знаем… – выдохнула Натали.

– Мы знаем гораздо больше, чем двадцать четыре часа назад, – возразил Сол и вытянул две длинные бумажные ленты с записью ЭЭГ. Самописец компьютера дикими каракулями отметил пики и падения. – Посмотри на это. Видишь, сначала появляются эти периодические провалы в гипокампусе. Амплитуда волн постепенно уменьшается, практически сходит на нет, а затем переходит в состояние, которое можно квалифицировать как быстрый сон. А вот через три секунды, смотри… – Сол развернул вторую ленту, на которой пики и ровные участки почти идеально соответствовали тем, что были изображены на первой. – Полное совпадение. Ты лишилась всех функций высшей нервной деятельности, потеряла контроль над произвольными рефлексами, даже периферическая нервная система оказалась в полном подчинении Хэрода. Потребовалось четыре секунды на то, чтобы ты подключилась к его искаженному состоянию быстрого сна или чем там оно является.

Но, возможно, самая интересная аномалия – это то, что Хэрод начинает генерировать здесь тета-ритм. Это совершенно неоспоримо. И твой гипокампус реагирует идентично, а неокортикальная кривая начинает приобретать тенденцию к выравниванию. Этот тета-ритм хорошо исследован у кроликов, крыс и подобных млекопитающих во время их специфически видовой деятельности – состояния агрессии, процесса завоевания лидирующего положения, но он никогда не наблюдался у приматов!

– Ты хочешь сказать, что у меня мозг как у крысы? – спросила Натали. Это была неудачная шутка, и ей снова захотелось плакать.

– Каким-то образом Хэрод и, вероятно, все остальные генерируют в собственном гипокампусе и в гипокампусе своей жертвы этот редчайший тета-ритм, – объяснил Сол, в основном обращаясь к самому себе. Он даже не обратил внимания на попытку Натали пошутить. – Значит, это процесс с одновременной генерацией искусственного состояния быстрого сна. Ты получаешь чувственные сигналы, но не можешь действовать в зависимости от них, а Хэрод может. Невероятно! – Он указал на резкое распрямление кривой на энцефалограмме Натали. – Это тот самый момент, когда начали действовать нервные токсины из ампулы с транквилизатором. Обрати внимание на отсутствие взаимовлияния: все его желания совершенно очевидно передаются твоему организму с помощью нейрохимических команд, твои же ощущения лишь частично воспринимаются Хэродом. Твоя боль или ощущение парализованности воспринимаются им не более, чем во сне. А вот через сорок восемь секунд, когда я ввел ему аметил с пентоталом… – Сол показал Натали место, где судорожные рывки линий трансформируются в мягкие волны. – Господи, чего бы я только не отдал, чтобы поработать с ним в течение месяца в своей лаборатории.

– Сол, а что, если я… что, если ему удастся восстановить свой контроль надо мной?

Ласки поправил очки.

– Я сразу зарегистрирую этот момент, даже не глядя на записи приборов. Я запрограммировал компьютер на сигнал тревоги при появлении первых же признаков этой лихорадочной деятельности его гипокампуса, внезапного провала твоих альфа-ритмов или проявления тета-ритма у него.

– Да, – вздохнула Натали, – но что ты тогда станешь делать?

– Мы продолжим наши исследования, как и планировали, – ответил Сол. – С помощью купленных Джеком датчиков мы можем передавать сигнал на расстояние до двадцати пяти миль.

– А что, если он способен влиять на сотню миль, на тысячу? – Натали старалась сохранять спокойствие, хотя ей с трудом это удавалось. Вдруг он никогда не отпустит ее? Ей казалось, что она согласилась на какой-то медицинский эксперимент, позволив внедрить в свое тело отвратительного паразита.

Сол взял ее за руку:

– Пока мы должны апробировать диапазон в двадцать пять миль. Если потребуемся, мы вернемся, и я снова введу ему пентотал. Нам уже известно, что он не может контролировать свое поведение, когда находится без сознания.

– Он никогда не сможет его контролировать, если умрет! – зло бросила Натали.

Сол кивнул и сжал ее руку:

– Сейчас он очнулся. Подождем минут сорок, и, если он не предпримет попытки завладеть тобой, ты сможешь встать. Что касается меня, то я не верю, что наш мистер Хэрод сможет это сделать. Каковы бы ни были источники способностей этих монстров, все предварительные данные свидетельствуют, что Энтони Хэрод – самый безопасный из них.

Он налил в чашку воды и напоил Натали, приподняв ее голову.

– Сол… а после того, как ты освободишь меня, ты не станешь отключать сигнал тревоги у компьютера?

– Нет. – Он покачал головой. – До тех пор пока у нас в доме эта гадюка, будем держать ее в клетке.

«Второй допрос Энтони Хэрода. Пятница, 24 апреля 1981 г. 7 часов 23 минуты. Субъект временно находится под воздействием пентотала натрия и мелиритина С. Данные регистрируются также с помощью видеозаписи, ЭЭГ на многоканальном осциллографе и по каналам биодатчиков».

– Тони, ты меня слышишь?

– Да.

– Как ты себя чувствуешь?

– Смешно.

– Тони, когда ты родился?

– А?

– Когда ты родился?

– Семнадцатого октября.

– В каком году, Тони?

– Э-э… в сорок четвертом.

– Значит, сколько тебе сейчас лет?

– Тридцать шесть.

– Где ты вырос, Тони?

– В Чикаго.

– Когда ты впервые осознал, что владеешь Способностью?

– Какой способностью?

– Способностью диктовать свою волю другим людям.

– Ах, этой…

– Когда это произошло впервые, Тони?

– Когда тетя велела мне ложиться в постель. Я не хотел спать, и тогда я заставил ее позволить мне не ложиться.

– Сколько тебе было лет?

– Не знаю.

– Ну, как ты думаешь, Тони?

– Лет шесть.

– А где были твои родители?

– Отец к тому времени уже умер – он покончил с собой, когда мне было четыре года.

– А твоя мать?

– Она не любила меня. Она сердилась на меня и отдала тете.

– А почему она не любила тебя?

– Она считала, что это я виноват.

– В чем виноват?

– В смерти отца.

– Почему она так считала?

– Потому что перед тем, как выпрыгнуть, отец ударил меня… сделал мне больно.

– Выпрыгнул? Он выбросился из окна?

– Да. Мы жили на высоком третьем этаже, и отец упал на ограду с острыми пиками.

– Отец часто бил тебя, Тони?

– Да.

– Ты помнишь это?

– Сейчас помню.

– Ты помнишь, за что он избил тебя в тот вечер, когда выбросился из окна?

– Да.

– Расскажи мне об этом.

– Мне было страшно. Я спал в передней комнате, где стоял большой шкаф. Я проснулся и испугался. Как всегда, пошел в мамину комнату. Только там оказался папа. Обычно его там не было, потому что он занимался продажей вещей и часто отсутствовал, а в тот раз он оказался дома, и он делал маме больно.

– Как именно?

– Он лежал на ней голым и делал ей больно.

– И как ты поступил, Тони?

– Я закричал, чтобы он перестал.

– А больше ты ничего не делал?

– Нет.

– Что произошло дальше?

– Папа… перестал. Вид у него был страшный. Он вытащил меня в гостиную и ударил ремнем. Он действительно больно ударил меня. Мама сказала ему не делать этого, но он продолжал меня бить. Было очень больно.

– И ты заставил его остановиться?

– Нет!

– Что произошло дальше, Тони?

– Внезапно папа перестал меня бить. Он поднял голову и пошел какой-то странной походкой. Посмотрел на маму. Она уже не плакала. На ней была папина фланелевая рубашка. Она часто ее надевала, когда его не было дома, потому что она теплая. А потом он подошел к окну и шагнул наружу.

– Окно было закрыто?

– Да. На улице было очень холодно. А ограда была новой. Домовладелец установил ее перед самым Днем благодарения.

– И через сколько времени после этого ты перебрался жить к тете, Тони?

– Через две недели.

– Почему ты решил, что твоя мать сердится на тебя?

– Она сама сказала мне.

– Что она сердится?

– Что я причинил боль папе.

– Что ты заставил выпрыгнуть его?

– Да.

– А ты заставлял его, Тони?

– Нет!

– Ты уверен?

– Да!

– Тогда откуда же твоя мать знала, что ты можешь заставлять людей делать разные вещи?

– Не знаю!

– Нет, знаешь, Тони. Подумай. Ты уверен, что впервые использовал свою Способность, когда заставил тетю позволить тебе не ложиться в кровать?

– Да!

– Ты уверен?

– Да!

– Тогда почему твоя мать считала, что ты способен на такие вещи, Тони?

– Потому что она сама умела это делать!

– Твоя мать умела управлять людьми?

– Да. Она всегда это делала. Она заставляла меня садиться на горшок, когда я был маленьким, молчать, когда я хотел плакать. Она заставляла отца делать для нее разные вещи, когда он был дома, поэтому он все время уходил. Это она сделала!

– Она заставила его выпрыгнуть из окна в тот вечер?

– Нет, она заставила меня заставить его выпрыгнуть.

«Третий допрос Энтони Хэрода. Пятница, 24 апреля. 8 часов 7 минут».

– Тони, кто убил Арона Эшколя и его семью?

– Кого?

– Израильтянина.

– Израильтянина?

– Тебе должен был об этом рассказать мистер Колбен.

– Колбен? Нет, мне об этом говорил Кеплер. Да, точно. Парень из посольства.

– Да, парень из посольства. Кто его убил?

– С ним ездила разбираться команда Хейнса.

– Ричарда Хейнса?

– Да.

– Агента ФБР?

– Да.

– Хейнс лично убил семью Эшколя?

– Думаю, да. Кеплер сказал, что он возглавлял команду.

– А по чьему распоряжению была проведена эта операция?

– Э-э-э… Колбена… Барента.

– Так кого именно, Тони?

– Какая разница? Колбен – просто марионетка Барента. Можно, я закрою глаза? Я очень устал.

– Да, Тони, закрой глаза. Поспи, а потом мы еще побеседуем.

«Четвертый допрос Энтони Хэрода. Пятница, 24 апреля. 10 часов 16 минут. Внутривенно введен пентотал натрия. В 10:04 повторно введен амобарбитал натрия. Данные зарегистрированы в видеозаписи на многоканальном осциллографе, энцефалографе и с помощью биодатчиков».

– Тони?

– Да.

– Ты знаешь, где оберст?

– Кто?!

– Уильям Борден. Вилли фон Борхерт…

– Ах, Вилли.

– Где он?

– Я не знаю.

– У тебя есть какие-нибудь предположения, где он может быть?

– Нет.

– Ты можешь как-нибудь узнать, где он?

– М-м-м. Возможно. Я не знаю.

– Почему ты не знаешь? Может, кто-нибудь другой знает?

– Может быть, Кеплер.

– Джозеф Кеплер?

– Да.

– Кеплер знает, где находится Вилли Борден?

– Кеплер говорит, что получает письма от Вилли.

– Как давно было прислано последнее письмо?

– Не знаю. Несколько недель назад.

– Ты веришь Кеплеру?

– Да.

– Откуда приходили письма?

– Из Франции, из Нью-Йорка… Кеплер не все мне рассказывал.

– Переписка начата по инициативе Вилли?

– Я не понимаю, что вы имеете в виду.

– Кто написал первым: Вилли или Кеплер?

– Кеплер.

– Как он связался с Вилли?

– Послал письмо ребятам, которые охраняют его дом в Германии.

– В Вальдхайме?

– Да.

– Кеплер послал письмо сторожам Вальдхайма? И Вилли ответил ему?

– Да.

– Зачем Кеплер писал ему и что Вилли ответил?

– Кеплер играет не в одни ворота. Он хочет заручиться расположением Вилли, если тот войдет в Клуб Островитян.

– Клуб Островитян?

– Да. В то, что от него осталось. Траск мертв. Колбен мертв. Наверное, Кеплер считает, что Барент будет вынужден вступить в переговоры с Вилли, если тот не ослабит своего давления.

– Расскажи мне об этом клубе, Тони…

Было уже начало третьего, когда Сол пришел к Натали на кухню. Он выглядел бледным и уставшим. Она налила ему свежего кофе, и они уселись за стол, развернув огромную дорожную карту.

– Это лучшее из того, что мне удалось достать, – сказала Натали. – Я отыскала ее на круглосуточной грузовой стоянке.

– Нам нужен настоящий атлас или что-нибудь вроде спутниковых данных. Возможно, Джек Коуэн сможет помочь. – Сол провел пальцем вниз по побережью Южной Каролины. – Здесь он даже не отмечен.

– Да, – подтвердила Натали. – По словам Хэрода, остров всего в двадцати трех милях от берега, и на этой карте его просто не может быть. Думаю, он где-то здесь, к востоку от Кедровых островов и островов Мерфи… Но не южнее, чем мыс Ромен.

Сол снял очки и потер переносицу.

– Это не отмель и не наносной песчаный остров, – заметил он. – Как утверждает Хэрод, остров Долменн приблизительно семь миль в длину и три в ширину. Ты почти всю жизнь прожила в Чарлстоне. Неужели ты никогда не слышала о нем?

– Нет, – ответила Натали. – Ты уверен, что он спит?

– Да, – кивнул Сол. – Даже если я очень захочу, в ближайшие шесть часов я не смогу его разбудить. – Он достал план, нарисованный со слов Хэрода, и сравнил его с географическим атласом, приложенным Коуэном к досье на Барента. – Ты не слишком устала, чтобы снова повторить это?

– Давай попробуем, – сказала Натали.

– Давай. Барент и его группа, оставшиеся в живых ее члены, соберутся на острове Долменн седьмого июня, с тем чтобы пробыть там неделю. Это формальная часть. Хэрод сказал, что там будет тот самый набор знаменитых людей соответствующего ранга, о которых нам рассказывал Джек Коуэн. Исключительно мужчины. Женщины не допускаются. Даже Маргарет Тэтчер не удалось бы туда попасть, если бы она очень захотела. Весь обслуживающий персонал – тоже исключительно мужчины. Судя по словам Джека, на острове будут толпы охранников. Официальные развлечения заканчиваются в субботу, тринадцатого июня. В воскресенье, четырнадцатого июня, согласно информации Хэрода, туда прибудет наш оберст, чтобы присоединиться к четырем членам клуба, включая Хэрода, и за этим следуют еще пять дней совсем других развлечений.

– Развлечений! – выдохнула Натали. – Я бы назвала это иначе.

– Кровавых развлечений, – поправился Сол. – Выглядит вполне логично. Эти люди обладают теми же способностями, что и оберст, Мелани Фуллер и Дрейтон. Они страдают наркотической зависимостью и не могут прожить без насилия, но они – общественные деятели. Они не смеют позволить себе даже косвенно участвовать в уличных преступлениях, которыми начала развлекаться наша троица еще до войны в Вене…

– И поэтому они отводят для этого одну жуткую неделю в году, – договорила Натали.

– Да. Которая также дает им возможность безболезненно – безболезненно для них – каждый год корректировать свою иерархическую структуру. Остров является частной собственностью Барента. Формально он даже не находится под юрисдикцией Соединенных Штатов. Когда Барент приезжает туда, он и его гости располагаются вот здесь, на южной оконечности. Здесь его замок и остальные помещения для обслуживания летних лагерей. Далее минными полями обнесены три мили джунглей и мангровых лесов. Именно там они разыгрывают свою версию старой Игры оберста и двух его спутниц.

– Неудивительно, что Борден прилагает столько усилий, чтобы оказаться в числе приглашенных, – заметила Натали. – И сколько невинных людей приносится в жертву в течение этой безумной недели?

– Хэрод говорит, что каждый член клуба получает пять суррогатов, – ответил Сол. – То есть по одному на день.

– Откуда они берут этих людей?

– Раньше их поставлял Чарлз Колбен, – пояснил Сол. – Цель заключается в том, что каждое утро они разыгрывают свои… как бы это сказать… свои фигуры наугад. Сама же забава, или охота, начинается вечером, но не раньше, чем стемнеет. Они испытывают свою Способность с некоторой долей риска. Они не хотят терять… фигуры… на обработку которых было потрачено длительное время.

– А где же они будут добывать своих жертв в этом году? – Натали подошла к буфету и вернулась с бутылкой виски, плеснув немного себе в чашку.

– В том-то все и дело. В качестве нового члена клуба наш мистер Хэрод обязан в этом году поставить пятнадцать суррогатов. Это должны быть относительно здоровые люди, но такие, которых не будут искать.

– Это абсурд, – возразила Натали. – Почти любого человека будут искать.

– Не совсем, – вздохнул Сол. – В этой стране каждый год из домов сбегают десятки тысяч подростков. Большинство из них так никогда и не возвращаются.

В больницах многих крупных городов есть психиатрические отделения, которые наполовину заполнены людьми без биографий, без семейных связей, фактически без памяти. Полиция завалена рапортами о пропавших мужьях и сбежавших женах.

– Значит, они просто хватают пару дюжин людей, переправляют их на этот чертов остров и заставляют убивать друг друга? – Голос Натали стал хриплым, когда она представила себе эту ужасную картину.

– Да, – кивнул Сол.

– Ты веришь Хэроду?

– Он может передавать ошибочные сведения, но введенные вещества лишают его возможности лгать умышленно.

– Ты собираешься оставить его в живых?

– Да. Лучший способ отыскать оберста – дать возможность этим убийцам продолжить свои безумные забавы. Уничтожение Хэрода или даже его дальнейшее заточение наверняка испортят все наши планы.

– А ты думаешь, он не побежит доносить о нас Баренту и остальным?

– Скорее всего, он не станет этого делать.

– О господи, Сол, как ты можешь быть уверен?

– В этом я не уверен, зато я уверен, что Хэрод полностью дезориентирован. Он сначала считал нас агентами Вилли, потом думал, что мы подосланы Кеплером или Барентом. Он не в состоянии поверить в то, что мы независимые актеры в этой мелодраме…

– Мелодрама – слишком слабо сказано, – печально улыбнулась Натали. – Это называется «Самая опасная игра», которую отец обычно позволял мне смотреть поздно вечером по пятницам. И эта игра такой же бред, Сол.

– Не смей говорить мне, что это бред! – вдруг закричал он, с силой ударив ладонью по столу так, что чашка Натали подпрыгнула. Впервые за пять месяцев она слышала, как он повышает голос – Лучше скажи это своему отцу и Робу Джентри с перерезанным горлом! Моему племяннику Арону, его жене и девочкам! Скажи это всем тем… тем тысячам, которых оберст отправил в печи! Скажи это моему отцу и брату Иосифу…

Сол так резко вскочил, что его кресло опрокинулось. Он уперся руками в стол, и Натали заметила, как заиграли мускулы под его загорелой кожей, увидела страшный шрам на левом предплечье и выцветшую татуировку. Успокоившись, он продолжил уже тише:

– Все это столетие, Натали, походит на жалкую мелодраму, написанную посредственными драматургами ценой жизни других людей. Мы не можем положить этому конец. Даже если нам удастся покончить с теми… игроками, обязательно всплывет какой-нибудь другой актер-людоед, принимающий участие в этом жестоком фарсе. Подобные вещи совершаются каждый день людьми, не обладающими и малейшей долей этой Способности. Они проявляют свою власть в форме насилия по праву занимаемого ими положения или должности, осуществляя ее с помощью пули, ножа или права голоса… Но, Натали, эти сукины дети уничтожают наших близких, наших друзей, и мы должны остановить их! – Сол умолк и опустил голову. Пот капал с его лба.

Натали прикоснулась к его руке.

– Я знаю, – тихо произнесла она. – Прости меня, Сол. Мы очень устали. Нам надо поспать.

Он кивнул, похлопал ее по руке и потер щеку.

– Поспи несколько часов. Я лягу на раскладушке рядом с приборами. Датчики подадут сигнал, когда проснется Хэрод. При удачном стечении обстоятельств нам обоим удастся отдохнуть часов семь.

Натали выключила свет на кухне и вышла вслед за Солом.

– Это значит, что мы можем приступать к следующей части, так? – спросила она перед уходом. – В Чарлстоне?

Он устало кивнул:

– Думаю, да. Другого пути я не вижу. Прости.

– Все нормально, – заверила Натали, хотя от одной мысли о том, что ей предстоит, у нее поползли по коже мурашки. – Я же знала, что будет дальше.

– Все можно изменить.

– Нет. – Она начала медленно подниматься по лестнице. – Ничего изменить уже нельзя.

Глава 46

Лос-Анджелес

Пятница, 24 апреля 1981 г.

Специальный агент Ричард Хейнс позвонил в центр связи мистера Барента в Палм-Спрингс по секретному номеру ФБР. Он не имел ни малейшего представления, где находится Барент, и был очень удивлен, когда тот лично ему ответил.

– Что вы узнали, Ричард?

– Не много, сэр. Мы ведем наблюдение за местным израильским консульством, но пока у нас нет никаких доказательств, что Коуэн посещал консульство или отдел импорта, под прикрытием которого работает окружная группа Моссада. У нас там свой человек, и он клянется, что Коуэн в последнее время у них не появлялся.

– И это все, что у вас есть?

– Не совсем. Мы проверили мотель в Лонг-Бич и удостоверились, что Коуэн там останавливался. Дневной портье сообщил, что он приехал во взятой напрокат машине – это было утром в четверг, шестнадцатого. Тот же портье абсолютно уверен, что, когда Коуэн уезжал в понедельник утром, у него был уже фордовский фургон. Одна из горничных вспомнила, что в номере еще стояли большие коробки с эмблемой «Хитачи».

– Электроника? – осведомился Барент. – Оборудование для ведения слежки?

– Возможно, – ответил Хейнс, – но обычно Моссад получает аппаратуру такого рода не через магазины.

– Может, Коуэн действует в одиночку… или работает на кого-то еще?

– В данный момент именно это мы и проверяем.

– Вам удалось выяснить, находился ли поблизости Вилли Борден?

– Нет, сэр. Мы снова обыскали его дом… Он еще не продан, но никаких признаков присутствия ни его самого, ни Рэйнольдса или Лугара не обнаружили.

– А как насчет Хэрода?

– Нам до сих пор не удалось с ним связаться.

– Что это значит, Ричард?

– Последние несколько недель мы не следили за Хэродом, а когда звонили ему вчера, секретарша сообщила, что его нет и она не знает, где он. Мы уже отправили туда своих людей, но пока он не выходил из дома и не появлялся в студии «Парамаунт».

– Вы меня разочаровываете, Ричард.

Хейнса охватила легкая дрожь. Он облокотился на стол и крепко сжал трубку обеими руками.

– Прошу прощения, сэр. Довольно трудно было проводить расследования в Вайоминге и одновременно управлять нашими агентами здесь, в Калифорнии.

– А какие новости из Вайоминга?

– Ничего конкретного, сэр. Мы убеждены, что Волтерс, офицер военно-воздушных сил, который…

– Да-да.

– Так вот, Волтерс был в одном из баров Шайена во вторник вечером. Бармен уверен, что в тот момент там находилась компания мужчин, один из которых соответствует описанию Вилли…

– Абсолютно уверен?

– Бар был переполнен, мистер Барент. Мы предполагаем, что это Вилли. Мы проверили все отели и мотели вплоть до Денвера, но ни его, ни двух его спутников никто не видел.

– Просто какая-то череда бесплодных попыток, Ричард. У вас есть идеи, где сейчас может находиться Вилли?

– Сэр, мы следим за всеми авиалиниями и автобусными станциями на случай, если кто-нибудь из коллег Вилли воспользуется кредитной карточкой или приобретет билеты на собственное имя. Сфера поисков расширена, компьютеры также запрограммированы на появление еврея-психиатра, который, скорее всего, погиб в Филадельфии, и девицы по фамилии Престон. Мы задействовали все таможни, в списке текущих дел ФБР это занимает первое место. Слежка осуществляется во всех наших региональных отделениях и их местных представительствах..

– Это я знаю, Ричард, – тихо, но властно оборвал его Барент. – Я спросил, есть ли что-нибудь новое?

– Ничего с тех пор, как мы засекли вторжение в нашу компьютерную сеть Джека Коуэна в прошлый вторник.

– Вы по-прежнему считаете, что Коуэна использовал Вилли?

– Я не знаю никого другого, кому потребовалось бы заниматься выяснением связей между преподобным Саттером, мистером Кеплером и вами, сэр.

– Может, мы поспешили, организовав мистеру Коуэну такую… э-э… встречу?

Хейнс ничего не ответил. Дрожь у него прекратилась, зато на лбу и над верхней губой выступили капельки пота.

– А что со счетом автозаправочной станции, Ричард?

– Ах да, сэр. Мы проверили. Владелец говорит, что движение у них очень оживленное и он не может упомнить всех, кто у него останавливается. Но по кредитной карточке мы удостоверились, что это был Коуэн. Парень, обслуживавший его машину, ушел на неделю в отпуск и сейчас бродит с рюкзаком где-то в горах Санта-Ана. Впрочем, на него тоже надежды мало.

– Ричард, мне кажется, кончилось то время, когда вы могли бы пренебрегать мелочами. Я хочу, чтобы Вилли Борден был найден и связи Джека Коуэна раскрыты. Вам ясно?

– Да, сэр.

– По-моему, вы упоминали, что у израильтян неподалеку от Лос-Анджелеса есть убежище… и даже не одно. Вы до сих пор не обнаружили их?

– Я лишь предполагаю, что они могут существовать, мистер Барент. Доказательств у нас пока нет.

– Но это возможно?

– Да, сэр. Видите ли, пару лет назад случилась одна история с палестинцем, который участвовал в операции «Черный сентябрь». Он дал согласие на сотрудничество с Соединенными Штатами, но люди, которых он принял за агентов ЦРУ, на самом деле оказались представителями Моссада. Так вот, они привезли его в Штаты, дали убедиться в том, что он находится в Лос-Анджелесе, а затем куда-то запрятали так, что ни ЦРУ, ни ФБР не смогли его отыскать…

– Это не имеет отношения к нашему делу, Ричард. Значит, у вас есть основания полагать, что где-то рядом с Лос-Анджелесом существует израильское убежище?

– Да, сэр.

– И оно может располагаться неподалеку от заправочной станции Сан-Хуан Капистрано?

– Да, сэр. Но оно может находиться и в другом месте.

– Хорошо, Ричард. Во-первых, вы немедленно отправитесь в дом к мистеру Хэроду и тщательно допросите – я подчеркиваю, тщательно – мисс Чен. Если там окажется Хэрод, допросите обоих. Если нет, вы разыщете его. Во-вторых, вы бросите все силы вашего лос-анджелесского отделения, а также силы других местных организаций, чтобы отыскать того служащего с заправочной станции. Я хочу знать, на какой именно машине приехал мистер Коуэн, кто был с ним и в каком направлении они выехали. В-третьих, начинайте опрос магазинов, торгующих электроникой в районе Лонг-Бич и прилегающих районах. В-четвертых, повторно допросите обслугу мотеля в Лонг-Бич, чтобы выяснить все до мельчайших подробностей. Можете использовать любые формы убеждения, которые сочтете нужными.

И наконец, я окажу вам некоторую помощь. К вам будет отправлена дюжина людей Джозефа для поддержки, а мы постараемся получить дополнительную информацию об этом убежище. Сведения я передам вам в течение ближайших суток.

– Но каким образом… – начал Хэйнс и замолк. В трубке раздался смешок Барента.

– Ричард, неужели вы полагаете, что были с Чарлзом единственными источниками информации для меня? Если все остальное провалится, я позвоню известным… э-э… лицам в правительстве Израиля. Из-за временной разницы, возможно, я смогу это сделать лишь завтра утром, перед тем как связаться с вами. Но вы начнете обыскивать окрестности Сан-Хуан Капистрано сегодня же днем. Проверьте документы продаж земельных участков, дома, которые не посещаются большую часть года… просто поездите по району и поищите темный фургон, если вам больше ничего не придет в голову. И помните, вы ищете частный дом в охраняемой зоне, скорее всего, находящийся вдали от жилых кварталов.

– Есть, сэр.

– Я свяжусь с вами, как только смогу, – холодно сказал К. Арнольд Барент. – И еще, Ричард.

– Да, сэр?

– Постарайтесь на сей раз не разочаровывать меня.

– Я приложу все усилия, – заверил Хейнс и повесил трубку.

Глава 47

Лос-Анджелес

Суббота, 25 апреля 1981 г.

Перед тем как выбросить Хэрода в квартале от Диснейленда, его накачали наркотиками и завязали глаза. Когда он окончательно пришел в себя, то обнаружил, что сидит за рулем своего «феррари», одетый, без наручников, лишь глаза прикрывала обычная черная повязка для сна. Машина была припаркована между мусорным контейнером и кирпичной стеной на задворках магазинчика, торгующего коврами по сниженным ценам.

Хэрод вылез из машины и облокотился на капот в ожидании, когда окончательно пройдут тошнота и головокружение. Через полчаса он почувствовал, что в состоянии вести машину.

Стараясь избегать оживленных магистралей, Хэрод направился на запад, а затем свернул на бульвар Лонг-Бич, пытаясь осознать, что же с ним произошло. Воспоминания о предыдущих сорока часах в основном были смазанными, расплывчатыми, – он помнил лишь обрывки каких-то бесконечных разговоров, похожих на допросы. Зато следы от внутривенных уколов и дающее себя знать головокружение от последнего транквилизатора не оставляли сомнений, что его накачали наркотиками, похитили и протащили через ад.

Вполне возможно, что это дело рук Вилли. Последняя беседа – единственная, которую он помнил целиком, – окончательно убедила его в этом.

Человек в капюшоне вошел к нему в комнату и сел на кровать. Хэрод хотел увидеть его глаза, но в зеркальных стеклах отражалось лишь его собственное бледное, покрытое щетиной лицо.

– Тони, – тихо произнес мужчина с раздражающе знакомым немецким акцентом, – мы собираемся тебя отпустить.

Хэрод вздрогнул всем телом: его хотят убить!

– Прежде чем расстаться, я хочу задать тебе один вопрос, – продолжил мужчина, на лице которого были видны лишь шевелящиеся губы. – Каким образом ты собираешься поставить большую часть суррогатов для пятидневного развлечения в Клубе Островитян в этом году?

Хэрод попытался облизнуть губы, но во рту у него все пересохло, язык жгло.

– Я ничего об этом не знаю.

Черный капюшон качнулся, и в зеркальных очках отразились белые стены.

– Нам уже известно об этом, Тони. Но каким образом ты будешь поставлять их? С учетом твоего предпочтительного общения с женщинами? Неужели они действительно в этом году готовы удовлетвориться одними женщинами?

Хэрод энергично затряс головой.

– Я должен это узнать, прежде чем мы попрощаемся, Тони.

– Вилли! – прохрипел он. – Зачем ты так со мной? Давай поговорим нормально!

Пара зеркальных стекол сфокусировалась на лице Хэрода.

– Вилли? По-моему, я не знаю никого с таким именем. Так каким же образом ты собираешься поставлять суррогатов обоих полов, когда нам известно, что ты не можешь этого сделать?

Хэрод напрягся и выгнул спину, чтобы увидеть лицо палача. Мужчина не спеша встал и подошел к изголовью кровати, оказавшись вне досягаемости ног Хэрода. Он схватил его за волосы и приподнял голову над подушкой.

– Тони, мы все равно получим от тебя ответ. Ты уже должен был убедиться в этом. Возможно, мы и так все знаем. Нам просто нужно твое подтверждение, когда ты в здравом уме и твердой памяти. Если нам снова потребуется накачать тебя наркотиками, это лишь отодвинет срок твоего освобождения.

Последние слова Хэрод воспринял как: нам просто придется отложить твое убийство, – а это его вполне устраивало. Если молчание, даже сопровождающееся болью и насилием, могло отсрочить неизбежную пулю в лоб, Хэрод готов был молчать, как чертов сфинкс.

Только он в это мало верил. По обрывкам своих воспоминаний он понимал, что выложил им все, что знал, под воздействием каких-то химических веществ. Если это был Вилли, что казалось весьма вероятным, Тони вскоре это выяснит. Возможно, даже в интересах Хэрода, чтобы Вилли узнал об этом. Он продолжал лелеять надежду, что еще может понадобиться Вилли. Ему вспомнилось лицо пешки на шахматной доске в Вальдхайме. Если этими двумя управляли Барент, Кеплер или Саттер, или вся троица вместе, они хотели от него подтверждения того, что уже и так знали. Как бы там ни было, больше всего Хэрод нуждался сейчас в диалоге.

– Я плачу Хейнсу за то, что он подбирает для меня суррогатов, – ответил он. – Беглецы, бывшие заключенные, осведомители с новыми удостоверениями личности. Он все устроит. Они будут работать за деньги, считая, что участвуют в каком-то правительственном проекте. К моменту, когда они сообразят, что единственное, что их ждет, – это могила, они уже будут на острове в одном из загонов.

Человек в капюшоне рассмеялся.

– Платишь агенту Хейнсу? А как на это смотрит его настоящее начальство?

Хэрод собрался было пожать плечами, понял, что со скованными руками это сделать невозможно, и покачал головой:

– Мне наплевать на это, думаю, Баренту тоже. Подобная идея пришла в голову Кеплеру. На самом же деле это – тест, проверка моей Способности…

Зеркальные стекла зорко уставились на него.

– Расскажи мне еще об острове, Тони. Планировка, загоны, место для лагеря, охрана – все. А потом мы попросим тебя об одной услуге.

В этот момент Хэрод окончательно убедился, что имеет дело с Вилли. Дальше он рассказывал в течение часа. И остался в живых.

Когда Хэрод добрался до Беверли-Хиллз, он принял решение поставить в известность Барента и Кеплера. Не мог же он постоянно прятаться: если за его похищением стоял Вилли, возможно, старику именно это и нужно было. Чтобы Барент был в курсе. Это вполне могло входить в замысел Вилли. Если же это была проверка на верность, устроенная Барентом и Кеплером, утаивание похищения могло возыметь роковые последствия.

Когда Хэрод закончил свой рассказ об острове Долменн и проводившихся там забавах, мужчина в капюшоне проговорил:

– Хорошо, Тони. Мы ценим твою помощь. Теперь нам остается попросить лишь об одной услуге, которая и станет условием твоего освобождения.

– О какой? – устало спросил Хэрод.

– Ты сказал, что получишь так называемых волонтеров от Ричарда Хейнса в субботу, тринадцатого июня. Мы свяжемся с тобой в пятницу, двенадцатого. У нас будет несколько других человек, которыми ты заменишь волонтеров Хейнса.

«Ну конечно! – подумал Хэрод. – Вилли хочет играть краплеными картами». Мысль об этом действительно потрясла его. Значит, Вилли на самом деле собирается прибыть на остров!

– Ну, как? – осведомился мужчина в капюшоне.

– Согласен. – Хэрод все еще не мог поверить в то, что его отпустят. Он готов был согласиться на что угодно. Все равно он тоже будет играть краплеными картами.

– И ты, надеюсь, не станешь упоминать о замене?

– Нет.

– Ты понимаешь, что твоя жизнь зависит от этого? Сейчас и в дальнейшем. Наказание за измену будет самым суровым, Тони.

– Я понял. – Хэрод изумился: неужели Вилли считает его настолько глупым? И насколько же поглупел сам Вилли? «Волонтеры», как назвал их этот тип, были наперечет и обнаженными дожидались в загоне того момента, пока непредсказуемая жеребьевка не определит, кто и когда будет использован. Хэрод не представлял себе, что Вилли здесь сможет придумать, а если он надеялся таким образом пронести оружие через посты охраны Барента, значит, он действительно превратился в умственно отсталого придурка, за которого Хэрод ошибочно принимал его раньше.

– Да, – повторил Хэрод. – Я согласен.

– Sehr gut, – одобрил человек в капюшоне.

Тони решил, что позвонит Баренту, как только примет ванну, что-нибудь выпьет и обсудит все произошедшее с Марией Чен. Он гадал, тревожилась ли она о нем, скучала ли? Как часто в течение последних лет он исчезал на несколько дней, даже недель, не ставя ее в известность, куда направляется. Улыбка Хэрода увяла, когда он понял, насколько уязвимым сделал его этот образ жизни.

Плавно остановив «феррари» под мрачным взглядом сатира, он направился к дому. Сначала он примет ванну, потом выпьет виски и…

Парадная дверь была распахнута. Хэрод застыл на месте и лишь через минуту заставил себя войти в дом, чувствуя, как у него снова начинает сильно кружиться голова. Не переставая звать Марию Чен, он окинул взглядом стены, мебель, даже не замечая, что она перевернута, пока не споткнулся о кресло и не рухнул на ковер. Он вскочил на ноги и, не переставая кричать, принялся бегать из комнаты в комнату.

Марию Чен он нашел в кабинете на полу. Она лежала возле своего стола, ее черные волосы запеклись от крови, лицо распухло так, что его трудно было узнать. Рот тоже был в крови, она тяжело дышала…

Хэрод обогнул стол, опустился на колени и взял ее голову дрожащими руками. Едва он прикоснулся к ней, она застонала:

– Тони…

Хэрод с изумлением обнаружил, что сейчас, когда его переполнял такой гнев, которого он никогда раньше не испытывал, ему на ум не приходили никакие ругательства. Из груди не вырывалось ни единого крика. Когда к нему вернулся дар речи, он смог лишь хрипло прошептать:

– Кто это сделал с тобой? Когда?

Губы девушки были так изуродованы, что Хэроду пришлось наклониться, чтобы расслышать слова:

– Прошлой ночью… Трое… Искали тебя… Они не сказали, кто послал их, но я видела Хейнса… в машине… прежде чем они позвонили.

Хэрод жестом заставил ее замолчать и с бесконечной нежностью поднял на руки. Он понес Марию к себе в комнату, по дороге убеждая себя, что ее просто жестоко избили, что она будет жива, с ней все будет в порядке, и с изумлением замечая, что по щекам его текут слезы. Это повергло его в шок.

Если прошлой ночью Хэрода искали здесь люди Барента, значит, уже не оставалось никаких сомнений, что его похитил Вилли.

Больше всего Тони хотелось сейчас снять трубку и позвонить Вилли. Он скажет ему, что теперь нет причин для изощренных игр и глупых предосторожностей.

Что бы там Вилли ни хотел сделать с Барентом, отныне Хэрод готов был во всем ему помогать.

Глава 48

В окрестностях Сан-Хуан Капистрано

Суббота, 25 апреля 1981 г.

Сол и Натали возвращались в субботу днем к своему убежищу. Натали явно испытывала облегчение, а вот чувства Сола были двойственными.

– Потенциал этих исследований вызывает благоговейный трепет, – заметил он. – Если бы я мог поработать с Хэродом хотя бы неделю, я бы собрал бессчетное количество данных.

– Да, – кивнула Натали, – а он бы за это время, в свою очередь, нашел пути, как достать нас.

– Сомневаюсь, – откликнулся Сол. – Выяснилось, что одни только барбитураты подавляют его способность вырабатывать ритмы, необходимые для контакта и управления чужой нервной системой.

– Но если бы мы продержали его целую неделю, его бы стали искать, – сказала Натали. – И тогда мы лишились бы возможности перейти к следующему этапу нашей программы.

– Это так, – согласился Сол, хотя в его голосе по-прежнему звучало сожаление.

– Ты действительно веришь, что Хэрод сдержит свое обещание переправить нужных нам людей на остров? – спросила Натали.

– Я не исключаю такой возможности. В настоящий момент мистер Хэрод стремится избегать дальнейших неприятностей. Существуют определенные причины, вынуждающие его действовать в соответствии с нашим планом. Но даже если он откажется от сотрудничества, нам хуже не будет.

– А что, если он перевезет одного из нас на остров, а потом выдаст Баренту и остальным? На его месте я поступила бы именно так.

Сол вздохнул.

– Это будет не лучшим поворотом событий, но прежде, чем рассматривать такую возможность, мы должны заняться другими делами.

На ферме все было так же, как и перед их отъездом. Сол вновь принялся прокручивать отдельные фрагменты видеозаписи. От одного вида Хэрода на экране Натали становилось плохо.

– Что дальше? – спросила она. Он огляделся.

– Нам надо еще кое-что сделать: просмотреть и обдумать результаты допросов, подписать энцефалограммы и данные медицинских приборов, провести компьютерный анализ и расшифровку всех показаний. Затем мы сможем приступить к биоэксперименту на основе собранных нами сведений. Ты должна заняться техникой гипноза и как следует изучить материалы о венском периоде этой троицы. Нужно тщательно проанализировать наши планы в свете новой информации об острове Долменн и, возможно, обдумать роль, которую мог бы сыграть в этом Джек Коуэн.

Натали улыбнулась:

– И с чего ты хочешь, чтобы я начала?

– Ни с чего, – улыбнулся в ответ Сол. – Напоминаю тебе, на случай если ты не успела усвоить этого в Израиле, что сегодня суббота. Сегодня мы отдыхаем. Поднимайся наверх, а я пока приготовлю настоящий американский обед: мясо, тушеный картофель, яблочный пирог и бодвайзерское пиво.

– Сол, но у нас ничего этого нет! – воскликнула она. – Джек запасся только консервированными продуктами и замороженными полуфабрикатами.

– Знаю. Именно поэтому, пока ты будешь спать, я съезжу вниз по каньону. Там есть один магазинчик.

– Но… – попыталась возразить Натали.

– Все в порядке, моя дорогая. – Сол развернул ее за плечи и легонько подтолкнул к лестнице. – Я позову тебя, когда мясо будет готово, и тогда мы устроим настоящий праздник.

– Я хочу помочь приготовить пирог, – сонным голосом пробормотала Натали.

– Договорились, – кивнул Сол. – Будем пить «Джек Дэниелс» и готовить яблочный пирог.

Сол не спеша выбирал продукты, толкая вперед тележку по ярко освещенным проходам супермаркета, прислушиваясь к невыразительной музыке и размышляя о тета-ритмах и агрессии. Он уже давно обнаружил, что американские магазины создают наилучшие условия для занятия самогипнозом, а у него вошло в привычку погружаться в легкий гипнотический транс, когда ему предстояло решать сложные проблемы.

Двигаясь с тележкой вдоль прилавков с продуктами, Сол понял, что в течение последних двадцати пяти лет он шел ошибочными путями, пытаясь обнаружить механизм доминирования у людей. Как и большинство исследователей, Сол полагал, что он основан на сложном взаимодействии социальных предпосылок, тонкостей физиологического строения и поведенческих моделей высшего порядка. Даже будучи знакомым с примитивной природой воздействия на него оберста, Сол продолжал искать пусковой механизм в неизведанных структурах коры головного мозга и мозжечка. Теперь же данные энцефалограмм свидетельствовали, что эта Способность возникает в стволе головного мозга и каким-то образом передается с помощью гипокампуса, взаимодействующего с гипоталамусом. Он часто размышлял о полковнике и ему подобных как о своего рода мутантах, эволюционном эксперименте или статистическом исключении, которые демонстрировали, как патологические извращения и агрессия меняют нормальных людей. Сорок часов, проведенных с Хэродом, изменили этот взгляд навсегда. Если источником необъяснимой способности являлся ствол головного мозга и зачаточная система млекопитающих, тогда мозговой вампиризм должен был предшествовать появлению вида Homo sapiens. Хэрод и остальные были выродками, оказавшимися на более ранней эволюционной ступени.

Сол все еще размышлял о тета-ритмах и стадии быстрого сна, когда вдруг понял, что уже расплатился за покупки и ему вручили два доверху наполненных пакета. Он попросил разменять четыре доллара мелкими монетами и направился к фургону, размышляя, звонить Джеку Коуэну или нет.

Ласки по-прежнему не желал впутывать в дело представителя израильского посольства более, чем нужно, а потому не было необходимости посвящать его в подробности последних дней. Не собирался он и обращаться с просьбами. По крайней мере, в ближайшее время. И все-таки, вопреки логике, Сол закинул покупки в машину и подошел к длинному ряду таксофонов у входа в супермаркет. Ему хотелось поделиться с кем-нибудь своими новыми открытиями. Он будет действовать осмотрительно, но зато Джек поймет, что не зря потратил на них свое время и силы.

Набрав домашний номер Коуэна, который он помнил наизусть, Сол услышал длинные гудки. Трубку никто не взял. Тогда он достал еще мелочь и набрал телефон израильского посольства, попросив секретаршу связать его с Джеком Коуэном. Когда она поинтересовалась, кто звонит, Сол назвался Сэмом Тернером, как ему советовал Джек. Тот должен был поставить своих людей в известность, чтобы его без промедления связывали с этим человеком.

Сол ждал больше минуты, безуспешно пытаясь справиться с растущим волнением. Затем в трубке послышался мужской голос:

– Простите, кто это говорит?

– Сэм Тернер, – повторил Сол, чувствуя, как болезненно сжимаются мускулы живота. Он сознавал, что надо повесить трубку.

– Вам нужен мистер Коуэн?

– Да.

– Не скажите ли вы, по какому делу?

– По личному.

– Вы родственник или друг мистера Коуэна?

Сол повесил трубку. Он знал, что проследить, откуда был сделан телефонный звонок, гораздо труднее, чем это происходит в фильмах, но он был на связи достаточно долго. Найдя в справочнике номер телефона «Лос-Анджелес тайме», Сол позвонил в редакцию.

– Меня зовут Хаим Херцог, – сообщил он. – Я занимаю должность помощника начальника отдела информации израильского консульства в вашем городе и хочу исправить опечатку, допущенную в опубликованной вами статье на этой неделе.

– Да, мистер Херцог. Вам нужно обратиться в архивный отдел. Секунду, я соединю вас.

Сол уставился на длинные тени, ползущие по склону холма напротив, и так глубоко задумался, что даже подпрыгнул, когда женский голос ответил ему:

– Некрологи, архив.

Он повторил свою вымышленную историю.

– Какого числа вышла статья, сэр?

– Простите, у меня под рукой нет вырезки…

– А о чем там шла речь?

– О джентльмене по имени Джек Коуэн. – Сол прислонился к стене кабины и принялся смотреть, как большие черные дрозды клюют что-то на кустах за дорогой. Над головой на высоте пятисот футов к западу проревел вертолет. Сол представил себе, как женщина в архивном отделе нажимает клавиши компьютера.

– Да, – откликнулась она. – Это было в среду. Газета за двадцать второе апреля, четвертая страница. «Чиновник израильского посольства убит и ограблен в аэропорту». Вы эту статью имели в виду, сэр?

– Да.

– Мы получили ее по каналам «Ассошиэйтед Пресс», мистер Херцог. Если там были допущены какие-либо ошибки, в них повинен телеграф в Вашингтоне.

– Не могли бы вы прочитать мне эту статью? – попросил Сол. – Просто чтобы я убедился, действительно ли там присутствует ошибка.

– Конечно. – И женщина зачитала ему четыре абзаца, где говорилось, что сегодня днем на стоянке международного аэропорта Даллас было обнаружено тело пятидесятивосьмилетнего Джека Коуэна, старшего советника по сельскому хозяйству израильского посольства, ставшего жертвой ограбления. Несмотря на отсутствие свидетелей, полиция продолжает вести расследование.

– Благодарю вас – Сол не дослушал и повесил трубку. Какое-то время он стоял неподвижно, глядя, как черные дрозды на ветках кустарника покончили со своей трапезой и спиралью взмыли в небо. Затем он сел в фургон и рванул вверх по каньону со скоростью семьдесят миль в час, выжимая из машины все, что возможно. По дороге Сол пытался обдумать вполне приемлемую версию, что Джек Коуэн действительно погиб вследствие случайного ограбления. В реальной жизни такие совпадения происходили регулярно, но даже если это было не так, со дня смерти прошло уже четверо суток, и убийцы Коуэна за это время должны были выйти на след Сола и Натали.

Однако его это мало успокаивало. В клубах пыли он свернул на дорогу, ведущую к ферме, и, не сбавляя скорости, понесся мимо деревьев и изгородей. «Кольт» он оставил в своей спальне наверху, рядом с комнатой Натали.

Машин перед домом не было. Сол открыл переднюю дверь и вошел внутрь.

– Натали!

Ему никто не ответил. Он быстро огляделся и, не заметив ничего подозрительного, прошел через гостиную и кухню в комнату с аппаратурой. Ружье с капсулами лежало на том же месте, где он его оставил. Убедившись, что оно заряжено, Сол прихватил коробку с остальными капсулами и бегом вернулся в гостиную.

– Натали!

Он уже поднялся на три ступени, держа ружье наготове, когда она появилась на верхней площадке.

– Что случилось? – с сонным видом протирая глаза, спросила Натали.

– Собирайся. Просто хватай все и забрасывай в машину. Мы должны немедленно уезжать.

Не задавая никаких вопросов, она повернулась и бросилась в свою комнату. Сол поднялся к себе, взял револьвер, лежавший на чемодане, проверил предохранитель и вставил новую обойму. Затем он засунул его в карман своей спортивной куртки.

Когда Сол спустился вниз с рюкзаком и сумкой, Натали уже затолкала чемодан в заднюю часть фургона.

– Что мне делать? – спросила она. Ее «кольт» выпирал из кармана широкой юбки.

– Принеси к крыльцу две канистры с бензином, которые мы с Джеком нашли в сарае, а потом заведи машину и жди здесь. Если кто-то появится, предупреди меня.

– Хорошо.

Сол вошел в дом и начал отсоединять провода электронного оборудования и заталкивать все в ящики, не разбираясь, что к чему. Видеомагнитофон и камеру он мог оставить, но им не обойтись без энцефалографа, многоканального осциллографа, компьютера, принтера, бумаги и радиопередатчика. Он перетаскал ящики в фургон за десять минут, хотя им потребовалось два дня, чтобы установить и отрегулировать оборудование и подготовить комнату для допросов.

– Что-нибудь видно? – спросил он с крыльца.

– Пока ничего, – отозвалась Натали.

Сол колебался лишь мгновение, затем внес канистры с бензином в дом и начал поливать комнату для допросов, пункт наблюдения, кухню и гостиную. Он не мог избавиться от ощущения, что занимается варварской и неблагодарной деятельностью, но ему трудно было предвидеть, какие выводы сделают Хейнс или люди Барента, побывав в доме. Отшвырнув пустые канистры в сторону, он удостоверился, что на втором этаже ничего не осталось, и вынес из кухни последние вещи. Затем достал зажигалку и замер на пороге.

– Я ничего не забыл, Натали?

– Пластиковая взрывчатка и детонаторы в подвале!

– Боже мой! – воскликнул он и бросился вниз по лестнице.

Натали расчистила место между ящиками в задней части фургона, и они осторожно сложили туда взрывчатку и детонаторы. После этого Сол снова вернулся в дом, вытащил из буфета бутылку виски и чиркнул зажигалкой. Пламя охватило все мгновенно. Он прикрыл лицо рукой и пробормотал: «Прости меня, Джек».

Когда он выбежал из дома, Натали уже сидела за рулем. Она не стала дожидаться, пока он закроет за собой дверь фургона, и рванула вперед, разбрасывая из-под колес гравий.

– Куда? – спросила Натали, как только они добрались до шоссе.

– На восток.

Она кивнула, вывернула руль, и они помчались вдоль каньона.

Глава 49

В окрестностях Сан-Хуан Капистрано

Суббота, 25 апреля 1981 г.

Ричард Хейнс еще издали увидел, что израильское ранчо окутано облаками дыма. В сопровождении трех машин он свернул на подъездную дорогу к дому и понесся на полной скорости.

Когда Хейнс выскочил из «понтиака» и бросился к крыльцу, в окнах первого этажа уже вовсю бушевало пламя. Прикрыв рукой лицо, он заглянул в гостиную, попытался войти внутрь, однако был отброшен назад дохнувшим на него жаром.

– Черт! – выругался Хейнс и вернулся к машине. Он направил троих своих людей в обход, четверых – обыскивать сарай, а остальных – в другие прилегавшие строения.

– Поставить в известность? – осведомился его помощник, державший в руках рацию.

– Да, можешь оповестить всех, – кивнул агент. – Но пока сюда кто-нибудь доберстся, от дома уже ничего не останется. – Он отошел в сторону и уставился на языки пламени, лизавшие окна второго этажа.

Из-за угла появился человек из команды сопровождения в темном костюме. Он бежал, зажав в руке револьвер.

– Ни в сарае, ни в курятнике ничего нет, сэр, – доложил он, переводя дыхание. – Лишь одна свинья бродит на заднем дворе.

– На заднем дворе? – переспросил Хейнс – Ты имеешь в виду в загоне?

– Нет, сэр. Просто свободно бродит вокруг. Ворота загона распахнуты настежь.

Хейнс снова чертыхнулся, глядя, как огонь пожирает крышу здания. Машинам пришлось отъехать назад, подальше от огня. Помощники, не зная, что предпринять, переминались с ноги на ногу в ожидании дальнейших указаний. Хейнс подошел к первой машине и обратился к мужчине с рацией:

– Питер, как зовут того окружного полицейского, который возглавляет поиски парня с автозаправочной станции?

– Несбитт, сэр. Шериф Несбитт из Эль-Торо.

– Он находится к востоку отсюда, не так ли?

– Да, сэр. Там считают, что парень со своим приятелем отправились вверх по каньону Травуко. Они уже привлекли к поискам людей из лесничества и…

– Несбитт задействовал вертолет?

– Да, сэр. Хотя они занимаются не только нашим делом. В национальном заповеднике Кливленд разгорелся пожар и…

– Свяжи меня с шерифом Несбиттом, – распорядился Хейнс – И заодно узнай, где находятся ближайший штаб полиции и пожарная станция.

Когда Питер передал ему рацию, на ранчо уже въезжала первая пожарная машина.

– Шериф Несбитт? – спросил Хейнс.

– Так точно. Кто говорит?

– Специальный агент Ричард Хейнс, Федеральное бюро расследований. По моему распоряжению вы проводите поиски Гомеса. Но у нас тут произошло нечто более важное, и мы нуждаемся в вашей помощи.

– Я слушаю.

– Пошлите сообщение всем постам следить за появлением темного фургона «форд» выпуска семьдесят шестого или семьдесят восьмого года. Водитель и возможные пассажиры разыскиваются в связи с поджогом и убийством. Вероятно, они только что выехали отсюда… э-э-э… это двенадцать и две десятых мили вверх по каньону Сан-Хуан. Мы не знаем, куда они направились – на восток или на запад, но предполагаем, что на восток. Вы можете выставить пост на семьдесят четвертом шоссе к востоку от нашего местонахождения?

– А кто за все это будет отвечать?

За спиной Хейнса рухнула часть крыши, языки пламени взметнулись к самому небу. С воем подъехала еще одна пожарная машина, и бригада начала разворачивать тяжелые брандспойты.

– Речь идет о национальной безопасности! – прокричал Хейнс – Федеральное бюро расследований официально просит местные власти оказать помощь. Так вы установите пост?

Последовала длительная пауза, наконец сквозь помехи раздался голос Несбитта:

– Агент Хейнс, к востоку от вас на семьдесят четвертом шоссе у меня стоят две полицейские машины. Мы проверяли там лагерь «Синяя сойка» и несколько туристических троп. Я распоряжусь, чтобы полицейский Байере установил заграждение на главной дороге к западу от озера Эльсинор.

– Хорошо. А до этого места есть какие-нибудь ответвления от шоссе? – Спокойный голос шерифа выводил Хейнса из себя.

– Нет, – ответил Несбитт. – Только въезды в национальный заповедник. Я попрошу Дасти взять вторую группу и перекрыть места ответвлений. Нам потребуется более подробное описание пассажиров, если вы не хотите, чтобы мы ограничились остановкой машины.

Передняя стена дома обвалилась внутрь. Четыре тонкие струи из брандспойтов не могли усмирить бушующий огонь.

– Нам неизвестно количество и внешний вид подозреваемых, – едва сдерживаясь, произнес агент. – Возможно, это белый мужчина лет семидесяти с седыми волосами и немецким акцентом. С ним могут быть еще двое молодых высоких парней, один из них чернокожий. Они вооружены и крайне опасны. Хотя сейчас в фургоне могут находиться и другие лица. Найдите и остановите машину. Прежде чем приближаться к пассажирам, примите все меры предосторожности.

– Понял вас, агент Хейнс. Посты будут. Что-нибудь еще?

– Да, шериф. Где сейчас ваш поисковый вертолет?

– Стив как раз заканчивает облет пика Сантьяго. Стив, ты слышишь нас?

– Да, Карл, я все слышал.

– Хейнс, наш вертолет вам тоже нужен? У него сейчас особый контракт с лесничеством и с нами.

– Стив, – произнес Хейнс, – с этого момента вы сотрудничаете с правительством Соединенных Штатов по решению вопроса национальной безопасности. Вы меня поняли?

– Да, – донесся лаконичный ответ. – Я полагал, что служба лесничества тоже является правительственной организацией. Куда мне отправляться? Я только что заправился, так что могу держаться на этой высоте около трех часов.

– Где вы находитесь в настоящий момент?

– Двигаюсь к югу между пиками Сантьяго и Трабуки. Приблизительно в восьми милях от вас. Нужны координаты по карте?

– Нет, – ответил Хейнс – Я хочу, чтобы вы забрали меня отсюда. Ранчо на северной стороне каньона Сан-Хуан. Вы сможете найти это место?

– Вы шутите? – откликнулся пилот. – Я даже отсюда вижу дым. Неплохую посадочную площадку вы для меня приготовили. Буду через две минуты. Связь окончена.

Хейнс открыл багажник «понтиака». Проходивший мимо пожарник кинул взгляд на целую груду М-16, винтовок, снайперских ружей, бронежилетов и боеприпасов.

– Вот это да! – присвистнул он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Хейнс вытащил М-16 и, уперев магазин в задний бампер, начал вставлять патроны. Затем он снял пиджак, аккуратно сложил его, спрятал в багажник и натянул бронежилет.

– Я связался с командующим, сэр, – доложил помощник, занимавшийся радиосвязью.

– Передайте ему ту же информацию, – распорядился Хейнс – Узнайте, сможет ли он сообщить ее всем постовым полицейским вдоль шоссе.

– Заграждения, сэр?

Хейнс пристально посмотрел на молодого помощника:

– Заграждения на скоростной автомагистрали, Тайлер? Вы глупы или настолько небрежны? Скажите, что нам нужна информация об этом «форде». Полиция должна записать номера, вести слежку и докладывать обо всем в центр связи лос-анджелесского отделения ФБР. К Хейнсу подошел местный агент Барри Меткалф:

– Дик, должен признаться, что я ничего не понимаю. Зачем ливийским террористам понадобилось захватывать израильское убежище и поджигать его?

– Кто тебе сказал, что это ливийские террористы, Барри? А об израильских террористах ты никогда не слышал?

Меткалф моргнул и промолчал. За его спиной обрушилась еще одна стена дома, выбросив вверх целый фонтан искр. Пожарники удовлетворились тем, что стали поливать подсобные строения. С северо-востока появился маленький вертолет, сделал круг и опустился на поле к югу от ранчо.

– Хотите, чтобы я полетел с вами? – спросил Меткалф.

– Похоже, в этой старой развалине найдется место лишь для одного пассажира, Барри, – заметил Хейнс, указывая на вертолет. – Оставайся здесь. Когда огонь погасят, надо будет просеять пепел. Возможно, нам удастся обнаружить даже трупы.

– Хорошо, – без всякого энтузиазма согласился Меткалф и направился к своим людям.

Когда Хейнс подбежал к вертолету, его ждал там человек по имени Свенсон, самый старший из шестерки выделенного Кеплером сопровождения. На лице его была саркастическая ухмылка.

– Это все только догадки! – прокричал Хейнс в ответ на молчаливый взгляд Свенсона. – Но у меня есть предчувствие, что это дело рук Вилли. Может, не его самого, а Лугара или Рэйнольдса. Если я их поймаю, то убью.

– А как насчет канцелярской работы? – осведомился Свенсон, кивнув в сторону Меткалфа и его группы.

– Я позабочусь об этом, – сказал Хейнс – Занимайтесь своим делом.

Свенсон повернулся и пошел к горящему дому. Вертолет едва поднялся в воздух, как поступило первое радиосообщение:

– Говорит полицейский Байере из Третьей бригады. Пост на семьдесят четвертом шоссе выставлен.

– Хорошо, Байере. Продолжайте наблюдение. Дорога внизу петляла в холмах бледно-серой лентой.

Машин было мало.

– Э-э, мистер Хейнс, может, это совсем не то, но, по-моему, несколько минут назад я видел темный фургон… возможно, «форд». Он развернулся в двухстах ярдах от моего местонахождения.

– Куда он направляется в данный момент?

– В вашу сторону, сэр, обратно по шоссе. Если только он не свернет на одну из лесных дорог.

– Он может объехать пост по этим дорогам?

– Нет, мистер Хейнс. Они все заканчиваются тупиком или переходят в горные тропы, кроме пожарной дороги лесничества, на которой стоит Дасти.

Хейнс повернулся к пилоту, плотному коротышке в ветровке и кепке команды «Индейцы Кливленда».

– Стив, вы можете связаться с Дасти?

– Он то появляется, то исчезает, – ответил пилот по интеркому. – В зависимости от того, на каком склоне мы находимся.

– Мне нужно связаться с ним, – произнес Хейнс, глядя вниз.

Поросшие кустарником склоны то освещались солнцем, то погружались в тень. В низинах и вдоль пересохших ручьев возвышались сосны. По расчету Хейнса, оставалось около полутора часов до захода солнца.

Они достигли вершины перевала, вертолет набрал высоту и сделал круг. На западе в синей дымке лежал Тихий океан, к северо-западу над Лос-Анджелесом висел коричнево-оранжевый смог.

– Пост находится сразу за этим холмом, – сказал пилот. – Я не вижу никаких темных фургонов на шоссе. Хотите лететь к Дасти?

– Да, – кивнул Хейнс – Вы еще не связались с ним?

– Одну секунду. – Стив пощелкал кнопками. – Вот. Можете говорить.

– Дасти, это специальный агент Хейнс. Вы слышите меня?

– Да, сэр. Я здесь кое-что обнаружил. Возможно, вы захотите взглянуть.

– Что именно?

– Темно-синий фургон «форд» семьдесят восьмого года выпуска… Наткнулся на него возле дороги.

Губы Хейнса растянулись в улыбке.

– В нем кто-нибудь есть?

– Нет… правда, в задней части масса всяких вещей.

– Черт побери, говорите конкретнее. Каких вещей?

– Электронное оборудование, сэр. Не знаю. Лучше приезжайте и посмотрите сами. Я собираюсь заняться прочесыванием леса…

– Нет! – выкрикнул Хейнс – Стерегите фургон и не двигайтесь с места! Ваши координаты?

– Координаты? Э-э… скажите Стиву, что я в полумиле от главной пожарной дороги, которая идет к озеру.

Хейнс посмотрел на пилота, тот кивнул.

– Мы вас поняли, – отозвался Хейнс – Оставайтесь на месте. Держите револьвер наготове и не спите. Мы имеем дело с террористами международного класса. – Вертолет резко свернул вправо и нырнул к заросшим лесом склонам. – Тейлор, Меткалф, вы слышали?

– Да, Дик, – донесся голос Меткалфа. – Мы готовы сворачиваться.

– Оставайтесь на ранчо, – приказал Хейнс – Пусть у фургона меня встретят Свенсон и его люди. Ясно?

– Свенсон? – озадаченно переспросил Меткалф. – Но ведь это наша работа.

– Мне нужен Свенсон, – рявкнул Хейнс – И не заставляй меня повторять еще раз.

– Ричард, мы все слышали и уже тронулись в путь, – раздался голос Свенсона.

Вертолет пролетел в шестистах футах над озером и спустился в небольшую лощину. Хейнс держал на коленях М-16 и улыбался. Ему будет приятно доставить удовольствие мистеру Баренту, и теперь он с нетерпением ожидал развития событий. Он знал уже почти наверняка, что это был не Вилли – старик не стал бы бросать фургон, а скорее использовал бы полицейского и прорвался через пикет… Но кто бы это ни был, они проиграли ситуацию. Вокруг расстилались сотни квадратных миль национального заповедника, однако, поскольку люди Вилли лишились средства передвижения, теперь все зависело от времени. В распоряжении Хейнса имелись почти неограниченные возможности, а лес в основном был низкорослым.

Хейнсу не хотелось дожидаться утра для продолжения поисков. Ему необходимо было покончить с этой частью игры до наступления темноты.

«Нет, это не Лугар и не Рэйнольдс, – размышлял он. – Скорее, та негритянка, которую Вилли использовал в Джермантауне. Она абсолютно выпала из их поля зрения. А возможно, даже Тони Хэрод».

Хейнс вспомнил допрос Марии Чен накануне вечером и ухмыльнулся. Чем больше он думал, тем логичнее представлялось ему участие Хэрода в этой операции. Ну что ж, довольно возиться с этим голливудским красавчиком.

Больше трети жизни Ричард Хейнс работал на Чарлза Колбена и К. Арнольда Барента. Будучи нейтралом, он не мог быть обработан Колбеном, но получал хорошее вознаграждение, как деньгами, так и реальной властью. Да и сама работа ему нравилась, он даже любил ее.

Со скоростью семьдесят миль в час на высоте двухсот футов вертолет летел над холмами. Темный фургон стоял прямо у дороги, задняя дверь его была открыта. Рядом застыла брошенная полицейская машина шерифа.

– Какого черта, куда подевался шериф? – раздраженно бросил Хейнс.

Пилот покачал головой и попытался вызвать по радиосвязи Дасти. Эфир молчал. Они сделали широкий круг над холмом. Хейнс поднял М-16 и принялся оглядывать местность, в надежде уловить внизу какой-либо признак движения.

– Сделай еще круг, – распорядился он.

– Послушайте, – возразил пилот. – Я не полицейский, не федеральный агент и не герой, я уже отдал стране свой долг во Вьетнаме. Я живу за счет этой машины, и если ее или меня продырявят, вам придется искать другую вертушку с водителем.

– Заткнись и делай что говорят! – заорал Хейнс – Мы решаем вопрос национальной безопасности.

– Это я уже слышал, – усмехнулся пилот. – Как и Уотергейт. Но меня это не волнует.

Хейнс развернулся и направил ствол винтовки, лежавшей у него на коленях, в сторону пилота.

– Стив, я говорю в последний раз. Делай круг. Если мы ничего не обнаружим, ты посадишь машину на южной стороне холма. Понятно?

– Да, – неохотно ответил пилот. – И вовсе не потому, что вы так держите свою винтовку. Даже федеральные свиньи не могут пристрелить пилота, если только сами не умеют управлять вертолетом или если у них нет под рукой другого.

– Садись, – приказал Хейнс.

Они сделали уже четыре круга над холмом, но не заметили ни шерифа, ни кого-либо другого.

Пилот начал резко снижаться и, едва не задев макушки деревьев, уверенно посадил вертолет там, где указал Хейнс.

– Выходи, – распорядился агент и снова направил на него винтовку.

– Вы шутите? – Стив, зло прищурясь, смотрел на Хейнса.

– Если нам придется убираться отсюда, я хочу быть уверенным, что мы сделаем это вместе, – ответил Хейнс – А теперь быстро выметайся из своей консервной банки, пока я тебя не продырявил.

– Вы сумасшедший. – Пилот сдвинул на затылок свою кепку. – Я этого так не оставлю, я подниму такой шум, что мистер Гувер встанет из могилы.

– Быстро! – заорал Хейнс, снимая предохранитель. Стив замедлил вращение винта, отстегнул ремни и вылез из кабины. Хейнс дождался, пока он отошел на тридцать футов к ближайшим кустам, затем отстегнул собственные ремни и, пригнувшись, бросился к полицейской машине, виляя из стороны в сторону. Присев за капотом, он оглядел склоны холмов, но не заметил ничего подозрительного и, осторожно высунув голову, заглянул в салон. В машине никого не было. Между сиденьями располагалась стойка с углублениями для двух винтовок. Обе были пусты. Хейнс подергал ручку запертой передней двери, затем опустился на одно колено и снова стал внимательно изучать местность.

Если этот глупый шериф все же отправился в лес, то он вполне мог взять с собой винтовку и запереть машину. Если, конечно, там была только одна винтовка… и вообще была. И если шериф еще жив…

Хейнс поглядел на фургон, стоявший от него в двадцати футах, и вдруг пожалел, что не остался в воздухе до прибытия Свенсона и его команды. Сколько им потребуется времени, чтобы добраться сюда? Десять минут? Пятнадцать? Может, даже меньше, если только озеро не находилось дальше от шоссе, чем это казалось сверху.

Он вдруг представил себе голову Тони Хэрода на подносе, хищно улыбнулся и бросился бегом к фургону.

Задние двери были распахнуты настежь. Прижавшись к раскаленному металлу машины, Хейнс двинулся вдоль фургона. Он знал, что представляет собой идеальную мишень для любого человека с винтовкой на южной стороне холма, но поделать ничего не мог. Он сам выбрал место для посадки, так как с этой стороны склон в основном был покрыт травой и камнями. Укрыться здесь практически было негде, если не считать нескольких кустов, возле которых по-прежнему стоял пилот. За четыре совершенных ими облета Хейнсу так и не удалось ничего заметить. Он прижал к бедру М-16 и заглянул в дверь фургона.

Внутри находились какие-то ящики, мотки проводов и электронное оборудование. Хейнс увидел радиопередатчик и компьютер «Эпсон». Спрятаться в салоне было негде. Он залез внутрь и принялся копаться в ящиках. В одном из них оказалось шестьдесят или семьдесят фунтов какой-то массы, напоминающей гипс для лепки. Она была разделена на отдельные куски, тщательно завернутые в пластиковые пакеты.

– О черт, – прошептал Хейнс. Больше ему не хотелось тут оставаться.

– Эй, капитан, может, мы уже полетим? – окликнул его пилот.

– Да, возвращайся в вертолет! – приказал агент и, как только Стив запрыгнул в кабину, бросился, пригнувшись, к открытой двери с правой стороны салона.

Он был уже на полпути, когда с северного склона прозвучал голос, слишком громкий для того, чтобы быть естественным:

– Хейнс!

Первые выстрелы раздались несколькими секундами позже.

Глава 50

В окрестностях Сан-Хуан Капистрано

Суббота, 25 апреля 1981 г.

Сол и Натали не проехали и пятнадцати минут, как увидели впереди полицейский пост. Машина с мигалками стояла поперек шоссе, оставив с обеих сторон лишь узкие проезды. Еще четыре выстроились с восточной стороны от нее и три с западной на встречной полосе.

Натали остановила фургон у обочины на вершине холма, не доезжая четверти мили до заграждения.

– Авария? – спросила она.

– Не думаю. – Сол покачал головой. – Быстро разворачивайся.

– Вниз по каньону, откуда мы приехали? – спросила она.

– Нет. В двух милях отсюда есть гравиевая дорога.

– Там, где стоял знак лагерной стоянки?

– Не знаю. – Сол вытащил картонную коробку из-за пассажирского сиденья, достал оттуда «кольт» и удостоверился, что он заряжен.

Натали не пришлось долго искать дорогу, они свернули влево и двинулись сквозь густые деревья и редкие лужайки, заросшие травой. Один раз им пришлось съехать на обочину и пропустить пикап с небольшим прицепом. От дороги в обе стороны отходили разные тропинки, но они выглядели слишком узкими и ими явно давно не пользовались, поэтому Натали продолжала двигаться вперед – сначала к югу, потом на восток и снова к югу, по мере того как гравий постепенно переходил в утрамбованную землю.

Они заметили еще одну полицейскую машину в двухстах ярдах впереди, когда спускались по крутому, заросшему лесом склону. Натали остановила фургон.

– Проклятье! – вырвалось у нее.

– Он нас не видел, – успокоил ее Сол. – Шериф, или кто он там, стоял у машины и смотрел в бинокль в противоположную сторону.

– Он заметит нас, когда мы снова будем пересекать открытое пространство, – возразила Натали. – Здесь так мало места, что мне придется дать задний ход, пока мы не доберемся до более широкого участка у поворота дороги.

– Не надо возвращаться, – немного подумав, сказал Сол. – Поезжай вперед. Посмотрим, остановит ли он тебя.

– Он нас арестует, – выдохнула девушка.

Сол покопался за сиденьем и извлек капюшон и ружье с ампулами, которое они испробовали на Хэроде.

– Я сейчас выйду, – сказал он. – Если они охотятся не на нас, я присоединюсь к тебе на противоположной стороне холма, там, где дорога сворачивает на восток.

– А что, если они все-таки ищут нас?

– Тогда я присоединюсь к тебе гораздо раньше. Я почти уверен, что, кроме этого парня, там, внизу, никого нет. Может, нам удастся выяснить, что происходит.

– Сол, а вдруг он захочет осмотреть фургон?

– Пусть. Я постараюсь подобраться как можно ближе. Но когда мне надо будет пересечь открытый участок, отвлеки его. Я буду двигаться с южной стороны под прикрытием фургона, если мне это удастся.

– А он не может оказаться одним из этих?

– Не знаю. Думаю, они просто привлекли местные власти. Поэтому надо действовать осторожно, чтобы не причинить ему вреда, но чтобы и нам его никто не причинил. – Он бросил взгляд на заросший лесом склон. – Дай мне минут пять, чтобы добраться до места.

– Будь осторожен, Сол. – Натали прикоснулась к его руке. – Теперь у нас никого нет, кроме друг друга.

Он ободряюще похлопал ее по плечу, кивнул, взял свое снаряжение и бесшумно исчез за деревьями.

Натали выждала минут шесть, завела мотор и начала медленно спускаться вниз. Когда она выехала на открытое место, шериф, стоявший возле своей машины с окружными номерами, выразил явное изумление. Резким движением он вытащил револьвер из кобуры и прицелился, положив правую руку на капот. Когда фургон отделяло от него всего футов двадцать, он поднял мегафон, который держал в другой руке, и прокричал:

– Немедленно остановитесь!

Натали выполнила требование и подняла над рулем руки, показывая, что они пусты.

– Выключите мотор и выходите из машины, руки за голову! – скомандовал полицейский.

Сердце Натали билось как сумасшедшее, она выключила двигатель и открыла дверь. Казалось, что полицейский очень нервничает. Пока она стояла у фургона, подняв руки, взгляд его метался к машине и обратно, словно он намеревался воспользоваться радиосвязью, но при этом не желал расставаться ни с револьвером, ни с мегафоном.

– В чем дело, шериф? – Она старалась, чтобы ее голос звучал спокойно. Ей было странно произносить это слово, поскольку человек у машины ни в малейшей степени не походил на Роба. Ему было пятьдесят с небольшим, высокий, худой, со множеством мелких морщин на лице, будто он всю жизнь щурился от солнца.

– Молчите! Отойдите от фургона. Вот так. Руки за голову. Не приближаться. Лечь на землю.

– В чем дело? Что я такого сделала? – опускаясь на коричневую траву, спросила Натали.

– Молчите! Всем выйти из фургона! Немедленно! Она попыталась улыбнуться.

– Кроме меня, там никого нет. Послушайте, шериф, это какая-то ошибка. Я никогда даже не останавливалась в неположенных местах.

Мужчина мгновение колебался, затем положил мегафон на капот. Натали показалось, что вид у него несколько растерянный. Он снова бросил взгляд на рацию, обошел машину, держа девушку на прицеле, и осторожно осмотрел фургон.

– Не двигайтесь! – крикнул он, приближаясь к открытой двери «форда». – Если внутри кто-нибудь есть, скажите, чтобы выходили немедленно.

– Но я действительно еду одна, – повторила Натали. – Что происходит? Я ничего не сделала…

– Молчите! – снова бросил полицейский и неуклюже запрыгнул на водительское сиденье. Револьвер его теперь был направлен внутрь салона, но, осмотрев его и убедившись, что внутри только ящики, он совершенно очевидно расслабился. Не выходя из машины, он снова прицелился в Натали:

– Одно движение, мисс, и я раскрою ваш череп, как арбуз.

Натали лежала в неудобной позе, упершись локтями в землю и заведя руки за голову, пытаясь через плечо рассмотреть поджарого полицейского. Револьвер, из которого он в нее целился, казался ей невероятно огромным. От напряжения у нее заныло между лопатками, она физически ощущала, что вот-вот туда вонзится пуля. Что, если он – один из них?

– Руки за спину. Быстро!

Как только Натали выполнила приказ, он рванулся к ней и защелкнул наручники. Она уткнулась лицом в землю, почувствовав на зубах песок.

– А вы не хотите сообщить мне о моих правах? – осведомилась она, чувствуя, как волна адреналина и гнева смывает охвативший ее паралич ужаса.

– Идите вы к черту со своими правами, мисс! – огрызнулся шериф, выпрямившись и успокоившись. – Вставайте. – Он убрал в кобуру длинноствольный револьвер. – Сейчас сюда прибудет ФБР, и тогда мы узнаем, что происходит.

– Отличная мысль, – раздался приглушенный голос за их спинами.

Натали повернулась и увидела, как из-за фургона выходит Сол в капюшоне и зеркальных очках. В правой руке он держал «кольт», а на левом плече у него висело громоздкое духовое ружье.

– Даже и не думайте! – продолжил Сол, когда шериф замер на месте.

Натали окинула взглядом черный капюшон, серебристые зеркальные очки, револьвер, и даже ей самой стало страшно.

– Лицом вниз. Быстро! – распорядился Сол.

Шериф явно колебался, и Натали поняла, что чувство достоинства в нем борется с инстинктом самосохранения. Сол щелкнул затвором и взвел курок. Шериф опустился на колени и упал на живот. Натали откатилась в сторону и стала наблюдать за происходящим. Момент был решающим: у полицейского в кобуре по-прежнему оставался револьвер. Солу следовало сначала заставить его положить оружие, и лишь потом укладывать шерифа на землю. Теперь ему придется подойти на достаточно близкое расстояние, чтобы забрать у него револьвер. «Мы абсолютные дилетанты во всем этом», – подумала Натали. Больше всего ей хотелось, чтобы Сол просто выстрелил ампулой с транквилизатором в зад полицейскому и покончил со всем этим.

Однако Ласки быстро подошел к шерифу и встал на его худую спину коленом. Тот резко выдохнул, прижавшись лицом к земле. Вынув револьвер из кобуры, Сол отбросил его в сторону и кинул Натали связку ключей.

– Один из них должен быть от наручников.

Она кивнула, подобрала с земли ключи и попыталась перешагнуть назад через кольцо скованных рук.

– Пора побеседовать, – сказал Сол, приставив «кольт» к голове шерифа. – Кто приказал выставить дорожные посты?

– Пошел к черту! – буркнул полицейский.

Сол быстро встал, отступил шага на четыре и выстрелил. Пуля врезалась в землю в четырех дюймах от головы полицейского. От оглушительного грохота Натали выронила ключи.

– Перестаньте упираться. Я же не прошу вас открывать мне государственную тайну. Просто спрашиваю, кто дал такое распоряжение? Если в течение ближайших пяти секунд я не получу ответа, пуля для начала прострелит вам левую лодыжку. Раз… Два…

– Сукин сын, – выдавил из себя шериф.

– Три… Четыре…

– ФБР! – ответил он.

– Кто именно из ФБР?

– Не знаю.

– Раз… Два… Три…

– Хейнс! – выкрикнул полицейский. – Какой-то агент по фамилии Хейнс из Вашингтона. Минут двадцать назад он вышел со мной на связь.

– А где он сейчас?

– Не знаю… Клянусь, не знаю.

Вторая пуля взметнула фонтан пыли между длинных ног полицейского. Натали тем временем справилась с ключами и отстегнула наручники. Она потерла запястья и осторожно подползла к валявшемуся на земле револьверу.

– Он в вертолете Стива Гормана совершает облет шоссе, – признался шериф.

– Хейнс дал вам описание людей или только фургона?

Полицейский поднял голову и, прищурившись, посмотрел на Сола.

– Людей, – ответил он. – Негритянка лет двадцати с небольшим и белый мужчина.

– Вы лжете! – Сол покачал головой. – Вы бы никогда не подошли к фургону, если бы знали, что преступников двое. Что, по словам агента, мы сделали?

Мужчина что-то пробормотал.

– Громче! – приказал Ласки.

– Террористы, – мрачно повторил он. – Международный терроризм.

Сол рассмеялся под черной тканью капюшона.

– Как он прав! Руки за спину, шериф. – Зеркальные линзы развернулись в сторону Натали. – Надень на него наручники. Дай мне револьвер и оставайся здесь. Если он сделает малейшее движение в твою сторону, я убью его.

Натали защелкнула наручники на запястьях шерифа и попятилась.

– Сейчас мы подойдем к вашей машине и свяжемся с Хейнсом, – обратился Сол к полицейскому. – Я объясню, что вы должны сказать. И не вздумайте импровизировать, иначе у вас не будет шанса выжить.

После того как шериф в точности выполнил приказание Сола, они отвели его на склон холма и приковали наручниками к стволу поваленной сосны. Место это с дороги не просматривалось и служило прекрасным укрытием. Отсюда хорошо был виден весь склон.

– Оставайся с ним, – распорядился Сол. – Я вернусь к фургону за шприцами и пентобарбиталом, а заодно прихвачу его винтовку из машины.

– Но, Сол, они же сейчас будут здесь! – воскликнула Натали. – Лучше используй ружье с транквилизаторами!

– Мне они не очень нравятся. У тебя слишком увеличилось сердцебиение в прошлый раз, когда нам пришлось применить их. Если у этого парня какие-нибудь нелады с сердцем, он может не выдержать. Я сейчас вернусь, не беспокойся.

Натали прислонилась к стволу дерева, наблюдая, как Сол побежал сначала к полицейской машине, а затем нырнул в фургон.

– Мисс, – прошипел шериф, – вы здорово влипли. Расстегните наручники и отдайте мне револьвер, тогда у вас будет шанс выбраться живой.

– Молчите! – бросила Натали.

Сол уже поднимался по склону с маленьким синим рюкзаком и полицейской винтовкой в руках, когда до Натали донесся приглушенный рокот вертолета, с каждой секундой становившийся все громче. Ей не было страшно, она испытывала лишь возбуждение. Револьвер шерифа Натали положила рядом на землю и сняла предохранитель с «кольта» Сола. Затем она оперлась руками о камень и прицелилась в фургон, задняя дверь которого теперь была распахнута, хотя и понимала, что с такого расстояния у нее нет никаких шансов.

Сол подбежал к ним как раз в тот момент, когда из-за холмов появился вертолет. Еле переводя дыхание, он опустился на корточки и принялся наполнять шприц. Изрыгая ругательства, шериф попробовал было оказать сопротивление, но Сол решительно ввел иглу ему в руку, и через несколько мгновений он погрузился в забытье. Сол стащил с себя капюшон и очки.

Вертолет сделал заход на новый круг, на сей раз опустившись ниже, и они невольно пригнулась к земле. Покопавшись в рюкзаке, Сол нашел красно-белую коробку с запаянными медью патронами и один за другим начал вставлять их в винтовку полицейского.

– Извини, Натали, что я с тобой не посоветовался. Но я не могу упустить такую возможность.

– Все нормально, – кивнула она. Ей не было страшно, наоборот, она испытывала сильное возбуждение и с трудом заставляла себя спокойно сидеть на месте. – Это так захватывающе, – выдохнула она.

Сол внимательно посмотрел на нее.

– Я понимаю, что поступаю неправильно, но мне ужасно хочется разобраться с тем типом. А потом мы выберемся отсюда и уедем. – Он прислонил винтовку к камню и обнял ее за плечи. – Натали, в настоящий момент наши организмы перенасыщены адреналином, и все кажется чрезвычайно захватывающим, но это не телевизионный спектакль. После того как стрельба будет закончена, исполнители не встанут и не пойдут пить кофе. Через несколько минут, возможно, кто-то из нас будет ранен, и все окажется не менее трагичным, чем последствия автодорожной катастрофы. Сосредоточься. Лучше, чтобы эта катастрофа произошла не с нами.

Она немного успокоилась, понимая, что Сол прав.

Вертолет сделал заход на последний круг, ненадолго исчез за гребнем холма и начал снижаться, поднимая клубы пыли и сосновых игл. Натали легла на живот и прижалась плечом к валуну, Сол поудобнее взял винтовку и устроился рядом.

Вдыхая запах высушенной солнцем хвои, он думал о другом времени и других местах. После бегства из Собибура в октябре 1944 года он вошел в состав еврейской партизанской группы, действовавшей в Совином лесу. В декабре, еще до того, как он стал помощником хирурга, Солу была выдана винтовка, и его посылали в караул.

Однажды холодной ясной ночью он лежал в засаде. Освещенный луной снег казался подкрашенным синькой. И вдруг на просеку вышел немецкий солдат. Он был без каски, без оружия, и на вид казался совсем юным. Руки и уши у него были замотаны тряпьем, щеки побелели от мороза. По нашивкам Сол сразу определил, что юноша был дезертиром. Неделю назад в этом районе Красная армия предприняла крупномасштабное наступление, и хотя до окончательного падения вермахта оставалось еще много времени, этот юноша присоединился к сотням других, пустившихся в стремительное бегство.

Командир партизанского отряда Йехиль Гриншпан дал отчетливые указания, как поступать с такими одиночками, немецкими дезертирами. Их следовало расстреливать, а тела сбрасывать в реку или оставлять разлагаться. Никакие допросы не предполагались. Единственное исключение допускалось в тех случаях, когда звук выстрела мог выдать присутствие партизанского отряда нередким здесь немецким патрулям. Тогда дезертира можно было пропустить или попытаться прикончить его ножом.

Сол пребывал в нерешительности. У него была возможность выстрелить. Отряд находился в пещере в нескольких сотнях метров от этого места. Фашистов поблизости не было, но, вместо того чтобы стрелять, он вышел навстречу тому немцу. Парень упал на колени в снег и начал плакать, с мольбой обращаясь к Солу на немецком языке. Тот обошел его сзади, так что ствол допотопного маузера оказался менее чем в трех футах от покрытого светлыми волосами затылка. Он вспомнил о рве – шевелящиеся белые тела и лейкопластырь на щеке сержанта вермахта, когда он сел, свесив ноги в эту заполненную живыми и мертвыми людьми яму, чтобы устроить себе перекур.

Юноша продолжал плакать. Изморозь поблескивала на его длинных ресницах. Сол поднял маузер, отступил на шаг и сказал по-польски: «Иди». Не веря своим ушам, молодой немец оглянулся, пополз вперед, а потом поднялся на ноги и заковылял прочь по просеке.

На следующий день, когда партизанская группа переместилась к югу, они наткнулись на его окоченевший труп, лежавший в ручье лицом вниз. В тот же вечер Сол пошел к Гриншпану и попросил перевести его в помощники к доктору Яцеку. Командир отряда долго смотрел на него, прежде чем ответить. Отряд не мог позволить себе роскошь содержать евреев, которые не хотели или не могли убивать немцев, но Гриншпан знал, что Сол прошел Челмно и Собибур. И он дал согласие.

Сол снова участвовал в военных действиях в 1948, 1956, 1967 и в течение нескольких часов в 1973 году, и каждый раз он исполнял лишь обязанности медика. Кроме тех нескольких жутких часов, когда оберст заставлял его преследовать старика-генерала, он никогда в своей жизни не сталкивался с ситуацией, где ему нужно было убить другого человека…

Сол лежал на животе в мягкой ложбине, усыпанной нагретой солнцем хвоей, и смотрел на часы. Вертолет наконец приземлился в неудобном месте на дальнем участке холма, так что обзор был частично скрыт полицейской машиной. Винтовка шерифа оказалась старой – с деревянным ложем, со щелевым прицелом. Сол пожалел, что у него нет оптического прицела. Все складывалось не так, как учил Джек Коуэн, – в руках у него было чужое оружие, из которого он никогда не стрелял, поле обзора заслоняли помехи, пути к отступлению не было.

Но тут Сол вспомнил об Ароне, Деборе и близнецах и загнал патрон в ствол.

Первым из вертолета вышел пилот и неторопливым шагом направился к ближайшим кустам. Это оказалось для Сола неожиданностью и встревожило его. Человек, оставшийся в кабине, держал в руках автоматическую винтовку, на нем были темные очки, кепка с длинным козырьком и громоздкий бронежилет. С расстояния в шестьдесят ярдов и при косых лучах заходящего солнца Сол не мог с уверенностью сказать, что это Ричард Хейнс. Внезапный приступ тошноты вместе с пугающим чувством, что он делает что-то не так, вновь накатил на него. Когда он забирал из полицейской машины винтовку, то слышал по радиосвязи голос Хейнса, тот обращался к какому-то Свенсону. Нет, конечно, это должен быть Хейнс. Значит, единственное, что оставалось фэбээровцу, – это сидеть и ждать подкрепления.

Сол положил мегафон слева от себя и снова посмотрел в прицел винтовки. Мужчина в бронежилете выскочил из вертолета и, пригнувшись, бросился под прикрытие полицейской машины. Сол не слишком отчетливо различил его, но он успел заметить мощную челюсть и аккуратно подстриженные волосы, выглядывавшие из-под кепки. Конечно, это не кто иной, как Ричард Хейнс.

– Где он? – прошептала Натали.

– За фургоном, – так же шепотом ответил Сол. – У него винтовка. Не высовывайся.

Пилот что-то спросил и, видимо получив разрешение, неторопливо двинулся в сторону вертолета. Пятью секундами позже агент направился туда же маленькими перебежками.

– Хейнс! – крикнул в мегафон Сол, и Натали вздрогнула от громкого звука, эхом отразившегося от противоположного склона.

Пилот бросился обратно под укрытие кустов, а человек в бронежилете развернулся, опустился на одно колено и начал поливать склон автоматным огнем. Из-за расстояния хлопки выстрелов казались Солу какими-то игрушечными и несерьезными. Одна пуля просвистела сквозь ветви футах в восьми-девяти над их головами. Сол прижал к щеке винтовку, прицелился и выстрелил. Отдача с неожиданной силой отбросила приклад, ударив его по плечу. Хейнс продолжал стрелять. Две пули отскочили от валуна прямо перед Солом, а еще одна вгрызлась в поваленное дерево с таким звуком, который обычно издает топор, когда рубят полено. Сол пожалел, что не закрепил наручники шерифа ниже.

Он увидел, как от его выстрела взметнулся фонтан из хвои чуть левее Хейнса, и переместил винтовку правее, одновременно заметив боковым зрением, что пилот бежит в сторону деревьев. Следующая очередь прошлась по валуну, за которым, свернувшись, лежала Натали, и тут стрельба резко оборвалась. Стоявший на коленях человек отбросил в сторону прямоугольную обойму и начал доставать из кармана следующую. Сол прицелился и выстрелил.

Хейнс отшатнулся, словно его дернули за невидимый поводок, очки и кепка слетели, и он рухнул на спину, раскинув ноги.

Наступившая тишина была оглушающей. Натали высунулась из укрытия, хватая ртом воздух.

– О господи, – прошептала она.

– С тобой все в порядке? – спросил Сол.

– Да.

– Оставайся на месте.

– Ни за что, – категорично ответила она, поднимаясь на ноги.

Медленно они стали спускаться вниз по холму. Они прошли уже сорок футов, когда Хейнс перекатился на живот, поднялся на колени, схватил винтовку и бросился к деревьям в их сторону. Сол выстрелил, но промахнулся.

– Черт! Сюда! – Он толкнул Натали влево, в густые заросли кустарника.

– Сейчас подойдут остальные, – задыхаясь, прошептала она.

– Да, – кивнул он. – Будем двигаться осторожно, от дерева к дереву.

У подножия холма склон был не таким заросшим. Сол гадал, вооружен ли пилот.

Оставаясь под прикрытием деревьев и стараясь держаться подальше от края просеки, они добрались до того места, где Хейнс скрылся в лесу. Сол жестом показал Натали, чтобы она остановилась за кустами, а сам, глядя по сторонам, двинулся дальше. Патроны позвякивали в карманах его спортивной куртки. Под деревьями уже становилось темно, тучи комаров облепили потное лицо Сола. Ему казалось, что прошло уже много часов с тех пор, как приземлился вертолет, но оказалось – всего шесть минут.

Косой солнечный луч упал вдруг на что-то яркое и блестящее на фоне темной хвои. Сол опустился на колени и пополз вперед. Затем остановился, перекинул винтовку в левую руку и нащупал правой мокрое кровавое пятно. Алая дорожка вела в гущу деревьев.

Он попятился, и тут слева от него раздалась автоматная очередь. Теперь она вовсе не казалась игрушечной. Это была безумная беспорядочная стрельба. Он вжался щекой в землю и попытался слиться с ней, в то время как пули срезали ветви над его головой, впивались в стволы деревьев и со свистом улетали обратно на просеку. По крайней мере дважды до него донеслись металлические звуки, но он не стал поднимать голову и смотреть, которая из машин подбита.

И тут Сол услышал дикий крик, переходивший в вопль. Он вскочил и бросился влево, подхватив на бегу сбитые веткой очки, пока чуть не перелетел через Натали, которая сидела, прижавшись к гнилому пню. Он упал на землю рядом с ней.

– С тобой все в порядке?

– Да. – Она указала револьвером по направлению к густым зарослям молодых сосен, где склон холма переходил в овраг. – Шум доносился оттуда. Он стрелял не в нас.

Сол осмотрел свои очки и проверил карманы куртки, убедиться, что револьвер и патроны на месте. Локти его были испачканы грязью.

– Пошли, – скомандовал он.

Они поползли вперед на расстоянии трех ярдов друг от друга и вскоре наткнулись на ручей, выбегавший из оврага. Его плотно окружали молодые побеги елей, низкорослые березы и папоротник. Здесь-то Натали и обнаружила пилота. Тело его было разрезано почти пополам автоматной очередью, он судорожно обхватил руками серовато-белые кишки, вылезшие из живота, будто пытался заправить их обратно. Голова мужчины запрокинулась, рот широко раскрылся в оборвавшемся крике, затянутые пленкой глаза были устремлены в клочок синего неба, видневшегося меж ветвей.

Натали отвернулась, не в силах выносить это зрелище.

– Пойдем, – прошептал Сол.

Шум воды в ручье был достаточно громким, чтобы заглушать остальные звуки. За стеной еловых побегов на поваленном дереве виднелись крохотные капли крови. Вероятно, Хейнс побывал здесь за несколько минут до того, как услышал приближение пилота, пытавшегося укрыться в кустах. Сол огляделся, гадая, в какую сторону мог двинуться агент ФБР. Слева за прогалиной снова начинался лес, заполнявший долину и поднимавшийся вверх по склону. Справа тянулся заросший молодыми деревцами овраг, заканчивавшийся узкой расщелиной, покрытой можжевеловыми кустами.

Надо было решаться. Куда бы Сол ни двинулся, он оказывался на виду у агента, вооруженного автоматом. Психологический барьер, создаваемый прогалиной слева, заставил его прийти к выводу, что Хейнс пошел направо. Он передал винтовку Натали и, почти прижавшись губами к ее уху, прошептал:

– Я пойду туда. Спрячься за стволом. Дай мне ровно четыре минуты, а затем выстрели в воздух. Но сама не высовывайся. Если ничего не услышишь, выжди еще минуту и выстрели еще раз. Через десять минут, если я не вернусь, возвращайся в фургон и уезжай. Отсюда он не может видеть дорогу. Поняла?

– Да.

– У тебя есть паспорт, – продолжил Сол. – Ты в любой момент можешь вылететь в Израиль.

Натали молча кивнула. Лицо ее напряглось, она крепко сжала губы, так что они превратились в тонкую полоску.

Сол пополз через мягкую поросль елей, стараясь не удаляться от ручья. Он чувствовал запах крови. По мере того как он углублялся в заросли низкого можжевельника, ее становилось все больше. Он двигался слишком медленно – прошло уже три минуты. Правая ладонь, в которой он сжимал «кольт», вспотела, очки то и дело соскальзывали с переносицы. Рукава на локтях и джинсы на коленях были разодраны, дыхание со свистом вырывалось из груди. Целая туча мух, вьющихся над очередной лужицей свежей крови, облепила его лицо.

У него оставалось всего полминуты. Если Хейнс тяжело ранен, он не мог далеко уйти. Возможно, их отделяло расстояние не более десяти ярдов. Заряд М-16 в двадцать раз превосходил количество выстрелов, которые Сол мог сделать из своего револьвера, включая дополнительную пулю в стволе. У него было всего восемь патронов, остальные три обоймы для револьвера он аккуратно сложил возле шерифа.

Хотя теперь это не имело значения. До выстрела Натали оставалось двадцать секунд, а он прополз совсем немного. Сол на четвереньках рванулся вперед, с шумом вдыхая и выдыхая воздух, сознавая при этом, что издает слишком громкие звуки. Он упал под нависающую можжевеловую ветвь, пытаясь выровнять дыхание.

И тут в овраге прогремел выстрел Натали. Сол перекатился на спину и зажал рот рукой, чтобы его не было слышно. Сверху не донеслось ни выстрелов, ни шелеста ветвей.

Он лежал на спине, держа револьвер рядом с лицом, понимал, что надо двигаться дальше, вверх по склону, но не мог пошевелиться. Небо темнело. Последние лучи заходящего солнца окрашивали в розовый цвет перистые облака, над краем оврага уже замерцала первая звездочка. Сол приподнял левую руку и взглянул на часы. С момента приземления вертолета прошло двенадцать минут.

Он вдохнул остывающий воздух и снова ощутил запах крови. Почему Натали не стреляет? Сол уже поднял руку, чтобы еще раз свериться с часами, когда прогремел второй выстрел, на этот раз ближе, и выпущенная пуля отрикошетила от камня на высоте тридцати футов от дна оврага.

И тут Ричард Хейнс поднялся из кустов в восьми футах от Сола и начал поливать очередью овраг. Пули со свистом пролетали через кустарник, который он только что миновал, молодые деревца падали как подкошенные, словно их срезали невидимым серпом. Казалось, стрельбе не будет конца. Когда же наконец наступила тишина, Сол был настолько оглушен, что пару секунд не мог даже пошевелиться. Потом он расслышал щелчок, означавший, что Хейнс перезарядил винтовку.

Где-то рядом с Солом хрустнула ветка. Он встал на ноги и увидел Хейнса, ненавистного подонка и предателя, работавшего на два фронта. Рука его не дрогнула, когда он выпустил в этого негодяя шесть пуль.

Агент выронил винтовку, застонал и сполз на землю. Он глядел на Сола с таким изумлением, словно не верил собственным глазам. Волосы Хейнса взмокли от пота, бронежилет свисал с одного плеча, лицо было покрыто грязью, а левая штанина пропиталась кровью. Первые три выстрела, вероятно, попали в жилет и просто отшвырнули агента назад, зато следующий повредил ему левую руку, и как минимум еще один попал в шею. Сол перешагнул через низкий куст, присел в трех футах от Хейнса и увидел обнаженную белую кость раздробленной ключицы. Он отодвинул в сторону М-16.

Хейнс сидел, выпрямив ноги, так что носки черных ботинок были направлены перпендикулярно вверх. Поврежденная рука была вывернута, а другая безвольно лежала на колене. Он несколько раз открыл и закрыл рот, и Сол заметил на его губах алую кровь.

– Мне больно, – слабым голосом произнес Ричард Хейнс.

Сол кивнул и по старой привычке, а также из профессионального интереса принялся рассматривать и анализировать ранения. Левую руку наверняка придется ампутировать, но при наличии плазмы и оказании помощи в течение ближайших двадцати-тридцати минут жизнь агента можно спасти. Он вспомнил, как в последний раз видел Арона, Дебору и близнецов в Йом-Киппуре. Они с Ароном сидели на диване и беседовали, а девочки, утомившись, заснули рядом на подушках.

– Помоги мне, – прошептал Хейнс – Пожалуйста.

– Нет. – Сол покачал головой и до боли сжал челюсти. – Только не тебе. – И он дважды выстрелил в голову агента.

Когда Сол спустился в овраг, Натали с винтовкой уже поднималась вверх по склону. Она посмотрела на автомат в его руке и вопросительно подняла брови.

– Готов, – произнес он. – Надо спешить.

С момента приземления вертолета до того, как Натали вновь завела мотор фургона, прошло всего семнадцать минут.

– Постой, – сказал Сол, – после начала стрельбы ты заглядывала к шерифу?

– Да, – ответила она. – Он спал, с ним все было в порядке.

– Я сейчас – Он выскочил из фургона с автоматом в руках и посмотрел на вертолет, стоявший на расстоянии сорока футов. Под кабиной виднелись два резервуара для горючего. Сол установил селектор на единичный выстрел. Раздался гулкий звук, словно ломом ударили по котлу, но взрыва не последовало. Он выстрелил еще раз, и все вокруг заполнилось острым запахом авиационного топлива. После третьего выстрела вертолет загорелся.

– Поехали! – крикнул он, запрыгивая в фургон. Трясясь по кочкам, они миновали машину шерифа.

Едва они успели добраться до деревьев на юго-восточной стороне холма, как взорвался второй бак, кабина отлетела за деревья и опалила левую сторону полицейской машины.

– Быстрее! – крикнул Сол, когда они въехали под темный полог леса.

– У нас маловато шансов, – заметила Натали.

– Да. Сейчас они поднимут всех полицейских в округе Орандж и Риверсайд, перекроют шоссе и подъезды к нему и вышлют сюда вертолеты и машины до наступления рассвета.

Фургон пересек ручей и с ревом помчался вверх по холму, разбрасывая вокруг снопы гравия. Натали ловко развернула машину, так что ее даже не занесло, и спросила:

– Это стоило того, Сол?

Он сосредоточенно выправлял погнутые дужки очков.

– Да, – ответил он, подняв голову. – Стоило.

Натали кивнула и направила машину вниз по длинному пологому склону к видневшейся впереди темной полосе леса.

Глава 51

Дотан, штат Алабама

Воскресенье, 26 апреля 1981 г.

Утром в воскресенье, прежде чем выступить перед восьмитысячной аудиторией с прямой трансляцией почти на два с половиной миллиона телезрителей, преподобный Джимми Уэйн Саттер настолько потряс слушателей в Молитвенном дворце своей проповедью о грядущем конце света, что те повскакали с мест и заголосили. Они тут же бросились звонить по телефону сборщикам пожертвований и сообщать им номера своих кредитных карт. Передача длилась полтора часа, семьдесят две минуты из которых преподобный Саттер читал свою проповедь. Сначала он зачитывал отрывки из Послания апостола Павла к коринфянам, после чего разразился гораздо более длинной речью, в которой сам стал воображать себя Павлом, пишущим коринфянам в наши дни и сообщающим о перспективах духовного развития Соединенных Штатов. Говоря от лица апостола Павла, преподобный Джимми Саттер обрисовывал нравственный климат в стране как разгул безбожия, порнографии, вседозволенности, разврата, демонической одержимости, поощряемой видеозаписями, компьютерными играми и состоянием всеобщего и всепроникающего разложения, наиболее ощутимо проявляющегося в отказе принимать Христа как своего личного Спасителя.

Когда ансамбль «Евангелические гитары» допел последние триумфальные аккорды и на всех девяти камерах погасли красные лампочки, преподобный Джимми Уэйн в сопровождении лишь трех телохранителей, личного консультанта и бухгалтера двинулся к своему кабинету по пустым коридорам, куда никого не допускали. Саттер оставил всех пятерых в приемной и, на ходу снимая пасторские одежды, двинулся по ковру своей святая святых, пока не застыл обнаженным у стойки бара. Он наливал бурбон в высокий фужер, когда кожаное кресло у его рабочего стола вдруг развернулось, и Саттер увидел в нем пожилого человека с румяным лицом и выцветшими глазами.

– Весьма впечатляющая проповедь, Джеймс, – иронично произнес тот с едва заметным немецким акцентом.

От неожиданности Саттер подпрыгнул, пролив бурбон себе на руку.

– Черт побери, Вилли! Я думал, ты приедешь позже…

– А я решил приехать раньше, – улыбнулся Вильгельм фон Борхерт, оглядывая обнаженный торс преподобного.

– Ты прошел через мой индивидуальный вход?

– Естественно, – кивнул немец. – А ты думал, я войду вместе с толпами туристов и поприветствую приспешников Барента и Кеплера?

Джимми Уэйн Саттер что-то пробормотал, допил свой бурбон и направился в ванную.

– Сегодня утром мне звонил брат Кристиан. Как раз по поводу тебя! – крикнул он, перекрывая шум льющейся воды.

– Неужели? – осведомился Вилли все с той же улыбкой. – И чего же хотел наш старинный друг?

– Он просто поставил меня в известность, что ты трудишься, не покладая рук, – откликнулся Саттер.

– Правда?

– Хейнс, – пояснил преподобный, и голос его отразился эхом от изразцовых стен, когда он шагнул под струи душа.

Вилли подошел к двери ванной. На нем был белый льняной костюм и открытая рубашка цвета лаванды.

– Хейнс – это агент ФБР? – уточнил он. – И что же с ним случилось?

– Можно подумать, ты не знаешь. – Саттер принялся усиленно растирать губкой свое тело – розовое, гладкое и безволосое, чем-то напоминавшее огромную новорожденную крысу.

– Может, и не знаю, так что расскажи мне. – Вилли снял пиджак и повесил его на крючок.

– После гибели Траска Барент отслеживал израильские связи. Выяснилось, что в израильском посольстве кто-то занимается компьютерным расследованием, используя файлы ограниченного допуска. Их интересовала информация, связанная с братом К. и всеми остальными. Но ведь для тебя это не новость, не так ли?

– Продолжай, я внимательно слушаю. – Вилли стащил рубашку и повесил ее рядом с пиджаком. Затем, не торопясь, снял свои модные итальянские туфли за триста долларов.

– Барент ликвидировал назойливого субъекта, а Хейнс взялся отслеживать его связи на Западном побережье, где ты играл в какую-то непонятную игру.

Вчера вечером Хейнс чуть было не поймал твоих людей, но в результате пострадал сам. Кто-то заманил его в лес и пристрелил. Кого ты использовал? Лугара? – спросил Саттер, шумно отфыркиваясь под струями воды.

– И нарушители спокойствия так и не были пойманы? – Вилли аккуратно сложил брюки и, повесив их на спинку биде, остался лишь в синих трусах.

– Нет, – ответил преподобный Джимми Уэйн. – Они наводнили лес полицией, но пока так никого и не нашли. Как тебе удалось провернуть это дело, Вилли?

– Профессиональная тайна, – усмехнулся немец. – Послушай, Джеймс, если я скажу тебе, что не имею к этому никакого отношения, ты мне поверишь?

Саттер рассмеялся:

– А как же! Ровно настолько, насколько ты поверишь мне, если я скажу, что все пожертвования идут на приобретение новых Библий.

Вилли снял с запястья золотые часы.

– Это может как-то помешать нашим планам, Джеймс?

– Пока не вижу, каким образом, – ответил Саттер, ополаскивая от шампуня свои длинные седые волосы. – Думаю, брат Кристиан еще с большей готовностью будет ждать тебя на острове. – Он открыл стеклянную дверь душа и посмотрел на обнаженное тело Вилли. Член у преподобного встал, головка почти побагровела.

– Но ведь мы не дрогнем, не так ли, Джеймс? – промолвил Вилли, входя под душ и становясь рядом с проповедником.

– Нет, – откликнулся Джимми Уэйн Саттер.

– Чем же мы станем руководствоваться? – осведомился немец напевным голосом.

– Откровением Иоанна. – Саттер блаженно застонал, когда Вилли нежно взял в руки его мошонку.

– Какова же наша цель, mein Liebchen?[2] – прошептал Вилли, поглаживая тяжелый пенис преподобного.

– Второе пришествие, – выдохнул Саттер, закрывая глаза.

– И чью волю мы исполняем? – Немец провел губами по гладкой щеке Саттера.

– Волю Господню, – ответил преподобный Джимми Уэйн, двигая чреслами в унисон с движениями ласкающей его руки.

– И что является нашим божественным орудием? – прошептал Вилли в ухо Саттеру.

– Армагеддон, Армагеддон! – воскликнул тот.

– Да свершится воля Его! – возопил немец, быстрыми, энергичными движениями растирая пенис проповедника.

– Аминь! – заорал Саттер. – Аминь! – Он раскрыл рот, позволив трепещущему языку Вилли проскользнуть внутрь, и кончил. Белесые нити спермы заструились на дно душевой, вращаясь в струях воды, пока не исчезли в отверстии канализации.

Глава 52

Мелани

Меня обуревали романтические мысли о Вилли. Возможно, это было следствием влияния мисс Сьюэлл. Она была энергичной и чувственной молодой женщиной с совершенно определенными потребностями и способностью их удовлетворять. Время от времени, когда эти потребности начинали отвлекать ее от обязанности ухаживать за мной, я позволяла ей на несколько минут уединяться с Калли. Иногда я подсматривала за этими краткими и зверскими вспышками плотских восторгов ее глазами. Порою взирала на это с позиции Калли, а однажды я испытала даже оргазм, пребывая одновременно в телах обоих. Но всякий раз, когда до меня доносились волны чужой страсти, я думала о Вилли.

Как он был красив в те тихие довоенные дни! Его аристократичное лицо с тонкими чертами и светлые волосы свидетельствовали о благородном арийском происхождении. Нам с Ниной нравилось находиться в его обществе. Думаю, и он гордился тем, что его видели с двумя привлекательными игривыми американками – ошеломляющей блондинкой с васильковыми глазами и более тихой и застенчивой, но тем не менее обворожительной юной красавицей с каштановыми локонами и длинными ресницами.

Помню, как мы гуляли в Бад Ишле еще перед тем, как наступили дурные времена. Вилли сказал какую-то шутку, и, пока я смеялась, он взял меня за руку. Это было как удар электрическим током, мой смех тут же оборвался. Мы склонились друг к другу, взгляд его прекрасных синих глаз был полностью поглощен мною. Нас разделяло столь малое расстояние, что мы ощущали жар друг друга, но мы не поцеловались, по крайней мере тогда. Отказ был составной частью изощренного ритуала ухаживаний в те дни. Он являлся чем-то вроде поста, обостряющего аппетит перед наслаждением гурманской трапезой. Нынешние юные обжоры даже не подозревают о подобных тонкостях и воздержании, они стремятся тут же удовлетворить любую возникающую у них потребность, и нет ничего удивительного, что все удовольствия для них имеют привкус застоявшегося шампанского. Такие победы всегда чреваты бесплодной горечью разочарования.

Я думаю, в то лето Вилли влюбился бы в меня, если бы Нина не предприняла вульгарную попытку соблазнить его. После того страшного дня в Бад Ишле я больше года отказывалась играть в нашу венскую Игру, а когда возобновила общение с ними, то наши отношения приобрели уже новый, более официальный оттенок. Сейчас я понимаю, что к тому моменту у Вилли давно уже закончился его краткий роман с Ниной. Нинина страсть вспыхивала ярко, но быстро иссякала.

В течение последнего лета в Вене Вилли был полностью поглощен своими партийными обязанностями и долгом перед фюрером. Я помню его в коричневой рубашке, подпоясанной безобразным армейским ремнем, на премьере «Песни о Земле» в 1943 году, когда оркестром дирижировал Бруно Вальтер. То лето было невыносимо жарким, и мы жили в мрачном старом особняке, который Вилли арендовал в Гоге Варте, как раз неподалеку от того места, где проживала надменная гусыня Альма Малер. Эта претенциозная особа никогда не приглашала нас на свои вечеринки, и мы отвечали ей такой же холодностью. Я не раз испытывала искушение сосредоточиться на ней во время Игры, но в те дни мы очень мало играли из-за идиотской одержимости Вилли политикой.

Теперь, лежа в своей постели в родном доме в Чарлстоне, я часто вспоминаю то время, думаю о Вилли и гадаю, как могла бы сложиться моя жизнь, если бы я опередила разрушительное кокетство Нины и вздохом, улыбкой или случайным взглядом вдохновила Вилли.

Возможно, эти размышления подсознательно готовили меня к тому, что должно было вскоре последовать. За время болезни представления о времени потеряли для меня всякий смысл, так что, возможно, я стала передвигаться вперед, предвидя события будущего с такой же легкостью, с какой моя память возвращала меня в прошлое. Трудно сказать наверняка.

К маю я настолько привыкла к уходу доктора Хартмана и сестры Олдсмит, заботливым процедурам мисс Сьюэлл, услугам Говарда, Нэнси, Калли и негра Марвина, непрерывному и нежному вниманию маленького Джастина, что могла бы пребывать в этом удобном состоянии еще долго, если бы в один теплый весенний вечер в железные ворота моего дома не постучали.

Я уже встречалась с этой посланницей. Звали ее Натали.

И прислала ее, конечно же, Нина.

Глава 53

Чарлстон

Понедельник, 4 мая 1981 г.

Позднее Натали вспоминала о происшедшем, и оно казалось ей сплошным сном, который растянулся на три тысячи миль.

Все началось с чудесного появления красной машины.

Всю ночь они колесили по национальному кливлендскому заповеднику, держась в стороне от главной дороги после того, как увидели с вершины холма горящие фары, и пробирались к югу по дорожкам, ширина которых едва превосходила ширину троп. Затем кончились и тропы, перед ними расстилалось лишь открытое пространство, и они двинулись по нему. Сначала на протяжении четырех миль по высохшему руслу ручья, так что фургон подскакивал и дребезжал, затем вверх через невысокий гребень. То и дело они натыкались на невидимые в темноте поваленные деревья и камни. Шли часы, приближая неизбежное. Сол пересел за руль, а Натали, несмотря на скрежет и тряску, погрузилась в дремоту.

Преодолевая крутой склон на второй передаче, они врезались в высокий валун. Передний мост машины каким-то образом преодолел его, но затем мотор заглох. Сол с фонариком залез под капот и вынырнул оттуда секунд через тридцать.

– Все, – произнес он. – Дальше придется идти пешком.

Натали слишком устала, чтобы плакать.

– Что мы возьмем с собой? – только и спросила она. Сол осветил фонариком содержимое фургона.

– Деньги, рюкзак, карту, какую-нибудь еду, наверное, револьверы. – Он посмотрел на две винтовки. – Есть смысл брать их?

– Мы что, собираемся стрелять в невинных полицейских?

– Нет.

– Тогда незачем брать и револьверы. – Она взглянула на усеянное звездами небо, на темную стену холмов и деревьев, возвышавшуюся над ними. – Сол, ты знаешь, где мы находимся?

– Мы двигались по направлению к Муриэтте, но столько раз сворачивали в разные стороны, что теперь я совсем запутался.

– Нас могут выследить?

– Только не в темноте. – Он посмотрел на часы. Стрелки на светящемся циферблате показывали четыре утра. – Когда рассветет, они отыщут тропу, с которой мы съехали. Прежде всего прочешут все лесные дороги, и рано или поздно вертолет установит местонахождение фургона.

– Может, имеет смысл забросать его ветками? Сол посмотрел на вершину холма. До ближайших деревьев было, по меньшей мере, ярдов сто. Остаток ночи уйдет на то, чтобы наломать необходимое количество сосновых веток и перетащить их к машине.

– Нет, – решительно сказал он. – Давай просто возьмем то, что нужно, и пойдем.

Через двадцать минут они уже, тяжело дыша, преодолевали склон. Натали несла рюкзак, Сол – тяжелый чемодан, набитый деньгами и документами, которые он отказался оставить в фургоне.

– Постой, – попросила Натали, когда они достигли деревьев.

– В чем дело?

– Мне нужно отойти на минутку. – Она вытащила пачку салфеток, взяла фонарик и двинулась к зарослям.

Сол вздохнул и сел на чемодан. Каждый раз, закрывая глаза, он мгновенно погружался в сон, и тут же из глубины его сознания всплывало одно и то же видение – побелевшее лицо Ричарда Хейнса, его изумленный взгляд, шевелящиеся губы и слова, идущие с небольшим запозданием, как в плохо дублированном фильме: «Помоги мне, пожалуйста».

– Сол!

Вздрогнув, он очнулся, выхватил из кармана «кольт» и бегом бросился за деревья. Через тридцать футов он наткнулся на Натали. Луч ее фонарика скользил по блестящей красной «тойоте», модель которой напоминала британский «лендровер».

– Я сплю, мне это снится? – спросила она.

– Если ты спишь, то нам снится одно и то же, – усмехнулся он.

Машина была такой новой, словно ее только что вывели из автосалона. Сол посветил фонариком на землю – дороги здесь не было, но он отчетливо различил следы, оставленные машиной под деревьями. Он потрогал двери и крышку багажника – все оказалось заперто.

– Смотри. – Натали потянулась к ветровому стеклу и вытащила из-под дворников записку. – «Дорогие Алан и Сюзанна! Добраться сюда несложно. Мы остановились в двух с половиной милях от „Маленькой Маргариты“. Захватите пиво. С любовью, Эстер и Карл», – прочла она и направила луч фонарика на заднее окно. На полке для багажа высился целый ящик пива. – Здорово! – воскликнула девушка. – Ну что, заведем ее и будем выбираться отсюда?

– А ты умеешь заводить машины без ключа? – спросил Сол, снова опускаясь на чемодан.

– Нет, но по телевизору это всегда выглядит так просто.

– По телевизору все просто. Прежде чем мы начнем возиться с системой зажигания, которая наверняка электронная, что выше моего разумения, давай немного подумаем. Каким образом Алану и Сюзанне предлагается доставить пиво, если двери заперты?

– Второй набор ключей? – предположила Натали.

– Возможно, – согласился Сол. – Но, скорее всего, есть условное место, где спрятаны единственные ключи.

Натали обнаружила их со второй попытки – в выхлопной трубе. Кольцо с ключами было таким же новеньким, как и сама машина, и на нем значилось имя фирмы по продаже «тойот» в Сан-Диего. Когда они открыли дверь, запах свежей обивки почему-то вызвал у Натали слезы.

– Надо посмотреть, смогу ли я съехать на ней по склону, – сказал Сол.

– Зачем?

– Я хочу перенести сюда из фургона все необходимое – взрывчатку, детонаторы, электронное оборудование.

– Ты думаешь, они нам снова понадобятся?

– Они будут нужны мне для установления обратной биосвязи. – Сол открыл дверь для Натали, но она шагнула назад. – Что-нибудь не так? – спросил он.

– Нет, захватишь меня на обратном пути.

– Ты что-то забыла? Она помялась.

– Вроде того. Я забыла сходить в туалет.

Они почти без проблем преодолели пересеченную местность, которая через полторы мили сменилась чередой глубоких ухабов, а затем постепенно перешла в лесную просеку, выведшую их на гравиевую окружную дорогу.

Где-то перед самым наступлением рассвета они заметили, что едут вдоль высокой проволочной ограды, и Натали, попросив Сола остановиться, прочла на табличке, закрепленной в шести футах над землей: «Собственность правительства Соединенных Штатов. Проход запрещен по распоряжению командующего. Лагерь Пендлтон, ракетная база типа „земля – воздух“».

– Мы сбились с пути гораздо больше, чем предполагали, – заметил Сол.

– Хочешь пива? – предложила Натали.

– Пока нет, – ответил он.

Как только они выбрались на мощеную дорогу, Натали свернулась на полу у заднего сиденья, натянула на себя одеяло и попыталась поудобнее устроиться.

– Тебе не придется долго так мучиться, – сказал Сол, прикрыв ее сверху багажом и ящиком с пивом, оставив лишь место для дыхания. – Они ищут молодую негритянку и ее неизвестного сообщника в темном фургоне. Надеюсь, что добропорядочный старичок в новенькой «тойоте» не привлечет к себе их внимания. Как ты думаешь?

В ответ ему донеслось лишь сонное сопение.

Сол разбудил Натали через пять минут, когда впереди, сразу за небольшим пригородом под названием Фолбрук, замаячил полицейский пост. Поперек дороги стояла единственная патрульная машина, два сонного вида полицейских, прислонившись к багажнику, пили кофе из металлического термоса. Сол подъехал к ним и остановился.

Один полицейский остался на месте, а другой, переложив чашку из правой руки в левую, не спеша двинулся к нему.

– Доброе утро.

– Доброе утро, – поздоровался Сол. – Что случилось?

Патрульный наклонился и заглянул в «тойоту».

– Едете из национального заповедника? – спросил он, оглядев целый склад вещей в задней части салона.

– Да, – кивнул Сол. Он знал, что человек, чувствующий себя виноватым, неосознанно начинает тараторить, пытаясь дать всему многословное объяснение. Когда он недолгое время работал в качестве консультанта в нью-йоркском отделении полиции, эксперт по ведению допросов рассказал ему, что всегда устанавливает виновных по тому, как они слишком быстро и связно дают свои объяснения. Лейтенант утверждал, что люди, которым незачем прятаться, наоборот, проявляют тенденцию к непоследовательности.

– Провели там одну ночь? – осведомился полицейский, чуть отодвинувшись и вглядываясь туда, где под одеялом, рюкзаком и ящиком с пивом лежала Натали.

– Две. – Сол посмотрел на второго полицейского, подошедшего к ним. – А что такого?

– Отдыхали? – спросил первый, глотнув кофе.

– Да, – ответил он. – И испытывал новую машину.

– Красавица, – заметил тот. – Совсем новенькая? Сол кивнул.

– Где вы ее купили?

Он назвал фирму, выбитую на кольце с ключами.

– Где вы живете? – спросил полицейский.

Сол на мгновение замешкался. В фальшивом паспорте и водительском удостоверении, сделанных для него Джеком Коуэном, значился нью-йоркский адрес.

– В Сан-Диего, – ответил он. – Переехал два месяца назад.

– Где именно в Сан-Диего? – Полицейский вел себя вполне дружелюбно, но Сол заметил, что его правая рука лежит на рукояти револьвера, а кожаный ремешок на кобуре расстегнут.

Сол был в Сан-Диего лишь однажды, а именно шесть дней назад, когда они проезжали этот город вместе с Джеком Коуэном. Однако его напряжение и усталость тогда были настолько велики, что каждое впечатление того вечера неизгладимо отпечаталось в его сознании. Он вспомнил по меньшей мере три указателя.

– В Шервуде, – ответил он. – Еловая аллея тысяча девятьсот девяносто, рядом с дорогой Линда Виста.

– Да-да, – кивнул полицейский. – Дантист моего шурина жил на Линда Виста. Это рядом с университетом?

– Не совсем, – ответил Сол. – Я так понимаю, вы не хотите мне рассказывать, что случилось?

Полицейский еще раз заглянул в заднюю часть «тойоты», словно пытаясь определить, что находится в ящиках.

– Неприятности в районе озера Эльсинор, – пояснил он. – Где вы ночевали?

– В «Маленькой Маргарите», – ответил Сол. – И если я в ближайшее время не попаду домой, моя жена пропустит службу в церкви, и тогда крупные неприятности будут уже у меня. Полицейский кивнул:

– Вы случайно не встречали по дороге синий или черный фургон?

– Нет.

– Я так и думал. Между этим местом и озером нет никаких дорог. А каких-нибудь пеших путников? Чернокожую девушку лет двадцати с небольшим? Или парня постарше, палестинского вида?

– Палестинского вида? – переспросил Сол. – Нет, я никого не встречал, кроме молодой пары – белой девушки Эстер и ее приятеля Карла. Они там наверху проводят медовый месяц. Я старался не мешать. А что, какие-то террористы с Ближнего Востока?

– Похоже на то, – признал полицейский. – Разыскиваются негритянка и палестинец, а при них целый арсенал боеприпасов. Ничего не могу поделать, но вы говорите с акцентом, мистер…

– Гроцман, – подсказал он. – Сол Гроцман.

– Венгр?

– Поляк. Но я стал американским гражданином сразу после войны.

– Да, сэр. А эти цифры означают именно то, что я думаю?

Сол взглянул на свое запястье – рукава рубашки были закатаны.

– Татуировка нацистского концлагеря, – подтвердил он.

Патрульный медленно опустил голову.

– Никогда в жизни еще не видел ничего подобного. Мне очень не хочется вас задерживать, мистер Гроцман, но я должен задать вам еще один важный вопрос.

– Да?

Патрульный сделал шаг назад, снова положил руку на кобуру и еще раз оглядел машину:

– В какую сумму обходятся эти японские джипы? Сол рассмеялся:

– Моя жена считает, что в очень большую. Даже слишком. – Он кивнул и тронулся с места.

Они миновали Сан-Диего, свернули на восток к Юме, где припарковали «тойоту» и перекусили в «Макдоналдсе».

– Пора добывать новую машину, – заметил Сол, потягивая молочный коктейль. Иногда ему приходила в голову мысль о том, что бы сказала его кошерная бабушка, если бы увидела его.

– Уже? – удивилась Натали. – И мы будем учиться включать зажигание без ключа?

– Можешь попробовать, если хочешь, – улыбнулся Сол. – Но я бы предпочел более простой способ. – И он кивком головы указал на автомобильную стоянку на противоположной стороне улицы. – Мы можем позволить себе потратить тысяч тридцать долларов, которые уже прожигают дыру в моем чемодане.

– Хорошо, – согласилась Натали, – только давай что-нибудь с кондиционером. В ближайшие пару дней нам придется пробираться через пустыню.

Они выехали из Юмы в пикапе «шевроле», который был снабжен кондиционером, гидроусилителем и электроподъемником стекол. Сол дважды изумил продавца: сначала, когда осведомился, автоматическим ли способом выдвигаются пепельницы, а второй раз, когда без всякой торговли выложил наличными запрошенную сумму. Хорошо, что он не стал торговаться. Когда они вернулись к тому месту, где оставили «тойоту», группа смуглых ребятишек пыталась камнем разбить боковое стекло. Они со смехом кинулись врассыпную, показывая Солу и Натали непристойные жесты.

– Вот это да, – сказал Сол. – Интересно, что бы они сделали с пластиковой взрывчаткой и М-шестнадцать?

Натали укоризненно посмотрела на него:

– Ты не сказал, что захватил с собой автомат. Он поправил очки и оглянулся:

– Мы нуждаемся в большей безопасности, чем нам может предоставить этот район. Поехали.

«Тойоту» они перегнали к ближайшему торговому центру. Затем Сол вытащил из машины все вещи, вставил ключ в приборную панель и поднял стекла окон.

– Я не хочу, чтобы ее изуродовали, – пояснил он. – Достаточно того, что мы ее украли.

После первого дневного переезда они стали путешествовать по ночам, и Натали, всегда мечтавшая увидеть юго-запад Соединенных Штатов, могла любоваться лишь усеянным звездами небом над бесконечными одинаковыми шоссе, немыслимыми пустынными рассветами, окрашивавшими серый мир в розовые, оранжевые и пронзительно-синие тона, да слушать гудение кондиционеров в номерах крошечных мотелей, пропахших сигаретным дымом.

Сол погрузился в размышления, предоставив Натали вести машину. С каждым днем они останавливались все раньше, чтобы у него оставалось время на изучение досье и работу с аппаратурой. Ночь, предшествовавшую въезду в Техас, Сол провел в салоне машины. Он сидел, скрестив ноги, перед монитором компьютера и энцефалографом, подсоединенным к аккумулятору, который они приобрели в магазине радиотоваров в форте Ворте. Натали не решалась даже включить радио, чтобы не мешать ему.

– Видишь, самое главное – это тета-ритм, – задумчиво сказал Сол. – Это неопровержимый индикатор, точный указатель. Я не могу его генерировать в себе, но могу воспроизвести по петле обратной биологической связи, потому что мне известны его признаки. Приучив свой организм реагировать на этот первоначальный альфа-пик, я смогу запускать в себе механизм постгипнотической суггестии.

– И таким образом ты можешь противодействовать их… Способности? – спросила Натали.

Сол поправил очки и нахмурился.

– Нет, не совсем. Вряд ли это вообще возможно, если человек не обладает такими же способностями. Интересно было бы исследовать группу разных индивидуумов в контролируемом…

– Тогда какой в этом смысл? – в отчаянии воскликнула Натали.

– Это дает возможность… возможность, – повторил он, – создать своеобразную оповестительную систему в коре головного мозга. При соответствующей обработке и наличии обратной биосвязи, думаю, я смогу использовать феномен тета-ритма для запуска постгипнотической суггестии, чтобы воспроизвести все заученные мною сведения.

– Сведения? – переспросила Натали. – Ты имеешь в виду все это время, проведенное тобой в Яд-Вашеме и Доме сопротивления узников гетто?..

– Лохаме-Хагетаоте, – поправил Сол. – Да. Досье, переданные тебе Визенталем, фотографии, биографии, записи, которые я заучивал самопроизвольно в легком трансе…

– Но какой смысл разделять страдания всех этих людей, если против мозговых вампиров не существует никакой защиты? – спросила Натали.

– Представь себе проектор, действующий по принципу карусели. Оберст и остальные обладают способностью произвольно запускать эту нервную карусель, вставляя в нее собственные слайды, накладывая на смесь воспоминаний, страхов и предрасположенностей, которую мы называем личностью, свою организующую волю и суперэго. Я просто пытаюсь вставить в обойму большее количество слайдов.

– Но ты не уверен, окажется ли это действенным?

– Нет.

– И ты не думаешь, что это сработает в моем случае?

– Нечто подобное может произойти и с тобой, Натали, но эти сведения должны быть идеально подогнаны к твоей биографии, травматическому опыту, механизмам сочувствия. Я не могу с помощью гипноза генерировать в тебе необходимые… э-э… слайды.

– Но если это действует на тебя, тогда это сможет подействовать только на твоего оберста и больше ни на кого.

– Вероятно, да. Лишь он может иметь общий опыт с личностью, которую я создаю… пытаюсь создать… во время этих сеансов сочувствия.

– И по-настоящему это его не остановит, разве что смутит на несколько секунд, если вообще этот многомесячный труд и игры с энцефалографом что-либо значат?

– Верно.

Натали печально вздохнула и уставилась на бесконечное полотно дороги впереди, освещенное фарами.

– Зачем же ты потратил на это столько времени, Сол?

Он открыл досье. На снимке была молодая девушка с бледным лицом, испуганными глазами, в темном пальто и платке. В верхнем левом углу фотографии едва виднелись черные брюки и высокие сапоги солдата СС. Девушка как раз поворачивалась в сторону камеры, поэтому изображение получилось смазанным. В правой руке она держала маленький чемоданчик, а левой прижимала к груди самодельную потрепанную куклу. К фотографии было приложено полстраницы печатного текста на немецком языке.

– Даже если ничего не получится, это стоило потраченного времени, – тихо промолвил Сол Ласки. – Власть имущие получили свою долю внимания, хотя порой их власть и являлась чистым злом. Жертвы остались безликой массой, исчисляемой лишь голыми цифрами. Эти чудовища усеяли наше столетие братскими могилами своих жертв, но настало время, чтобы угнетенные обрели имена и лица… а также голоса. – Он выключил фонарик и откинулся назад. – Прости, моя логика начинает страдать от собственной одержимости.

– Теперь я стала понимать, что такое одержимость, – вздохнула Натали.

Сол посмотрел на ее лицо, слабо освещенное приборной панелью.

– Ты все еще намерена поступать в соответствии со своей логикой?

У Натали вырвался нервный смешок.

– Ничего другого мне не остается. Впрочем, чем ближе мы подъезжаем, тем страшнее мне становится.

– Мы можем сейчас свернуть к аэропорту и улететь в Израиль или Южную Америку.

– Нет, не можем, – сказала Натали.

– Да, ты права, – после небольшой паузы ответил он.

Они поменялись местами, и в течение нескольких часов машину вел Сол. Натали дремала. Ей снились глаза Роба Джентри, его испуганный, изумленный взгляд, когда лезвие распороло ему горло. Снилось, будто отец убеждает ее по телефону, что все это ошибка, что ничего не случилось и даже ее мать дома – живая и здоровая. Но вот она приезжает, а дом оказывается пустым, комнаты опутывает липкая паутина, а в раковине плавают какие-то темные сгустки. Потом Натали вдруг снова становится маленькой, бежит в слезах в комнату родителей, но отца там нет, а вместо мамы из затянутой паутиной постели поднимается совсем чужая женщина – вернее, разлагающийся труп с глазами Мелани Фуллер. И труп этот начинает дико хохотать…

Натали резко выдохнула и проснулась, сердце ее бешено колотилось в груди. Машина все так же мчалась по скоростной автостраде. Казалось, уже светало.

– Скоро утро? – спросила она.

– Нет, – ответил Сол усталым голосом, – еще нет. Когда они подъехали к старому югу, вдоль шоссе один за другим замелькали города – Джексон, Меридиан, Бирмингем, Атланта. В Августе они съехали на семьдесят восьмую дорогу, которая пересекала нижнюю часть Южной Каролины. Несмотря на темноту, Натали уже узнавала привычные пейзажи – Сен-Джордж, где она отдыхала в летнем лагере в тот год, когда умерла ее мать; Дорчестер, где они жили у сестры отца, пока та не скончалась от рака в 1976 году; Саммервилл, куда она ездила по воскресеньям фотографировать старые особняки; Чарлстон…

Они въехали в город на четвертую ночь своего путешествия, перед восходом солнца, в тот мертвый час, когда дух человеческий воистину пребывает в самом незащищенном состоянии. Знакомые места, где прошло детство Натали, казались ей чужими, бедные чистенькие кварталы выглядели призрачными, как размытые изображения на тусклом экране. Дом Натали стоял с темными окнами. На нем не висела табличка «Продается», у подъезда не было никаких машин. Она не имела представления, кто распоряжается теперь имуществом и собственностью после ее внезапного исчезновения. Натали взглянула на этот странно знакомый дом с маленьким крыльцом, на котором пять месяцев назад они с Солом и Робом обсуждали глупые выдумки о мозговых вампирах, и у нее не возникло ни малейшего желания войти внутрь. Она вспомнила о фотографиях отца и с удивлением обнаружила, что на глазах вдруг выступили слезы. Не сбавляя скорости, они проехали мимо.

– Мы можем не заглядывать сегодня в старые кварталы, – произнес Сол.

– Нет, поедем, – упрямо сказала Натали и свернула на восток, через мост в Старый город.

В доме Мелани Фуллер светилось одно-единственное окно на втором этаже, там, где находилась ее спальня. Свет был не электрический и не такой мягкий, как от свечи. Слабый зеленый огонь болезненно пульсировал, напоминая фосфоресцирующее свечение болота.

Натали крепко вцепилась в руль, чтобы сдержать охватившую ее дрожь.

– Ограду заменили на более высокую с двойными воротами, – заметил Сол. – Настоящая цитадель. Не хватает только башен с бойницами.

Не отрывая взгляда, Натали смотрела на сочившийся сквозь шторы и жалюзи зеленоватый свет.

– Но мы еще не знаем точно, она ли это, – сказал Сол. – Джек собрал свои сведения из косвенных источников, к тому же этой информации уже несколько недель.

– Это она, – уверенно произнесла Натали.

– Поехали. Мы устали. Надо найти место, где переночевать, а завтра необходимо пристроить куда-нибудь наше оборудование, чтобы оно было в полной безопасности.

Натали включила двигатель и медленно тронулась вниз по темной улице.

Они отыскали дешевый мотель на северной окраине города и проспали семь часов. Натали проснулась в полдень, испуганно вскочила, не осознавая, где находится, с одним лишь желанием выбраться из липкой паутины преследующих ее кошмаров, в которых к ней через разбитые окна тянулись чьи-то руки.

Оба чувствовали себя уставшими и раздраженными. Почти не разговаривая друг с другом, они купили копченую курицу и съели ее в парке у реки. День был жарким, солнце светило так же безжалостно, как лампы в операционной.

– Думаю, тебе не надо показываться днем, – сказал Сол. – Тебя могут узнать.

Натали пожала плечами:

– Они – вампиры, и мы скоро превратимся в обитателей тьмы. По-моему, не очень справедливо.

Прищурившись, Сол поглядел на противоположный берег реки.

– Я много думал о том пилоте и шерифе. Если бы я не заставил его выйти на связь с Хейнсом, пилот остался бы жив.

Натали кивнула.

– Да. Как и Хейнс.

– Понимаешь, тогда мне казалось, что если потребуется принести в жертву обоих – и шерифа, и пилота, я все равно сделаю это. Только чтобы добраться до агента.

– Он убил твоих родственников. И хотел уничтожить тебя, – напомнила Натали.

Сол покачал головой:

– Но ведь шериф и пилот не имели к этому никакого отношения. Неужели ты не понимаешь, к чему это ведет? В течение двадцати пяти лет я ненавидел, презирал палестинских террористов, которые слепо уничтожали невинных людей лишь потому, что у них не хватало сил на открытую борьбу. А теперь мы пользуемся той же самой тактикой, поскольку не способны по-иному противостоять этим чудовищам.

– Глупости! – возмутилась Натали, глядя на семейство из пяти человек, устроившее пикник у самой воды. Мать уговаривала малыша не подходить к берегу. – Ты же не подкладываешь динамит в самолеты и не обстреливаешь автобусы из автоматов. К тому же это не мы убили пилота, а Хейнс.

– Но мы явились причиной его гибели, – возразил Сол. – Представь себе, что все они – Барент, Хэрод, Фуллер, оберст – очутились на борту одного самолета, в котором летят еще сотни невинных граждан. У тебя бы возникло желание покончить со всеми ними одним взрывом?

– Нет. – Натали энергично тряхнула волосами.

– Подумай, – тихо продолжил Сол. – Эти вампиры повинны в гибели тысяч людей, и можно положить всему конец ценой еще пары сотен жизней и забыть об этом навсегда. Неужели оно того не стоит?

– Нет, – твердо повторила Натали. – Так не годится. Он кивнул:

– Ты права, так действительно не годится. Если мы начнем размышлять подобным образом, мы превратимся в таких же, как они. Но, лишив жизни пилота, мы уже встали на этот путь.

– Что ты пытаешься доказать, Сол? – гневно воскликнула она. – Мы обсуждали это в Иерусалиме, Тель-Авиве, Кесарии. Мы знали, на что идем. Ведь мой отец тоже был абсолютно невинной жертвой. Как и Роб, как Арон, Дебора и их дети, как Джек, как… – Она умолкла и попыталась успокоиться, глядя на воду. – Что ты пытаешься доказать? – снова спросила она уже другим тоном.

Сол встал:

– Я решил, что ты не будешь участвовать в следующей части нашего плана.

Натали резко повернулась и недоуменно уставилась на него:

– Ты сошел с ума! Это наша единственная возможность добраться до них!

– Глупости! – теперь уже воскликнул Сол. – Просто мы не смогли придумать ничего лучшего. Но мы придумаем. Мы слишком спешим.

– Слишком спешим! – громко повторила Натали, так что семейство у воды обернулось в их сторону. – Нас разыскивает ФБР и половина полиции страны, – уже тише произнесла она. – У нас есть единственный шанс, когда все эти сукины дети соберутся вместе. С каждым днем они становятся все более осмотрительными и все больше набираются сил, мы же слабеем и поддаемся страху. Нас осталось всего двое, и я доведена до такого состояния, что через неделю вообще ни на что не буду способна!.. А ты говоришь, слишком спешим. – Она понимала, что Сол хочет уберечь ее, но ведь они уже давно все обсудили.

– Согласен, – ответил Сол. – Однако этим человеком не обязательно должна быть ты.

– Конечно же, это должна быть я! Других вариантов у нас нет.

– Тогда мы заблуждались, – упрямо продолжал твердить Сол.

– Она вспомнит меня!

– Мы убедим ее, что к ней направили другого посланника.

– То есть тебя?

– Это вполне логично…

– Нет, не логично! – Натали чуть не плакала. – А как насчет всей этой кучи фактов, цифр, дат, смертей, географических названий, которые я заучивала, начиная со Дня святого Валентина?

– Это не имеет никакого значения, – не сдавался Сол. – Если она так безумна, как мы предполагаем, логика будет играть весьма незначительную роль. Если же она способна мыслить трезво, наших фактов все равно окажется недостаточно, и версия будет выглядеть слишком шаткой.

– Как же так! – воскликнула Натали. – Я пять месяцев готовилась, а теперь ты говоришь, что в этом нет никакой необходимости и все равно ничего не получится.

– Не совсем, – мягко произнес Сол. – Я говорю только, что нужно рассмотреть все возможные варианты, и в любом случае ты не тот человек, который должен заниматься этим.

Натали вздохнула:

– Хорошо. Ты не возражаешь, если мы отложим этот разговор до завтрашнего дня? Мы еще не пришли в себя после путешествия. Мне надо как следует выспаться.

– Согласен, – кивнул Сол и, взяв ее за руку, повел обратно к машине.

Они решили оплатить номера в мотеле за две недели вперед. Сол занес к себе аппаратуру и работал до девяти вечера, пока Натали не позвала его на обед, который она тем временем приготовила.

– Действует? – поинтересовалась она. Он покачал головой:

– Даже в самых простых случаях обратная биосвязь не всегда удается. У нас же случай не из простых. Я уверен: то, что я запомнил, может быть вызвано способом постгипнотической суггестии, но мне не удается установить механизм запуска. Воссоздать тета-ритм невозможно, и генерировать альфа-пик я тоже не могу.

– Неужели все напрасно? – вздохнула Натали.

– Пока да, – кивнул Сол.

– Может, ты отдохнешь?

– Позже. Попробую поработать еще несколько часов.

– Тогда я сделаю тебе кофе.

– Прекрасно, – улыбнулся он.

Натали подошла к стойке, включила кофейник и положила в каждую чашку по две ложки кофе, чтобы сделать его покрепче. Затем осторожно добавила в одну из чашек необходимую дозу фентиацина, который Сол дал ей в Калифорнии на случай, если потребуется усыпить Тони Хэрода.

Сделав первый глоток, Сол слегка поморщился.

– Ну, как? – спросила Натали, отпив из своей чашки.

– Крепкий. Как раз то, что нужно, – заверил он. – Ты лучше ложись. Я могу засидеться допоздна.

Она согласно кивнула, поцеловала Сола в щеку и ушла к себе.

Через полчаса Натали вернулась, уже переодетая в длинную юбку, темную блузку и свитер. Сол крепко спал в своем кресле с целой кипой досье на коленях. Она выключила компьютер и перенесла папки на стол, положив сверху короткую записку. Затем сняла с Сола очки и, накрыв его ноги пледом, нежно погладила по плечу. Он даже не шелохнулся.

Натали проверила, не осталось ли в машине чего-нибудь важного. Взрывчатка была сложена в шкафу ее комнаты, детонаторы хранились у Сола. Она вспомнила о ключе от номера и тоже отнесла его к себе в комнату. У нее не было с собой ни сумочки, ни документов, ничего из того, что могло бы дать о ней какие-либо сведения.

Внимательно следя за светофорами и не превышая лимита скорости, Натали направилась к Старому городу. Она оставила машину возле ресторана «У Генри», о чем сообщала Солу в записке, и пешком прошла несколько кварталов до дома Мелани Фуллер. Ночь была темной и влажной, тяжелая листва, казалось, смыкалась над головой, скрывая звезды и высасывая кислород.

Подойдя к нужному дому, Натали уже не колебалась. Высокие ворота были заперты, но на них висело украшенное орнаментом кольцо. Она постучала в ворота и замерла в ожидании.

Кроме зеленого сияния, лившегося из спальни Мелани Фуллер, в доме не горело ни одно окно. После ее стука свет по-прежнему не зажегся, но за воротами возникли две мужские фигуры. Тот, что был повыше, подошел ближе – здоровый толстяк с маленькими глазками, рассеянным взглядом и лицом умственно отсталого.

– Что вам нужно? – произнес он, выделяя каждое слово, как неисправный речевой синтезатор.

– Я хочу поговорить с Мелани, – громко сказала Натали. – Передайте, что к ней пришла Нина.

Целую минуту оба мужчины не шевелились. Было слышно, как в траве стрекочут кузнечики, с пальмы, укрывавшей своими побегами эркер старинного дома, слетела ночная птица, громко хлопая крыльями. Где-то в соседнем квартале завыла сирена и смолкла. Усилием воли Натали заставляла себя стоять прямо, хотя колени у нее подгибались от ужаса.

Наконец здоровяк сказал:

– Войдите. – Повернув ключ, он открыл ворота и втащил Натали за руку во двор.

В доме отворилась парадная дверь, но в темноте Натали ничего не могла различить. В сопровождении двух мужчин, один из которых продолжал крепко держать ее за руку, она вошла в дом.

Глава 54

Мелани

Она сказала, что ее прислала Нина.

В первое мгновение я так испугалась, что полностью погрузилась в себя и даже попыталась сползти с кровати, волоча за собой омертвевшую часть тела, которая превратилась в ненужный кусок мяса и костей. Закачались стойки капельниц, иглы вылетели из вен. На целую минуту я потеряла контроль над всеми – Говардом, Нэнси, Калли, доктором, сестрами и негром, по-прежнему стоявшим в темноте с мясницким тесаком в руках, но затем расслабилась и позволила своему телу снова замереть. Ко мне вернулось самообладание.

Сначала я решила, что Калли, Говард и цветной парень должны прикончить ее во дворе, а потом водой из фонтана смыть с кирпичей все следы. Говард отнесет ее за гараж, завернет останки в душевую занавеску, чтобы не испачкать обивку «кадиллака» доктора Хартмана, а у Калли не займет и пяти минут доехать до свалки.

Но мне еще не все было известно. Если ее прислала Нина, мне нужно узнать кое-что. Если же это не Нина, то, прежде чем избавиться от нее, необходимо выяснить, кто ее прислал.

Калли и Говард провели девушку в дом. Доктор Хартман, сестра Олдсмит, Нэнси и мисс Сьюэлл собрались в гостиной, а Марвин остался стоять на страже. Джастин был рядом со мной.

Негритянка, заявившая, что она от Нины, окинула взглядом мое «семейство».

– Здесь темно, – произнесла она странным тонким голосом.

В последнее время я редко пользовалась электрическим светом. Я настолько хорошо знала дом, что могла передвигаться по нему с завязанными глазами, члены же моей «семьи» также не нуждались в электричестве, кроме тех случаев, когда ухаживали за мной, да и тогда им хватало приятного мягкого сияния, исходившего от медицинской аппаратуры.

Если эта цветная девица говорила от лица Нины, то мне казалось странным, что Нина все еще не привыкла к темноте. Ведь в гробу у нее было всегда темно. Но если девица лгала, вскоре ей тоже придется свыкнуться с темнотой…

– Что вам угодно, мисс? – от меня обратился к ней доктор Хартман.

Негритянка облизала пересохшие губы. Калли усадил ее на диван. Члены моей «семьи» остались стоять. Слабые лучи света выхватывали то чье-то лицо, то руку, но в основном мы должны были казаться ей одной сплошной темной массой.

– Я пришла поговорить с тобой, Мелани, – ответила она. Голос ее дрогнул, чего я прежде у Нины не замечала.

– Здесь нет никого с таким именем, – произнес доктор Хартман из темноты.

Девушка рассмеялась. Может, мне только послышался в ее голосе хрипловатый смешок Нины? От этой мысли по моему телу пробежал озноб.

– Я знаю, что ты здесь, – сказала она. – Точно так же, как я знала, где отыскать тебя в Филадельфии.

Как она меня нашла? Я заставила Калли положить свои огромные руки на спинку дивана позади негритянки.

– Мы не понимаем, о чем вы говорите, мисс, – произнес Говард.

Девушка покачала головой. Зачем Нине понадобилось использовать негритянку? Я не могла этого понять.

– Мелани, я знаю, что ты здесь. Я знаю, что ты нездорова. Я пришла предупредить тебя, – замогильным голосом медленно проговорила она.

Предупредить меня? О чем? Шепотки в Ропщущей Обители предупреждали меня, но она не была их частью. Она появилась позже, когда все пошло из рук вон плохо. Да и не она нашла меня, а я ее! Винсент поймал ее и привел ко мне.

А она убила Винсента.

Даже если она была посланницей Нины, лучше всего избавиться от нее. Тогда Нина, возможно, поймет, что со мной шутки плохи, что я не позволю безнаказанно уничтожать своих пешек.

Марвин продолжал стоять в темном дворе, держа длинный нож, который мисс Сьюэлл оставила на столе для разделки мяса. Лучше это сделать за пределами дома. Не надо будет потом тревожиться о пятнах на ковре и паркете.

– Мисс, – заставила я произнести доктора Хартмана, – боюсь, никто из нас не понимает, о чем вы говорите. Здесь нет никого по имени Мелани. Сейчас Калли вас проводит.

– Постойте! – вскричала девица, когда Калли взял ее под руку и развернул в сторону двери. – Подождите минуту! – Голос ее даже отдаленно не напоминал неторопливое щебетание Нины.

– До свидания, – хором произнесли все пятеро. Цветной парень стоял сразу за фонтаном. Я уже много недель не получала подпитки.

Негритянка пыталась вырваться из рук Калли, пока он тащил ее к двери.

– Вилли жив! – крикнула вдруг она.

Я заставила Калли остановиться. Все замерли. Еще через мгновение доктор Хартман спросил:

– Что такое?

Девица бросила на всех высокомерный, пренебрежительный взгляд.

– Вилли жив, – спокойно повторила она.

– Объяснитесь, – попросил Говард. Она покачала головой:

– Мелани, я буду разговаривать только с тобой. Если ты убьешь эту посланницу, ты больше не услышишь меня. Пусть те, кто пытался уничтожить Вилли, а теперь собираются покончить с тобой, делают свое дело. – Она отвернулась и уставилась в угол, потеряв всякий интерес и не обращая внимания на огромную лапу Калли, крепко сжимавшую ее руку. Она напоминала какой-то механизм, который внезапно отключили.

Оставшись наверху одна, если не считать общества маленького Джастина, я пребывала в нерешительности. У меня болела голова. Все это казалось каким-то дурным сном. Я хотела, чтобы она ушла и оставила меня в покое. Нина мертва. Вилли тоже мертв.

Калли снова проводил ее к дивану и усадил. Мы все не спускали с нее глаз.

Я подумала, не использовать ли мне ее? Бывает – и довольно часто, что в момент перемещения в чужое сознание, в мгновение овладения им, соразделяются не только чувственные ощущения, но и поток поверхностных мыслей. Если девушку использовала Нина, мне не удастся уничтожить ее обработку, но я смогу ощутить присутствие самой Нины. Если же за ней стоит не Нина, я сумею уловить истинный мотив ее поступков.

– Мелани сейчас спустится, – произнес Говард, и, пока она переваривала сообщение – не знаю, со страхом или удовлетворением, я проскользнула в ее сознание.

Я не встретила никаких препятствий. Полнейшее отсутствие противодействия привело к тому, что я мысленно чуть не провалилась вперед, как человек, пытающийся в темноте опереться на спинку кресла или туалетный столик, которых вдруг не оказывается на месте. Контакт был кратким. Я уловила поток поднимающейся паники, слабый протест «только не это», часто встречающийся у людей, которых уже использовали, но которые не были как следует обработаны, и еще целый вихрь мыслей, с трепетом разбегающихся в темноте, как мелкие животные. Никаких связных фраз в ее сознании не было. Мелькнул обрывок какого-то видения – старинный каменный мост, нагретый солнцем, переброшенный через море песчаных дюн, и тени от его опор. Мне это ни о чем не говорило. Я никак не могла связать это с воспоминаниями Нины, хотя после войны мы так долго были в разлуке, что я плохо знала, где, когда и с кем она проводила время.

Я оставила мозг негритянки. Мне было неинтересно пребывать в ее сознании. Там не было никакой информации. Непонятно…

Девица дернулась и выпрямилась. Это Нина возобновляла свой контроль над ней или самозванка пыталась вернуть себе самообладание?

– Больше не делай этого, Мелани, – произнесла она властным тоном, который впервые чем-то напомнил мне Нину Дрейтон. Ее манеру приказывать.

В гостиную вошел Джастин со свечой. Пламя освещало лицо шестилетнего ребенка снизу, и каким-то образом игра света делала его глаза очень старыми.

Негритянка посмотрела на него, как норовистая лошадь, вдруг заприметившая змею.

– Здравствуй, Нина, – сказал мальчик моим голосом, ставя свечу на чайный столик.

Девица моргнула.

– Здравствуй, Мелани. А ты разве не хочешь поздороваться со мной лично?

– Я не расположена в данный момент. Возможно, я спущусь, когда ты сама придешь ко мне.

На губах девушки мелькнула слабая улыбка.

– Мне будет несколько сложно сделать это.

Все завертелось у меня перед глазами, в течение нескольких секунд я была способна лишь на то, чтобы сохранять контроль над своими людьми. А что, если Нина не умерла? Что, если она была всего лишь ранена?

Но я же видела дыру у нее во лбу! Ее голубые глаза вылезли из орбит!

Может, патроны были старыми? Пуля врезалась в череп, но не вошла в него, вызвав в мозгу повреждений не больше, чем у меня мое кровоизлияние?

Газеты сообщили, что она умерла. Я сама видела ее имя в списке жертв.

Впрочем, ведь там присутствовало и мое имя.

Рядом с постелью загудел один из мониторов, предупреждая о чрезмерной нагрузке на мой организм. Усилием воли я умерила одышку и сердцебиение. Гудки прекратились.

Выражение лица Джастина за эти несколько секунд не изменилось и в трепещущем пламени свечи по-прежнему напоминало лик бесенка. Он уселся в кожаное кресло, которое так любил мой папа, и скрестил ноги на сиденье.

– Расскажи мне о Вилли, – попросила я через него.

– Он жив, – ответила негритянка.

– Этого не может быть. Его самолет разбился, и все пассажиры погибли.

– Все, за исключением Вилли и двух его помощников, – усмехнулась она. – Они покинули самолет до того, как он взлетел.

– Зачем же ты обрушилась на меня, если знала, что твой замысел с Вилли провалился? – вырвалось у меня.

– Я не имею к самолету отношения, – призналась она после паузы.

У меня началась бешеная тахикардия, так что осциллограф залил комнату пульсирующим ярким светом.

– Кто же это сделал?

– Другие, – равнодушным тоном отозвалась она.

– Кто они?

Девица глубоко вздохнула.

– Есть группа лиц, обладающих нашей силой. Тайная группировка…

– Нашей силой? – перебила ее я. – Ты имеешь в виду Способность?

– Да.

– Глупости. Мы никогда не встречали кого-либо даже с намеком на Способность. – Я заставила Калли поднять в темноте руки. Ее худенькая прямая шейка торчала из ворота темного свитера. Калли мог переломить ее запросто, как сухую ветку.

– А эти люди обладают ею, – уверенно произнесла негритянка. – Они пытались убить Вилли. Они пытались убить тебя. Неужели ты не задумалась, кто устроил все это в Джермантауне? Стрельба? Свалившийся в реку вертолет?

Откуда Нина может знать? Откуда вообще кто-то может знать?

– Ты вполне могла быть одной из них, – уклончиво ответила я.

Девица невозмутимо кивнула:

– Да, но в таком случае разве я стала бы предупреждать тебя? Я пыталась сделать это в Джермантауне, но ты не захотела слушать.

Я попробовала вспомнить. Предупреждала ли негритянка меня о чем-нибудь? Шепотки тогда уже звучали очень громко, и сосредоточиться было трудно.

– Ты и шериф приходили, чтобы убить меня, – возразила я.

– Нет. – Голова девушки медленно шевельнулась, как у заржавевшей марионетки. Нинина компаньонка Баррет Крамер двигалась именно так. – Шерифа прислал Вилли. Он тоже хотел предупредить тебя.

– А кто эти другие? – осведомилась я.

– Известные люди, очень могущественные. Барент, Кеплер, Саттер, Хэрод…

– Мне эти имена ничего не говорят. – Я вдруг поймала себя на том, что визжу голосом шестилетнего Джастина. – Ты лжешь! Ты не Нина! Ты умерла! Откуда ты знаешь про этих людей?

Девица помедлила, словно прикидывая, говорить или нет.

– Я познакомилась кое с кем из них в Нью-Йорке, – наконец ответила она. – И они уговорили меня сделать то, что я сделала.

Наступила такая мертвая и продолжительная тишина, что через все свои восемь источников я могла слышать, как на карнизе эркера воркуют голуби. Мисс Сьюэлл бесшумно удалилась на кухню и теперь стояла в тени дверного проема, держа тесак в складках бежевой юбки. Капли переступил с ноги на ногу, и я ощутила отголосок обостренной готовности Винсента в его кровожадном нетерпении.

– Они убедили тебя уничтожить меня, – сказала я, – и пообещали расправиться с Вилли, пока ты занимаешься мною?

– Да, – ответила она.

– Но им так же ничего не удалось, как и тебе.

– Да.

– Зачем ты рассказываешь мне это, Нина? – поинтересовалась я. – Ведь этим ты только вызываешь еще большую ненависть к себе.

– Они обманули меня, – тихо прошептала девушка. – Когда ты явилась, они бросили меня. И я хочу покончить с ними.

Я заставила Джастина чуть склониться вперед.

– Поговори со мной, Нина, – попросила я тихо. – Расскажи мне о нашей юности.

Она покачала головой:

– На это нет времени, Мелани.

Я улыбнулась, чувствуя, как слюна увлажнила молочные зубы Джастина.

– Где мы познакомились, Нина? На чьем балу мы впервые сравнили свои карточки с ангажементами?

Негритянка слегка задрожала и поднесла ко лбу руку:

– Моя память, Мелани… После травмы образовались провалы…

– По-моему, несколько секунд назад они тебя не тревожили, – ехидно заметила я. – Кто ездил с нами на пикники на остров Дэниел, Нина, милая? Неужели ты не помнишь его? Наших кавалеров в то далекое-далекое лето?

Девица качнулась, не отводя руку от виска:

– Мелани, прошу тебя, я вспоминаю, а потом забываю… боль…

Мисс Сьюэлл подошла к ней сзади. Ее сестринские туфли на резиновой подошве не издавали ни малейшего шума.

– Кого мы выбрали первым для нашей Игры в то лето в Бад Ишле? – осведомилась я лишь для того, чтобы дать возможность мисс Сьюэлл сделать два последних шага. Я знала, что цветная самозванка не сможет ответить на эти вопросы. Посмотрим, сможет ли она изображать Нину, когда голова ее скатится на пол. Может, Джастину будет интересно поиграть с таким «футбольным мячом»?

– Первой была танцовщица из Берлина, – вдруг сказала негритянка, – по фамилии Майер, кажется. Подробностей я не помню, но мы, как всегда, обратили на нее внимание, когда сидели в кафе «Зайнер».

– Что? – ошарашенно воскликнула я.

– А на следующий день… нет, это было через два дня, в среду… такой смешной мороженщик. Мы оставили его труп в морозильной камере на железном крюке… Мелани, мне больно. Я то вспоминаю, то забываю! – Девушка начала плакать.

Джастин сполз с кресла, обошел чайный столик и похлопал ее по плечу.

– Нина, – прошептала я. – Прости меня. Прости. Мисс Сьюэлл приготовила чай и подала его в моем лучшем веджвудском фарфоре. Калли принес свечи. Доктор Хартман и сестра Олдсмит поднялись наверх проведать меня, в то время как Говард, Нэнси и остальные устроились в гостиной. Негр остался стоять у парадной двери.

– А где же Вилли? – спросила я через Джастина. – Как он?

– С ним все в порядке, – ответила Нина, – но я не знаю точно, где он. Ему, бедняге, приходится скрываться.

– От этих людей, которых ты упомянула?

– Да.

– Почему они желают нам зла, Нина, милая?

– Они боятся нас, Мелани.

– Почему? Мы же не сделали им ничего дурного.

– Они боятся этой нашей… нашей Способности. И еще того, что могут быть разоблачены из-за… эксцессов Вилли.

Маленький Джастин кивнул:

– Вилли тоже знал о них?

– Да, – ответила Нина. – Сначала он хотел вступить в их… в их клуб. Теперь он просто хочет остаться в живых.

– Клуб? – переспросила я.

– У них есть что-то вроде тайной организации, – пояснила Нина. – Место, где они встречаются каждый год и охотятся на заранее выбранных жертв…

– Я понимаю, почему Вилли хотел присоединиться к ним… А сейчас мы можем ему доверять?

– Думаю, да, – ответила негритянка после паузы. – Как бы там ни было, нам троим, из соображений самозащиты, лучше держаться вместе, пока эта угроза не миновала.

– Расскажи мне подробнее об этих людях, – попросила я.

– В следующий раз, Мелани. Я… быстро устаю… Джастин расплылся в своей самой ангельской улыбке:

– Нина, милая, расскажи мне, где ты сейчас. Позволь, я приду к тебе, помогу.

Девица улыбнулась, но промолчала.

– Ну ладно. Не хочешь – не говори. Скажи, я еще увижусь с Вилли?

– Возможно, – ответила Нина. – Но даже если не увидишься, мы должны действовать с ним заодно до назначенного времени.

– Назначенного времени?

– Через месяц. На острове. – Она снова провела рукой по лбу, и я увидела, что рука ее дрожит. Да, она была измождена. Наверное, Нине приходилось тратить много сил на то, чтобы заставлять ее двигаться и говорить. Я вдруг представила себе Нинин труп, гниющий во мраке могилы, и Джастин вздрогнул.

– Расскажи мне об этой встрече. Об острове, – попросила я.

– Потом, – ответила Нина. – Мы еще встретимся и обсудим с тобой, что нужно делать… Как ты можешь помочь нам всем. А теперь мне пора идти.

– Хорошо. – Мой детский голосок не смог скрыть чисто детского разочарования, которое я ощущала.

Нинина негритянка встала, медленно подошла к креслу, где сидел Джастин, и поцеловала его, то есть меня, в щеку. Как часто Нина награждала меня этим иудиным поцелуем, прежде чем предать! Я вспомнила нашу последнюю встречу.

– До свидания, Мелани, – прошептала она.

– До свидания, Нина, дорогая, – улыбнулась я в ответ.

Глядя по сторонам, словно опасаясь, что Калли или мисс Сьюэлл остановят ее, она пошла к двери. Мы все сидели, ангельски улыбаясь при свете свечей, держа чайные чашки на коленях.

– Нина! – окликнула я ее, когда она приблизилась к двери.

Она медленно обернулась, и я почему-то вспомнила кота Энн Бишоп, его загнанный вид, когда Винсент наконец настиг его в углу спальни.

– Да, дорогая?

– Все-таки зачем ты прислала ко мне эту черномазую?

Девица загадочно улыбнулась:

– Мелани, а разве ты никогда не использовала цветных для разных поручений?

Я кивнула, и она вышла.

Марвин с мясницким тесаком еще глубже вжался в куст за дверью и проводил девушку пытливым взглядом. Калли пришлось выйти, чтобы открыть ворота.

Она свернула налево и медленно двинулась по темной улице.

Я отправила негра за ней. А еще через минуту Калли присоединился к ним.

Глава 55

Чарлстон

Вторник, 5 мая 1981 г.

Натали заставила себя пройти один квартал спокойным шагом. Свернув за угол и потеряв из виду дом Фуллер, она поняла, что стоит перед выбором: либо дать своим коленям согнуться, либо бежать.

Она побежала. Миновав первый квартал со спринтерской скоростью, она обернулась и в свете фар выворачивавшей машины увидела метнувшуюся темную фигуру. Юноша показался ей странно знакомым, но на таком расстоянии рассмотреть лицо было невозможно. Зато блеснувший в его руке нож она увидела. Из-за угла показалась еще одна, более крупная фигура. Натали пробежала следующий квартал к югу и снова свернула на восток. Она уже задыхалась, под ребрами кололо и жгло, но она не обращала внимания на боль.

Улица, где она оставила машину, была освещена ярче, хотя рестораны и магазины уже закрылись, а пешеходы исчезли. Натали рванула на себя дверцу и запрыгнула на водительское сиденье. На мгновение ее охватила еще большая паника, когда она обнаружила, что ключи в зажигании отсутствуют, а при ней нет сумочки. Но почти сразу же она вспомнила, что положила их под сиденье, чтобы их мог найти Сол, когда придет за машиной. Едва она наклонилась за ключами, как противоположная дверь распахнулась, и в машину ввалился мужчина.

Натали, пытаясь сдержать крик, резко выпрямилась и подняла сжатые кулаки.

– Это я, – сказал Сол, поправляя очки. – С тобой все в порядке?

– О господи, – выдохнула Натали. Она нащупала ключи, и машина с ревом тронулась с места.

За их спинами от кустарника отделилась тень и бросилась вдогонку.

– Держись! – крикнула Натали, выехав на середину улицы и нажимая на газ.

Свет фар на мгновение выхватил фигуру чернокожего парня, прежде чем тот отскочил в сторону.

– Ты видел, кто это? – спросила она.

– Марвин Гейл. – Сол ухватился за приборную доску. – Сверни-ка здесь.

– Что он тут делает? – удивилась Натали.

– Не знаю, – ответил Сол. – Сбавь скорость. Нас никто не преследует.

Они выехали на шоссе, ведущее к северу. Натали поймала себя на том, что плачет и смеется одновременно, и затрясла головой, пытаясь успокоиться.

– О господи, получилось, Сол! А я даже никогда не играла в самодеятельности. Просто не могу поверить! – Она попробовала улыбнуться, но вместо этого из глаз хлынули слезы.

Сол сжал ее плечо, и она впервые посмотрела на него. На какое-то ужасное мгновение ей показалось, что Мелани Фуллер все же удалось перехитрить их, что старая ведьма каким-то образом узнала об их планах и завладела Солом…

От его прикосновения Натали вся сжалась. Он бросил на нее недоуменный взгляд и покачал головой:

– Все в порядке, Натали. Я проснулся, обнаружил твою записку и добрался на такси до кафе…

– Фентиацин, – прошептала она, не зная, куда смотреть – на Сола или на дорогу.

– Я не допил кофе, – ответил он. – Оказался слишком горьким. К тому же ты взяла дозу, нужную для Энтони Хэрода. А он маленький мужчина.

Натали посмотрела на Сола. Какая-то часть сознания убеждала ее в том, что она сошла с ума.

– Ладно, – усмехнулся он. – Мы согласились, что эти… штуки… влияют на память. Я собирался расспросить тебя, но можем начать и с меня. Описать ферму Давида в Кесарии? Рестораны, в которых мы бывали в Иерусалиме? Наставления Джека Коуэна?

– Да нет же, – отмахнулась Натали. – Все нормально, раз ты не допил кофе.

Она вытерла рукавом слезы и рассмеялась:

– Сол, это было ужасно. Какое-то умственно отсталое чудовище и другой зомби отвели меня в гостиную, где стояли еще с полдюжины таких же в полной темноте. Они выглядели как трупы – у одной женщины белое платье было застегнуто не на те пуговицы, а рот не закрывался. Я просто не могла думать, мне казалось, что мой голос вот-вот перестанет слушаться меня. А потом, когда вошло это маленькое… существо со свечой, стало еще хуже, чем в Ропщущей Обители. Такого я даже представить себе не могла! У ребенка был ее взгляд – безумный, неотрывный. Я никогда не верила ни в бесов, ни в Сатану, но это существо было прямо из Данте или какого-нибудь кошмара Иеронима Босха. Она продолжала задавать мне вопросы через него, а я никак не могла ответить. Я знала, что женщина, одетая в платье медсестры, собирается что-то сделать за моей спиной, но тут Мелани, то есть этот бесенок, упомянула Бад Ишль, и у меня что-то щелкнуло в мозгу. Я вспомнила материалы, собранные Визенталем, вспомнила танцовщицу из Берлина, Берту Майер, а потом все пошло легко. Только я боялась, что она снова спросит о более ранних годах, но она не спросила. Сол, по-моему, мы убедили ее. Но мне было так страшно… – Натали умолкла, еле переводя дыхание.

– Притормози здесь, – сказал Сол, указав на пустую стоянку.

Натали остановила машину и откинулась назад, пытаясь успокоиться. Сол наклонился, взял ее лицо в ладони и поцеловал – сначала в левую щеку, потом в правую.

– Милая моя, более отважного человека я еще не встречал в своей жизни. Если бы у меня была дочь, я бы хотел, чтобы она походила на тебя.

Натали всхлипнула:

– Сол, нам надо спешить обратно в мотель и включить энцефалограф, как мы планировали. Ты должен обо всем меня спросить. Она прикасалась ко мне, я это чувствовала… Это было хуже, чем тогда с Хэродом… такое ледяное прикосновение, холодное и скользкое, как… как из могилы.

Он кивнул:

– Наоборот, она уверена, что это ты из могилы. И нам остается только надеяться, что она побоится еще одного столкновения с Ниной и не будет пытаться отнять тебя у своей предполагаемой соперницы. Если бы она собиралась применить к тебе свою силу, то, следуя логике, она скорее сделала бы это, пока вы общались.

– Способность, – поправила Натали. – Так она это называет, и я даже различаю ее особое отношение к этому слову, когда она произносит его. – Девушка испуганно оглянулась. – Сол, надо вернуться в мотель и провести исследование моего мозга, как мы и планировали. Ты должен расспросить меня обо всем и убедиться… что я помню. Он слабо рассмеялся:

– Хорошо, мы включим энцефалограф, пока ты будешь спать, но задавать тебе вопросы нет никакой необходимости. Твой маленький монолог здесь, в машине, вполне убедил меня, что ты именно та, кем была всегда, – то есть очень отважная и красивая девушка. Пересаживайся на мое место, а я сяду за руль.

Пока они ехали к мотелю, Натали думала об отце – вспоминала тихие вечера в лаборатории или за обедом. Однажды она распорола ногу ржавой железякой за гаражом Тома Пайпера и прибежала к дому, а отец, бросив машинку для стрижки газонов, кинулся ей навстречу, с ужасом глядя на ногу и пропитанный кровью носок. Но Натали не плакала, и он, подняв ее на руки и неся в дом, все время повторял: «Моя отважная девочка, моя отважная девочка».

И она стала отважной. Натали закрыла глаза.

– Это начало, – произнес Сол. – Несомненное начало их конца.

Не открывая глаз и чувствуя, как успокаивается ее сердцебиение, Натали задремала, продолжая думать об отце.

Глава 56

Мелани

При свете дня поверить в то, что со мной связывалась Нина, оказалось труднее. Моей первой реакцией была тревога и чувство незащищенности, вызванные тем, что я обнаружена. Но эти ощущения скоро прошли, сменившись уверенностью и возрожденной энергией. Кого бы ни представляла эта девица, она заставила меня снова думать о будущем.

В среду, кажется, это было пятого мая, негритянка не пришла, поэтому я предприняла самостоятельные действия. Доктор Хартман обошел больницы под предлогом поисков места, куда меня могли бы госпитализировать, на самом же деле он проверял, нет ли там больных, похожих на Нину. Помня о моем пребывании в больнице Филадельфии, доктор Хартман не обращался к медицинскому персоналу или администраторам, а под видом проверки больничного оборудования сам работал с компьютерами, медицинскими картами и историями болезней в хирургических отделениях.

Поиски продолжались до пятницы, и за это время никаких сведений ни о Нине, ни о негритянке не поступало. К выходным доктор Хартман обошел все больницы, дома для престарелых и медицинские центры, предназначенные для длительного содержания больных. Он также заглянул в окружной морг, где его заверили, что тело мисс Дрейтон было выдано и кремировано наследниками. Но это лишь подтверждало возможность того, что она жива… или что ее тело похищено… Когда я бегло прошлась по сознаниям служителей морга, я обнаружила одного глуповатого человека среднего возраста по фамилии Тоуб, с безошибочными признаками того, что его использовали, о чем после ему велено было забыть.

Калли начал обходить чарлстонские кладбища в поисках могилы годичной давности, в которой могло бы находиться тело Нины. Семья Хокинсов происходила из Бостона, поэтому, когда обследование чарлстонских кладбищ ничего не дало, я отправила Нэнси на север – мне не хотелось, чтобы Калли покидал дом на столь длительное время, – и она отыскала семейную усыпальницу. В пятницу после полуночи, с заступом и ломом, купленными в Кембридже, она произвела тщательные раскопки. Хокинсов было в изобилии – всего одиннадцать тел, из них девять взрослых, но все они выглядели так, будто пролежали здесь уже по меньшей мере полстолетия. Глазами мисс Сьюэлл я осмотрела проломленный череп, принадлежавший, очевидно, Нининому отцу. Я разглядела золотые зубы, по поводу которых он любил шутить, и в сотый раз задумалась: неужели это Нина толкнула его под колеса троллейбуса в 1921 году за то, что он не позволил ей купить синий автомобиль, на который она в то лето положила глаз?

В могилах были лишь кости, прах и давно сгнившие останки похоронных убранств, и все же, чтобы быть абсолютно уверенной, я заставила мисс Сьюэлл вскрыть все черепа и заглянуть внутрь. Кроме серой пыли и насекомых, ничего обнаружить не удалось. Нина в склепе не пряталась.

Какими бы бесплодными ни были эти поиски, я радовалась тому, что размышляю вполне здраво. Долгие месяцы болезни расслабили меня, притупили обычную остроту восприятия, но теперь я чувствовала возвращение былой мощи.

Мне следовало догадаться, что Нина не захочет быть похороненной вместе со своей семьей. Она не любила своих родителей и ненавидела единственную сестру, которая умерла в юности. Нет, если Нина была действительно мертва, ее скорее можно найти в каком-нибудь недавно купленном особняке, может, даже здесь, в Чарлстоне, возлежащей на роскошной постели, прелестно одетой и каждый день заново подкрашенной, в окружении целого некрополя прислужников мертвых. Признаюсь, я заставила сестру Олдсмит надеть лучшее шелковое платье и отправила ее завтракать в «Мансарду», но никаких признаков Нининого присутствия там тоже не оказалось. Ведь хотя чувство юмора у нее было таким же изящным, как у меня, она была не настолько глупа, чтобы вернуться туда.

Мне не хотелось, чтобы складывалось впечатление, будто я всю неделю занималась бесплодными поисками, возможно, не существовавшей Нины. Я предприняла и чисто практические меры предосторожности. Говард улетел в среду во Францию и начал подготавливать мой будущий переезд туда. Дом находился в том же состоянии, в каком я оставила его восемнадцать лет назад. В сейфе в Тулоне хранился мой французский паспорт, положенный туда мистером Торном лишь тремя годами раньше.

То, что я могла воспринимать Говарда, находящегося на расстоянии более двух тысяч миль, свидетельствовало о моей несоизмеримо возросшей Способности. Раньше на далекие расстояния я отправляла только идеально обработанных пешек, таких как мистер Торн, и они действовали по заранее отработанному плану и не нуждались в моем непосредственном руководстве.

Разглядывая глазами Говарда поросшие лесом холмы южной Франции, сады и рыжие прямоугольники крыш в долине неподалеку от моего дома, я недоумевала, почему отъезд из Америки казался мне таким сложным.

Он вернулся в субботу вечером. Все было готово к тому, чтобы Говард, Нэнси, Джастин и мать Нэнси – инвалид в течение часа могли покинуть страну. Калли и остальные должны были выехать позднее в том случае, если не возникнет необходимости прикрытия. Я не собиралась лишаться своего личного медицинского персонала, но если бы дело дошло до этого, во Франции тоже имелись превосходные врачи и сестры.

Однако когда путь к отступлению был подготовлен, я засомневалась, хочу ли я этого. Мысль о встрече с Вилли и Ниной не была лишена приятности. Эти месяцы блужданий, боли и одиночества становились еще более тягостными от ощущения незавершенности дел. Полгода назад Нинин звонок в аэропорту Атланты поверг меня в бегство, зато реальное появление представительницы Нины – если она была тем, за кого себя выдавала, – оказалось не таким уж пугающим.

Я решила, что, так или иначе, добьюсь правды.

Во вторник сестра Олдсмит пошла в публичную библиотеку и отыскала все упоминания имен, названных негритянкой. Она нашла несколько журнальных публикаций и недавно вышедшую книгу о таинственном миллионере К. Арнольде Баренте, заметки о Чарлзе Колбене в статьях, посвященных политике Вашингтона, и пару книг об астрономе по имени Кеплер. Но, вероятно, это был не тот человек, так как он уже несколько веков находился в могиле – ссылок же на другие имена не было. Эти книги и статьи ни в чем меня не убедили. Если девицу прислала не Нина, то она почти наверняка лгала. Если же все-таки это Нина, я тоже допускала, что она могла лгать. Нина не нуждалась в провокации со стороны других, обладающих Способностью, чтобы провоцировать меня.

«Могла ли смерть сделать Нину безумной?» – размышляла я.

В субботу я позаботилась о последней детали. Доктор Хартман договорился с миссис Ходжес и ее зятем о покупке соседнего дома. Я знала, где она живет. Я также знала, что в субботу утром она ездит одна на рынок в Старый город за свежими овощами, которые были для нее своеобразным фетишем.

Калли остановился рядом с машиной дочери миссис Ходжес и дождался, пока старуха выйдет с рынка. Как только она появилась с полными сумками в руках, он подошел и сказал:

– Позвольте, я помогу вам.

– Спасибо, я сама… – начала было миссис Ходжес, но Калли забрал у нее одну сумку, крепко взял за руку и повел к «кадиллаку» доктора Хартмана. Подойдя к машине, он открыл дверь и затолкал ее на переднее сиденье, как выведенный из себя родитель толкает ребенка.

Миссис Ходжес сделала попытку открыть запертую дверь и выбраться, но Калли скользнул на водительское место и своей огромной рукой, в которой помещалась вся голова глупой старухи, сжал ее лицо. Она тяжело привалилась к двери. Калли, удостоверившись, что она дышит, повез ее домой, включив пленку с записью Моцарта и неумело подпевая.

В воскресенье десятого мая, вскоре после полудня, в ворота вновь постучала посланница Нины.

Я отправила Говарда и Калли, чтобы ей открыли. На этот раз я была готова к ее приходу.

Глава 57

Остров Долменн

Суббота, 9 мая 1981 г.

Натали и Сол вылетели из Чарлстона в половине восьмого утра. Впервые за четыре дня Натали сняла с себя телеметрическое оборудование энцефалографа и чувствовала себя странно обнаженной и в то же время свободной, словно она действительно вышла из карантина.

Маленькая «Сессна-180», поднявшись в воздух, пролетела над портом и повернула навстречу восходящему солнцу. Внизу показались голубовато-зеленые волны океана, под правым крылом раскинулся остров Каприз. Натали сверху различала фарватер, уходящий к югу сквозь безумное переплетение заливов, морских рукавов и прибрежных болот.

– Как ты думаешь, сколько нам потребуется времени? – спросил Сол пилота. Он сидел на правом переднем сиденье, Натали – за ним. В ногах у нее лежала большая сумка.

Дерил Микс посмотрел на Сола, а потом бросил взгляд через плечо на Натали.

– Около полутора часов, – прокричал он, перекрывая шум двигателя. – Может, немного больше, если налетит юго-восточный ветер.

Дерил Микс выглядел так же, как семь месяцев назад, когда Натали познакомилась с ним на крыльце дома Роба Джентри. На нем были дешевые темные очки, армейские ботинки, обрезанные джинсы и футболка с выцветшей надписью «Колледж Вобаш». Натали по-прежнему казалось, что Микс напоминает помолодевшего длинноволосого Морриса Адолла.

Она вспомнила его имя и то, что старый приятель Роба Джентри был чартерным пилотом, дальше оставалось только перелистать желтые страницы, чтобы отыскать его офис в маленьком аэропорту в северной части города. Микс узнал ее и после нескольких минут разговора, в основном о забавных приключениях Роба, согласился взять ее и Сола, чтобы совершить облет острова Долменн. Пилот поверил версии, что они пишут рассказ о миллионере-отшельнике К. Арнольде Баренте, хотя Натали не сомневалась, что он запросил с них гораздо меньшую сумму, чем обычно.

День был теплым и безоблачным. Натали смотрела, как светлые прибрежные воды смешиваются с сине-пурпурными глубинами истинной Атлантики, растянувшейся на сотни миль вдоль извилистого берега; на юго-запад к раскаленному горизонту уходил зеленовато-коричневый пейзаж Южной Каролины. Во время полета Сол и Натали почти не разговаривали, погрузившись в собственные мысли. Микс был занят приборами и радиосвязью, а в основном явно наслаждался полетом в такой прекрасный день. Когда они углубились дальше, он указал своим пассажирам на два пятна в океане, к западу от них.

– То, что побольше, – Голова Хилтона, – лаконично сообщил он. – Излюбленное место отдыха представителей высшего света. Никогда там не был. А второе – остров Париса, морская база. Однажды мне устроили на ней оплачиваемый отпуск. Там знают, как превращать мальчиков в мужчин, а мужчин в роботов меньше чем за десять недель. Насколько мне известно, этим занимаются до сих пор.

К югу от Саванны они снова свернули к берегу, и перед ними открылась длинная вереница песчаных отмелей и зеленых островов. Микс называл их по очереди: Святой Катерины, Черная Борода и, наконец, острова Сапело. Он свернул влево, выровнял курс и указал на еще одно туманное пятно в нескольких десятках миль от того места, где они находились.

– А вот и остров Долменн, – объявил Микс. Натали приготовила камеру – новенький «Никон» с трехмиллиметровым объективом – и, прислонив ее к боковому окну, закрепила на подставке. Она использовала очень скоростную пленку. Сол разложил на коленях блокнот и карты с диаграммами, которые были изъяты им из досье Джека Коуэна.

– Мы приблизимся к нему с севера! – прокричал Микс – Пролетим над океаном, как я и говорил, потом сделаем круг и взглянем на старый особняк.

Сол кивнул:

– А как близко ты сможешь подлететь? Микс ухмыльнулся:

– Вообще-то там все охраняется. Формально северная часть острова – это дикий заповедник, поэтому воздушное пространство там закрыто. Все это якобы принадлежит Фонду западного наследия, и остров охраняют так, словно на нем расположена ракетная база русских. Стоит пролететь над ним, и комитет гражданской авиации тут же отнимет у тебя лицензию, еще и предварительно проверят регистрационные номера.

– А ты когда-нибудь менял номера? – полюбопытствовал Сол.

– Да, – кивнул Микс – Не знаю, обратил ли ты внимание, но большинство цифр просто вырезаны из красной клейкой ленты. Лента снимается, и мы получаем другой номер. Ладно, посмотрите вон туда. – Он указал на серую шлюпку с высокой мачтой, которая медленно двигалась в северном направлении примерно в миле от острова. – Это одна из их сторожевых шлюпок с радарным устройством. Кроме того, у них есть быстроходные патрульные катера, курсирующие туда и обратно, и если какому-нибудь дураку вздумается устроить пикник на Долменн или высадиться, чтобы полюбоваться на птичек, его ждет страшное потрясение.

– А что происходит здесь в июне, во время проведения лагеря? – спросил Сол.

Микс рассмеялся:

– Ну, тогда уже подключаются береговая охрана и военно-морской флот. Без специального разрешения ни одно судно не сможет приблизиться к острову. Ходят слухи, что охрана хорошо вооружена, а с взлетной полосы на юго-западе, которую я вам покажу, то и дело поднимаются в воздух вертолеты. Приятели мне рассказывали, что они не подпускают никого и по воздуху ближе чем на три мили. А вот это – северный пляж. – Микс показал вниз. – Здесь идет единственная полоска песка, если не считать пляжа возле особняка и летнего лагеря. – Пилот повернулся и бросил взгляд на Натали. – Надеюсь, вы готовы, мэм? С этой стороны мы больше не окажемся.

– Готова! – откликнулась Натали и, как только они оказались в четверти мили от пляжа, на высоте четырехсот футов, принялась щелкать фотоаппаратом. Она была довольна, что взяла пленку большого формата с автоматической перемоткой, в которой при обычной съемке не испытывала потребности.

Вместе с Солом она хорошо изучила карты острова, но увидеть все воочию было гораздо интереснее, хотя картинки и мелькали внизу очень быстро, представляя собою чехарду пальмовых зарослей, отмелей и других едва заметных подробностей.

Остров Долменн ничем не отличался от остальных островов, в основном располагавшихся ближе к побережью. Он был вытянут в форме буквы «L» с севера на юг, длиною семь миль и шириной – около трех. К северной оконечности остров сужался, мысом уходя в океан.

За длинной белесой полосой пляжа виднелись топи, болота и субтропические заросли, покрывавшие всю северную часть. С пальм и кипарисов взлетали большие белые птицы, суматошно хлопая крыльями. Натали отщелкивала пленку с такой скоростью, какую только позволяла автоматическая перемотка. Вскоре они увидели какие-то почерневшие развалины.

– Это руины бывшей лечебницы рабов, – прокричал Сол, делая отметку на своей карте. – За ней – плантация Дюбоза, уже полностью заросшая джунглями. Где-то там кладбище рабов… а там охранная зона!

Натали оторвалась от видоискателя. Северную часть острова занимали холмы, поросшие густой непроходимой растительностью. Далее виднелись низкие, наполовину утопленные в земле бетонные строения, между пальмами вилась черная гладкая лента асфальтовой дороги, ведущая к огороженной и абсолютно голой площадке. Казалось, земля здесь вымощена остроконечным ракушечником. Натали выдвинула объектив и снова принялась делать снимки. Микс снял наушники.

– Господи, вы бы только послушали, что орет этот парень с радарной сторожевой лодки! Жаль, что у меня не работает приемник, – и он подмигнул Солу.

Они приблизились к восточной части острова. Микс сделал крюк, чтобы не пролетать непосредственно над ней.

– Давай выше! – крикнул Сол.

Когда они набрали высоту, Натали получила превосходную панораму для обзора. Она сменила камеры, взяв «Рико» с широкоугольным объективом и ручной перемоткой. Переместившись к левому иллюминатору, она начала быстро снимать крупные планы длинного пляжа.

Восточная часть острова выглядела совсем иначе. За охраняемой зоной тянулись сосновые и дубовые рощи, вдали высились поросшие лесом холмы, все несло на себе следы тщательного и продуманного ухода. Асфальтовая дорога продолжала виться вдоль берега, и лишь пальмы и древние дубы скрывали из виду ее идеально гладкую поверхность. С высоты в пятьсот футов между кронами деревьев замелькали зеленые крыши строений и кольцо скамеек на травянистой поляне ближе к центру острова.

– Амфитеатр летнего лагеря! – крикнул Сол.

– Держитесь, – предупредил Микс и снова круто свернул влево, к рифу пурпурного цвета, чтобы миновать искусственную гавань и длинный бетонный причал на юго-восточной оконечности острова. – Не думаю, что они станут обстреливать нас, – усмехнулся он, – но черт их знает.

За гаванью они круто свернули вправо и полетели вдоль каменистого южного побережья. Микс кивком головы указал на крышу, видневшуюся над колышущимися под ветром пальмами и цветущими магнолиями.

– А это особняк, – пояснил он. – Бывшая плантация Вандерхуфа. Старый священник женился на деньгах. Построен примерно в тысяча семьсот семидесятом году. На третьем этаже располагается более двадцати спален, а во всем доме, наверное, около ста двадцати комнат. А там, за деревьями, – взлетная площадка.

«Сессна» снова свернула вправо и начала кружить над макушками белых скал, спускавшихся с высоты двести футов к ревущему внизу прибою. Натали сделала пять снимков с выдвинутым объективом и два – широкоугольником. Особняк виднелся в конце длинной дубовой аллеи – огромное старинное здание, окруженное идеально подстриженным газоном.

Сол сверился с картой и, прищурившись, еще раз посмотрел на крышу особняка, исчезавшего за высокими деревьями.

– Считается, что здесь должна быть дорога, уходящая на север…

– Дубовая аллея, – подтвердил Микс – Тянется почти с милю от гавани до подножия холма, где начинаются сады. А дороги никакой нет. Лишь травянистая аллея ярдов тридцать в ширину. Ветви деревьев вдоль нее украшены японскими фонариками, свет от них виден за десятки миль. Именно по этой освещенной аллее они и направляются к особняку в первый день лагеря. А вон там – взлетная полоса!

Они пролетели еще две мили к западу вдоль основания буквы «L». Скалы начали постепенно переходить в полосу прибрежных камней, а затем в белый песчаный пляж. За ним виднелась взлетная полоса, уходящая в лес на северо-восток.

Пляж вскоре остался позади, а с западной стороны прямая линия острова разрушалась неровной заводью. Здесь была огороженная зона, которая уходила через перешеек в глубь острова. Сотни ярдов территории с пышной тропической растительностью выглядели внушительно, будто рай, отсеченный от всего мира. К северу от охраняемой зоны вдоль всего западного побережья отсутствовали какие-либо признаки человеческого жилья, да и самого человека – все пространство до самого берега занимали заросли пальм, сосен и магнолий.

– А как они объясняют необходимость таких закрытых зон? – осведомился Сол.

Микс пожал плечами:

– Вероятно, они отделяют дикий заповедник от частных владений. На самом же деле весь остров – частная собственность. Во время летних лагерей – идиотское название, правда? – здесь толпами бродят всякие премьер-министры и бывшие президенты. Их держат к югу от закрытой зоны, чтобы проще было обеспечивать безопасность. И дело не в том, что им на острове что-то угрожает. Через три недели здесь будут десятки кораблей, яхты, катера береговой охраны. Даже если кому-то удастся высадиться на острове, далеко ему не уйти. Тайные агенты и служба безопасности постоянно проверяют территорию. Если вы пишете о К. Арнольде Баренте, то, наверное, уже знаете, что этот человек умеет охранять свою жизнь.

Завершая облет, самолет снова приблизился к северной оконечности острова.

– Я бы хотел приземлиться там. – Сол указал вниз.

– Послушай, приятель, – усмехнулся Микс, качая головой. – Можно нарушить схему планов вылетов, можно даже вторгнуться в воздушное пространство Барента.

Но если мои шасси коснутся взлетной полосы, я больше никогда не увижу свой самолет.

– Я не имею в виду взлетную полосу, – сказал Сол. – Северный пляж выглядит ровным, песок там достаточно хорошо утрамбован.

– Ты сошел с ума! – Микс нахмурился и начал возиться с управлением. За северной оконечностью острова раскинулся океан.

Сол вынул из кармана рубашки четыре пятисотенные купюры и положил их на приборную доску перед Миксом.

Тот покачал головой:

– Этого не хватит ни на новый самолет, ни на оплату больничных расходов, если мы врежемся в какой-нибудь камень.

Натали склонилась вперед и сжала плечо пилота.

– Пожалуйста, Микс, – перекрывая шум двигателя, попросила она. – Для нас это очень важно.

Он повернулся и посмотрел на девушку:

– Значит, это не просто статья для журнала, так? Натали быстро взглянула на Сола, потом на Микса и покачала головой:

– Нет.

– Это имеет какое-то отношение к смерти Роба? – спросил пилот.

– Да, – кивнула она.

– Так я и думал. – Он вздохнул. – Я же сразу не поверил всем этим объяснениям, почему Роб оказался вдруг в Филадельфии и как это связано с ФБР. Значит, каким-то образом в деле замешан миллионер Барент?

– Да, мы так считаем, – ответила Натали. – И нам нужны дополнительные сведения.

Микс указал на северный пляж внизу.

– И если мы приземлимся там на несколько минут, вам это поможет сделать какие-то выводы?

– Возможно, – сказал Сол.

– Черт побери, – пробормотал Микс – Похоже, вы оба шпионы или еще что-то в этом роде. Правда, от шпионов я никогда не видел никакого зла, а вот негодяи типа Барента отравили мне всю жизнь. Держитесь!

«Сессна» резко свернула вправо. Узкую полосу пляжа прорезали несколько ручьев и маленьких заливов.

– Не больше ста двадцати ярдов! – крикнул Микс – Придется садиться у самой воды, и молитесь, чтобы мы не попали в яму и не наскочили на камень. – Он сверил показания приборов и посмотрел вниз на белые пенистые барашки прибоя и качающиеся макушки деревьев. – Ветер западный.

«Сессна» еще раз круто свернула вправо и начала терять высоту. Сол покрепче затянул ремни и ухватился руками за приборную доску. Натали убрала камеры, сунула «кольт» под блузку, затем обхватила себя за плечи руками.

Микс резко сбросил скорость, и «сессна» стала медленно снижаться, казалось, она висела над волнами целую минуту. Сол не сомневался, что траектория их падения неизбежно закончится в полосе прибоя, но в последний момент Микс прибавил скорость, пронесся над камнями, которые выросли до размеров устрашающих валунов, и уверенно направил самолет на мокрый песок.

Нос «сессны» нырнул вниз, на ветровое стекло полетели брызги соленой воды, и Сол почувствовал, как заносит левое шасси. Микс, словно умалишенный, одновременно дергал за все ручки управления. Через мгновение самолет выровнялся и начал останавливаться, но недостаточно быстро – бухточки, которые казались такими далекими с северо-западного конца пляжа, с неудержимой скоростью неслись навстречу. За пять секунд до того, как перемахнуть через овраг, Микс накренил самолет вправо, так что брызги полетели в окно Сола, нажал на дроссель и тормоза и, сделав крутой вираж, посадил машину в нескольких дюймах от бухты и дюн.

– Три минуты, – предупредил он, оттягивая дроссель. – Я буду на восточном конце пляжа, и если ветер начнет стихать или я увижу лодку, выруливающую из-за мыса Рабов, то привет. Девушка останется в самолете, чтобы помочь мне развернуть хвост.

Сол кивнул, отстегнул ремни и выскочил из маленькой двери. Ветер тут же подхватил его длинные волосы. Натали подала ему тяжелую сумку, обмотанную брезентом.

– Эй! – окликнул Микс – Ты ничего не сказал…

– Двигай! – прокричал Сол и бегом бросился к зарослям, туда, где бухта скрывалась в пальмовых побегах и тропических цветах.

Не пройдя и десяти ярдов, он оказался по колено в болотной трясине в окружении магнолий, пальм, кипарисов и дубов, заросших испанским мхом. Из большого гнезда прямо над его головой с шумом вылетела птица, в воду метнулось какое-то земноводное, оставив за собой расходящиеся волны. Сол вспомнил слова Джентри о ловле змей в темноте.

Три минуты почти истекли, когда он догадался вытащить компас и решил, что ушел достаточно далеко. Оглядевшись, он заметил древний кипарис, обезображенный пожаром, – две нижние ветки раскинулись над темной водой, как обугленные руки человека. Сол двинулся к дереву, но, еще не дойдя до ствола, по пояс погрузился в воду. Оказывается, ствол расщепило молнией, сквозь зазубренные края выемки виднелась полусгнившая сердцевина. Он чувствовал, как левая нога погружается в вязкую тину, пока он заталкивал сумку в щель ствола так, чтобы ее не было видно. Отойдя на десять шагов и убедившись, что все в порядке, он цепким взглядом окинул местность, запоминая расположение старого кипариса относительно бухты, других деревьев и участка неба, видневшегося сквозь свисающий мох и искривленные сучья. Повернувшись, Сол поспешил к берегу.

Трясина затягивала его, угрожая содрать ботинки и мертвой хваткой вцепиться в щиколотки. Солоноватый налет покрыл рубашку, от стоячей воды несло водорослями и разложением. Огромные листья папоротников хлестали Сола по лицу, тело плотным кольцом облепили москиты. Чем дальше он продвигался, тем непроходимее казались заросли. Наконец Сол преодолел последний барьер и, спотыкаясь, вышел к мелкой песчаной бухте. Поднявшись по крутому откосу, он понял, что, несмотря на компас, отклонился ярдов на тридцать западнее.

«Сессны» не было.

Не веря своим глазам, Сол замер на месте, затем, заметив вдали солнечные блики, отражавшиеся от металла и стекла, бросился вперед. За изгибом низких дюн самолет казался невероятно далеким. Он услышал, как нарастает грохот двигателя, и понял, что начавшийся прилив быстро сокращает возможное пространство для взлета. Пробежав две трети пути, Сол уже не слышал ничего, кроме собственного дыхания. Не слышал он и низкого гула моторной лодки. Он заметил ее, когда обернулся: разбрасывая белые брызги, она неслась по крутой дуге из-за северо-восточной оконечности острова. На борту стояли, по меньшей мере, пять темных фигур с винтовками в руках. Сол рванул еще быстрее по самому краю прибоя. Если бы самолет начал взлетать, у него остались бы два пути: нырять в воду либо оказаться разрезанным пропеллером.

От самолета его отделяли всего десять ярдов, когда из-под левого крыла взвились три фонтана песка. Ощущение было странным – будто ему навстречу выскочила огромная песчаная блоха. Отрывистую очередь он услышал секундой позже. Сол понял, что стрелок промазал лишь из-за сильных волн прибоя и большой скорости.

Задыхаясь, он преодолел последние несколько футов и запрыгнул в открытую левую дверь кабины. Не дожидаясь, когда Натали справится с хлопающей дверью, самолет рванулся вперед, подпрыгивая и виляя на узкой полосе мокрого песка. Пуля врезалась в металл позади них. Микс выругался и дернул верхнюю ручку, борясь с вибрирующим штурвалом.

Сол сидел прямо и смотрел вперед. «Сессна» достигла конца пляжа и, так и не взлетев, с ревом ринулась через песчаные ухабы бухты и узкие протоки. С западной стороны подступали острые скалы и полоса деревьев.

Подпрыгнув в очередной раз, переднее шасси подняло фонтан брызг и оторвалось от земли. Они миновали скалы, едва не задев их острые макушки, и свернули вправо навстречу волнам, набирая высоту – сначала двадцать, потом тридцать футов. Внизу Сол видел все так же скачущую по волнам моторную лодку. Казалось, стволы винтовок нацелены прямо ему в лицо.

Микс со всей силы давил на педали, дергал ручку штурвала то вперед, то назад, заставляя «сессну» двигаться по невероятной дуге, чтобы западный мыс с его зарослями и стеной деревьев мог скорее укрыть их от патрульной лодки.

Так и не успев пристегнуться, Сол врезался головой в потолок кабины, его отшвырнуло к незапертой двери, и он обеими руками вцепился в сиденье, чтобы не упасть на пилота.

Микс бросил на него мрачный взгляд. Сол пристегнул ремни и посмотрел вниз. Под ними мелькали макушки деревьев, а впереди, рассекая волны задранными кверху носами, навстречу им неслись еще три моторных катера.

Микс вздохнул и так круто свернул вправо, что чуть не задел краем крыла гребень волны. Затем он выровнял самолет и двинулся к западу, оставляя остров и катера позади, но продолжал пока держаться над самой водой, так что нарастание скорости ощущалось весьма явственно. Сол пожалел, что у «сессны» не убираются шасси, и поймал себя на желании поджать ноги.

– Нам придется лететь в частный аэропорт моего приятеля в Монк Корнер, а потом позвонить Альберту и попросить его внести изменения в план вылетов, – сказал Микс – На случай, если они станут проверять прибрежные аэропорты. Ну и путешествие! – Он покачал головой, но лицо его расплылось в широкой улыбке.

– Я знаю, мы договорились на две тысячи долларов, – сказал Сол. – Думаю, назначенная сумма не соответствует стоимости этой увеселительной прогулки.

– Неужели? – удивился Микс.

Сол кивнул Натали, и та вытащила из своей сумки с фотоаппаратурой четыре тысячи долларов крупными купюрами. Он положил их перед Миксом.

Пилот присвистнул.

– Послушайте, если это помогло вам получить сведения о том, кто убил Роба Джентри, одного этого уже достаточно. Не надо никакого вознаграждения.

– Да, помогло, – наклонившись вперед, подтвердила Натали. – Но оставь это себе.

– Может, вы мне лучше расскажете, какое отношение этот негодяй Барент имел к Робу?

– Обязательно, когда узнаем чуть побольше, – ответила Натали. – К тому же нам может снова понадобиться твоя помощь.

Микс через футболку почесал грудь и ухмыльнулся:

– Конечно, мэм. Главное – не начинайте революцию без меня, о'кей? – Он повертел настройку приемника, и дальше к материку они летели под грохот тяжелого рока.

Глава 58

Мелани

В воскресенье Нинина пешка взяла Джастина на прогулку.

Она постучала в ворота, когда еще не было одиннадцати, – приличные люди в это время находятся в церкви. Негритянка отклонила приглашение Капли пройти в дом и спросила, не хочет ли Джастин – она сказала «мальчик» – покататься?

Я задумалась. Меня тревожило, что малыш должен покинуть дом, – из членов своей «семьи» я любила его больше всех. Но, с другой стороны, в том, что цветная девица не будет входить в дом, явно были свои преимущества. К тому же такая поездка могла пролить какой-нибудь свет на местонахождение Нины. Так что в конце концов она осталась ждать у фонтана, а сестра Олдсмит надела на Джастина самый нарядный костюмчик – синие шорты и матроску, и он отправился с негритянкой на прогулку.

Я мысленно обследовала ее машину, но это мне ничего не дало. Почти новенький «датсан», выглядевший так, будто взят напрокат. Никаких особых примет, никакого запаха. На девушке была коричневая юбка, высокие сапоги и бежевая блузка – ни сумочки, ни портмоне, ничего такого, где могло бы находиться удостоверение личности. Естественно, если она представляла собой посланницу Нины, у нее уже не было личности. Мы медленно поехали по восточной прибрежной дороге, а потом свернули на север по шоссе к чарлстонским высотам. Здесь, на небольшой площадке, выходившей на морские верфи, негритянка затормозила, взяла бинокль с заднего сиденья и подвела Джастина к черной металлической ограде. Некоторое время она разглядывала темные сигнальные мостики и корабли, затем повернулась ко мне:

– Мелани, хочешь ли ты помочь спасти жизнь Вилли и защитить себя?

– Конечно, – ответила я детским контральто Джастина. Следила я вовсе не за ее словами, а за пикапом, который подъехал к стоянке и притормозил на дальнем ее конце. Кроме водителя, в машине никого не было, но из-за расстояния, темных очков и отбрасываемых теней я не могла рассмотреть его лицо. Зато я была уверена, что это та самая машина, которая следовала за нами по восточной прибрежной дороге. Любопытные взгляды Джастина легко было скрыть под маской детской непосредственности.

– Хорошо, – сказала девушка и повторила свою заготовленную историю о власть имущих, обладавших Способностью. Они якобы каждое лето разыгрывали странную версию нашей Игры на каком-то острове.

– Чем я могу помочь? – осведомилась я, придавая лицу Джастина выражение искренней озабоченности. Трудно испытывать недоверие к ребенку.

Пока негритянка объясняла, я прикидывала, какие у меня есть варианты.

Сначала мне казалось, что использование девицы ничего мне не даст. Мое экспериментальное зондирование выявило то, что или Нина уже использовала ее, но не проявляла никакого настойчивого желания удержать, попытайся я завладеть ею, или девица являлась идеально обработанной пешкой и не нуждалась в надзоре со стороны Нины – или кто ее там обрабатывал, или ее не использовали вовсе.

Теперь положение изменилось. Если мужчина в пикапе каким-то образом был связан с негритянкой, ее использование могло помочь мне получить необходимые сведения.

– Вот, посмотри. – Она протянула бинокль Джастину. – Третий корабль справа.

Я взяла бинокль и проскользнула в ее сознание. Помимо испуга я увидела странную картинку на приборе, называемом осциллографом, – он был знаком мне по той аппаратуре, которую расставил в моей спальне доктор Хартман. Как я и ожидала, перемещение оказалось несложным, учитывая мою усилившуюся Способность. Негритянка была молодой, сильной, – я чувствовала, как в ней бурлит жизненная энергия, и решила, что в ближайшие минуты найду ей применение.

Оставив Джастина стоять с глупым биноклем, я заставила девушку быстрым шагом направиться к пикапу. Жаль, что у нее не было ничего такого, что можно использовать вместо оружия. Машина находилась в дальнем конце стоянки. Только подойдя ближе, я увидела глазами негритянки, что она пуста, а дверь со стороны водительского сиденья распахнута.

Я заставила девушку остановиться и оглядеться. На стоянке было несколько человек – вдоль ограды прогуливалась цветная пара, под деревом бесстыдно разлеглась молодая женщина в вызывающем наряде, возле фонтанчика с водой два джентльмена что-то бурно обсуждали, а за столиком для пикников устроилось целое семейство.

На мгновение меня снова охватила паника, я принялась вглядываться в лица, словно пыталась различить среди них Нину. Что, если она сидит сейчас на скамейке или в машине и смотрит на меня через ветровое стекло пустыми глазницами?

Джастин в манере игривого ребенка поднял с земли веточку и, небрежно помахивая ею, двинулся к негритянке, стоявшей у пикапа. Заглянув в окно машины, я увидела целую гору электронной аппаратуры. Провода тянулись через водительское сиденье в глубь салона. Джастин повернулся, чтобы следить за людьми на стоянке.

Заставив девицу подойти к другому окну, я вдруг ощутила внезапный укол легкой боли и почувствовала, что теряю контроль над ней. Сначала я решила, что это Нина пытается восстановить свое господство, но тут увидела, что негритянка падает. Я вовремя успела переключиться на Джастина. Девушка же, скользнув головой по дверце машины, неподвижно растянулась на земле. В нее кто-то выстрелил.

Маленькими шажками Джастина я попятилась назад, продолжая сжимать в руке ветку, которая, на взгляд малыша, казалась такой прочной, а на самом деле была лишь хрупким побегом. Бинокль все еще висел у него на шее. Я приблизилась к пустому столику для пикников, поворачивая голову то вправо, то влево, не зная, кто мой враг и откуда мне ждать нападения. Похоже, никто не заметил, как девица упала, и не обратил внимания на ее тело, лежавшее между пикапом и синей спортивной машиной. Я не имела ни малейшего представления о том, кто ее убил и каким способом. Джастин заметил красное пятнышко на ее бежевой юбке, но оно казалось слишком маленьким для пулевого отверстия. Я подумала о глушителях и других экзотических устройствах, которые видела в фильмах до того, как заставила мистера Торна избавиться от телевизора. Да, напрасно я решила использовать негритянку. Теперь она мертва – или, по крайней мере, так казалось, и я не хотела, чтобы Джастин приближался к ней. А сам он оказался в ловушке на этой стоянке, вдали от надежного укрытия дома. Я отошла еще дальше, к ограде. Один из джентльменов удивленно повернулся в мою сторону. Джастин поднял ветку и ощерился, как дикое животное. Мужчина бросил на него странный взгляд, затем повернулся и направился к своей машине. Я заставила Джастина пуститься бегом вдоль ограды. В дальнем конце стоянки он остановился и прижался спиной к холодному металлу. Отсюда тела цветной девицы видно не было.

Калли и Говард спустились в гараж и в темноте завели «кадиллак», пока сестра Олдсмит делала мне укол, чтобы умерить бешеное сердцебиение. Свет был каким-то странным – он падал на мамино стеганое одеяло в моих ногах, отражался в глазах Джастина игрой воды в реке Купер и просачивался сквозь грязное окно гаража, где Говард возился с замком.

Мисс Сьюэлл споткнулась на лестнице, Марвин на кухне застонал и вдруг схватился за голову, взгляд Джастина померк, потом снова прояснился… Как тяжело управлять сразу таким количеством людей! Голова у меня раскалывалась, я села на кровати, глядя на себя глазами сестры Олдсмит. Куда же подевался доктор Хартман?

Черт бы тебя побрал, Нина!

Я закрыла глаза. Все свои глаза, кроме глаз мальчика. Никаких причин для паники не было. Джастин не мог сам вести машину, даже если бы ему удалось найти ключи, но через него я могла использовать кого угодно и заставить отвезти ребенка домой. Однако я слишком устала. У меня болела голова.

Калли дал задний ход, и «кадиллак» снес ворота гаража, едва не задавив Говарда. С остатками сгнившего дерева на багажнике и заднем стекле машина рванула вперед.

«Я еду, Джастин. Волноваться не о чем. И даже если тебя заберут другие, они останутся здесь, со мной».

А что, если все это лишь отвлекающий маневр? Калли уехал, Говард ползает в гараже, пытаясь подняться на ноги. Может, в этот момент в ворота входят Нинины пешки? Переползают через ограду?

Я заставила Марвина взять топор на заднем крыльце и выйти на улицу. Он попробовал сопротивляться. Это длилось секунду, меньше секунды, но он боролся. Моя обработка оказалась слишком слабой. Он еще сохранил остатки индивидуальности.

Я заставила его выйти во двор и миновать фонтан. Вокруг никого не было видно. К нему присоединилась мисс Сьюэлл, и они оба встали на страже. Затем я разбудила доктора Хартмана, отдыхавшего в гостиной Ходжесов, и заставила его прийти ко мне. Сестра Олдсмит достала из шкафа винтовку и пододвинула кресло ближе к кровати. Калли уже приближался к верфям. Говард охранял задний двор.

Я почувствовала себя лучше, восстановив контроль. Это было всего лишь прежнее ощущение паники, которое умела вызывать только Нина Дрейтон. Но теперь оно прошло. Если кто-то попробует угрожать Джастину, я заставлю этого человека посадить самого себя на острые пики в ограде и…

Джастина не было! Пока мое внимание было поглощено другим, я оставила его. Шестилетний мальчик только что стоял спиной к реке и ограде, сжимая в руке веточку, а теперь он исчез.

Я ничего не понимала. Ведь не было ни удара, ни выстрела. Может, их затмила боль Говарда? Или проблеск сознания негра? Или неловкость мисс Сьюэлл?..

Я пребывала в полной растерянности. Джастин исчез! Кто теперь будет расчесывать мои волосы по вечерам?

Может, Нина не убила его, а только забрала? Но зачем? В отместку за то, что я спровоцировала убийство ее глупой пешки? Неужели Нина может быть настолько мелкой?

Да, может.

Приехав на стоянку, Калли бродил по ней до тех пор, пока на него не стали пристально посматривать. Посматривать на меня. Взятая напрокат машина по-прежнему стояла на месте пустой. Пикап же исчез, как и тело цветной девицы. И Джастин исчез.

Положив массивные руки на металлическую ограду, Калли уставился на реку, плескавшуюся внизу на расстоянии сорока футов. Вода была покрыта рябью. Калли заплакал. Я заплакала. Мы все заплакали.

Черт бы тебя побрал, Нина!

Поздно вечером, когда я уже задремала под воздействием лекарств, в ворота громко постучали. Едва соображая, что делаю, я отправила Калли, Говарда и Марвина на улицу. Увидев, кто это, я оцепенела.

Нинина негритянка стояла у ворот с побледневшим лицом, одежда ее была испачкана и разорвана, глаза широко раскрыты. На руках она держала обмякшее тело Джастина.

Сестра Олдсмит раздвинула шторы и выглянула сквозь жалюзи, чтобы предоставить мне еще один угол зрения.

Тогда девица подняла свой длинный палец и, указывая прямо на окно моей спальни, прокричала так громко, что было слышно на весь Старый город:

– Открывай сейчас же ворота, Мелани! Я хочу говорить с тобой!

Палец она не опускала. Казалось, прошло уже много времени. Зеленые вспышки на мониторе пульсировали с дикой скоростью. Мы все закрыли глаза и снова открыли их. Негритянка по-прежнему стояла на месте, воздев палец, и вид ее был столь же надменен и властен, как у Нины Дрейтон, когда я в последний раз расстроила ее планы.

Медленно и неуверенно я заставила Калли открыть ворота и тут же отступить, пока его не коснулась эта тварь, посланная Ниной. Глядя прямо перед собой, она быстрым шагом направилась к дому.

Мы замерли, когда она вошла в гостиную и положила тело Джастина на диван.

Я не знала, что предпринять. Мы ждали.

Глава 59

Чарлстон

Воскресенье, 10 мая 1981 г.

Сол наблюдал за Натали и мальчиком на стоянке и слушал их беседу. Микрофон девушка прикрепила к воротничку блузки. Когда компьютер вдруг издал пронзительный звук, Сол бросил взгляд на экран, надеясь, что это какая-то ошибка телеметрии, датчиков или блока питания на заднем сиденье, а вовсе не то, чего они оба боялись. Однако он тут же убедился, что это не ошибка. Рисунок тета-ритма был выявлен безошибочно, и альфа-кривая уже приобретала пики и ровные участки фазы быстрого сна. В это мгновение Сол нашел ответ на вопрос, который мучил его несколько месяцев, и одновременно понял, что его жизнь находится в опасности.

Он глянул в окно, увидел, что Натали движется в его направлении, схватил капсульное ружье и скатился на землю, стараясь держаться под прикрытием соседних машин. «Нет, это не Натали», – подумал он, присев за чужим капотом в двадцати пяти футах от пикапа.

Почему старуха решила использовать ее именно сейчас? Наверное, он сам виноват в этом. Нельзя было так опрометчиво и явно ехать следом за ними. Но у него не было выбора – микрофон и датчики, закрепленные на голове Натали, имели радиус действия менее полумили, а машин на дороге было мало. Вероятно, они потеряли бдительность после достигнутых успехов на прошлой неделе и поездки на остров накануне. Сол тихо выругался, сидя на корточках за белым «фордом».

Натали уже подходила к пикапу. Мальчик отставал от нее шагов на пятнадцать, держа в руках веточку, поднятую с земли. В это мгновение Сол ощутил непреодолимое желание убить этого ребенка, выпустить всю обойму в худенькое тельце и изгнать из него бесов ценой смерти. Он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

Ему приходилось читать курс лекций в Колумбийском и других университетах об извращенной тенденции насилия в современном мире, чем пользовались писатели и особенно Голливуд в таких кинофильмах, как «Изгоняющий дьявола», «Омен», и бесчисленном количестве версий, восходящих к «Ребенку Розмари». Сол считал, что изобилие одержимых бесами детей на экране и в литературе является симптомом глубинных подсознательных страхов и ненавистей, оно свидетельствует о неспособности взрослых взять на себя ответственность. Родители не хотят расставаться с собственным нескончаемым детством и нести на себе груз вины за развод. Ребенок же воспринимается ими не как ребенок, а как взрослое злобное существо, заслуживающее любых оскорблений с их стороны. В этом выражается раздражение общества, культура которого в течение двух десятилетий определялась юношеским мировоззрением, подростковыми вкусами в музыке, кино и телевизионных постановках, подкармливавших идею о том, что взрослый ребенок неизмеримо мудрее, спокойнее и разумнее, чем великовозрастное инфантильное существо. Поэтому Сол учил, что страх перед детьми и ненависть к детям, проявляющиеся в популярных шоу и книгах, уходит своими корнями в глубокие подсознательные слои общего чувства вины, опасений и возрастной зависти. Он предупреждал, что захватившая нацию волна пренебрежения к детям и насилия над ними уже имела исторические прецеденты и что процесс этот будет развиваться своим чередом. Однако необходимо сделать все возможное, чтобы уничтожить этот вид насилия, пока он не захлестнул всю Америку.

Глядя через заднее стекло «форда» на отвратительную маленькую тварь, которая когда-то была Джастином Варденом, Сол решил, что не станет убивать его, по крайней мере пока. Кроме того, убийство шестилетнего ребенка в воскресный полдень на стоянке было чревато нежелательными последствиями для их анонимного пребывания в Чарлстоне.

Натали повернулась к нему спиной и, слегка наклонившись, заглянула в салон пикапа. Мальчик в это время рассматривал людей на стоянке. Сол поднялся, положил капсульное ружье на крышу машины и выстрелил.

Он был уверен, что промахнулся, поскольку расстояние было слишком большим для крохотной капсулы, но в последнее мгновение успел заметить красную точку на блузке Натали. Первым его порывом было броситься к ней и удостовериться, что ни транквилизатор, ни падение на асфальт не причинили ей вреда, но тут Джастин повернулся в его сторону, и он снова скрылся за «фордом», судорожно перебирая капсулы, чтобы перезарядить ружье.

Перед лицом Сола неожиданно появились худые обнаженные ножки. Он резко поднял голову и увидел мальчика лет восьми-девяти с синим мячом в руках. Широко раскрыв глаза, тот смотрел на Сола и его ружье.

– Эй, мистер! Вы собираетесь кого-то убивать?

– Уходи, – прошипел он.

– Вы полицейский? – с интересом спросил мальчик.

Сол покачал головой.

– А это «узи» или что? – Мальчишка засунул мяч под мышку. – Похоже на «узи» с глушителем.

– Проваливай, – прошептал Сол, пользуясь любимым выражением английских солдат в оккупированной Палестине, когда их окружали уличные оборванцы.

Мальчик пожал плечами и побежал прочь. Сол поднял голову и увидел, что Джастин тоже убегает, размахивая своей веточкой.

Решение у него созрело мгновенно. Он встал и быстрым шагом направился за ним. Край темно-коричневой юбки Натали, распластавшейся на земле, выглядывал между машинами. Похоже, ее еще никто не заметил. На стоянку с ревом подъехали и затормозили два мотоциклиста.

Сол ускорил шаг и еще футов на сорок сократил расстояние до Джастина, который стоял, прислонившись спиной к ограде набережной. Взгляд мальчика был рассредоточен и неподвижен, рот открыт, по подбородку тонкой струйкой стекала слюна. Сол спрятался за дерево и глубоко вздохнул.

– Эй! – окликнул его стоявший неподалеку мужчина в сером летнем костюме. – Какое симпатичное у вас ружье. Для его ношения нужна лицензия?

– Нет. – Сол покачал головой и выглянул из-за дерева, убедиться, что Джастин все еще на месте. Мальчик был от него футах в пятидесяти – слишком далеко.

– Симпатичное, – повторил мужчина в сером костюме. – А стреляет двадцать вторым калибром? Или чем?

– А где они продаются? – подхватил разговор усатый молодой блондин в синей рубашке.

– Я не знаю, – бросил Сол и, не скрываясь, направился к набережной.

Джастин стоял неподвижно. Взгляд его был устремлен в какую-то точку над крышами машин. Сол продолжал идти вдоль ограды к застывшей фигуре шестилетнего ребенка, держа ружье за спиной. Когда их разделяло шагов двадцать, он поднял ружье, прицелился и выстрелил в обнаженную ногу мальчика капсулой с синим ободком. Джастин начал падать вперед, но Сол подбежал и успел подхватить его на руки. Казалось, никто вокруг не заметил происшедшего.

Преодолевая искушение броситься напрямик через стоянку, Сол быстро направился вдоль ограды и, дойдя до конца, свернул к пикапу. Около лежавшей на земле Натали стояли два длинноволосых мотоциклиста. Они не двигались и не предпринимали попыток помочь ей – просто смотрели.

– Извините, – пробормотал Сол, протиснувшись между ними. Он открыл заднюю дверь машины и осторожно усадил Джастина рядом с блоком питания.

– Эй, приятель! – окликнул его тот, что потолще. – Она мертва или что?

– Нет-нет, – натянуто улыбнулся Сол и, кряхтя, затащил Натали на переднее сиденье. Один сапог свалился у нее с ноги, он поднял его и снова улыбнулся мотоциклистам. – Я – врач. У нее просто бывают небольшие припадки, вызванные сердечно-легочными отеками. – Забравшись в машину и не переставая улыбаться, он положил на пол капсульное ружье. – И у мальчика то же самое. Наследственность.

Пока мотоциклисты переваривали информацию, Сол включил зажигание и дал задний ход, почти не сомневаясь, что вот-вот будет перехвачен марионетками Мелани Фуллер. Но он благополучно выехал со стоянки, а никто так и не появился.

Сол кружил по городу, пока не убедился, что их никто не преследует, и только после этого вернулся в мотель. Датчики, спрятанные в волосах Натали, по-прежнему функционировали. Он помедлил, потом отключил компьютер и, после того как осторожно занес в комнату девушку и мальчика, вернулся за аппаратурой. Тета-ритм отсутствовал, не наблюдались и всплески фазы гипноза. Энцефалограмма свидетельствовала о глубоком медикаментозном сне.

Поудобнее устроив Джастина и Натали, Сол проверил функции их жизненно важных органов. Затем закрепил электроды на голове ребенка и запустил программу, которая должна была показывать на экране обе энцефалограммы одновременно. Состояние Натали свидетельствовало о нормальном глубоком сне. Энцефалограмма же мальчика представляла собой прямую клинической смерти мозга.

Сол сосчитал его пульс, послушал сердце, проверил реакцию сетчатки глаз, измерил кровяное давление, произвел звуковую и болевую стимуляции, однако компьютер продолжал указывать на отсутствие какой-либо нервной деятельности. Тогда он подключил дополнительные электроды, но картина осталась прежней. Шестилетнего Джастина Вардена по всем принятым параметрам можно было считать мертвым – мозг его бездействовал, если не учитывать примитивных стволовых функций, поддерживавших сердцебиение, работу почек и легких, перегонявших кислород по бессознательной плоти.

Сол обхватил голову руками и долго сидел так. Было от чего прийти в отчаяние.

– Что мы будем делать? – спросила Натали, допивая вторую чашку кофе. Она пробыла без сознания чуть меньше часа, и еще минут пятнадцать ей понадобилось на то, чтобы начать мыслить отчетливо.

– Думаю, будем держать его под воздействием седативных средств, – ответил Сол. – Если мы дадим ему выйти из состояния глубокого сна, Мелани Фуллер может восстановить свой контроль над ним. Маленький мальчик, которого звали Джастин Варден, с его воспоминаниями, привязанностями, опасениями и всем тем, что составляет человеческую личность, исчез навсегда.

– Ты уверен в этом?

Сол вздохнул, поставил на стол чашку и налил себе немного виски.

– Нет, – признался он, – без более совершенной аппаратуры, сложных исследований и изучения его поведения при разных обстоятельствах утверждать это невозможно. Но, даже имея те данные, которыми я располагаю, все говорит о том, что он никогда не вернется к нормальному человеческому сознанию и с еще меньшей вероятностью когда-либо восстановит память и личностные свойства. – Он сделал большой глоток.

– Значит, все мечты об их освобождении… – начала Натали глухим голосом.

– Да. – Сол со злостью стукнул кулаком по столу. – Когда размышляешь об этом, все кажется реальным, но чем больше усилий прикладывает старуха для их обработки, тем меньше шансов. Возможно, взрослые еще продолжают сохранять остатки своих индивидуальных особенностей… Какой смысл был бы похищать медицинский персонал, если бы он лишился своих прежних навыков? Но даже в этом случае массированный мозговой контроль должен с течением времени уничтожать первоначальную личность. Это как раковая опухоль, которая постоянно разрастается, и злокачественные клетки уничтожают доброкачественные. У Натали от боли раскалывалась голова.

– А может такое быть, что одни люди поддаются контролю в большей степени, чем другие? Что среди них есть более и менее зараженные?

Сол вздохнул:

– Думаю, да. Но если они обработаны ею в достаточной мере, чтобы вызывать у нее доверие, их функции высшей нервной деятельности серьезно повреждены.

– Но тебя ведь использовал оберст, – заметила Натали. – И меня дважды использовал Хэрод и, по меньшей мере, столько же – старая ведьма.

– Ну и что? – Сол снял очки и потер переносицу.

– Они причинили нам вред? В данный момент в нас тоже разрастаются раковые клетки? Мы изменились, Сол?

– Не знаю. – Он сидел неподвижно, пока Натали не отвела взгляд.

– Прости, – промолвила она. – Это так… ужасно, когда старуха проникает в твое сознание. Я никогда еще не чувствовала себя такой беспомощной… Наверное, это хуже, чем быть изнасилованной. По крайней мере, когда совершают насилие над твоим телом, сознание продолжает принадлежать тебе. И хуже всего то, что после пары раз… начинаешь… – Натали умолкла, не в силах продолжать.

– Я знаю. – Сол нежно взял ее руку. – Какая-то часть тебя даже начинает желать этого. Это как жуткий наркотик с болевыми побочными эффектами. Но к нему тоже привыкаешь. Его даже хочется. Я это знаю. Испытал.

– Ты никогда не говорил о…

– Об этом не очень хочется говорить. Натали вздрогнула.

– Но это не та раковая опухоль, которую мы обсуждали, – заметил Сол. – Я почти уверен, что привыкание происходит лишь при интенсивной обработке, которую эти твари проводят с немногими избранными. И тут мы подходим к другой нравственной дилемме.

– Какой?

– Если мы будем следовать нашему плану, нам потребуется несколько недель на то, чтобы обработать по меньшей мере одного невинного человека, а то и больше.

– Это разные вещи… Это будет временно, для конкретного дела.

– Да, временно, – согласился Сол. – Но, как мы теперь знаем, последствия могут сказываться всю жизнь.

– Черт побери! – выпалила Натали. – Какая разница? Это наш план. У тебя есть другой?

– Нет.

– Значит, мы будем продолжать, чего бы нам это ни стоило. Мы будем продолжать, даже если придется пострадать невинным людям. Потому что мы обязаны это делать, это наш долг перед погибшими и возможными будущими жертвами. Наши семьи, люди, которых мы любили, заплатили слишком дорогую цену, и теперь настало время заставить убийц отвечать… О какой справедливости можно говорить, если мы остановимся сейчас? И неважно, во что нам это обойдется.

– Конечно же, ты права, – печально заметил Сол. – Но именно такая логика заставляет разъяренного палестинца подкладывать бомбу в автобус, а баскского сепаратиста – стрелять по толпе. У них нет выбора. Чем же тогда они отличаются от немецких солдат, выполнявших приказы и отказавшихся от личной ответственности? Цель оправдывает средства, так?

– Нет. – Натали покачала головой. – Но сейчас я слишком рассержена, чтобы меня волновали все эти этические тонкости. Я просто хочу знать, что надо делать, и идти делать это.

Сол встал:

– Эрик Хоффер утверждал, что для фрустрированных, рассерженных людей свобода от ответственности оказывается более привлекательной, чем свобода от ограничений.

Натали энергично тряхнула головой, так что вместе с нею задрожали тонкие черные проводки датчиков, уходящие под воротник ее блузки.

– Я не стремлюсь к свободе от ответственности, – твердо сказала она. – Я беру ответственность на себя. Но сейчас я хочу понять, надо ли возвращать мальчика старухе.

На лице Сола появилось выражение изумления.

– Возвращать его? А как мы можем это сделать? Он…

– Его мозг мертв, – перебила Натали. – Она уже убила его. Точно так же, как его сестер. А мне он может пригодиться, когда я пойду к ней сегодня вечером.

– Ты не можешь идти туда сегодня. – Сол посмотрел на нее так, словно видел впервые. – Прошло слишком мало времени, состояние Фуллер нестабильно…

– Именно поэтому я и должна идти, – решительно заявила Натали. – Пока она сомневается и пытается что-то понять. Эта старуха сумасшедшая, но она отнюдь не глупа, Сол. Мы должны удостовериться в том, что убедили ее. Я должна раз и навсегда стать для нее Ниной Дрейтон…

Он покачал головой:

– Мы действуем, опираясь на весьма шаткие предположения, исходя из имеющихся у нас скудных сведений.

– Но ничего другого у нас и не будет! Если мы решились, нечего ограничиваться полумерами. Нам нужно еще раз повторить все, что мы знаем, пока не удастся нащупать что-то, известное лишь Нине Дрейтон, то, чем я смогу изумить Мелани Фуллер.

– Досье Визенталя. – Сол рассеянно потер лоб.

– Нет, – ответила Натали, – нужно что-то более существенное. Вспомни свои беседы с Ниной Дрейтон, когда она приходила к тебе в Нью-Йорке. Она играла с тобой, но ты все равно выполнял роль психотерапевта, а в таких случаях люди раскрываются больше, чем подозревают.

– Возможно, – задумчиво произнес Сол. – Но ты очень рискуешь. – И он устремил на Натали свой печальный взгляд.

– Чтобы перейти к следующему этапу нашего плана, где придется рисковать так, что мне даже страшно подумать, сейчас нам необходимо заняться этим, – решительно сказала она.

Они проговорили пять часов, вновь и вновь обсуждая подробности, к которым они уже обращались бессчетное число раз, но которые теперь были отточены до совершенства, как меч перед битвой. К восьми вечера они закончили, однако Сол предложил подождать еще несколько часов.

– Ты думаешь, она спит? – спросила Натали.

– Возможно, и нет, но даже злодеи подвержены усталости. Если не она, так ее пешки. К тому же мы имеем дело с поистине параноидной личностью и вторгаемся в ее пространство, на ее территорию, а существуют все доказательства, что эти мозговые вампиры являются такими же собственниками, как и их примитивные предшественники, с которыми их роднит упрощенная функция гипоталамуса. В таком случае ночное вторжение может оказаться наиболее эффективным.

Натали посмотрела целую стопку листов, на которых делала записи.

– Значит, мы имеем дело с паранойей?

– Не совсем, – ответил Сол. – Не надо забывать, что здесь мы столкнулись с нулевым уровнем Колберга. В целом ряде сфер Мелани Фуллер не вышла из инфантильной стадии развития. Ее парапсихологическая способность является для нее проклятьем, она не дает ей возможности отказаться от своего желания и его мгновенного удовлетворения. Для них неприемлемо все, что препятствует их воле, отсюда неизбежная паранойя и страсть к насилию. Возможно, Тони Хэрод является наиболее продвинутой личностью из них. Вероятно, его психические способности стали развиваться позднее и при менее благоприятных обстоятельствах, поэтому он пользуется ими лишь для удовлетворения эротических фантазий ранней юности. Если мы рассмотрим с этой точки зрения поведение Мелани Фуллер и проанализируем развитую стадию ее паранойи, мы получим целый винегрет из девичьей ревности и скрытых гомосексуальных влечений, сопутствовавших ее долгому соперничеству с Ниной.

– Отлично! – воскликнула Натали. – С эволюционной точки зрения они супермены, а с точки зрения психологического развития – умственно отсталые. Если же подходить к ним с нравственными мерками, они просто нелюди.

– Нет, – улыбнулся Сол, – их просто не существует.

Они долго сидели в тишине. Экран компьютера вычерчивал резкие пики и падения мечущихся мыслей Натали.

– Я решил проблему запуска постгипнотического механизма, – сообщил Сол.

Натали выпрямилась:

– Как тебе удалось?

– Моя ошибка заключалась в том, что я пытался вызвать реакцию в ответ на запуск тета-ритма или искусственно продуцируемых пиков альфа-ритма. Первое мне не удавалось, второе представлялось недостаточно достоверным, а механизмом запуска должна быть фаза быстрого сна.

– А разве в состоянии бодрствования ты сможешь ее воспроизвести? – удивилась Натали.

– Возможно, – ответил он, – хотя я и не уверен. Вместо этого я могу включить промежуточный стимул, что-то вроде тихого колокольчика, и использовать естественную фазу быстрого сна для запуска постгипнотического механизма.

– Сны, – догадалась Натали. – А у тебя хватит времени?

– Почти месяц. Если мы сможем заставить Мелани обработать необходимых нам людей, то уж как-нибудь я заставлю собственный мозг заняться обработкой своего сознания.

– Но ты только представь себе эти сны, которые тебе придется смотреть, – промолвила Натали. – Умирающие люди… безнадежность…

Сол слабо улыбнулся:

– Мне и так это все время снится.

Вскоре после полуночи Сол отвез Натали в Старый город и остановил машину за полквартала до дома Фуллер. Оборудования в пикапе не было. На Натали тоже – ни микрофонов, ни датчиков.

Проезжая часть и тротуар были пусты. Натали открыла заднюю дверь и осторожно взяла на руки неподвижное тело Джастина.

– Если я не вернусь, действуй дальше по плану, – сказала она Солу через открытое окно.

Он указал головой на заднее сиденье, где в отдельных пакетах лежали оставшиеся двадцать фунтов пластиковой взрывчатки.

– Если ты не вернешься, я проникну в дом, чтобы вытащить тебя. А если она причинит тебе зло, я убью их всех и дальше буду действовать по плану.

– Хорошо, – помедлив, ответила Натали, затем повернулась и с Джастином на руках направилась к дому, в котором по-прежнему лишь одно окно на втором этаже светилось зеленоватым сиянием.

Когда ее впустили, она положила мальчика на старинный диван в гостиной, пропахшей плесенью. Вокруг них собралась вся «семья» Мелани Фуллер, напоминавшая амбулаторных трупов: умственно отсталый великан, которого старуха называла Калли; мужчина пониже и потемнее, который, хотя и был отцом Джастина, даже не взглянул на него; две женщины в грязных сестринских униформах. Лицо одной из них было покрыто густым слоем небрежно наложенной косметики, так что она напоминала слепую клоунессу. И еще одна женщина в разорванной полосатой блузке и неправильно застегнутой набивной юбке. Гостиную освещала единственная шипящая свеча, которую принес Марвин. В правой руке бывший главарь банды держал нож.

Но Натали Престон это не заботило. Кровь ее бурлила, сердце колотилось с бешеной скоростью, она ощущала себя другим человеком, индивидуальность которого она впитывала в течение последних недель и месяцев, и рвалась в бой. Все-таки это было лучше, чем постоянное ожидание, страх и бегство.

– Мелани, – проговорила она надменно, старательно подражая тягучей интонации Нины. – Вот твоя игрушка. И не вздумай еще когда-нибудь сделать это.

Громила по имени Калли подался вперед и уставился на Джастина:

– Он мертв?

– Нет, моя дорогая, он жив. А мог бы быть мертв, как и ты. О чем ты вообще думаешь, Мелани?

Калли пробормотал что-то, будто сомневался, действительно ли цветная девица посланница Нины. Натали рассмеялась:

– Тебя смущает, что я использую эту чернокожую? Или ты ревнуешь? Насколько я помню, Баррет Крамер тебя тоже не очень-то привлекала. А кто из моих помощников тебе вообще нравился, моя дорогая?

– Докажи, что это ты! – раскрыла рот сестра с клоунской косметикой.

Натали резко развернулась на каблуках.

– Пошла ты к черту, Мелани! – закричала она так, что сестра невольно отступила на шаг. – Выбери, через кого ты будешь говорить со мной, и хватит притворяться! Я устала от всего этого. Похоже, ты окончательно забыла, что такое гостеприимство. Если ты попытаешься еще раз овладеть моей посланницей, я убью всех твоих пешек, а потом приду за тобой. Мои силы неизмеримо выросли с тех пор, как ты убила меня, моя дорогая. Ты никогда не могла сравниться со мной в своей Способности, а теперь можешь и не пытаться. Поняла, Мелани? – выкрикнула Натали прямо в лицо сестре, на щеке которой виднелся след от помады. Сестра снова попятилась.

Натали повернулась, обвела взглядом восковые лица и опустилась в кресло рядом с чайным столиком.

– Мелани, Мелани, почему все должно быть так? Я простила тебя, дорогая, за то, что ты убила меня. Знаешь ли ты, как больно умирать? Можешь ли ты представить себе, как тяжело сосредоточиться с этим куском свинца в голове, который ты выпустила из своего древнего револьвера? Уж если я тебе это прощаю, как ты можешь быть настолько глупой, чтобы из-за старых счетов подвергать опасности Вилли, себя и всех нас? Забудем прошлое, моя милая, или, клянусь богом, мне придется продолжить игру без тебя.

Не считая Джастина, в комнате было пятеро человек. Натали догадывалась, что наверху со старухой может быть кто-то еще, не говоря уже о доме Ходжесов. Когда она умолкла, все пятеро явственно подались назад. Марвин наткнулся на высокий деревянный буфет, и на полках зазвенели тарелки и изящные статуэтки.

Натали встала, сделала три шага и заглянула в глаза сестры-клоунессы.

– Мелани, посмотри на меня. – Это прозвучало как приказ. – Ты узнаешь меня?

Измазанные губы сестры зашевелились.

– Я… я… мне трудно… Натали кивнула:

– После всех этих лет тебе все еще трудно узнать меня? Неужели ты настолько поглощена собой, Мелани, что не понимаешь, какая нам всем грозит опасность?

– Вилли… – выдавила из себя сестра-клоунесса.

– Ах, Вилли! – воскликнула Натали. – Наш дорогой друг! Ты в самом деле думаешь, что у Вилли хватит ума на это, Мелани? Или изощренности? Или ты полагаешь, он поступит с тобой так же, как с тем художником в отеле «Империал» в Вене?

Сестра затрясла головой, с ресниц ее потекла тушь. Тени на веки были наложены так густо, что придавали ее лицу вид черепа.

Натали склонилась еще ближе и зашептала в ее накрашенную щеку:

– Мелани, если я убила своего собственного отца, неужели ты думаешь, что-нибудь помешает мне убить тебя, если ты еще раз встанешь на моем пути?

Казалось, время в этом доме остановилось. Натали словно стояла в окружении небрежно одетых, сломанных манекенов. Сестра-клоунесса моргнула, и накладные ресницы, отклеившись, повисли на веках.

– Нина, ты никогда не говорила мне этого… Натали сделала шаг назад и с изумлением ощутила, что ее собственные щеки мокры от слез.

– Я никогда никому не говорила, – прошептала она, понимая, что очень рискует, если Нина Дрейтон все же рассказала своей подружке Мелани о том, что доверила доктору Ласки. – Я разозлилась на него. Он в тот момент ждал троллейбус… – Она подняла глаза и посмотрела в пустое лицо сестры. – Мелани, я хочу видеть тебя.

Разрисованное лицо задергалось.

– Это невозможно, Нина, мне не по себе. Я…

– Нет, возможно! – крикнула Натали. – Если мы собираемся продолжать это дело вместе… если мы хотим восстановить доверие между нами… я должна убедиться в том, что ты здесь, живая.

Все присутствующие, кроме Натали и мальчика, продолжавшего лежать без сознания, в унисон закачали головами.

– Мне не по себе… – произнесли одновременно пять уст.

– До свидания, Мелани. – Натали повернулась к выходу.

Сестра догнала ее и схватила за руку, прежде чем она вышла на улицу.

– Нина, дорогая, пожалуйста, не уходи. Мне так одиноко. Здесь совсем не с кем поиграть.

Натали замерла, чувствуя мурашки на коже.

– Хорошо, – произнесла сестра. – Иди за мной. Но сначала… никакого оружия.

Калли подошел ближе и начал обыскивать Натали, шаря своими огромными лапами по ее груди, животу, между ног. Она старалась не смотреть на него и сжала зубы, чтобы сдержать рвавшийся наружу истерический вопль.

– Пойдем, – наконец промолвила сестра, и целая процессия во главе с Калли вышла из гостиной и поднялась по широкой лестнице на площадку. При их приближении по стенам коридора заметались огромные тени. Дверь в спальню Мелани Фуллер была закрыта.

Натали вспомнила, как входила сюда полгода назад с отцовским револьвером в кармане пальто, потом услышала слабый шорох в шкафу и обнаружила Сола. Тогда никаких чудовищ здесь не было.

Дверь открыл доктор Хартман. Внезапный сквозняк задул свечу в руке Калли, оставив лишь слабое зеленоватое мерцание медицинских мониторов с обеих сторон высокой кровати. Из-за кружевного балдахина, похожего на марлю, кровать напоминала гнездо черного паука-крестовика.

Натали вошла в комнату, сделала три шага и была остановлена быстрым движением руки доктора.

Она и так была уже достаточно близко. То, что лежало в кровати, когда-то являлось человеком. Волосы на голове практически выпали, а остатки их были тщательно расчесаны и разложены на огромной подушке, напоминая ореол ядовито-синих язычков пламени. Левая сторона лица, покрытого пигментными пятнами и изрезанного морщинами, обвисла, как восковая маска, поднесенная слишком близко к огню. Беззубый рот открывался и закрывался, словно пасть столетней черепахи. Зрачок правого глаза бесцельно и беспокойно метался, то устремляясь к потолку, то закатываясь еще дальше, так что оставался виден лишь белок, глазное же яблоко проваливалось в череп, а потом медленно затягивалось вялым лоскутом коричневого пергаментного века.

Это подобие лица за серым кружевом медленно повернулось в сторону Натали, и черепаший рот что-то слюняво прошамкал.

– Я молодею, не правда ли, Нина? – прошептала сестра-клоунесса за спиной Натали.

– Да, – ответила она.

– Скоро я стану такой же молодой, как до войны, когда мы ездили к Симплсу. Помнишь, Нина?

– Симплс, – повторила Натали. – Да. В Вене. Доктор вышел вперед, оттеснил всех в коридор и закрыл дверь. На лестничной площадке Калли внезапно протянул руку и осторожно взял маленькую кисть Натали в свою огромную ладонь.

– Нина, дорогая, – произнес он девичьим, чуть ли не кокетливым фальцетом. – Все, что ты захочешь, будет сделано. Скажи мне, что надо делать.

Натали покосилась на свою руку и слегка пожала ладонь Калли:

– Завтра, Мелани, я заеду за тобой, чтобы отправиться еще на одну прогулку. Утром Джастин проснется здоровым, если ты захочешь использовать его.

– А куда мы поедем, Нина, дорогая?

– Нужно готовиться, – ответила Натали и в последний раз пожала заскорузлую ладонь великана.

Она заставила себя спускаться как можно медленнее по казавшейся бесконечной лестнице. Марвин с длинным ножом в руке стоял в прихожей. В глазах его не отразилось ничего, когда он открыл ей дверь. Натали остановилась, собрала последние остатки сил и посмотрела на безумное сборище, столпившееся в темноте коридора.

– До завтра, Мелани, – улыбнулась она. – Больше не разочаровывай меня.

– Нет, – хором ответила пятерка. – Спокойной ночи, Нина.

Девушка повернулась и вышла из дома. Она позволила Марвину отпереть ворота и, не оглядываясь, двинулась по улице, не остановившись даже возле пикапа, в котором ее ждал Сол. Она шла вперед, делая все более глубокие вдохи и лишь усилием воли не давая им перерасти в рыдания.

Глава 60

Остров Долменн

Суббота, 13 июня 1981 г.

К концу недели Тони Хэрода уже тошнило от общения со знаменитостями. Он пришел к выводу, что власть и деньги явно ведут человека к идиотизму.

Вечером в воскресенье они с Марией Чен прибыли частным самолетом в Меридиан, штат Джорджия, – самый душный город, в котором когда-либо приходилось бывать Хэроду, – только для того, чтобы им сообщили о другом частном самолете, который доставит их на остров. Если они, конечно, не хотят воспользоваться катером. Хэроду не надо было долго думать, чтобы сделать выбор.

Поездка на катере по бурному морю заняла почти час, но, даже свесившись через борт в ожидании, когда желудок очистится от водки с тоником и подававшихся в самолете закусок, Хэрод не жалел, что предпочел эти прыжки с гребня на гребень восьмиминутному перелету.

Его совершенно поразила яхта Барента высотой в три этажа с цветными витражами, окрашивавшими воду во все цвета радуги. Женщин во время недели летнего лагеря на остров не допускали. Хэрод знал это, но по-прежнему мучился при мысли о том, что через пятнадцать минут ему придется оставить Марию Чен на этом сияющем белоснежном судне длиной в футбольное поле, с белыми тарелками радаров и прочим немыслимым оборудованием. На корме высился вертолет, выглядевший так, словно он был пришельцем из XXI века.

Лопасти его не вращались, но и не были закреплены, по первому зову хозяина он готов был сорваться с места и лететь на остров.

Повсюду виднелось множество лодок и кораблей: обтекаемые катера с охраной, вооруженной М-16, громоздкие катера с радарами и вращающимися антеннами, разнообразные частные яхты в окружении сторожевых судов из полудюжины разных стран мира, а на расстоянии мили – даже миноносец. Зрелище было захватывающим: серое гладкое акулье тело, разрезая воду, неслось на огромной скорости, хлопали флаги, вращались тарелки радаров, словно голодная гончая гналась за беспомощным зайцем.

– А это еще что за чертовщина? – прокричал Хэрод, обращаясь к рулевому катера.

Мужчина в полосатой рубашке улыбнулся, обнажив зубы, белизну которых подчеркивал его загар.

– Это «Ричард С. Эдварде», сэр, – ответил он. – Первоклассный эскадренный миноносец. Он каждый год находится здесь в пикете во время летнего лагеря Фонда западного наследия, отдавая честь зарубежным гостям и государственным высокопоставленным лицам.

– Одно и то же судно? – удивился Хэрод.

– Один и тот же корабль, сэр, – ответил рулевой. – Официально он каждое лето проводит здесь свои маневры.

Миноносец прошел на таком расстоянии, что Хэрод различил выведенные на корпусе белые цифры.

– А что это там за ящик сзади? – осведомился он.

– Противолодочное орудие, сэр, модифицированное для работы с новыми гидроакустическими системами. – Рулевой развернул катер к пристани. – С него сняты пятидюймовые МК-42 и пара МК-33.

– Ах, вот оно что. – Хэрод крепко прижался к поручню, брызги от волн на его бледном лице смешивались с каплями пота. – Мы уже почти добрались?

Карт для гольфа, снабженный дополнительным двигателем, которым управлял шофер в голубой униформе, доставил Хэрода в особняк. Дубовая аллея впечатляла. Все пространство между мощными вековыми стволами было плотно засеяно блестящей, коротко подстриженной травой, напоминавшей мраморный пол. Огромные сучья переплетались в сотнях футов над головой, образуя подвижный лиственный шатер, сквозь который проглядывало вечернее небо и облака, создававшие изумительный пастельный фон. Пока карт бесшумно скользил по длинному тоннелю из деревьев, которые были старше самих Соединенных Штатов, фотоэлементы, уловив наступление сумерек, включили тысячи японских фонариков, запрятанных в высоких ветвях, свисающем плюще и массивных корнях. Хэрод словно попал в волшебный лес, залитый светом и музыкой, – невидимые усилители заполнили пространство чистыми звуками классической сонаты для флейты.

– Огромные, черти, – сказал Хэрод, показав на деревья.

Они преодолевали последнюю четверть мили, и впереди уже виднелся роскошный сад, окружавший особняк с северной стороны.

– Да, сэр, – не останавливаясь, согласился водитель. Хэрода встретил преподобный Джимми Уэйн Саттер с высоким фужером бурбона в руке и раскрасневшимся лицом. Евангелист двинулся ему навстречу по огромному пустому залу, пол которого был выложен белыми и черными изразцами, что напомнило Хэроду собор в Шартре, хотя он никогда там не был.

– Энтони, мальчик мой, – прогудел Саттер, – добро пожаловать в летний лагерь. – Голос его отдавался гулким эхом.

Хэрод запрокинул голову и начал оглядываться, как турист. Необъятное пространство, обрамленное мезонинами и балконами, уходило вверх на высоту пяти этажей и заканчивалось куполом. Его подпирали изысканные резные колонны и хитро переплетающиеся блестящие опоры. Сам купол был выложен кипарисом и красным деревом, перемежавшимися цветными витражами. Сейчас он был темным, и дерево приобрело глубокие кровавые тона. С массивной цепи свисала люстра довольно внушительных размеров.

– Ни хрена себе! – воскликнул Хэрод. – Если это вход для прислуги, покажите мне парадную дверь.

Саттер поморщился от его лексики, в то время как вошедший служащий, все в той же синей униформе, подошел к затасканной сумке Хэрода и замер в позе почтительного ожидания.

– Ты предпочитаешь поселиться здесь или в одном из бунгало? – осведомился Саттер.

– Бунгало? – переспросил Хэрод. – Ты имеешь в виду коттеджи?

– Да, – усмехнулся преподобный, – если коттеджем можно назвать домик с удобствами пятизвездочного отеля. Их предпочитают большинство гостей. В конце концов, это ведь летний лагерь.

– Да брось ты, – отмахнулся Хэрод. – Я хочу получить здесь самую шикарную комнату. Я уже наигрался в бойскаутов.

Саттер кивнул прислуге:

– Апартаменты «Бьюкенен», Максвелл. Энтони, я провожу тебя через минуту, а пока пойдем в бар.

Они проследовали в небольшое помещение с обитыми красным деревом стенами, и Хэрод заказал себе большой фужер водки.

– Только не рассказывай мне, что это было построено в восемнадцатом веке, – произнес он. – Уж слишком все огромное.

– Изначально дом пастора Вандерхуфа был достаточно внушительным для своего времени, – пояснил Саттер. – Последующие владельцы несколько расширили особняк.

– А где же все? – поинтересовался Хэрод.

– Сейчас собираются менее важные гости. Наследные принцы, монархи, бывшие премьер-министры и нефтяные шейхи прибудут завтра в одиннадцать утра на традиционное торжественное открытие. А экс-президента мы увидим в среду.

– Ну и ну. – Хэрод присвистнул. – А где Барент и Кеплер?

– Джозеф присоединится к нам позже вечером, – ответил евангелист. – А наш гостеприимный хозяин прибудет завтра.

Хэрод вспомнил Марию Чен, оставшуюся на борту яхты. Кеплер еще раньше рассказывал ему, что все помощницы, секретарши, референтки, любовницы и жены скучали на борту «Антуанетты», пока господа развлекались на острове.

– Барент на яхте? – спросил он. Проповедник развел руками:

– Где он, знают лишь Господь да христианские пилоты. Лишь в последующие двенадцать дней друг или враг может точно знать, где он находится.

Хэрод фыркнул и взял в руки фужер.

– Не знаю, чем это сможет помочь врагу. Ты видел миноносец? Не понимаю, чего они боятся? Высадки русского морского десанта?

саттер налил себе еще бурбона.

– Не так уж далеко от истины, Тони. Несколько лет назад в миле от берега начал курсировать русский траулер. Приплыл с обычной базы, с мыса Канаверал. Не мне тебе рассказывать, что, как и большинство русских траулеров у американских берегов, этот был разведывательным судном, набитым таким количеством подслушивающей аппаратуры, на какое способны только коммунисты.

– И что же они могли услышать в миле от берега? – поинтересовался Хэрод.

саттер рассмеялся:

– Это осталось между русскими и их антихристом. Но наши гости и брат Кристиан встревожились. Отсюда этот сторожевой пес, которого ты видел по дороге сюда.

– Сторожевой пес, – повторил Хэрод. – А в течение второй недели вся охрана тоже остается?

– Нет. То, что имеет отношение к Охоте, предназначено лишь для наших глаз.

Хэрод пристально посмотрел на раскрасневшегося священника.

– Джимми, как ты думаешь, Вилли появится на следующий уик-энд?

Преподобный поспешно вскинул голову, и его маленькие глазки живо блеснули.

– Конечно, Тони. Я не сомневаюсь, что мистер Борден прибудет в условленное время.

– А откуда ты это знаешь?

саттер покровительственно улыбнулся, поднял фужер и тихо произнес:

– Об этом говорится в Откровении от Иоанна, Энтони. Все это было предсказано тысячи лет назад. Все, что мы делаем, давно уже начертано в коридорах времен Великим Ваятелем, который видит жилу в камне гораздо отчетливее, чем на это способны мы.

– Неужели? – съязвил Хэрод.

– Да, Энтони, это так, – подтвердил Саттер. – Можешь не сомневаться.

Губы Хэрода дернулись в усмешке.

– Кажется, я уже и не сомневаюсь, Джимми. Но, боюсь, я не готов провести здесь эту неделю.

– Эта неделя – ничто. – Саттер закрыл глаза и прижал холодный фужер к щеке. – Это всего лишь прелюдия, Энтони. Всего лишь прелюдия.

Неделя так называемой прелюдии показалась Хэроду бесконечной. Он вращался среди людей, чьи фотографии всю жизнь видел в «Тайме» и «Ньюс-уик», и выяснил, что, если не считать ауры власти, исходившей от них так же, как вездесущий запах пота исходит от жокеев мирового класса, ничто человеческое было им не чуждо. Они нередко ошибались и слишком часто вели себя глупо в своих судорожных попытках избежать конференций и брифингов, которые служили клетками с железными решетками для их пышного и роскошного существования.

В среду вечером, десятого июня, Хэрод обнаружил, что сидит в пятом ряду амфитеатра и наблюдает, как вице-президент всемирного банка, кронпринц одной из богатейших стран экспортеров нефти, бывший президент Соединенных Штатов и бывший государственный секретарь исполняют танец дикарей, нацепив на головы метелки, привязав вместо грудей половинки кокосовых орехов и обмотав бедра пальмовыми побегами, в то время как другие наиболее влиятельные восемьдесят пять человек Западного полушария свистят, орут и ведут себя, как первокурсники на вечеринке. Хэрод смотрел на костер и думал о черновом варианте «Торговца рабынями», который остался у него в кабинете и который уже три недели назад нужно было отправить на озвучивание. Композитор ежедневно получал три тысячи долларов и ничего не делал в ожидании, когда в его распоряжение будет предоставлен оркестр в том составе, который сможет гарантировать звучание, не уступающее записям в шести его предыдущих фильмах.

Во вторник и четверг Хэрод совершил поездки на «Антуанетту», чтобы повидаться с Марией Чен, и занимался с ней любовью в шелковом безмолвии ее каюты. Перед тем как вернуться к вечерним праздничным мероприятиям, он решил поговорить с ней:

– Чем ты здесь занимаешься?

– Читаю, – сказала она. – Отвечаю на корреспонденцию. Иногда загораю.

– Видела Барента?

– Ни разу. Разве он не на острове вместе с тобой?

– Да, я видел его. Он занимает все западное крыло особняка – он и очередной человек дня. Мне просто интересно, приезжает ли он сюда?

– Волнуешься? – поинтересовалась Мария Чен, перекатившись на спину и откинув со щеки прядь темных волос – Или ревнуешь?

– Пошла ты к черту! – Хэрод вылез из кровати и голым направился к бару. – Лучше бы он трахал тебя. Тогда, по крайней мере, можно было бы понять, что происходит.

Мария Чен подошла сзади и обхватила его руками. Ее маленькая, идеальной формы грудь прижалась к его спине.

– Тони, – промолвила она, – ты лгун.

Хэрод раздраженно обернулся. Она прижалась к нему еще крепче и нежно провела рукой по его гениталиям.

– Ты ведь не хочешь, чтобы я была с кем-нибудь другим. Совсем не хочешь.

– Чушь! – огрызнулся Хэрод.

– Нет, – прошептала Мария и скользнула губами по его шее. – Это любовь. Ты любишь меня так же, как я люблю тебя.

– Меня никто не любит. – Он намеревался сказать это шутливым тоном, но получилось совсем наоборот.

– Я люблю тебя, – тихо произнесла она. – А ты любишь меня, Тони.

Он оттолкнул ее и закричал:

– Как ты можешь говорить это?

– Могу, потому что это правда.

– Но зачем мы любим друг друга?

– Потому что так нам суждено. – И Мария Чен снова потянула его к мягкой широкой постели.

Позднее, лежа в ее объятиях, слушая плеск воды и другие непонятные корабельные звуки, Хэрод вдруг почувствовал, что впервые за всю свою сознательную жизнь ничего не боится.

Бывший президент Соединенных Штатов отбыл в субботу после полуденного банкета на открытом воздухе, и к семи вечера на острове остались лишь приспешники средней руки, бесцеремонные и прожорливые, в обтягивающих блестящих костюмах и дорогих джинсах. Хэрод решил, что самое время возвращаться на материк.

– Охота начинается завтра, – заметил Саттер. – Неужели ты хочешь пропустить это развлечение?

– Я не хочу пропустить приезд Вилли. Барент по-прежнему уверен, что он приедет?

– До захода солнца, – кивнул Саттер. – Такова была последняя договоренность. Джозеф слишком скромничал относительно того, как он связывается с мистером Борденом. Чересчур скромничал. По-моему, брата Кристиана это начало раздражать.

– Это проблемы Кеплера. – Хэрод поднялся на палубу катера.

– Ты уверен, что нужно привезти дополнительных суррогатов? – осведомился преподобный Саттер. – У нас их предостаточно в общем загоне. Все молодые, сильные, здоровые. Большинство – из моего центра реабилитации для беженцев. Там даже женщин хватит для тебя, Энтони.

– Я хочу иметь парочку собственных, – ответил Хэрод. – Вернусь сегодня вечером. Самое позднее – завтра утром.

– Ну что ж. – Глаза Саттера странно блеснули. – Я бы не хотел, чтобы ты что-нибудь пропустил. Возможно, этот год будет особенным.

Хэрод кивнул, мотор катера заработал, и он, мягко отплыв от причала, начал набирать скорость, как только оказался за пределами волнорезов. Яхта Барента оставалась единственным крупным судном, если не считать пикетировавших остров катеров и удалявшегося миноносца. Как обычно, им навстречу выехала лодка с вооруженной охраной, которая, визуально опознав Хэрода, последовала за ними к яхте. Мария Чен с сумкой в руке уже ждала у трапа.

Ночная поездка на берег оказалась гораздо спокойнее, чем предыдущее плаванье. Хэрод заранее заказал машину, и за верфью Барента его ждал небольшой «мерседес» – любезность со стороны Фонда западного наследия.

Они свернули на семнадцатое шоссе к Южному порту, а последние тридцать миль до Саванны проделали по автостраде.

– Почему в Саванне? – поинтересовалась Мария Чен.

– Они не сказали. Парень по телефону просто объяснил мне, где остановиться – у канала на окраине города.

– И ты думаешь, это был тот самый человек, который тебя похитил?

– Да, – кивнул Хэрод. – Я уверен в этом. Тот же самый акцент.

– Ты продолжаешь считать, что это дело рук Вилли? – спросила Мария Чен.

Хэрод с минуту ехал молча, затем тихо сказал:

– Да. И я могу найти этому только одно объяснение. Барент и остальные уже имеют возможность поставлять в загон обработанных людей, если им это требуется. А Вилли нужен помощник.

– И ты готов участвовать в этом? Ты по-прежнему лоялен к Вилли Бордену?

– К черту лояльность! – огрызнулся Хэрод. – Барент отправил Хейнса ко мне в дом, избил тебя, просто чтобы покрепче натянуть мой поводок. Со мной еще никто так не поступал. Если у Вилли есть свои планы, какая разница? Пусть делает, что хочет.

– Но это может оказаться опасным.

– Ты имеешь в виду суррогатов? – спросил Хэрод. – Не вижу, каким образом. Мы удостоверимся, что они безоружны, а когда они окажутся на острове, с ними вообще не будет никаких проблем. Даже победитель этих пятидневных олимпийских игр заканчивает свою жизнь под корнями мангровых деревьев на старом рабском кладбище где-то на острове.

– Так что же Вилли пытается сделать? – спросила Мария.

– Проучить меня. – Хэрод выехал на эстакаду. – Единственное, что мы можем, это наблюдать и пытаться выжить. Кстати, ты захватила браунинг?

Мария Чен достала из сумки револьвер и передала его Хэроду. Ведя машину одной рукой, он снял предохранитель, проверил оружие и засунул его под ремень, прикрыв свободной гавайской рубашкой.

– Ненавижу оружие, – бесцветным голосом произнесла Мария Чен.

– Я тоже, – сказал Хэрод. – Но есть люди, которых я ненавижу еще больше, и один из них – этот негодяй в капюшоне с польским акцентом. Если он окажется тем самым суррогатом, которого Вилли хочет отправить на остров, мне придется очень постараться, чтобы не вышибить ему мозги по дороге.

– Вилли это не понравится, – заметила Мария Чен. Хэрод кивнул и свернул на боковую дорогу, идущую вдоль заросшего берега канала к заброшенной пристани. Их уже ждали. Он остановился, недоезжая шестидесяти футов, как было условлено, и помигал фарами. Из машины впереди вышли мужчина и женщина и медленно направились к ним.

– Мне надоело беспокоиться, что понравится Вилли, Баренту или еще кому-нибудь, – сквозь зубы произнес Хэрод.

Он открыл дверь и вытащил из-за пояса револьвер. Мария Чен достала из своей сумки цепи и наручники. Когда мужчина и женщина были от них футах в двадцати, Хэрод наклонился к Марии Чен и ухмыльнулся:

– Пусть теперь они беспокоятся о том, что понравится Тони Хэроду. – Он поднял ствол и прицелился точно в голову мужчины с короткой бородкой и длинными седыми волосами. Тот остановился, посмотрел на револьвер и указательным пальцем поправил очки.

Глава 61

Остров Долменн

Воскресенье, 14 июня 1981 г.

Соломону Ласки казалось, что все это уже однажды было с ним.

Шел первый час ночи, когда катер пришвартовался к бетонной пристани и Тони Хэрод вывел его и мисс Сьюэлл на берег. Пока они стояли на причале, Хэрод спрятал браунинг – ведь считалось, что они его обработанные пешки. К ним подъехали два карта для гольфа, и Хэрод сказал водителю в униформе:

– Этих двоих отвези в загон для суррогатов.

Сол и мисс Сьюэлл безучастно уселись на сиденье, позади них встал человек с пневматической винтовкой. Сол повернул голову и посмотрел на женщину рядом с ним. Лицо ее ничего не выражало, косметики на нем не было, волосы зачесаны назад, дешевое платье висело, как на вешалке. Они остановились у проверочного пункта на южном конце охраняемой зоны и покатили дальше по ничейной земле, вымощенной хрустящим ракушечником.

«Интересно, – думал Сол, – что передает Натали шестилетний бесенок Мелани Фуллер, если вообще передает что-нибудь?»

Бетонные сооружения за оградой купались в ярком свете. Только что прибыли еще десять суррогатов, и Сол с мисс Сьюэлл присоединились к ним на голом дворе размером с баскетбольную площадку, обнесенном колючей проволокой.

С этой стороны ограды вместо служащих в синей униформе повсюду стояли вооруженные автоматами люди в зеленых комбинезонах и черных кепках. Из записей Коуэна Сол знал, что это представители личной охраны Барента, а из допросов Хэрода двумя месяцами раньше он выяснил, что все они в той или иной мере обработаны своим хозяином.

– Раздевайтесь! – скомандовал высокий человек с пистолетом.

Около дюжины пленников – в основном молодые мужчины, хотя Сол заметил и двух женщин, практически еще девочек, – тупо посмотрели друг на друга. Они все пребывали либо в состоянии шока, либо под воздействием наркотиков. Солу был знаком этот взгляд. Он видел его, когда люди приближались ко рву в Челмно или выходили из поездов в Собибуре. Они с мисс Сьюэлл начали раздеваться, в то время как остальные продолжали безучастно стоять на месте.

– Я сказал – раздеваться! – повторил охранник.

Вперед вышел еще один с винтовкой. Он ударил прикладом ближайшего пленника – юношу лет восемнадцати-девятнадцати в очках с толстыми стеклами и неправильным прикусом. Тот, так и не поняв, чего от него хотят, рухнул лицом на бетон. Сол отчетливо услышал хруст сломанных зубов. Затем пленники начали медленно раздеваться.

Мисс Сьюэлл выполнила приказ первой. Сол обратил внимание, что ее тело выглядело моложе и нежнее, чем лицо, если не считать страшного шрама после операции.

Не отделяя мужчин от женщин, пленников выстроили в ряд и повели вниз по длинному бетонированному спуску. Краем глаза Сол замечал двери, ведущие в отделанные плиткой коридоры, которые разбегались в разные стороны от этого подземного проспекта. К дверям подходили охранники в комбинезонах, чтобы посмотреть на новых суррогатов, а один раз всем пришлось прижаться к стенам, когда навстречу выехала процессия из четырех джипов, заполнивших тоннель шумом и выхлопами. Сол начал гадать, не прорезан ли весь остров такими подземными тоннелями?

Их отвели в пустое, ярко освещенное помещение, где мужчины в белых куртках и хирургических перчатках осмотрели всем рты, задние проходы и влагалища у женщин. Одна из девушек зарыдала, но ее тут же заставили умолкнуть ударом приклада.

Сол ощущал странное спокойствие, размышляя о том, откуда взялись эти суррогаты, использовали ли их раньше, и если да, то насколько отличается его собственное поведение. После смотровой их отправили в длинный узкий коридор, который, похоже, был вырублен прямо в камне. По выкрашенным в белый цвет стенам стекала вода, с двух сторон тянулись полукруглые ниши, забранные решетками, за которыми виднелись обнаженные безмолвные фигуры.

Когда очередь дошла до мисс Сьюэлл, Сол понял, что надобности в камерах в человеческий рост не было, так как никто из узников не задерживался здесь больше недели. А потом наступила очередь Сола.

Ниши располагались на разных уровнях, и его оказалась в четырех футах над землей. Он заполз внутрь. Камень был холодным, зато ниша оказалась достаточно глубокой и позволяла вытянуться в полный рост. Выдолбленная канавка и вонючее отверстие подсказали, где следует справлять нужду. Решетка опускалась гидравлическим способом сверху и упиралась остриями в глубокие отверстия в полу, оставляя лишь двухдюймовую щель, куда должна была подаваться еда.

Сол лег на спину и уставился в каменный потолок, находившийся в пятнадцати дюймах от его лица. Где-то дальше по коридору раздался хриплый мужской крик. Послышались шаги, звуки ударов, лязг железа, и вновь наступила тишина. Сол ощущал полное спокойствие. Он исполнял свой долг. Каким-то странным образом он почувствовал себя сейчас гораздо ближе к своим родным – отцу, Иосифу, Стефе, чем когда бы то ни было.

Чтобы не заснуть, Сол потер глаза и надел очки. Странно, что их не отобрали. Он вспомнил, как в Челмно работал в бригаде, собиравшей десятки тысяч очков, горы очков – их перекладывали на грубый конвейер, где другие заключенные отделяли стекла от металлических оправ, а затем сортировали оправы, выбирая золотые и серебряные. В рейхе ни одна мелочь не пропадала даром. Лишь человеческие жизни ничего не стоили.

Сол принялся щипать себя за щеки, чтобы не дать закрыться глазам. В нише было холодно, но он понимал, что уснет без всяких усилий. По-настоящему он не спал уже три недели – каждую ночь наступление фазы сна включало механизм постгипнотической суггестии, которая теперь и составляла его видения. Вот уже восемь ночей, как для запуска этого механизма он не нуждался в звуке колокольчика. Фаза быстрого сна сама по себе вызывала появление видений.

Были ли эти видения просто сном или он находился во власти воспоминаний? Сол уже не мог понять этого. Сон-воспоминание стал реальностью. В бесплотные видения превратились часы бодрствования, когда он готовился, планировал и обсуждал с Натали их дальнейшие действия. Поэтому он был так спокоен. Темный холодный коридор, обнаженные заключенные, камера – все это было гораздо ближе к реальности, к тем беспощадным воспоминаниям о нацистских гетто и концлагерях, чем жаркие летние дни в Чарлстоне с Натали и Джастином. Девушка и мертвец в оболочке ребенка…

Сол попробовал представить себе Натали. Он крепко сжал веки, пока глаза его не наполнились слезами, затем он широко раскрыл их и начал думать о ней.

Прошло всего три дня с тех пор, как Натали приняла решение.

– Сол! – воскликнула она, оторвавшись от карты, разложенной на маленьком столике мотеля. – Нам незачем делать это в одиночку. Мы можем найти того, кто заинтересован в этом.

Стена в номере за спиной Натали была усеяна мозаикой увеличенных снимков, сделанных ею на острове Долменн.

Сол покачал головой, не в силах разделить ее энтузиазм от усталости.

– Никого нет, Натали. Все погибли. Роб, Арон, Коуэн. Микс будет вести самолет.

– Нет, есть еще кое-кто! – воскликнула она. – Я думала об этом все последние недели. Тот, кто имеет к нашему делу непосредственный интерес. И я могу привезти их завтра. До субботней встречи на стоянке мне не надо навещать Мелани.

И она все ему рассказала, а уже через восемнадцать часов он встречал в аэропорту самолет из Филадельфии. Натали появилась в сопровождении двух молодых чернокожих мужчин. Джексон выглядел старше, чем полгода назад, его лысеющая голова поблескивала в ярком освещении зала, лицо покрылось сеткой мелких морщин, что свидетельствовало об окончательном заключении негласного нейтралитета с окружающим миром. Юноша справа от Натали казался полной противоположностью Джексону: высокий, тощий, энергичный, с таким подвижным и выразительным лицом, что трудно было отследить оттенки его настроений. Его высокий громкий смех эхом отдавался в коридорах, заставляя окружающих оборачиваться. Сол вспомнил, что этого парня называли Зубаткой.

– А вы уверены, что это Марвин? – спросил Джексон позднее, когда они уже ехали в Чарлстон.

– Да, – подтвердил Сол. – Но он… стал другим.

– Мадам Буду здорово поработала над ним? – осведомился Зубатка. Он без конца крутил ручку приемника в панели управления, пытаясь найти что-нибудь подходящее.

– Да, – ответил Сол, не переставая удивляться, что может говорить об этом еще с кем-то, кроме Натали. – Но есть шанс, что нам удастся вылечить его… спасти.

– Как раз это мы и собираемся сделать. – Зубатка ухмыльнулся. – Стоит сказать слово, и все братство Кирпичного завода наводнит этот чертов город, понимаешь?

– Нет-нет, из этого ничего не получится, – поспешно предостерег Сол. – Натали, наверное, уже объяснила вам почему.

– Она-то объяснила. Но как ты думаешь, сколько нам еще ждать? – спросил Джексон.

– Две недели, – ответил Сол. – Так или иначе, через две недели все будет закончено.

– Хорошо, даем вам две недели, – согласился Джексон. – А потом мы сделаем все, чтобы вытащить Марвина, независимо от того, будете вы участвовать в этом или нет.

– Мы успеем. – Сол посмотрел на огромного негра на заднем сиденье. – Джексон, я не знаю, это твое имя или фамилия?

– Фамилия. Я отказался от имени, когда вернулся из Вьетнама. Больше оно мне не нужно.

– Да и меня зовут не Зубатка, – присоединился к разговору его приятель. – Я – Кларенс Артур Теодор Варш. – И он пожал протянутую Солом руку. – Да, ладно, – тут же ухмыльнулся он, – учитывая, что ты друг Натали и вообще, так и быть, зови меня просто мистер Варш.

Труднее всего было в последний день перед отъездом. Сол был уверен, что ничего не получится, что старуха не выполнит свою часть сделки или не сумеет осуществить необходимую обработку, на которую, как она утверждала, ей понадобится три недели, пока Джастин и Натали будут ходить на пристань и смотреть в бинокль. Или информация Коуэна окажется ошибочной, а если и верной, то за прошедшие месяцы планы могли измениться. Или Тони Хэрод не откликнется на телефонный звонок и расскажет обо всем на острове, а если не расскажет, то убьет Сола и того, кого пошлет Мелани Фуллер, едва берег исчезнет из виду. Может, когда Сол будет на острове, старуха расправится с Натали, пока он будет связан по рукам и ногам в ожидании собственной кончины.

Затем наступил полдень той субботы. Они подъехали к Саванне и припарковали машину у канала еще до того, как сгустились сумерки. Натали и Джексон спрятались в кустах ярдах в шестидесяти к северу. Натали держала винтовку, изъятую ими у шерифа в Калифорнии.

Зубатка, Сол и женщина-манекен, которую Джастин называл мисс Сьюэлл, остались ждать в машине. Один раз женщина повернула голову, как кукла чревовещателя, пристально взглянула на Сола и изрекла:

– Я вас не знаю.

Он ничего не ответил, лишь посмотрел на нее без всякого выражения и попробовал представить себе ее мозг после столь долгого периода насилия. Мисс Сьюэлл закрыла глаза с механической резкостью кукушки из часового механизма. До приезда Тони Хэрода больше никто не проронил ни слова.

На мгновение Солу показалось, что продюсер собирается пристрелить его, когда он увидел, как тщательно тот целится. На шее Хэрода напряглись жилы, палец на спусковом крючке побелел. Сол испугался, но это был чистый, контролируемый страх, не имевший ничего общего с волнениями последней недели и безнадежностью его ночных видений. Что бы ни случилось, он сознательно выбрал этот путь.

В конце концов Хэрод удовлетворился тем, что выругался и дважды ударил Сола по лицу, вторым ударом слегка поцарапав ему скулу. Сол даже не сопротивлялся, мисс Сьюэлл также безучастно взирала на происходящее. У Натали был приказ стрелять из укрытия лишь в том случае, если Хэрод попытается убить Сола или заставит кого-нибудь другого напасть на него с целью убийства.

Его и мисс Сьюэлл посадили на заднее сиденье «мерседеса», несколько раз обмотав им запястья и лодыжки тонкой цепью. Азиатская секретарша Хэрода – по сообщениям Харрингтона и Коуэна Сол знал, что ее звали Мария Чен, – сделала это тщательно, но аккуратно, чтобы не пережать кровеносные сосуды. Потом она затянула цепочки и защелкнула на них замки. Тем временем Сол, как психиатр, заинтересованно изучал ее лицо, размышляя, что привело ее сюда и что ею движет.

Он догадывался, что это было врожденным недостатком его народа – вечное еврейское желание понять, осознать мотивы, докопаться до причин. Так они продолжали свои вечные споры, толкуя подробности Талмуда, в то время как их энергичные и не особо размышляющие враги сковывали их цепями и заталкивали в печи. Их убийц никогда не волновали ни средства и способы достижения целей, ни проблемы нравственности до тех пор, пока поезда прибывали точно по расписанию и канцелярия исправно заполняла отчетные бланки.

За мгновение до того, как фаза быстрого сна запустила механизм его видений, Сол Ласки очнулся. Он вобрал в себя сотни биографий, собранных Симоном Визенталем, целый каталог гипнотически запечатленных личностей, но в сновидениях, на которые он себя обрек, регулярно повторялась лишь дюжина. Он не видел их лиц, хотя провел многие часы в Яд-Вашеме и Лохам-Хагетаоте, глядя на их фотографии. Просто он смотрел их глазами, обозревая картины их жизни, и для него вновь становились реальностью бараки, колючая проволока и изможденные лица.

И сейчас, лежа в каменной нише на скале острова Долменн, Сол Ласки понял, что на самом деле он никогда и не покидал эти лагеря смерти. Более того, они оказались единственным местом на земле, где он чувствовал себя абсолютно естественно.

Балансируя на грани сна и бодрствования, он знал, чей образ привидится ему этой ночью – Шалома Кржацека, человека, чью внешность и биографию он выучил наизусть, хотя сейчас некоторые даты и подробности утонули в тумане истинных воспоминаний. Сол никогда не был в Варшавском гетто, но теперь он видел его каждую ночь: толпы людей, бегущих под автоматным огнем к канализационным трубам, ползущих в потоках экскрементов по черным сужающимся проходам, одновременно посылая проклятья и молясь, чтобы впереди никто не умер и не закупорил путь… Сотни перепуганных мужчин и женщин, проталкивающихся в арийскую канализационную систему, проходящую под стенами и колючей проволокой. Кржацек выводил своего девятилетнего внука Леона, а сверху на них лились экскременты немцев и плавали вокруг, в то время как уровень воды все время поднимался, грозя затопить их… Наконец впереди показался просвет, но позади Кржацека уже никого не было – он выполз один под лучи арийского солнца и, развернувшись, заставил себя вновь вернуться в трубу, по которой полз две недели. Вернуться, чтобы отыскать Леона.

Зная, что это приснится ему с самого начала, Сол смирился и заснул.

Глава 62

Остров Долменн

Воскресенье, 14 июня 1981 г.

Тони Хэрод наблюдал за прибытием Вилли. За час до захода солнца реактивный самолет мягко опустился на посадочную полосу, перечерченную тенями высоких дубов. В конце ее, в маленьком терминале с кондиционерами собрались Барент, Саттер и Кеплер. Хэрод почему-то сомневался, что Вилли окажется в самолете, и чуть не раскрыл рот от изумления, когда тот появился в окружении Тома Рэйнольдса и Дженсена Лугара.

Остальные, похоже, отнеслись к этому совершенно спокойно. Джозеф Кеплер принялся знакомить всех, словно был старым другом Вилли. Джимми Уэйн Саттер поклонился и загадочно улыбнулся, пожимая ему руку. Лишь Хэрод продолжал стоять, вытаращив глаза, пока Вилли не обратился к нему:

– Вот видишь, друг мой Тони, остров – это и есть рай.

Барент более чем любезно поздоровался с гостем и дипломатично взял его под локоток. Вилли был в вечернем смокинге и черном галстуке.

– Как же долго мы ждали этого удовольствия! – улыбнулся Барент, не выпуская руки продюсера.

– Да, воистину, – улыбнулся в ответ тот.

Вся процессия двинулась к особняку в сопровождении картов для гольфа, подбиравших по дороге прислугу и телохранителей. Мария Чен, просияв, встретила Вилли в Главном зале, подставив для поцелуя щеку.

– Билл, мы рады, что вы вернулись. Мы скучали.

– Я тоже соскучился по твоей красоте и проницательности, дорогая. Если ты когда-нибудь устанешь от дурных манер Тони, пожалуйста, поразмысли над тем, чтобы стать моей помощницей. – И его выцветшие глаза озорно блеснули.

Мария Чен рассмеялась:

– Надеюсь, скоро мы все снова начнем работать вместе.

– Возможно, даже очень скоро, – кивнул Вилли и, взяв ее под руку, последовал за Барентом и остальными в гостиную.

Обед превратился в настоящий банкет, длившийся до начала десятого. За столом присутствовали более двадцати человек, но когда Барент поднялся и направился в Игровой зал в западном пустом крыле особняка, к нему присоединились только четверо.

– Мы ведь не сейчас начинаем? – осведомился Хэрод с некоторой тревогой. Он не имел ни малейшего представления, сможет ли использовать ту женщину, привезенную из Саванны, остальных же суррогатов он и вовсе не видел.

– Пока нет, – ответил Барент. – Мы по традиции обсуждаем в Игровом зале дела клуба и лишь после этого выбираем объекты для вечерней Игры.

Хэрод огляделся. Помещение выглядело впечатляюще, напоминая одновременно библиотеку, английский викторианский клуб и кабинет. Две стены с балконами и лестницами были заставлены стеллажами с книгами, повсюду – мягкие кожаные кресла с настольными лампами, посередине бильярдный стол, у дальней стены – массивный круглый зеленый стол, освещенный единственным светильником. Пять кожаных кресел, окружавших его, утопали в тени.

Барент дотронулся до кнопки на скрытой панели, и тяжелые шторы бесшумно поползли вверх, открывая тридцатифутовое окно, выходящее в залитый светом сад и длинный, мерцающий японскими фонариками коридор дубовой аллеи. Хэрод не сомневался, что стекло было непроницаемым с внешней стороны и, уж конечно, пуленепробиваемым.

Барент поднял руку ладонью вверх, словно демонстрируя Вилли Бордену помещение и открывающийся из окна вид. Продюсер равнодушно кивнул и опустился в ближайшее кресло. Верхний свет превратил его лицо в морщинистую маску, оставляя глаза в тени.

– Очень мило, – произнес он. – Чье это кресло?

– Э-э-э… мистера Траска… было, – ответил Барент. – Но вполне логично, что теперь оно станет вашим.

Саттер указал Хэроду на его место, и все расселись вокруг стола. Тони погрузился в старинное роскошное кресло, сложил руки на зеленом сукне столешницы и подумал о трупе Чарлза Колбена, которым три дня питались рыбы, прежде чем его обнаружили в темных водах реки Шилкил.

– Неплохой клуб, – заметил он. – А что мы будем делать сейчас: заучивать наизусть тайную клятву или петь песни?

Барент снисходительно усмехнулся и оглядел присутствующих.

– Двадцать седьмая ежегодная сессия Клуба Островитян считается открытой, – объявил он. – Остались ли у нас старые нерешенные дела? – Молчание было ему ответом. – Тогда перейдем к тому, чем нам предстоит заняться сегодня.

– А будут ли еще пленарные заседания, на которых можно обсуждать насущные вопросы? – осведомился Вилли.

– Конечно, – ответил Кеплер. – В течение этой недели любой человек в любое время может созвать сессию, за исключением тех моментов, когда будет идти Игра.

– Тогда я приберегу свои вопросы до следующей сессии. – Вилли улыбнулся Баренту, и его зубы блеснули в резком верхнем свете. – Я должен не забывать, что я тут новичок, и вести себя соответственно своему положению, не так ли?

– Вовсе нет, – возразил Барент. – Здесь, за столом, мы все равны. – Он впервые пристально посмотрел на Хэрода. – Если на сегодня никаких вопросов нет, готовы ли вы совершить экскурсию к суррогатам и сделать свой выбор?

Хэрод кивнул.

– Я бы хотел использовать одного из своих людей, – сказал Вилли.

Кеплер слегка нахмурился:

– Билл, я не знаю… то есть ты, конечно, можешь, если хочешь, но мы стараемся не пользоваться нашими… э-э… постоянными людьми. Шансов выиграть пять вечеров подряд очень мало, и нам не хотелось бы кого-нибудь обижать или уезжать отсюда с неприятными чувствами из-за того, что кто-то лишен ценного источника.

– Да, я понимаю, – кивнул Вилли, – и все же я бы предпочел одного из своих. Это ведь разрешено?

– Конечно, – подтвердил Саттер, – но если он останется в живых сегодня, он должен быть осмотрен и отправлен в загон к остальным.

– Согласен. – Вилли снова улыбнулся, отчего еще больше усугубилось впечатление, будто говорит безглазый череп. – Как мило, что вы идете на уступки старику. Ну что ж, осмотрим загоны и выберем фигуры на сегодня?

Хэрод впервые оказался к северу от охраняемой зоны. Подземный комплекс поразил его, хотя он и догадывался, что где-то на острове должен находиться штаб охраны. Несмотря на то что на сторожевых постах и в контрольных пунктах всегда толклись человек тридцать в камуфляже, это было ничто по сравнению с армией телохранителей в неделю проведения летнего лагеря. Тони подозревал, что основные силы Барента сосредоточены в море – на яхтах и патрульных катерах, и внимание их направлено на то, чтобы не подпускать никого к острову. Интересно, что думают эти охранники о суррогатах и Игре? Хэрод два десятилетия работал в Голливуде и знал, что есть люди, готовые за деньги совершить с себе подобными все, что угодно. Он был уверен, что Барент, даже не прибегая к своим способностям, с легкостью мог обеспечить себя необходимым контингентом службы безопасности.

Загоны для суррогатов были вырублены в природной скале и находились в коридоре, гораздо более древнем и узком, чем остальная часть комплекса. Хэрод, следуя вдоль ниш, где, скорчившись, лежали обнаженные тела, в который раз подумал: вот отличный сюжет для фильма. Но если бы какой-нибудь сценарист принес Тони нечто подобное, он задушил бы его, а потом посмертно исключил из гильдии.

– Эти загоны были построены еще во времена плантатора Вандерхуфа, а некоторые существовали уже при Дюбуа, – рассказывал Барент. – Нанятый мною археолог высказал предположение, что именно эти камеры использовались испанцами для размещения мятежных элементов индейского населения острова, хотя испанцы редко имели базы так далеко к северу. Как бы там ни было, эти камеры высечены в скале еще до 1600 года нашей эры. Интересно отметить, что первым рабовладельцем этого полушария был Христофор Колумб. Он переправил на кораблях в Европу несколько тысяч индейцев, и еще несколько тысяч было порабощено им и убито на островах. Он истребил бы все коренное население, если бы не вмешался Папа Римский, пригрозивший ему отлучением от церкви.

– Вероятно, Папа был недоволен своей долей, – иронично заметил преподобный Джимми Уэйн Саттер и спросил: – Из этих можно выбирать?

– Любых, кроме тех двоих, которых вчера вечером привез мистер Хэрод, – ответил Барент. – Я так понимаю, ты бережешь их для себя, Тони?

– Да, – подтвердил тот.

Кеплер подошел ближе и дружески взял Хэрода за локоть:

– Джимми сказал мне, что один из них мужчина. У тебя меняются вкусы, Тони, или это кто-то из твоих друзей?

Хэрод окинул взглядом идеальную стрижку Джозефа Кеплера, его превосходные зубы, ровный загар, и у него возникло искушение каким-нибудь образом нарушить эту гармонию. Но он промолчал.

– Мужчина? – удивился Вилли. – Тони, стоит тебя оставить на несколько недель, как ты начинаешь меня удивлять. И где же этот мужчина, которого ты собираешься использовать?

Хэрод пристально посмотрел на старого продюсера, но лицо Бордена было непроницаемым.

– Где-то там, – бросил он, сделав неопределенный жест рукой.

Группа рассеялась по коридору, продолжая разглядывать и оценивать тела, как судьи на собачьей выставке. Вероятно, кто-то приказал узникам вести себя тихо, а может, присутствие этой пятерки так подействовало на них, но в загоне царила мертвая тишина, нарушаемая лишь звуками шагов и падающих капель в темной, никем не используемой части древнего подземного хода.

Хэрод нервно переходил от ниши к нише в поисках тех двоих, которых он привез из Саванны. Неужели Вилли снова играет с ним или Хэрод заблуждался насчет того, что происходит? Нет, черт побери, никто другой не мог заставить его привезти на остров специально обработанных суррогатов. Если только Кеплер и Саттер не замышляли чего-то. Или Барент не вел особо изощренную игру. Может, его просто пытаются заманить в ловушку, чтобы дискредитировать?

Хэроду стало не по себе. Он с тревогой вглядывался сквозь прутья решеток в побелевшие испуганные лица, подозревая, что сам выглядит точно так же.

– Тони! – окликнул его Вилли, находившийся шагах в двадцати впереди. – Это и есть твой избранник?

Хэрод быстро подошел и глянул на мужчину, лежавшего в нише на уровне его груди. Тени обострили резкие черты его лица, так что щеки казались совсем впалыми, но Хэрод был уверен, что это тот самый человек, которого он привез из Саванны. Какого черта замыслил старик?

Вилли склонился ближе к решетке. Мужчина отпрянул, глаза его были красными от сна. Они явно узнали друг друга.

– Добро пожаловать в ад, моя пешка, – тихо сказал Вилли по-немецки.

– Пошел к дьяволу, оберст, – сквозь зубы тоже по-немецки бросил узник.

Вилли рассмеялся, и смех его гулко прокатился по коридору. Хэрод вдруг понял, что его крупно подставили.

К ним подошел Барент, его седые волосы мягко поблескивали в свете тусклой лампы.

– Вас что-то рассмешило, джентльмены? Вилли хлопнул Тони по плечу и улыбнулся:

– Мой протеже рассказал мне анекдот, К. Арнольд. Ничего более.

Барент посмотрел на обоих мужчин, кивнул и двинулся дальше.

Не отпуская плеча Хэрода, Вилли сжал его так, что лицо Тони исказила гримаса боли.

– Надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, что ты делаешь, Тони? – прошипел старик, лицо его побагровело. – Поговорим об этом позже. – Он повернулся и двинулся за Барентом и остальными к выходу.

Хэрод изумленно уставился на человека, которого считал пешкой Вилли. Обнаженный, тот лежал, свернувшись, на холодном камне за стальной решеткой. Бледное лицо почти полностью скрадывали тени. Он выглядел старым и изможденным, на запястье левой руки явственно вырисовывался недавний шрам, сквозь кожу проступали ребра. Этот человек казался Хэроду абсолютно безопасным, единственная угроза исходила из надменного блеска его огромных печальных глаз.

– Тони, – окликнул преподобный Джимми Уэйн Саттер, – поторапливайся. Мы возвращаемся в особняк и начинаем Игру.

Хэрод кивнул, бросил последний взгляд на человека за решеткой и пошел прочь, на ходу высматривая достаточно молодую и сильную женщину, которой он мог бы легко овладеть для своих ночных развлечений.

Глава 63

Мелани

Вилли жив!

Глядя глазами мисс Сьюэлл сквозь прутья решетки, я сразу же узнала его, несмотря на то, что тусклая лампа позади создавала вокруг его седых прядей некий ореол, оставляя лицо в тени.

Хотя бы в этом Нина не солгала мне. Я уже ничего не понимала: мы с Ниной приносили на этот кровавый алтарь свои жертвы, а Вилли, жизнь которого, как утверждала Нина, находилась под угрозой, смеялся и спокойно разгуливал среди своих номинальных врагов.

За полгода Вилли почти не изменился, разве что всякого рода злоупотребления наложили на него свою печать. Когда он подошел ближе и лицо его отчетливо проступило на фоне глубокого мрака коридора, я заставила мисс Сьюэлл отвернуться и вжаться в дальний угол камеры, хотя это было просто глупо. Он обратился по-немецки к мужчине, которого Нинина негритянка называла Солом, и пригласил его в ад. Мужчина послал Вилли к черту, тот расхохотался и повернулся к своему более молодому спутнику с глазами рептилии. Затем к ним подошел очень приятный джентльмен. Вилли назвал его К. Арнольд, и я поняла, что это и есть тот самый легендарный мистер Барент, сведения о котором мисс Сьюэлл нашла в библиотеке. Даже при грубом освещении этого убогого тоннеля я сразу определила, что Барент утонченный человек благородного происхождения. Он говорил с кембриджским акцентом, как и мой возлюбленный Чарлз, его темный костюм был скроен идеально, и, если верить информации мисс Сьюэлл, он являлся одним из богатейших людей мира. Я решила, что он именно тот человек, который сможет оценить мою зрелость и изысканное воспитание и в целом будет способен понять меня. Я заставила мисс Сьюэлл подойти ближе к решетке и кокетливо прикрыть ресницами глаза. Однако на мистера Барента, похоже, это не произвело впечатления. Он двинулся дальше, не дожидаясь Вилли и его молодого друга.

– Что там происходит? – осведомилась Нинина негритянка, называвшая себя Натали.

– Посмотри сама, – раздраженно бросил Джастин.

– Я не могу сейчас, – ответила цветная девица. – Как я уже объясняла, на таком расстоянии контакт все время нарушается. – Глаза ее сверкали в пламени свечи. Я не могла различить васильковой голубизны Нининых глаз в ее грязно-коричневых радужных оболочках.

– Тогда как же ты можешь осуществлять контроль, моя дорогая? – спросила я, стараясь придать голосу Джастина надлежащую нежность.

– С помощью предварительной обработки, – ответила Нинина пешка. – Так что происходит?

Я вздохнула:

– Мы все еще находимся в маленьких камерах, только что здесь был Вилли…

– Вилли! – вскричала девица.

– Что ты так удивляешься, Нина? Ты же сама мне сказала, что Вилли было приказано туда явиться. Значит, ты лгала, когда говорила, что поддерживаешь с ним связь?

– Конечно же нет. – Девушка быстро и уверенно вернула себе самообладание, и это вновь напомнило мне Нину. – Но мы уже некоторое время не виделись. Он хорошо выглядит?

– Нет, – отрезала я. Потом, подумав, решила испытать ее. – Там был мистер Барент.

– Да?

– У него очень… впечатляющая внешность.

– Да, действительно.

Не нотка ли игривости послышалась мне?

– Теперь я понимаю, как ему удалось уговорить тебя, чтобы ты предала меня, Нина. Ты… спала с ним? – Я терпеть не могла эту пошлую формулировку, но ничего менее грубого в голову не приходило.

Негритянка ответила мне лишь многозначительным взглядом, и я в сотый раз обругала про себя Нину за то, что она подсунула мне ее вместо человека, с которым я могла бы обращаться как с равным. Даже ненавистная мисс Баррет Крамер была бы лучше в качестве посредника.

Некоторое время мы молчали. Негритянка погрузилась в грезы, которыми Нина забила ей голову. Мое внимание было рассредоточено между членами «семьи», узким кругом впечатлений мисс Сьюэлл, ограничивающихся холодом камня и пустым коридором, тщательным наблюдением Джастина за Нининой пешкой и, наконец, наилегчайшим прикосновением к сознанию нашего нового друга в океане. Последнее было осуществить особенно сложно не столько из-за расстояния – после болезни расстояние перестало представлять для меня препятствие, – сколько из-за того, что эта связь должна была оставаться едва ощутимой и полностью незаметной до тех пор, пока Нина не изменит своих намерений.

Я решилась на это, потому что чувствовала необходимость играть наравне с Ниной, а еще из-за ее детского намека, будто я не смогу установить и поддерживать контакт с человеком, которого видела лишь в бинокль. Но теперь, когда я добилась своего, мне совершенно незачем было следовать остальной части ее плана. Особенно учитывая те жесткие ограничения, которые смерть наложила на Способность Нины. Не уверена, что уже полгода назад, при нашей последней встрече, она смогла бы использовать кого-нибудь на расстоянии двухсот миль, однако я не сомневалась в том, что Нина никогда не обнаружит свою слабость и не окажется в зависимом от меня положении.

Теперь же она зависела. Негритянка в свободном свитере, надетом поверх коричневого платья, сидела в моей гостиной, и Нина оказалась слепа и глуха. Происходящее на острове может стать ей известным – и в этом я убеждалась все больше и больше – лишь в том случае, если ей сообщу об этом я. Я ни на секунду не поверила ей, когда она заявила, что поддерживает непрерывную связь с пешкой по имени Сол. Прикоснувшись к его сознанию во время поездки на катере, я хоть и ощутила следы того, что он был использован, и довольно основательно, когда-то в прошлом, но также почувствовала в нем затаившиеся, латентные, потенциально опасные силы, словно Нина каким-то необъяснимым образом превратила его мозг в ловушку. Я также поняла, что в данный момент он не находится под ее контролем. Мне известно, как ограниченна возможность использования даже идеально обработанной пешки при смене условий или возникновении непредвиденных обстоятельств. Из всей нашей веселой троицы именно мне принадлежала самая сильная Способность, когда дело касалось обработки пешек. Нина всегда подшучивала надо мной и объясняла это тем, что я боюсь новых видов соревнований, а Вилли с презрением относился к любым долгосрочным контактам и менял пешек с такой же живостью, с какой перемещался из постели одного партнера к другому.

Нет, если Нина надеялась действовать на острове только с помощью обработанного орудия, ее ждало разочарование. И тут я поняла, что равновесие между нами сместилось – после всех этих лет! – так что следующий ход будет моим, и я сделаю его тогда и там, когда и где это будет удобно мне.

Но как же мне хотелось знать, где Нина!

Негритянка в моей гостиной – папа бы умер! – попивает чай, не ведая, что, едва я найду другой способ выяснить местонахождение Нины, этот цветной объект моего замешательства будет уничтожен, да так, что даже на Нину произведет впечатление моя оригинальность.

Но я могла подождать. С каждым часом мое положение становилось все прочнее, Нинино же, наоборот, слабело.

Дедушкины часы в холле пробили одиннадцать, и Джастин уже начал дремать, когда охранники в своих коричневых комбинезонах распахнули древнюю металлическую дверь в конце коридора и с помощью гидравлики подняли решетки на пяти клетках. Камеры мисс Сьюэлл и Сола – Нининой пешки остались закрытыми.

Я смотрела, как из ниш выходят четверо мужчин и одна женщина, вероятно, уже используемые, и вдруг с изумлением узнала среди них высокого мускулистого негра, с которым Вилли плохо справлялся при нашей последней встрече. По-моему, его звали Дженсен.

Меня охватило любопытство. Используя всю свою возросшую Способность, приглушив восприятие Джастина, «семейства», мужчины, спящего в своей маленькой, мягко покачивавшейся каюте, – всех, даже свое собственное, я сумела проникнуть в одного из охранников и начала получать через него смутные впечатления. Правда, это напоминало тусклое изображение плохо настроенного телевизора. Группа миновала коридор, прошла через железные двери, подъемную решетку, преодолела тот же подземный проспект, по которому мы входили, и начала подниматься по длинному темному пандусу навстречу запахам гниющей растительности и тропической ночи.

Глава 64

Остров Долменн

Понедельник, 15 июня 1981 г.

На следующий вечер Хэроду не оставалось ничего другого, как попробовать использовать мужчину, которого он привез из Саванны.

Первая ночь превратилась для него в кошмар. Управлять выбранной женщиной оказалось очень сложно. Это была высокая крепкая амазонка с крупными челюстями, маленькой грудью и непривлекательно подстриженными волосами – одна из бродяг Саттера, которых он изолировал и откармливал в Библейском центре, пока Клубу Островитян не требовались суррогаты. Но она оказалась плохим суррогатом. Хэроду пришлось приложить все силы, чтобы просто заставить ее выйти на площадку в пятидесяти ярдах от северной ограды. Земля там была выжжена в форме большой пентаграммы, а концы всех лучей обведены мелом. Дженсен Лугар уверенным, крепким шагом достиг своего круга и остановился в ожидании, когда женщина Хэрода добредет до своего пьяной походкой. Хэрод знал, что у него есть масса оправданий: он привык управлять женщинами с более близких расстояний, к тому же эта, на его вкус, была слишком мужеподобной, и вдобавок, – что играло не последнюю роль, – ему было страшно.

Пока Хэрод крутился и ерзал, стараясь не утратить контакт с женщиной и доставить ее в нужное место, остальные сидели, свободно раскинувшись в своих креслах за огромным круглым столом Игрового зала. Заставив ее остановиться приблизительно в центре круга, он вытер пот со лба, кивнул и переключил внимание на происходящее в комнате.

– Очень хорошо, – снисходительно прокомментировал К. Арнольд Барент, – похоже, мы готовы. Правила всем известны. Если кому-то удастся дожить до рассвета, но он никого не убьет при этом, игрок получает пятнадцать очков, а суррогат ликвидируется. Если ваш суррогат набирает сто очков путем ликвидации остальных до рассвета, он… или она могут быть использованы по вашему выбору в следующей Игре. Надеюсь, нашим новым игрокам это понятно?

Вилли улыбнулся. Хэрод коротко кивнул.

– На всякий случай напомню. – Кеплер положил руку на стол и повернулся к Хэроду. – Если ваш суррогат ликвидируется на ранних этапах, остальную часть Игры можно наблюдать по монитору из соседней комнаты. В северной части острова расположены более семидесяти камер, так что обзор достаточно хороший.

– Однако он все же меньше, чем для тех, кто продолжает Игру, – промолвил Саттер. Лоб и верхняя губа священника покрылись капельками пота.

– Джентльмены, если мы готовы, – сказал Барент, – через тридцать секунд взлетит ракета. Мы начинаем по ее сигналу.

Все, кроме Хэрода, тут же закрыли глаза, собравшись действовать, в то время как он большую часть тридцатисекундной готовности потратил на восстановление контакта. Когда же он очутился в сознании амазонки, ощутил дуновение ветерка на ее обнаженной коже, почувствовал, как твердеют ее соски от прохлады ночного воздуха, то увидел, что к ней склонился Дженсен Лугар. Он посмотрел на нее со злобной ухмылкой и голосом Вилли Бордена произнес:

– Ты будешь последним, Тони. Я приберегу тебя напоследок.

Затем в трехстах футах над верхушками пальм взвилась красная ракета, четверо человек пришли в движение, и Хэрод, развернув свою женщину, заставил ее стремглав броситься в джунгли на север.

Часы проходили в лихорадочном мелькании ветвей, жужжании насекомых и наплывах страха – его собственного и его суррогатки. Это был бесконечный бег без разбору сквозь заросли и трясину. Несколько раз Хэроду казалось, что он уже достиг северной оконечности острова, но всякий раз, выходя из-под деревьев, он обнаруживал перед собой колючую проволоку охраняемой зоны.

Он попробовал было разработать какую-нибудь стратегию, чтобы черпать энтузиазм в определенной последовательности действий, но, по мере того как ночь двигалась к рассвету, понял, что способен лишь блокировать боль в окровавленных ногах и исцарапанном теле своей суррогатки и заставлять ее бежать дальше, сжимая в руках тяжелую бесполезную палку.

Игра шла не более получаса, когда до Хэрода донесся первый крик – всего футах в пятидесяти от зарослей сахарного тростника, где он спрятал свою женщину. Минут через десять он заставил ее выползти на четвереньках из укрытия и наткнулся на труп полного блондина, которого использовал Саттер. Голова его была повернута на 180 градусов, а красивое лицо вдавлено в землю.

Несколько минут спустя, выбравшись из болота, кишевшего змеями, женщина Хэрода издала истошный крик, когда на нее набросился высокий худой пуэрториканец Кеплера и принялся колотить ее тяжелым бревном. Хэрод почувствовал, что она падает, постарался увернуться, но сделал это недостаточно проворно, и очередной удар пришелся ей по спине. Он заблокировал боль, но ощутил, как по всему ее телу разливается странная немота. Пуэрториканец безумно захохотал и поднял свое бревно, чтобы нанести последний удар.

Из темноты вылетел дротик – очищенная от коры и заостренная ветка – и проткнул пуэрториканцу горло. Там, где только что виднелся его кадык, торчало четырнадцатидюймовое острие. Суррогат Кеплера схватился за горло, упал в густые заросли папоротника, дважды дернулся и замер. Хэрод заставил свою женщину подняться на четвереньки, когда из-за деревьев вышел Дженсен Лугар. Он выдернул окровавленный дротик из горла пуэрториканца и направил острие прямо в глаз женщине.

– Остался еще один, Тони, – произнес черный великан, и его обнажившиеся в улыбке зубы блеснули в лунном свете, – а потом твоя очередь. Наслаждайся пока охотой, друг мой. – Лугар похлопал суррогатку Хэрода по плечу и исчез, растворившись во тьме.

Хэрод заставил женщину подняться и пуститься бегом по узкой полосе пляжа – его уже не заботило, что ее могут увидеть. Спотыкаясь о камни, корни, то и дело падая в воду, она неслась, не разбирая дороги, подальше от того места, где, по мнению Хэрода, должен быть скрываться Лугар, то есть Вилли.

Человека Барента с армейской стрижкой и телосложением борца он не видел с самого начала Игры, но инстинктивно ощущал, что в схватке с Лугаром шансов у того мало. Отыскав прекрасное укрытие в заросших виноградником руинах старой плантации, Хэрод уложил искромсанное и израненное тело своей марионетки на подстилку из листьев. Пусть он не получит очки за убийство, но пятнадцать очков – за то, что он доживет до рассвета, – его, а когда патруль Барента станет искать амазонку, чтобы ликвидировать, ему уже не придется быть вместе с ней.

Уже почти рассвело, и Хэрод вместе со своей суррогаткой начал дремать, мутным взором глядя в просвет между листьями на то, как меркнущие звезды сменяются утренними облаками, когда перед ним возникло хищно улыбающееся лицо Дженсена Лугара. Огромной рукой он схватил женщину за волосы и швырнул ее на груду остроконечного булыжника. Хэрод закричал.

– Игра окончена, Тони, – промолвил Лугар-Вилли, и его черное тело, блестящее от пота и крови, затмило просвет.

Перед тем как свернуть женщине шею, Лугар избил ее и изнасиловал. Изнасилование было разрешено, но очков не приносило. Игровые часы показали, что амазонка скончалась за две минуты и десять секунд до наступления рассвета, лишив Хэрода, таким образом, положенных пятнадцати очков.

В понедельник игроки встали поздно. Хэрод проснулся последним. В каком-то полузабытьи побрился, принял душ и перед самым полуднем спустился в изысканный буфет, откуда доносились голоса остальных четверых игроков – все поздравляли Вилли. Кеплер смеялся, обещая отомстить в следующей партии; Саттер утверждал, что новичкам всегда везет; Барент с открытой улыбкой заверял Вилли, насколько приятно им видеть его в их обществе. Хэрод заказал двойную порцию «Кровавой Мэри» и устроился в дальнем углу.

Когда он допивал третий бокал, к нему присоединился Джимми Уэйн Саттер.

– Энтони, мальчик мой, – ласково проговорил Саттер, – сегодня тебе надо постараться показать себя с наилучшей стороны. Брат Кристиан и остальные заинтересованы в проявлении энергии и чувства стиля, а не только в наборе очков. Используй сегодня мужчину, Энтони, и покажи всем, что они не ошиблись, приняв тебя в клуб.

Хэрод пристально посмотрел на Саттера, но ничего не сказал.

После завтрака все отправились осматривать территорию летнего лагеря. Пока Вилли безучастным взглядом обводил постройки, Кеплер, преодолев последние десять ступенек амфитеатра, подошел к Хэроду и одарил его своей улыбкой Чарлтона Хестона.

– Недурно, Тони, – заметил он, – ты почти продержался до рассвета. Но позволь мне дать тебе один совет, малыш. Мистер Барент и остальные хотят видеть немного инициативы. Ты привез с собой пешку мужского пола. Используй ее сегодня вечером… если можешь.

Барент поймал Хэрода на обратном пути к особняку.

– Тони, – промолвил миллионер с мягкой улыбкой, глядя на его угрюмое лицо, – мы очень рады, что ты присоединился к нам в этом году. Полагаю, мы обрадуемся еще больше, если ты как можно скорее начнешь использовать своего суррогата. Но, конечно же, все зависит от твоего желания. Никакой спешки нет.

Остальной путь до особняка они проделали молча.

Последним с Хэродом говорил Вилли. За час до обеда Тони решил присоединиться к Марии Чен на пляже. Он вышел из дома через боковую дверь и бродил по переплетающимся садовым дорожкам среди клумб с высокими папоротниками и цветами, когда вдруг наткнулся на Вилли, сидевшего на длинной белой скамье. За его спиной стоял Том Рэйнольдс. Глядя на его пустые глаза, белокурые волосы и длинные пальцы, Хэрод в который раз подумал, что вторая излюбленная пешка Вилли очень похожа на эстрадную звезду, превратившуюся в палача.

– Тони, – хрипло произнес старик, – нам пора поговорить.

– Не сейчас, – бросил Хэрод, пытаясь пройти мимо, но Рэйнольдс преградил ему путь.

– Отдаешь ли ты себе отчет, что ты делаешь, Тони? – негромким голосом осведомился Вилли.

– А ты? – огрызнулся Хэрод, тут же поняв, насколько беспомощно это прозвучало. Но им владело лишь одно желание – поскорее уйти отсюда.

– Да, – важно кивнул немец, – я отдаю. И если ты сейчас начнешь соваться не в свое дело, ты уничтожишь годы моих усилий.

Хэрод оглянулся и понял, что в этом заросшем цветами тупике их никто не увидит даже с помощью телекамер. Отступать он не хотел, да и Рэйнольдс продолжал загораживать дорогу.

– Послушай, – сказал он, чувствуя, как от напряжения у него срывается голос, – в гробу я все это видал, и мне плевать, о чем ты там говоришь. Я просто не хочу в этом участвовать, понятно?

Вилли улыбнулся. Маленькие глаза его сузились и теперь почти не походили на человеческие.

– Хорошо, Тони. Но нам всем остается сделать несколько последних ходов, и я не позволю, чтобы мне мешали.

В голосе бывшего партнера прозвучало нечто такое, что напугало Хэрода, как никогда в жизни. Он даже онемел на мгновение.

Вилли сменил тон, голос его стал более доверительным.

– Полагаю, это ты отыскал моего еврея, которого я бросил в Филадельфии? – продолжил он. – Ты или Барент. Но это неважно, даже если они приказали тебе разыграть этот гамбит.

Хэрод открыл было рот, но старик жестом остановил его:

– Возьми сегодня еврея, Тони. Мне он больше не нужен, а вот на тебя я сделаю ставку в конце этой недели… если ты больше не будешь создавать сложностей. Тебе понятно, Тони?

Безжалостный холодный взгляд палача проник в сознание Хэрода.

– Понятно.

На мгновение он отчетливо представил себе, что Вилли Борден, Вильгельм фон Борхерт мертв, а перед ним сидит его труп. Однако скалился в ухмылке не просто череп, но некое вместилище миллионов других черепов, из акульей пасти которых доносилась вонь склепов и безымянных могил.

– Очень хорошо, что ты понял, – одобрительно сказал Вилли. – Увидимся позже, Тони, в Игровом зале.

Рэйнольдс отошел в сторону с тем же подобием улыбки Вилли, которую на рассвете Хэрод видел на лице Дженсена Лугара за мгновение до того, как тот свернул шею его суррогатке.

Он отправился на пляж к Марии Чен и, даже опустившись на раскаленный песок под лучами жаркого солнца, не мог унять дрожь.

– Тони? – прикоснулась к его руке Мария Чен.

– К черту! – прорычал он. – К черту! Пусть получат еврея. Кто бы за ним ни стоял, что бы они ни имели в виду, пусть получат его сегодня. К черту! Пошли они все к черту!

В этот вечер банкет закончился раньше, словно все торопились начать Игру. Кроме Хэрода и Вилли, остальные уже посетили загон для суррогатов и отобрали себе фаворитов, тщательно их осмотрев, как обычно осматривают скаковых лошадей. За обедом Барент сообщил, что будет использовать глухонемого с Ямайки – человека, бежавшего со своего родного острова после того, как он из кровной мести убил четверых. Кеплер довольно долго выбирал себе кандидата. Он дважды прошел мимо клетки Сола, не обращая на него никакого внимания, приглядываясь к более молодым. Наконец он остановился на одном из уличных сирот Саттера – высоком худом парне с сильными ногами и длинными волосами.

– Гончая, – удовлетворенно заметил Кеплер за обедом. – Гончая с клыками.

Саттер в этот вечер решил положиться на обработанную пешку, заявив, что будет использовать человека по имени Амос, который в течение двух лет был его личным телохранителем в Библейском центре, низкорослого мужчину с бандитским лицом и телом полузащитника.

Вилли снова намеревался пустить в ход Дженсена Лугара. Хэрод сообщил лишь, что будет использовать польского еврея, и больше не захотел принимать участие в разговоре.

Предыдущим вечером Барент и Кеплер сделали ставки почти в десять тысяч долларов, теперь они удвоили их. Все сошлись во мнении, что для второго вечера ставки невероятно высоки и соперничество обещает быть жестким.

Когда солнце зашло за тучи, Барент сообщил, что барометр быстро падает, с юго-востока приближается шторм. В половине одиннадцатого все поднялись из-за стола и направились в Игровой зал, оставив телохранителей и обслуживающий персонал за дверью.

Игроки расселись по своим местам, лица их снова стали походить на неподвижные маски. Это впечатление еще больше усугублял свет единственной люстры, висевшей над столом. Время от времени темное небо за окном освещалось вспышками молний. Барент распорядился отключить иллюминацию в дубовой аллее, чтобы наслаждаться величавым зрелищем надвигавшейся грозы.

– До начала Игры осталось тридцать секунд, – объявил он.

Четверо игроков закрыли глаза и напряглись в ожидании. Хэрод отвернулся и принялся смотреть, как яркие вспышки освещают силуэты деревьев вдоль дубовой аллеи и иссиня-черные грозовые тучи. Он не имел ни малейшего представления, что случится, когда поднимется решетка камеры с евреем по имени Сол. Тони не собирался вторгаться в его сознание, а без этого он не мог знать, что происходит.

Однако именно такое положение вещей вполне устраивало Хэрода. Что бы там ни замышлялось, кто бы ни пытался смешать карты, введя в колоду этого еврея, какие бы цели они ни преследовали, его это не волновало. Он знал, что не будет иметь никакого отношения к событиям последующих шести часов и что в этой игре он не участвует. В этом он не сомневался.

Никогда еще Хэрод не заблуждался так жестоко.

Глава 65

Остров Долменн

Понедельник, 15 июня 1981 г.

Сол просидел в своей крохотной нише более суток, когда вдруг механизмы, скрытые в каменных стенах, заскрежетали и стальные прутья решетки поползли вверх. На мгновение он растерялся.

Его заключение вызывало у него странное чувство спокойствия, словно все сорок предшествовавших лет исчезли и он вернулся к самому важному в своей жизни. Двадцать часов он пролежал в холодной каменной нише, размышляя о жизни и подробно вспоминая вечерние прогулки с Натали возле фермы в Кесарии, залитый солнцем песок и томные зеленые волны Средиземного моря. Он вспоминал их беседы и смех, откровения и опасения, а когда засыпал, его тут же охватывали видения, уносившие туда, где жизнь утверждала себя иначе перед лицом жестокого самоотречения.

Дважды в день охрана просовывала в щель еду, и Сол ел. Низкие пластиковые подносы были наполнены макаронами с консервированным мясом. Пища для космонавтов. Но Сола не удивляла эта ирония судьбы: космический паек подавался в загоне для рабов! Он съедал все, пил воду и возвращался к упражнениям, чтобы не затекали мышцы и не замерзало тело.

Больше всего он тревожился о Натали. Они предвидели многое из того, что им предстояло сделать, до мельчайших подробностей изучили план действий поодиночке, но, когда подошло время расставания, оба почувствовали горький привкус трагического конца.

Сол вспомнил освещенную солнцем спину уходящего в небытие отца и руку Иосифа на его плече.

Лежа в темноте, пропахшей вековым страхом, он размышлял о мужестве. Об африканцах и коренных жителях Америки – индейцах, заточённых в этих же каменных клетках, вдыхавших этот же запах безнадежности и не знавших тогда, что они победят, что их потомки обретут свободу и достоинство, в которых было отказано тем, кто дожидался здесь своей смерти. Он закрыл глаза и тут же увидел вагоны, въезжавшие в Собибур, застывшие, сваленные в кучу трупы, жмущиеся друг к другу тела в поисках тепла, которому неоткуда было взяться. Но за этими телами и укоризненными взглядами он различал молодого сабру, который шел из кибуца на работу в садах или вооружался для ночного патрулирования. В его лице сквозили твердость и уверенность, и он был полон жизни. Собственно, сам факт его существования и был ответом на вопрошающие взгляды мертвецов Собибура, которых партия за партией сваливали в ров в 1944 году…

Сол тревожился за Натали и боялся за себя, как боятся лезвия опасной бритвы, приближающегося к глазам, вкуса холодной стали во рту. Однако ему был знаком этот страх, и он приветствовал его возвращение, позволяя ему проникать в себя, но не желая покоряться. Тысячу раз Сол мысленно повторял все пункты плана, которые ему предстояло выполнить. Анализируя возможные препятствия, он прикидывал различные варианты их устранения. Он размышлял над тем, как поступит Натали, если старуха согласится следовать их плану, и что ей придется делать в более вероятном случае, если Мелани Фуллер начнет вести себя с непредсказуемостью, обусловленной ее безумием. И решил, что все равно будет продолжать, даже если Натали погибнет. И даже если все их планы рухнут, он тоже будет продолжать. Он будет действовать и в том случае, если не останется никакой надежды.

Сол лежал в темной нише на холодном камне и размышлял о жизни и смерти – своей собственной и других людей. Он анализировал все непредвиденные повороты событий, а затем начинал изобретать новые. И все же в тот момент, когда прутья решетки со скрежетом поползли вверх и остальные четверо заключенных зашевелились и начали выбираться из своих камер, Сол Ласки в течение целой минуты, которая, казалось, длилась вечно, не знал, что ему делать.

Он вылез из своей ниши последним и замер. Каменный пол обжег холодом его босые ноги. Марионетка, именуемая Констанцией Сьюэлл, смотрела на него сквозь стальные прутья и спутанные волосы, когда он последовал за остальными к дверному проему, ведущему во тьму.

Тони Хэрод сидел в Игровом зале и из-под опущенных век наблюдал за лицами четверки, ожидающей начала ночного состязания. Лицо Барента выражало спокойствие и удовлетворенность, уголки его рта подрагивали в легкой улыбке. Кеплер, запрокинув голову, хмурился от напряжения. Джимми Уэйн Саттер сидел, наклонившись вперед и положив руки на стол, его морщинистый лоб и верхняя губа были покрыты капельками пота. Вилли так глубоко зарылся в кресло, что свет падал лишь на его лоб, острые скулы и нос. И все же Хэроду казалось, что глаза старика открыты и он не сводит с него своего пристального взгляда.

Сам Хэрод ощущал внутри растущую панику по мере того, как осознавал всю абсурдность своего положения. Он даже не пытался прикоснуться к сознанию еврея, поскольку знал: кто бы им ни руководил, ему не дадут в него войти. Он еще раз окинул взглядом лица присутствующих. Кто в состоянии управлять двумя суррогатами одновременно? Логика подсказывала, что это под силу только Вилли – в его пользу говорили и Способность старика, и цель, которой он руководствовался. Но к чему тогда этот разговор в саду? Хэрод чувствовал растерянность и страх, и его мало утешала мысль, что Мария Чен осталась внизу, спрятав револьвер в катере, ожидающем их у пристани на случай, если возникнет необходимость бегства.

– Черт побери! – вскричал Джозеф Кеплер.

Все четверо открыли глаза и уставились на Хэрода. Вилли подался вперед, лицо его побагровело от ярости.

– Что ты делаешь, Тони? – Затем он окинул ледяным взглядом остальных. – Или это не Тони? Так вот что, по-вашему, честная Игра?

– Постойте! Постойте! – воскликнул Саттер, снова закрывая глаза. – Смотрите! Он убегает. Мы можем… все вместе…

Глаза Барента широко распахнулись, как у хищника, поджидающего в темноте свою жертву.

– Ну, конечно, – тихо промолвил он, сложив руки на груди, – это Ласки, психиатр. Я должен был догадаться. Меня ввело в заблуждение отсутствие бороды. Кто бы там ни додумался до этого, у него скверное чувство юмора.

– Какие, к черту, шутки! – взревел Кеплер, снова зажмуривая глаза. – Ловите его!

Барент покачал головой:

– Джентльмены, по причине непредвиденных обстоятельств сегодняшняя партия откладывается. Я прикажу охране вернуть его.

– Нет! – крикнул Вилли. – Он мой! Барент с улыбкой повернулся к нему:

– Да, он может быть и вашим. Посмотрим. А пока я уже нажал кнопку, оповещающую силы безопасности. Они видели на мониторе начало Игры и знают, кого искать. Вы можете помочь им в этом, герр Борден, только проследите, чтобы психиатр не погиб до допроса.

Вилли издал звук, похожий на рычание, и закрыл глаза. Барент посмотрел на Хэрода с убийственным спокойствием.

Сол вместе с остальными четырьмя суррогатами поднялся по пандусу и очутился в тропической мгле. В ожидании приближающейся грозы воздух был тяжелым и влажным, вспышки молний освещали деревья и пустое пространство к северу от зоны безопасности. Один раз Сол споткнулся и упал на колени, но тут же поспешно поднялся и пошел дальше. На площадке была выложена огромная пентаграмма, остальные суррогаты уже заняли свои места на концах лучей.

Сол подумывал, не побежать ли сразу, но при каждой вспышке молнии за пределами зоны безопасности вырисовывались фигуры двух охранников, вооруженных М-16 и приборами ночного видения. Он решил, что лучше подождать, и занял пустое место между Дженсеном Лугаром и высоким худым юношей с длинными волосами. То, что все они были голыми, казалось само собой разумеющимся. Из всей пятерки лишь физическое состояние Сола вызывало сомнения.

Голова Дженсена Лугара повернулась к нему, как на шарнирах.

– Если ты меня слышишь, моя маленькая пешка, я хочу попрощаться с тобой, – произнес он по-немецки голосом оберста. – Но убью я тебя не во гневе. Это произойдет быстро. – И Лугар задрал голову к небу, как и остальные, словно в ожидании какого-то сигнала.

Сол развернулся, поднял руку и швырнул камень размером с кулак, который он подобрал минуту назад во время своего умышленного падения. Удар пришелся Лугару точно в висок, и великан тут же грохнулся на землю. Сол пустился бежать. Пока остальные суррогаты удивленно смотрели ему вслед, он миновал кустарник и скрылся под покровом тропического леса. Выстрелов не было.

Первые пять минут Сол бежал, не разбирая дороги. Сосновые иглы и осыпавшиеся пальмовые побеги впивались в его голые ступни, ветви раздирали бока, дыхание с хрипом вырывалось из горла. Затем он все же справился с собой, остановился и прислушался, присев у зарослей сахарного тростника. Слева плескались волны, вдоль берега с ревом проносились мощные сторожевые моторные лодки. Сол закрыл глаза и попытался представить карты и фотографии острова, которые он так долго запоминал, сидя с Натали в номере мотеля. До северной оконечности острова было почти пять миль. Он знал, что лес скоро превратится в настоящие джунгли, которые за милю до побережья уступят место болоту и трясине, а затем снова начнутся густые заросли. Единственными строениями у него на пути будут развалины рабского госпиталя, заросший фундамент плантации Дюбуа у скал восточного побережья и поваленные надгробия кладбища.

Во время очередной вспышки молнии Сол оглядел тростник и ощутил непреодолимое желание просто спрятаться в нем – заползти внутрь, свернуться в клубок и стать невидимым. Но он знал, что это будет означать лишь более скорую смерть. Твари в особняке – по крайней мере, трое из них – в течение многих лет преследовали друг друга по этим джунглям. Во время допросов Хэрод рассказал Солу о «Пасхальной охоте», когда в последнюю ночь выпускались все неиспользованные суррогаты – дюжина, а то и более обнаженных беспомощных мужчин и женщин, и члены клуба начинали охотиться на них с помощью своих фаворитов, вооруженных ножами и пистолетами. Баренту, Кеплеру и Саттеру известны здесь все укрытия, к тому же Сол не мог избавиться от чувства, что оберст догадывается, где он находится. В любую секунду он ожидал отвратительного прикосновения старика к своему сознанию, понимая, что, если им овладеют на таком расстоянии, это будет полный провал, весь их многомесячный труд и все, о чем он мечтал целую жизнь, все сорок лет, окажется напрасным…

Сол знал, что его единственный шанс – бежать на север. Он выбрался из тростника и помчался вперед под грохот приближающейся грозы.

– Вот он. – Барент указал на бледную обнаженную фигуру на экране одного из мониторов. – Нет никаких сомнений, что это психиатр Ласки.

Саттер сделал глоток из высокого фужера и закинул ногу на ногу, поудобнее устроившись на одном из мягких диванов.

– А никто и не сомневается, – заметил он. – Вопрос в том, кто ввел его в Игру и зачем?

Все трое повернулись к Вилли, но старик смотрел на экран того монитора, где было видно, как охранники уносят с «поля боя» бесчувственное тело Дженсена Лугара. Остальных троих суррогатов отправили в джунгли преследовать Соломона Ласки. Вилли повернулся к присутствующим со слабой улыбкой на губах.

– Глупо было бы с моей стороны вводить в Игру еврея, – сказал он. – А я, джентльмены, никогда не делаю глупостей.

К. Арнольд Барент отошел от мониторов и сложил руки на груди.

– Почему глупо, Уильям? Старик почесал щеку.

– Все связывают со мной этого еврея, хотя именно вы, герр Барент, уже давно занимаетесь его обработкой и лишь вам поэтому ничего не грозит.

Барент моргнул, но промолчал.

– Если бы мне нужно было незаконно задействовать кого-то в Игре, я не стал бы останавливать свой выбор на человеке, которого вы все знаете. К тому же я наверняка предпочел бы более здорового кандидата. – Вилли улыбнулся и покачал головой.

Барент взглянул на Хэрода:

– Тони, ты собираешься придерживаться своей версии о похищении и шантаже?

Хэрод сидел на низком диване и кусал костяшки пальцев. Да, он рассказал им правду, поскольку чувствовал, что они все готовы ополчиться против него и ему надо срочно развеять подозрения. Теперь его считали лжецом, и единственное, что ему удалось, так это немного уменьшить их страх перед Вилли.

– Я не знаю, кто должен отвечать за это, – сказал Хэрод, – но кто-то из присутствующих морочит нам головы. Мне-то какая выгода от этого?

– Действительно, какая? – дружелюбно повторил Барент.

– Думаю, это своего рода диверсия, – произнес Кеплер, бросив напряженный взгляд на Вилли.

Преподобный Джимми Уэйн Саттер рассмеялся.

– Какая диверсия? – хихикая, осведомился он. – Остров отрезан от внешнего мира. Сюда никто не может проникнуть, кроме личных сил безопасности брата К., а они все нейтралы. Не сомневаюсь, что при первом же сигнале тревоги все наши помощники были бы… э-э… препровождены в свои апартаменты.

Хэрод испуганно посмотрел на Барента, но тот продолжал улыбаться. Он понял, как был наивен, полагая, что в критический момент Мария Чен сможет хоть чем-то помочь ему.

– На мой взгляд бедного провинциального священника, на диверсию это не похоже, – заключил Саттер.

– Хорошо, но кто-то же контролирует его? – не унимался Кеплер.

– А может, и нет, – тихо заметил Вилли. Все головы повернулись к нему.

– Мой маленький еврей уже в течение многих лет проявляет поразительную настойчивость, – пояснил немец. – Представьте мое удивление, когда семь месяцев назад я обнаружил его в Чарлстоне.

Барент перестал улыбаться.

– Вильгельм, вы хотите сказать, что этот… человек… явился сюда по собственной воле?

– Да, – кивнул Вилли. – С давних времен моя пешка как тень следует за мной.

Кеплер побагровел.

– Значит, вы признаете, что он здесь по вашей вине, даже если он явился с целью найти вас?

– Не совсем, – лукаво улыбнулся Вилли. – Ведь это по вашему «гениальному» указанию были истреблены его родственники в Вирджинии.

Барент задумчиво постукивал согнутым пальцем по столу.

– Предположим, ему стало известно, кто несет за это ответственность, но откуда он узнал все подробности о Клубе Островитян? – Он пристально посмотрел на Хэрода.

– Откуда мне было знать, что он действует сам по себе? – возмутился Хэрод. – Ведь эти сволочи накачали меня наркотиками.

Саттер встал и подошел к монитору, на экране которого было видно, как обнаженная мужская фигура продирается сквозь заросли виноградника и поваленные надгробия.

– И кто же работает с ним сейчас? – спросил он тихо, словно обращался к самому себе.

– Негритянка, – ответил Вилли. – Которая была с шерифом в Джермантауне. – Он рассмеялся, запрокинув голову так, что стали видны пломбы в коренных зубах, стершихся от возраста. – Как фюрер и опасался, поверженные поднимутся.

Саттер отвернулся от экрана как раз в тот момент, когда на нем появился суррогат Барента с Ямайки. Быстро и уверенно он продвигался по кладбищу, откуда только что, спотыкаясь, вышел Ласки.

– Ну и где же тогда эта девица? – осведомился Саттер.

Вилли пожал плечами:

– Это не имеет значения. Среди ваших суррогатов нет черных сук?

– Нет, – ответил Барент.

– Значит, она где-то в другом месте, – предположил Вилли. – Возможно, вынашивает планы мести тем, кто убил ее отца.

– Мы не убивали ее отца, – задумчиво сказал Барент. – Это сделали Мелани Фуллер или Нина Дрейтон.

– Вот именно! – рассмеялся Вилли. – Еще одна ирония судьбы. Но еврей здесь, и я почти не сомневаюсь, что попасть сюда ему помогла та негритянка.

Все снова уставились на мониторы. Сквозь высокую траву на юг от старой плантации Дюбуа пробирался лишь один суррогат Саттера по имени Амос. Закрыв глаза, евангелист сосредоточенно управлял своей пешкой.

– Нам необходимо допросить Ласки, – решительно сказал Кеплер. – Мы должны выяснить, где находится девица.

– Нет. – Вилли покачал головой, не сводя глаз с Барента. – Нужно как можно скорее убить еврея. Даже если он безумен, он может причинить вред всем нам.

Барент опустил руки и снова улыбнулся:

– Беспокоишься, Уильям? Старик передернул плечами:

– Просто это самый разумный выход. Если мы объединим наши усилия для того, чтобы убить еврея, это послужит доказательством, что он не был доставлен сюда кем-либо из нас с определенной целью. А негритянку найти будет нетрудно. Предполагаю, она снова вернулась в Чарлстон.

– Предположений здесь недостаточно, – оборвал его Кеплер. – Считаю, что еврея надо допросить.

– Джеймс? – Барент обратился к преподобному. Саттер открыл глаза.

– Убить его и вернуться к Игре, – бросил тот и снова смежил веки.

– Тони?

Вздрогнув, Хэрод посмотрел на Барента:

– Вы хотите сказать, что у меня есть право голоса?

– Остальные проблемы мы обсудим позже, – ответил Барент. – Пока ты являешься членом клуба и обладаешь всеми правами.

Хэрод обнажил свои маленькие острые зубы:

– Тогда я воздерживаюсь. Оставьте меня в покое и делайте с этим парнем все, что хотите.

Барент задумчиво уставился на пустой монитор. Вспышка молнии на мгновение перекрыла чувствительность изображения, экран затопило ослепительной белизной.

– Уильям, – произнес он, – я не очень понимаю, чем для нас может быть опасен этот человек, но я готов согласиться с тем, что, будучи мертвым, он станет представлять меньшую угрозу. А девицу и прочих мстителей мы отыщем без проблем.

Вилли наклонился вперед:

– Вы можете подождать, пока мой суррогат Дженсен придет в себя?

Барент покачал головой:

– Это лишь оттянет начало Игры. – Он поднял трубку и связался с одним из своих помощников. – Мистер Свенсон, вы следите за суррогатом, убежавшим на север? Хорошо. Да, я тоже видел его в секторе два-семь-шесть. Пришло время ликвидировать его. Подключите береговой патруль и снимите с дежурства вертолет номер три. При возможности используйте приборы ночного видения и тут же передавайте наземные сведения поисковым бригадам. Да, я не сомневаюсь, что вы справитесь, но, пожалуйста, побыстрее. Благодарю вас.

Натали Престон сидела в темном доме Мелани Фуллер и вспоминала Роба Джентри. Все месяцы, прошедшие с момента трагедии в Джермантауне, она постоянно думала о нем перед тем, как погрузиться в сон. Правда, после отъезда из Израиля старалась поглубже запрятать чувство горя и раскаяния, чтобы оставить место для суровой решимости, которая, по ее мнению, должна была сейчас целиком завладеть ею. Но у нее это плохо получалось. Вернувшись в Чарлстон, Натали каждый день проезжала мимо дома Роба, в основном по вечерам. Расставшись с Солом на несколько часов, она бродила по тихим улицам, где гуляли они с Робом, вспоминала не только подробности их бесед, но и те глубокие чувства, которые зародились между ними, хотя оба понимали, насколько неуместна и чревата осложнениями такая связь. Трижды она ходила на его могилу, и всякий раз ее охватывала такая горечь, которую не в состоянии приглушить или компенсировать никакая месть. И тогда она давала себе клятву, что больше не придет сюда.

Теперь, когда наступала вторая ночь в доме ужасов Мелани Фуллер, Натали не сомневалась, что если ей удастся выжить, то это произойдет лишь благодаря воспоминаниям о светлых чувствах, а вовсе не из решимости отомстить.

Она находилась наедине с лишенным сознания «семейством» Мелани Фуллер немногим более суток, но ей казалось, что прошла уже целая вечность.

Ночь с воскресенья на понедельник выдалась очень тяжелой. Натали пробыла в доме старухи до четырех утра и ушла, лишь когда уже не оставалось сомнений, что до следующего вечера Солу ничего не грозит. Если, конечно, он был еще жив. Натали знала лишь то, что говорила ей Мелани устами мальчика, который когда-то был Джастином Варденом. С каждой минутой версия, что Нина не может контролировать Сола на таком расстоянии и нуждается в помощи Мелани для спасения Вилли и их самих, казалась все менее достоверной.

В первую ночь случались периоды, когда Джастин умолкал и долго сидел, уставясь во тьму невидящими глазами, да и остальные члены «семейства» становились такими же безжизненными. Натали предполагала, что старуха в это время была занята мисс Сьюэлл или мужчиной, за которым в течение многих часов они вместе с Джастином следили в бинокль. Нет, для этого еще рано. Джастин сказал, что за кровопролитием первой ночи Мелани наблюдала глазами одного из охранников. Натали попробовала убедить старуху не вмешиваться и не обнаруживать пока свое присутствие, после чего Джастин бросил на девушку ненавидящий взгляд и умолк на час, оставив ее в полной беспомощности. Ей оставалось только ждать новых сведений. Ждать, когда старуха проникнет в ее сознание и покончит с ней. Убьет их обоих.

Натали сидела в доме, пропахшем гнилью, и старалась думать о Робе, о том, что бы он сказал в подобной ситуации, какую отпустил бы шутку. После полуночи она потребовала Нининым высокомерным тоном зажечь свет. Великан по имени Калли включил настольную лампу с ободранным абажуром, но ее тусклый свет оказался еще хуже, чем кромешная тьма. Все предметы в гостиной были покрыты густым слоем пыли, повсюду валялась чья-то одежда, из-под продавленного дивана выглядывал почерневший обгрызенный початок кукурузы, пол под чайным столиком был усеян апельсиновой коркой. Кто-то, скорее всего Джастин, беззастенчиво размазал по подлокотникам кресел и дивана малиновое или клубничное варенье, и теперь его следы напоминали Натали кровавые подтеки. За стенами слышалась возня крыс, а возможно, они бегали и по коридору – попасть в дом для них не составляло труда. Порою какие-то звуки доносились и со второго этажа, но они были слишком громкими для крыс. Натали подумала об умирающей наверху сморщенной старухе с перекошенным от паралича лицом, напоминавшим морду древней черепахи, изъятой из своего панциря, полутрупе, чья жизнь поддерживалась лишь благодаря внутривенным вливаниям физиологического раствора и мощной медицинской аппаратуре. Иногда, во время долгих периодов затишья, когда никто из членов «семейства» не только не двигался, но даже, казалось, переставал дышать, она представляла себе, что Мелани Фуллер умерла, а эти автоматы из плоти и крови продолжают действовать, подчиняясь последним безумным фантазиям угасающего мозга, как марионетки, приводимые в движение агонией кукловода.

– Они забрали твоего еврея, – внезапно прошептал Джастин.

Натали вздрогнула и очнулась. Позади кресла, в котором сидел мальчик, стоял Калли. Его опухшее лицо освещалось единственной лампой. Марвин, Говард и сестра Олдсмит прятались где-то в тени за спиной девушки.

– Кто его взял? – еле дыша, спросила она. Лицо мальчика казалось ненастоящим, словно он был резиновой куклой. Натали вспомнила куклу размером с ребенка в Ропщущей Обители и содрогнулась – старуха каким-то образом превратила этого несчастного мальчика в такой же распадающийся манекен.

– Никто его не брал, – злобно прошипел Джастин. – Час назад они открыли решетку и выпустили его для своих ночных забав. Нина, ты что, не поддерживаешь с ним контакт?

Натали стиснула зубы и оглянулась. Джексон сидел в машине в квартале от дома Фуллер, Зубатка вел наблюдение из переулка напротив. С таким же успехом они могли находиться на другой планете.

– Мелани, не спеши, – попросила она. – Расскажи мне, что происходит.

– Не скажу, Нина, – снова прошипел Джастин голосом старухи. – Настала пора признаться, где ты.

Калли обошел кресло. Из кухни вышел Марвин с длинным ножом, поблескивавшим в неярком свете. За спиной завозилась сестра Олдсмит.

– Прекрати, Мелани, – тихо сказала Натали. В последнюю секунду горло ее сжалось от страха, и то, что должно было прозвучать властным распоряжением Нины, больше походило на сдавленную мольбу.

– Нет-нет-нет. – Джастин соскользнул с кресла. Пригнувшись и касаясь пальцами грязного восточного ковра, как муха, ползущая по стене, он двинулся к девушке. – Пора все нам рассказать, Нина, или распрощаться с этой черномазой. Покажи мне, что у тебя сохранилась Способность, если ты действительно Нина. – Детское личико исказилось в зверином оскале, словно его кукольная резиновая голова плавилась в языках невидимого пламени.

– Нет! – Натали вскочила, но Калли загородил ей путь к двери.

Марвин обошел диван и провел рукой по острому лезвию, которое тут же обагрилось его кровью.

– Пора все рассказать нам, Нина, – повторил Джастин, когда со второго этажа донесся какой-то стук. – Или она умрет.

Дождя еще не было. Шквальный ветер раскачивал пальмы, срывая с них ветви. Они ливнем осыпались на землю, образуя непроходимые завалы с торчащими во все стороны остриями побегов. Сол упал на колени и прикрыл голову руками, чувствуя, как иголки впиваются в его тело. Вспышки молний выхватили картину хаоса, оглушительные раскаты грома следовали один за другим.

Сол понял, что заблудился. Он укрылся под массивным папоротником, когда на него обрушился первый шквал дождя, и попытался сориентироваться. Он достиг соляных топей, но затем, вместо того чтобы выйти к последнему участку джунглей, вдруг снова оказался на кладбище. Где-то рядом послышался рев вертолета, и луч света от его прожектора прорезал тьму так же ярко, как вспышки молний.

Сол не имел ни малейшего представления, на какой стороне болот находится. Когда он несколько часов назад во второй раз выбрался на рабское кладбище, на него вдруг набросился высокий длинноволосый суррогат. Измученный и изнемогающий от усталости и страха, Сол схватил первое, что попалось ему под руку, – ржавый металлический прут, когда-то, вероятно, служивший оградой чьей-то могилы, и попытался защититься от нападавшего. Острие прута раскроило парню череп. Тот упал, потеряв сознание. Сол опустился на колени, нащупал его пульс и стремглав бросился в джунгли.

Над головой опять появился вертолет. Ветер ревел с такой силой, что заглушал даже шум двигателей, хотя машина висела всего в двадцати футах над макушками кипарисов, под которыми укрылся Сол. Он не особенно опасался вертолета: при таком ураганном ветре вести прицельную стрельбу, да еще в зарослях, крайне сложно.

Сол не мог понять, почему до сих пор длится ночь. Ему казалось, что прошло уже много часов с того момента, как он пустился в бега. Ноги его безумно болели, на них было страшно смотреть, будто их вдоль и поперек исполосовали бритвами. Он даже попытался утешить себя иллюзией, что на нем, как в детстве, полосатые красно-белые гольфы и алые тапочки.

И тут из-за ствола кипариса в него вонзился яркий горизонтальный луч. В первое мгновение Сол решил, что это молния, потом начал гадать, как это вертолету удалось приземлиться. Наконец он понял, что это ни то, ни другое. За стеной деревьев виднелась узкая полоска песка, а дальше шумел океан, откуда сторожевые катера прощупывали берег своими прожекторами.

Не обращая внимания на луч, Сол пополз к океану. С этой стороны зоны безопасности единственный пляж находился на северной оконечности острова. Значит, он достиг его! Интересно, сколько раз он уже был здесь, в нескольких ярдах от берега, разворачивался и снова углублялся в джунгли и топь?

Полоса песка была на удивление узкой – не более десяти-двенадцати футов, а дальше огромные волны океана натыкались уже на скалы. Вой ветра и раскаты грома заглушали грохот прибоя.

Стоя на четвереньках на песке, Сол посмотрел вперед. За линией прибоя виднелись, по меньшей мере, два катера, их мощные прожектора продолжали ощупывать берег. Молния на мгновение осветила оба суденышка, и Сол понял, что их отделяют от пляжа не более ста ярдов. На борту отчетливо виднелись темные силуэты людей с винтовками в руках.

Один из прожекторов скользнул по песку к Солу, и он опрометью кинулся в джунгли, упав в траву за мгновение до того, как пространство над его головой снова прорезал луч света. Спрятавшись за низкой дюной, Сол принялся обдумывать свое положение. Вертолет и патрульные катера свидетельствовали о том, что Барент и компания оставили свою Игру с суррогатами и начали преследовать его. Он мог уповать на то, что его бегство посеяло смятение, если не раздор в их рядах, но рассчитывать на это было нельзя. Недооценка проницательности и сил противника никому и никогда еще не приносила пользы. Вернувшись домой в самые критические дни войны Судного дня, он отлично знал, к каким фатальным последствиям иногда может привести самоуспокоение.

Сол двинулся вдоль песчаного побережья, продираясь сквозь густые заросли, спотыкаясь об огромные корни мангровых деревьев, сомневаясь даже в том, верное ли направление он выбрал. Каждые две минуты ему приходилось падать на землю, когда мимо скользил луч прожектора или над головой снова ревел вертолет. Каким-то образом он догадывался, что диапазон его поисков сужен до этого участка острова. За долгие часы своего лихорадочного бегства он не видел ни камер, ни сенсоров, но не сомневался, что Барент и остальные используют все достижения техники, чтобы зафиксировать каждый момент своих извращенных забав и свести к минимуму возможность того, что какой-то хитрый суррогат случайно ускользнет от них.

Сол споткнулся о невидимый корень и рухнул вперед, больно ударившись головой о мощный сук. В шести дюймах от него вновь начиналась трясина. Сознания он не потерял и перекатился на бок, ухватившись за пучок осоки. Из щеки хлестала кровь, попадая в рот, – на вкус она ничем не отличалась от солоноватой болотной жижи.

Полоса пляжа здесь была шире, но не настолько, как в том месте, где они приземлялись на «сессне». Сол понял, что если будет оставаться под деревьями, то никогда не найдет бухты и ручьев. Он вполне мог их уже проскочить, не заметив из-за густого переплетения ветвей. Если же до заветного места еще далеко, то при такой скорости могут уйти часы, прежде чем он доберстся туда. Единственной надеждой Сола оставалась песчаная полоса пляжа.

Из своего укрытия под низкими ветвями кипариса он насчитал уже четыре катера, а один из них направлялся к берегу и теперь высоко взлетал на гребне каждой штормовой волны не далее чем в тридцати ярдах.

По листьям забарабанили струи дождя, и Сол молился, чтобы тот перешел в тропический ливень, который снизит видимость до нуля и потопит его врагов, как воинов фараона. Но дождь пока продолжал мерно накрапывать и с равным успехом мог перейти как в ливень, так и в туманный рассвет, который решит его судьбу.

Прижавшись к валявшемуся бревну, Сол выждал пять минут. Больше всего ему хотелось сейчас расхохотаться, вскочить из укрытия и начать швырять в своих преследователей камни, осыпая их проклятьями, прежде чем в его обнаженное измученное тело вонзятся первые пули.

В джунглях позади Сола вдруг прогремел взрыв. На мгновение ему показалось, что это просто гроза переместилась ближе, но затем он услышал рев мотора и понял, что поисковая группа сбрасывает с вертолета взрывчатку. Песок под его ногами завибрировал, ветви кипарисов закачались. Звуки взрывов становились все громче, колебания почвы все отчетливее. Сол догадался, что они таким образом прочесывают прибрежную полосу, сбрасывая заряды через каждые двести-триста футов. Направление, в котором распространялся дым, подтверждало, что он находится на северной оконечности острова, – если, конечно, гроза продолжала двигаться с юго-востока, – но еще не достиг северо-восточного мыса, где приземлялась «сессна». Оттуда было примерно с четверть мили до приливной бухты. Если добраться до бухты по прибрежным джунглям, уйдет слишком много времени, любая же попытка срезать угол грозит тем, что он снова потеряется в болоте.

Очередной взрыв разорвал темноту не далее чем в трехстах футах от Сола. Сотни цапель, громко хлопая крыльями, взмыли вверх и исчезли в небе. Затем раздался жуткий и протяжный вопль человека, изнемогающего от боли. Неужели суррогат способен на такой вопль или же за ним двигался наземный патруль и кто-то случайно стал жертвой бомбардировки?

Сол уже отчетливо слышал приближающийся рокот мотора. Автоматная очередь прорезала темноту – это кто-то наугад начал стрелять из лодки, двигавшейся вдоль полосы прибоя. Сол мечтал лишь об одном: чтобы на нем была хоть какая-нибудь одежда. Холодные капли дождя хлестали по худому исцарапанному телу, ноги дрожали, и всякий раз, когда он оглядывал себя, это жалкое зрелище лишало его последней уверенности в своих силах, подталкивая к тому, чтобы плюнуть на все и вступить в схватку. Но больше всего на свете он мечтал о горячей ванне и мягкой постели. Холод, безысходность и одиночество владели его душою и телом, от него осталась только оболочка, лишенная каких-либо чувств, кроме одного упрямого желания выжить, а зачем – он уже забыл. В общем, Соломон Ласки превратился именно в того человека, каким он был сорок лет назад, когда работал во рву, разве что стойкости и выносливости у него поубавилось.

Но он знал, что есть и еще одно отличие. Подняв голову навстречу стихии, он прокричал по-польски, обращаясь к небесам и не заботясь о том, услышат его преследователи или нет: «Я сам захотел быть здесь!» Сол сейчас не смог бы сказать, что означал его воздетый кверху кулак – вызов, победу или смирение.

Он прорвался сквозь кипарисовые заросли и выскочил на открытое пространство пляжа.

– Энтони, иди сюда, – позвал Джимми Уэйн Саттер.

– Сейчас, – бросил Хэрод. Он остался один в комнате, освещенной лишь экранами мониторов. Поскольку наземные камеры больше не показывали ничего существенного, включенными остались только две – на борту одного из патрульных катеров у северной оконечности острова и на вертолете, который сбрасывал на землю взрывчатку. С точки зрения Хэрода, операторы работали плохо. Для воздушных съемок надо было пользоваться «Стедикамом», а от всех этих рывков и дерганий на обоих экранах его просто тошнило, хотя он вынужден был признать, что пиротехника превосходила все когда-либо сделанное им с Вилли в Голливуде. Хэрод жалел, что у него нет парочки «Стедикамов» и заранее установленной системы панвидения, – уж он бы нашел применение такому материалу, даже если бы пришлось писать сценарий среди этого фейерверка.

– Тони, мы ждем, – повторил Саттер.

– Сейчас, – снова откликнулся Хэрод, забрасывая в рот еще пригоршню арахиса и запивая его водкой. – Судя по всему, они загнали этого несчастного идиота на северную оконечность острова и теперь сжигают джунгли…

– Ты слышишь меня? – рассердился Саттер.

Хэрод поднял глаза на евангелиста. Остальная четверка уже час назад удалилась в Игровой зал и о чем-то беседовала там, но теперь, судя по выражению лица Саттера, произошло нечто из ряда вон выходящее.

Прежде чем покинуть помещение, Хэрод глянул на оба экрана и увидел голого человека, несущегося по берегу.

Атмосфера в Игровом зале достигла такого же накала, как и кровавая погоня в джунглях при разбушевавшейся стихии. Вилли сидел напротив Барента, Саттер подошел и встал рядом со старым немцем. Скрестив на груди руки, Барент хмуро разглядывал присутствующих, лицо его выражало крайнее недовольство. Джозеф Кеплер метался по залу взад-вперед. Шторы были подняты, на стекле блестели капли дождя, и каждая вспышка молнии освещала силуэты деревьев дубовой аллеи. Раскаты грома доносились даже сквозь многослойное стекло и толстые стены особняка. Хэрод взглянул на часы – они показывали без четверти час. Он устало подумал, освободили ли Марию Чен или все еще держат под стражей? Больше всего он жалел, что вообще покинул Беверли-Хиллз.

– У нас возникла проблема, Тони, – обратился к нему К. Арнольд Барент. – Присаживайся.

Хэрод опустился в кресло. Он ждал, что Барент, а скорее всего, Кеплер сейчас объявит о том, что его членство в клубе закончилось, а сам он будет ликвидирован. Хэрод прекрасно понимал, что в своей Способности не может соперничать ни с Барентом, ни с Кеплером, ни с Саттером. Он не сомневался, что Вилли и пальцем не пошевелит, чтобы защитить его. «А может, – подумал он с внезапной отчетливостью обреченного, – Вилли специально подставил меня с этим евреем, чтобы дискредитировать и ликвидировать? Но зачем? – недоумевал он. – Каким образом я могу помешать его планам? Для чего старику устранять меня?» Кроме Марии Чен, на острове не было ни одной женщины, которую Хэрод мог бы использовать. Охранники Барента – человек тридцать или около того, оставшиеся в южной части острова, были нейтралами. Барент не станет тратить свою Способность для его ликвидации, он просто нажмет кнопку.

– Да, – устало спросил он. – В чем дело?

– Твой старый друг герр Борден приготовил для нас сюрприз, – холодно сообщил Барент.

Хэрод бросил тревожный взгляд на Вилли. Он сразу же решил, что этот «сюрприз» будет осуществляться за его счет, но пока не знал, каким образом.

– Мы просто предложили внести дополнение в повестку дня, – усмехнулся Вилли. – Мистер Барент и мистер Кеплер против.

– Потому что это безумие! – воскликнул Кеплер, вышагивая вдоль огромного окна.

– Успокойтесь, Джозеф! – бросил Вилли, и Кеплер умолк.

– Мы? – тупо переспросил Хэрод. – А кто это «мы»?

– Преподобный Саттер и я, – пояснил Вилли.

– Оказывается, мой старый друг Джеймс уже несколько лет дружит с герром Борденом, – произнес Барент все тем же ледяным тоном. – Интересный поворот событий.

– А вы случайно не забыли, что сейчас творится в северной части этого долбаного острова? – с ухмылкой спросил Хэрод.

– Нет. – Барент вынул из уха крошечный наушник. – Я в курсе. Но это ерунда по сравнению с нашей дискуссией. Как ни смешно, Тони, в первую же неделю твоего пребывания в нашем клубе в твоих руках оказывается его судьба.

– Черт, я даже не врубаюсь, о чем вы говорите! – воскликнул Хэрод.

– Мы говорим о предложении расширить деятельность Клуба Островитян до… э-э… более соответствующих масштабов.

– Весь мир, – добавил Саттер. Лицо евангелиста раскраснелось и покрылось потом.

– Что – весь мир?

На губах Барента заиграла сардоническая улыбка.

– Они хотят вместо индивидуальных игроков использовать целые нации суррогатов, – пояснил он.

– Нации? – переспросил Хэрод.

Где-то за дубовой аллеей ударила молния, и поляризованное стекло окна потемнело.

– Черт побери, Тони! – вспылил Кеплер. – Ты способен на что-нибудь другое, кроме как стоять здесь и повторять за всеми, как попугай?! Эти два идиота хотят все взорвать. Они требуют, чтобы мы играли не людьми, а ракетами и подводными лодками. Они хотят сжечь дотла целые страны!

Хэрод вытаращил глаза на Вилли и Саттера.

– Тони, – спросил Барент, – признайся, ты впервые слышишь об этом предложении?

Он кивнул.

– И мистер Борден никогда не поднимал эту тему в разговорах с тобой?

Хэрод покачал головой.

– Теперь ты понимаешь всю важность своего голоса, – тихо произнес Барент. – Это решение вскоре может изменить характер наших ежегодных развлечений.

Кеплер надтреснуто рассмеялся:

– Оно может взорвать весь этот чертов мир!

– Да, – согласился Вилли, – возможно. А возможно, и нет. Но это будет невероятно захватывающее зрелище.

– Вы смеетесь надо мной, – произнес Хэрод срывающимся фальцетом.

– Вовсе нет, – спокойно сказал Вилли. – Я уже продемонстрировал, с какой легкостью могут быть обойдены самые высокие уровни военной безопасности. Мистер Барент и остальные давно знают, как просто оказывать влияние на глав государств. Нам остается только отказаться от временных ограничений и расширить масштаб наших состязаний, что придаст им несравнимо большую привлекательность. Конечно, это будет связано с некоторыми поездками, необходимостью обеспечить безопасное место для переговоров, когда состязание… э-э… станет слишком горячим, но мы не сомневаемся, что К. Арнольд в состоянии позаботиться о таких мелочах. Не правда ли, герр Барент? Миллионер потер щеку.

– Конечно. Но дело в том, что мои возражения обусловлены не затратами средств и даже не огромным количеством времени, которого потребуют подобные состязания, а потерей ресурсов – как человеческих, так и технических, накопленных за столь долгий период времени.

Джимми Уэйн Саттер рассмеялся своим грудным смехом, который так хорошо был знаком миллионам телезрителей.

– Брат Кристиан, неужели ты думаешь, что сможешь забрать все это с собой?

– Нет, – тихо ответил Барент, – но я не вижу смысла уничтожать все лишь потому, что сам не смогу наслаждаться этим.

– А вот я вижу! – решительно возразил Вилли. – Вы являетесь основателем этой Игры. Предлагаю провести голосование. Джимми Уэйн и я голосуем «за». Вы и трус Кеплер – «против». Тони, твое решение?

Хэрод вздрогнул. Тон Вилли не допускал никаких возражений.

– Я воздерживаюсь, – заявил он. – И пошли вы все к такой-то матери!

Вилли стукнул кулаком по столу:

– Хэрод, кусок дерьма, черт бы тебя побрал, юдофил! Голосуй!

Словно огромные тиски впились стальными когтями в череп Хэрода. Он схватился за голову, раскрыв рот в беззвучном крике.

– Прекратите! – рявкнул Барент, и тиски разжались. Хэрод снова чуть не закричал, теперь от облегчения. – Он сделал свой выбор, – уже спокойно произнес Барент. – Он имеет право воздержаться. А при отсутствии большинства голосов решение не принимается.

В глубине холодных серых глаз Вилли словно вспыхнуло синее пламя.

– Нет. При отсутствии большинства возникает патовая ситуация. – Он повернулся к Саттеру: – Как ты думаешь, Джимми Уэйн, можем мы оставить этот вопрос в подвешенном состоянии?

Лицо Саттера лоснилось от пота. Он уставился в какую-то точку чуть выше и правее головы Барента и забубнил:

– И семь Ангелов, имеющих семь труб, приготовились трубить. Первый Ангел вострубил, и град и огонь, смешанные с кровью, пали на землю; и третья часть дерев сгорела…

Второй Ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море; и третья часть моря сделалась кровью…

Третий Ангел вострубил, и большая звезда, горящая подобно светильнику, упала с неба на третью часть рек и на источники вод.

Четвертый Ангел вострубил, и поражена была третья часть солнца и третья часть луны и третья часть звезд…

И видел я и слышал одного Ангела, летящего посреди неба и говорящего громким голосом: горе, горе, горе живущим на земле от остальных трубных голосов трех Ангелов, которые будут трубить!

Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ему ключ от кладезя бездны…

Саттер умолк, допил остатки бурбона и упал в кресло.

– И что это означает, Джеймс? – спросил Барент. Саттер словно очнулся и промокнул лицо благоухающим лавандой шелковым платком.

– Это означает, что патовая ситуация исключается, – прошептал он хрипло. – Антихрист уже здесь. Час его наконец настал. Единственное, что нам остается, – это выполнить предписанное и засвидетельствовать бедствия, которые обрушатся на нас. Выбора у нас нет.

Барент снова сложил на груди руки и слабо улыбнулся:

– И кто же из нас Антихрист, Джеймс? Саттер безумным взглядом обвел лица присутствующих.

– Помоги мне, Господи, – взмолился он. – Не знаю. Я отдал ему на служение свою душу, но я не знаю.

Тони Хэрод резко отстранился от стола:

– Ну, это уже слишком! Я выхожу из игры.

– Оставайся на месте, – приказал Кеплер. – Никто не выйдет отсюда, пока мы не примем решение.

Вилли откинулся на спинку кресла.

– У меня есть предложение, – проронил он.

– Мы слушаем. – Барент спокойно встретил взгляд немца.

– Предлагаю завершить нашу шахматную партию, герр Барент.

Кеплер остановился и посмотрел сначала на Вилли, затем на Барента.

– Шахматную партию? – переспросил он. – Что это за шахматная партия?

– Да, – подхватил Тони Хэрод. – Что за шахматная партия? – Он прикрыл глаза и отчетливо вспомнил свое собственное лицо, вырезанное на фигурке из слоновой кости.

Барент улыбнулся:

– Мы с мистером Борденом уже несколько месяцев ведем шахматную партию, обмениваясь ходами по почте… Совершенно безобидное развлечение.

– Боже милостивый! – выдохнул Кеплер.

– Аминь, – сказал саттер, поглядев на всех мутными глазами.

– Несколько месяцев? – повторил Хэрод. – Вы хотите сказать, что все происходящее… Траск, Хейнс, Колбен… А вы, значит, все это время просто играли в шахматы?

Джимми Уэйн саттер издал какой-то странный звук, нечто среднее между отрыжкой и смешком.

– И если кто поклоняется зверю или его образу и имеет его знак на своем челе, тот изопьет чашу гнева Господня, – пробормотал он. – И будет мучим огнем и серой в присутствии святых ангелов и Агнца. И он сделает так, что всем – малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам – положено будет иметь знак на правой руке или на челе… и число его будет шестьсот шестьдесят шесть.

– Заткнись, – спокойно произнес Вилли. – Герр Барент, вы согласны? Партия почти завершена, осталось лишь доиграть ее. Если я выиграю, мы расширим… состязание… до более крупных масштабов. Если победа будет за вами, я смирюсь с настоящим положением вещей.

– Мы остановились на тридцать пятом ходу, – напомнил Барент. – И ваше положение было не слишком… э-э… завидным.

– Да, – ухмыльнулся Вилли. – Но я готов продолжить. Мы не будем разыгрывать новую партию.

– А если игра завершится вничью? – спросил Барент.

Вилли пожал плечами:

– Тогда победа будет присуждена вам. Я выигрываю лишь вчистую.

Барент кинул взгляд в окно на всполох молнии.

– Не обращайте внимания на этот бред! – вскричал Кеплер. – Он же просто сумасшедший!

– Заткнитесь, Джозеф. – Барент повернулся к Вилли: – Хорошо. Мы закончим партию. Будем играть теми фигурами, что имеются в наличии?

– Я более чем приветствую это. – Немец широко улыбнулся, продемонстрировав идеальную работу стоматолога. – Спустимся вниз?

– Да, – кивнул Барент. – Через минуту. – Он взял наушники, прислушался, затем произнес в микрофон: – Барент на связи. Выведите одну из бригад на берег и моментально покончите с евреем. Понятно? – Затем положил наушники на стол. – Все готово.

Хэрод на ватных ногах последовал за остальными к лифту. Саттер, шедший впереди него, внезапно споткнулся, повернулся и схватил Тони за руку.

– И в эти дни люди станут искать смерти, и не найдут ее, – страстно прошептал преподобный прямо ему в лицо. – Они будут искать смерти, но та будет бежать от них.

– Отвали, – бросил Хэрод, высвобождая руку. Все пятеро молча спустились вниз.

Глава 66

Мелани

Я помню пикники, которые мы устраивали в окрестностях Вены. Эти заросшие соснами холмы, луга с полевыми цветами и открытый «пежо» Вилли возле какого-нибудь ручья или в другом живописном месте. Когда Вилли снимал свою дурацкую коричневую рубашку и портупею, он являл собой образец изысканности в этих шелковых летних костюмах и широкополой белой шляпе, подаренной ему одним из актеров кабаре. До Бад Ишля, до момента предательства Нины, я испытывала наслаждение только от того, что нахожусь в обществе двух таких красивых людей. Нинина красота в те предвоенные годы достигла своего расцвета, и, хотя мы обе уже были в том возрасте, когда нас нельзя считать девушками, а по сегодняшним меркам – даже молодыми женщинами, один вид голубоглазой восторженной Нины заставлял меня чувствовать себя молодой и вести себя как юное существо.

Теперь я понимаю, что их измена в Бад Ишле даже в большей мере, чем измена Нины с моим Чарлзом, стала поворотным пунктом, после которого я начала стареть, в то время как Нина продолжала оставаться молодой. В каком-то смысле все эти годы Нина и Вилли питались моей энергией, кровью, Способностью.

Теперь настала пора все это прекратить.

Во вторую ночь моего странного бдения с Нининой негритянкой я решила положить конец ожиданию. Я не сомневалась в том, что, даже если я уберу цветную со сцены, Вилли сможет подсказать мне, где находится Нина.

Признаюсь, внимание мое было рассеянно. Несмотря на то что я ощущала, как ко мне возвращаются юность и бодрость, пока паралич продолжал медленно ослаблять свою хватку, моя способность контролировать членов «семейства» и остальных явно снижалась. Глядя глазами мисс Сьюэлл на то, как удаляются Дженсен Лугар, мужчина по имени Сол и еще трое, я сообщила негритянке: «Они забрали твоего еврея».

По тому смятению, которое охватило Нинину пешку, я ощутила недостаток ее контроля. Собрав своих людей в тесный кружок, я потребовала, чтобы Нина призналась, где она находится. Она отказалась и начала перемещать свою страстную приверженку к двери. Я не сомневалась, что Нина потеряла всякую связь со своим человеком на острове, а следовательно, и с Вилли. Девица в буквальном смысле была у меня в руках.

Я заставила Калли подойти к ней ближе, чтобы она оказалась в пределах его досягаемости, и ввела в гостиную негра из Филадельфии. Он держал в руке нож.

– Пора рассказать нам все, – язвительно заметила я, – или эта цветная умрет.

Я предполагала, что Нина отдаст девицу. Ни одна даже идеально обработанная пешка не стоила того, чтобы выйти из укрытия. Я подготовила Калли к двум быстрым шагам и резкому движению руками, которое оставило бы негритянку бездыханной на ковре с немыслимо вывернутой шеей, как у цыплят, которых убивала мамаша Бут на заднем дворе перед обедом. Мама отбирала птиц, а мамаша Бут хватала их, отворачивала головы и швыряла пушистые трупики на крыльцо, так что глупые цыплята не успевали сообразить, что уже мертвы. Негритянка же выкинула нечто странное. Я полагала, Нина заставит ее или бежать, или бороться, на худой конец я ожидала ментальной схватки, если Нина попытается овладеть кем-нибудь из моих людей, однако девица осталась стоять на месте и задрала свой огромный свитер. Под ним оказался какой-то глупый пояс, что-то вроде бандерильеро мексиканских бандитов, набитый целлофановыми мешочками с содержимым, напоминающим гипс. От приспособления, похожего на транзистор, к этим пакетам с гипсом тянулись какие-то проводки.

– Остановись, Мелани! – крикнула она.

Я послушалась. Руки Калли замерли в воздухе на полпути к тощему горлу девицы. Меня мало что беспокоило в этот момент, я испытывала лишь чувство легкого любопытства при проявлении Нининого безумия.

– Это взрывчатка, – задыхаясь, произнесла негритянка. Рука ее двинулась по направлению к маленькой кнопке на поясе. – Если ты дотронешься до меня, я все взорву. А если ты прикоснешься к моему мозгу, устройство автоматически включит зажигание и взрыв сровняет с землей твой вонючий мавзолей.

– Нина, Нина, – заставила я сказать Джастина, – ты слишком горячишься. Присядь на минутку. Я попрошу мистера Торна принести нам чаю.

Это была совершенно естественная обмолвка, но негритянка обнажила зубы в гримасе, даже отдаленно не напоминающей улыбку.

– Мистера Торна здесь нет, Мелани. Похоже, у тебя в голове что-то перепуталось. Мистер Торн… или как его там звали… убил моего отца, а потом его прикончил кто-то из твоих поганых дружков. Но за ними всегда стояла ты, ты, старая рухлядь. Ты была паучихой, сидящей в центре этой паутины… И даже не пытайся! Калли едва шевельнулся. Я заставила его медленно опустить руки и сделать шаг назад. Я подумала о том, чтобы завладеть вегетативной нервной системой девицы. Это заняло бы секунды – их хватит как раз на то, чтобы кто-нибудь из моих людей успел прикончить ее прежде, чем она нажмет маленькую красную кнопку. Не очень-то я поверила ее глупым угрозам.

– А что это за взрывчатка, дорогая? – поинтересовалась я через Джастина.

– Она называется Си-четыре, – ответила девица ровным и спокойным голосом, но я слышала, как часто она дышит. – Это военная пластиковая взрывчатка… и здесь ее двенадцать фунтов, вполне достаточно, чтобы взорвать тебя, твой дом и снести еще половину дома Ходжесов.

Это мало походило на изысканную речь Нины. Наверху доктор Хартман неуклюже вынул иглу капельницы из моей правой руки и начал поворачивать меня на бок. Я отстранила его здоровой рукой.

– Как же ты включишь эту взрывчатку, если я отниму у тебя твою маленькую негритянку? – заставила я спросить Джастина.

Говард взял с моего ночного столика тяжелый револьвер сорок пятого калибра, снял обувь и стал бесшумно спускаться по лестнице. Я продолжала поддерживать слабый контакт через мисс Сьюэлл и охранника с тем, что происходило на острове, когда они подняли бесчувственное тело Дженсена Лугара и понесли его в тоннель, в то время как остальные кинулись преследовать человека, которого негритянка называла Солом.

Позывные тревоги доносились даже до мисс Сьюэлл. К острову приближалась гроза; офицер на борту яхты сообщил, что высота волн достигла шести футов и продолжает нарастать.

Девица шагнула к Джастину:

– Видишь эти провода? – Она наклонилась, чтобы он мог рассмотреть тонкие проводки, сползавшие из-под ее волос и уходившие за ворот блузки. – Это сенсоры, передающие электрические сигналы моих мозговых волн на монитор. Ты в состоянии это понять?

– Да, – прошептал Джастин. Я не имела ни малейшего представления, о чем она там говорит.

– Мозговые волны могут иметь разный рисунок, – продолжила Натали. – Они так же неповторимы, как отпечатки пальцев. Как только ты прикоснешься к моему сознанию своими грязными безумными мыслями, ты вызовешь то, что называется тета-ритмом. Он встречается у крыс, ящериц и других низших представителей жизни, как ты сама. Компьютер зафиксирует его и подаст сигнал тревоги. Это произойдет в считанные доли секунды, запомни, Мелани.

– Ты лжешь, – сказала я.

– Можешь попробовать. – Негритянка сделала еще шаг и сильно толкнула Джастина, так что бедняжка полетел назад, наткнулся на любимое папино кресло и рухнул на пол. – Попробуй, – повторила она, повышая голос, дрожавший от ярости, – и ты отправишься в ад!

– Кто ты? – спросила я.

– Никто, – ответила девица. – Дочь убитого тобой человека. Ты даже не помнишь о такой мелочи.

– Так ты не Нина?

Говард уже спустился вниз. Он поднял револьвер, приготовившись выскочить в проем двери и выстрелить.

Негритянка повернула голову. Зеленоватое сияние, лившееся со второго этажа, отбрасывало фантастические тени в том месте, где стоял Говард.

– Если ты убьешь меня, – твердо сказала Натали, – датчики зафиксируют замирание мозговых волн и включат детонатор. Тогда в этом доме будут уничтожены все. – В ее голосе не было страха, лишь какая-то восторженность.

Конечно же, она лгала. А скорее всего, лгала Нина. Ни одна цветная с улицы не могла знать таких подробностей о Нининой жизни, о смерти ее отца, о деталях нашей венской Игры. Но эта девица уже говорила мне что-то об убийстве своего отца, когда мы впервые встретились с ней в Ропщущей Обители. Или не говорила? Все страшно перепуталось. Может, Нина действительно обезумела после смерти и теперь считает, что это я толкнула ее отца под троллейбус в Бостоне? Может, в последние секунды жизни ее сознание укрылось в низменном мозгу этой девицы? Не работала ли она горничной в «Мансарде»?.. И теперь Нинины воспоминания смешались с пустыми мыслями цветной прислуги. Подумав об этом, Джастин чуть не рассмеялся: какая насмешка над Ниной!

Однако в чем бы ни заключалась истина, я не боялась ее взрывчатки. Мне доводилось слышать сочетание «пластиковая взрывчатка», но я не сомневалась, что она ничем не напоминает эти кусочки гипса. Они даже на пластик-то не похожи! К тому же я помнила, как папа подкладывал динамит под бобровую плотину в нашем поместье в Джорджии перед войной. На озеро тогда поехали только он и десятник, и с какой предосторожностью они обращались с предательским динамитом и подрывными капсюлями! Носить взрывчатку на каком-то поясе было крайне непредусмотрительно. Что же касается остального – всех этих мозговых волн и компьютеров, они вообще казались полной бессмыслицей. Чем-то из области научной фантастики. Помню, Вилли зачитывался этой чушью, печатавшейся в дешевых цветных немецких журналах. Но даже если такое было возможно – чему я, конечно, не верила, – подобные идеи не могли прийти в голову черномазой. Даже для моего ума это представляло определенную сложность. И тем не менее давить на Нину дальше казалось мне бессмысленным. Нельзя было исключить тот минимальный шанс, что в аппарате ее пешки действительно находится динамит. Но все же я не могла удержаться от соблазна поиграть с Ниной еще немного, хотя сумасшествие не делало ее менее опасной.

– Чего ты хочешь? – спросила я.

Девица облизнула пересохшие губы и оглянулась:

– Выведи отсюда своих людей. Всех, кроме Джастина. Он пусть остается в кресле.

– Конечно, дорогая, – промурлыкала я.

Негр, сестра Олдсмит и Калли вышли в разные двери. Когда Калли проходил мимо, Говард шагнул назад, но револьвер не опустил.

– Рассказывай мне, что происходит, – злобно приказала девица. Она продолжала стоять, не отводя пальца от красной кнопки на поясе.

– Что ты имеешь в виду, дорогая?

– Что происходит на острове? Что случилось с Солом?

Джастин пожал плечами:

– Знаешь, я потеряла к этому интерес. Девица сделала три шага вперед, и мне показалось, что она собирается ударить беспомощного ребенка.

– Черт бы тебя побрал! – выругалась она. – Рассказывай мне то, что я хочу знать, или я нажму на кнопку сию же минуту. Это стоит того, чтобы прикончить тебя… приятно будет осознавать, что ты поджариваешься в своей кровати, как старая лысая крыса. Ну, решай же!

Мне всегда была отвратительна грубость. Моя мать необъяснимым образом боялась потопа и наводнений. Моим же кошмаром всегда был пожар.

– Твой еврей запустил камнем в человека Вилли и скрылся в лесу еще до того, как началась Игра, – сказала я. – За ним послали несколько человек. Двое охранников понесли Дженсена Лугара в санитарную часть их дурацкого подземного комплекса. Он уже несколько часов без сознания.

– Где Сол?

Джастин скорчил гримасу. В его голосе прозвучало больше жалобных ноток, чем я намеревалась ему придать:

– Откуда мне знать? Я не могу быть везде. – Мне не хотелось сообщать ей, что в этот момент я заглянула глазами охранника, с которым установила контакт через мисс Сьюэлл, в медицинскую часть и увидела, как негр Вилли поднялся со стола и задушил двух людей, принесших его. Это зрелище вызвало у меня странно знакомое ощущение, пока я не вспомнила Вену, лето 1932 года, когда мы смотрели с Ниной и Вилли «Франкенштейна» в кинотеатре «Крюгер». Помню, я вскрикнула, увидев, как дернулась на столе рука чудовища и он поднялся, чтобы задушить склонившегося над ним и ничего не подозревавшего врача. Сейчас кричать мне не хотелось. Я заставила своего охранника пройти мимо, обойти помещение, в котором его коллеги смотрели на экраны мониторов, и остановиться у кабинета администрации. Никаких оснований сообщать об этом Нининой негритянке не было.

– Куда побежал Сол? – осведомилась девица. Джастин сложил руки на груди.

– А почему бы тебе не сказать мне об этом, если ты такая умная? – поинтересовалась я.

– Хорошо, – согласилась негритянка. Она смежила веки, пока не остались лишь щелочки, в которые едва проглядывал белок. Говард продолжал стоять в тени прихожей. – Он бежит на север через густые джунгли. Там какие-то развалины… Надгробия. Это кладбище. – Она открыла глаза.

Я застонала и заметалась наверху в своей постели. Я была так уверена, что Нина не может поддерживать контакт со своей пешкой. Но именно эта картина была на экранах мониторов охранников минуту назад. Я потеряла след негра Вилли в переплетениях коридоров. Мог ли Вилли использовать девицу? Кажется, ему нравилось использовать цветных и представителей других неполноценных рас. Но если это был Вилли, где же тогда Нина? Я чувствовала, что у меня снова начинает болеть голова.

– Чего ты хочешь? – вновь спросила я.

– Чтобы ты следовала нашему плану. – Девица не отходила от Джастина. – Так, как мы договорились. – Она бросила взгляд на часы. Рука ее отодвинулась от красной кнопки, но продолжала оставаться проблема мозговых волн и компьютеров.

– Мне кажется, нет больше смысла продолжать все это, – заметила я. – Неспортивное поведение твоего еврея расстроило всю вечернюю программу, и я не сомневаюсь, что остальные…

– Заткнись! – оборвала меня негритянка, и, хотя лексика была чуть вульгарной, интонация принадлежала Нине. – Ты будешь продолжать, как мы договорились. Если нет, посмотрим, удастся ли Си-четыре сразу сровнять этот дом с землей.

– Ты никогда не любила мой дом, – сказал Джастин, выпятив нижнюю губу.

– Приступай, Мелани, – скомандовала девица. – А если ты попробуешь уклоняться, я все равно узнаю. Если не сразу, то очень скоро. И не стану предупреждать тебя, когда включу детонатор. Пошевеливайся.

В это мгновение я чуть было не заставила Говарда пристрелить ее. Никто еще не разговаривал со мной таким тоном в моем собственном доме, не говоря уже о черномазых девках, которым вообще было не место в моей гостиной. Но я сдержалась и приказала Говарду осторожно опустить револьвер. Необходимо учитывать и другие вещи.

Это было вполне в Нинином духе, впрочем, и в духе Вилли, – провоцировать меня таким способом. Если я убью ее сейчас, в гостиной начнется страшный беспорядок, который придется убирать, и я ни на йоту не приближусь к тому, чтобы узнать, где находится Нина. В то же время сохранялась вероятность того, что часть ее истории соответствовала истине. Ведь странный Клуб Островитян, о котором она мне рассказала, реально существовал, хотя мистер Барент на самом деле оказался гораздо более приличным джентльменом, чем можно было заключить из ее слов. К тому же имелись довольно веские доказательства, что этот клуб представлял для меня угрозу, хотя я не понимала, почему опасность может грозить и Вилли. И если бы я упустила эту возможность, то не только лишилась бы мисс Сьюэлл, но осталась бы в состоянии тревоги и неуверенности, гадая, что эти люди могут предпринять в будущем против меня.

Поэтому, несмотря на мелодраматичные события предыдущего получаса, я вернулась к неприятному сотрудничеству с Нининой пешкой.

– Хорошо, – вздохнула я.

– Давай, – велела девица.

– Сейчас-сейчас – Джастин замер. Все члены моего «семейства» застыли, как статуи, в разных комнатах. Я сжала челюсти, и тело мое напряглось от усилий.

Мисс Сьюэлл подняла голову, когда в конце коридора хлопнула тяжелая дверь. Охранник, сидевший в кабинке на стуле, вскочил при виде негра и вскинул свой автомат. Лугар отнял у него оружие и наотмашь ударил по лицу, сломав при этом нос и загнав осколки кости охраннику в мозг.

Затем он вошел в кабинку и нажал на рычаг. Прутья решеток поползли вверх, и, пока остальные пленники продолжали прятаться по углам в своих нишах, мисс Сьюэлл вылезла наружу, потянулась, чтобы восстановить кровообращение, и повернулась лицом к негру.

– Привет, Мелани, – сказал он голосом Вилли.

– Добрый вечер, Вилли, – ответила мисс Сьюэлл.

– Я знал, что это ты, – тихо промолвил он. – Невероятно, как мы узнаем друг друга, несмотря на все наши маски. Не правда ли?

– Да, – кивнула я. – Не найдется ли чего-нибудь прикрыть ее наготу? Нехорошо, что она обнажена.

Негр Вилли ухмыльнулся, сорвал с мертвого охранника рубашку и накинул ее на плечи мисс Сьюэлл. Я сосредоточилась на том, чтобы застегнуть две оставшиеся пуговицы.

– Ты отведешь меня в дом? – спросила я.

– Да.

– Нина там, Вилли?

Лоб негра наморщился, одна бровь приподнялась.

– А ты ожидала встретить ее? – поинтересовался он.

– Нет.

– Там будут другие. – Он обнажил зубы в улыбке.

– Мистер Барент, – промолвила я. – Саттер… и остальные члены Клуба Островитян, верно?

Лугар от души рассмеялся:

– Мелани, любовь моя, ты не устаешь меня удивлять. Ты ничего не знаешь, но всегда в курсе событий.

Я придала чертам мисс Сьюэлл слегка надутый вид.

– Не груби, Вилли. Это тебе не идет. Он снова рассмеялся:

– Да-да. Сегодня никаких грубостей. Это наша последняя встреча, любимая. Пошли, все уже ждут.

Я последовала за ним по коридорам, поднялась наверх и вдохнула прохладный ночной воздух. Никаких охранников я не заметила, хотя продолжала поддерживать легкий контакт с тем, что остался стоять возле административного помещения. Потом я различила в темноте бледные фигуры остальных суррогатов, выползавших на свет. По небу с бешеной скоростью неслись тучи. Надвигалась гроза.

– Люди, причинившие мне боль, поплатятся за это сегодня, да, Вилли? – спросила я.

– О да, – прорычал он, не разжимая своих белоснежных зубов. – Да, Мелани, любовь моя.

Мы шли к огромному дому, купавшемуся в ярком свете. И тут я заставила Джастина ткнуть пальцем в Нинину негритянку.

– Ты этого хотела! – завизжала я пронзительным голосом шестилетнего ребенка. – Ты этого хотела! А теперь смотри!

Глава 67

Остров Долменн

Вторник, 16 июня 1981 г.

Сол еще никогда в жизни не оказывался под таким дождем. Он мчался по берегу, а потоки воды грозили вдавить его в песок, как вдавливает тяжелый занавес незадачливого актера, вышедшего не в той мизансцене. Горизонтальные прожектора с катеров и вертикальные с вертолета освещали лишь плотные струи воды, сверкавшие во тьме, как трассирующие пули. Сол бежал, увязая в песке, постепенно превращавшемся в жижу, и думал лишь о том, чтобы не поскользнуться и не упасть. Почему-то ему казалось, что если он упадет, то уже никогда не сможет подняться.

Ливень прекратился так же внезапно, как и начался. Только что струи барабанили по его голове и обнаженным плечам, раскаты грома и шум обрушивающейся на деревья воды заглушали все остальные звуки, и вот уже потоки перешли в капли, видимость увеличилась до десяти метров, и Сол разглядел фигуры людей. В нескольких шагах от него песок взвился вверх целой серией мелких фонтанчиков, и, прежде чем сообразить, что в него стреляют, он успел подумать, не является ли это странной реакцией на грозу закопавшихся в песок крабов и других моллюсков. Прямо над его головой взревел мотор, перекрывая все остальные звуки, и прожектор, ударивший из темного корпуса вертолета, надвое разрезал лучом полосу берега. Машина круто развернулась и, преодолевая сопротивление густого, насыщенного влагой воздуха, закрутилась на одном месте футах в двадцати над песком. Два катера, с ревом прорвавшись сквозь полосу прибоя, ринулись к берегу.

Сол споткнулся, с трудом восстановил равновесие и помчался дальше. Он не знал, где находится, но отчетливо помнил, что северный пляж был короче этого и джунгли отступали от песка на большее расстояние. На какое-то мгновение, когда вертолет перестал крутиться и прожектора заскользили своими лучами по Солу, ему показалось, что он уже проскочил бухточку, не разглядев ее под тропическим ливнем. Ночью, в грозу и шторм все вокруг выглядит иначе. Чувствуя, как каждый вдох раздирает горло и грудь, он продолжал свой бег, а с обеих сторон от него то и дело вздымались фонтаны песка.

Вертолет, казалось, летел прямо на Сола. Бортовые огни сверкали чуть ли не на уровне его головы. Он плашмя упал на землю, обдирая свое обнаженное тело о гальку, острую, как наждачная бумага. Порывом воздуха от лопастей вертолета его еще сильнее вжало в песок. То ли автоматная очередь, выпущенная в Сола, каким-то образом задела механизм вертолета, то ли у него просто что-то сломалось, но в тот момент, когда он пролетал над его распростертым телом, раздался гулкий рокочущий звук, словно в катящуюся пустую железную бочку попал камень.

Вертолет задрожал и попытался снова набрать высоту, но его занесло сначала влево, потом вправо, лопасти винта самопроизвольно начали вращаться в обратном направлении. Теперь его несло прямо на стену деревьев. В течение нескольких минут казалось, что он собирается скосить верхушки деревьев собственным винтом. Ветви кипарисов и пальм взвивались вихрем вверх и разлетались в разные стороны, как дорожные рабочие, спасающиеся от взбесившегося мотоцикла в комедии Мака Сеннетта. Наконец вертолет совершил немыслимую петлю, блеснула мокрая от дождя кабина, отражая луч собственного прожектора, который бил теперь вертикально в небо из перевернутого брюха. Затем раздался оглушительный скрежет, и обломки вертолета посыпались на пляж.

Отделившаяся кабина рухнула у самой кромки воды, трижды подпрыгнула в волнах, как умело брошенный камешек, и погрузилась на дно. Через секунду сдетонировала взрывчатка, находившаяся в кабине, и море вскипело, как столб пламени, наблюдаемый сквозь толстое зеленое стекло. Вверх взвился гейзер белых брызг, осыпав вжавшегося в песок Сола с головы до ног. Мелкие обломки еще в течение полминуты продолжали падать на пляж.

Сол поднялся и глупо пялился на все это, пока в него не вонзилась первая пуля. Почувствовав жгучую боль в левом бедре, он понял, что стоит в маленьком ручейке, протекавшем по дну широкого углубления в песке. В это мгновение что-то еще сильнее ударило его под правую лопатку, и он полетел лицом вниз в мутный поток.

Два катера на полной скорости преодолели волны прибоя, а третий продолжал курсировать футах в ста от берега. Сол застонал, перекатился на бок и посмотрел на ногу. Пуля проделала кровавый желобок чуть ниже кости с внешней стороны. Он попробовал нащупать левой рукой рану на спине, но у него занемела лопатка. Измазанная кровью рука мало что говорила ему. Сол поднял правую руку и пошевелил пальцами. Рука продолжала действовать, и этого было достаточно.

Ползя к джунглям, он услышал, как ярдах в двадцати от берега днище первого катера заскрежетало по дну. В воду спрыгнули четверо человек, вооруженных винтовками.

Не вставая с колен, Сол поднял голову. По небу неслись лохматые клочья туч, в просветах появились звезды. Затем небо совсем расчистилось, и, словно перед началом третьего, заключительного акта, поднялся огромный занавес.

Хэрод понял, что ему безумно страшно. Впятером они спустились в главный зал, где люди Барента уже поставили напротив друг друга два огромных кресла, разделенных широким пространством пола, выложенного черно-белыми клетками. Нейтралы в синей униформе с автоматами в руках встали возле каждого окна и двери. Целая группа охранников окружила Марию Чен, помощника Кеплера по имени Таил ер и пешку Вилли – Тома Рэйнольдса. Через открытые панорамные двери Хэрод увидел, что ярдах в тридцати от особняка стоит вертолет Барента, а рядом – целый эскадрон нейтралов, щурившихся от яркого света прожекторов.

Похоже, лишь Барент и Вилли до конца понимали, что происходит. Кеплер продолжал ходить взад-вперед, заламывая руки, как осужденный на казнь. Джимми Уэйн Саттер пребывал в отрешенном состоянии человека, накачанного наркотиками.

– Ну и где эта ваша шахматная доска? – осведомился Хэрод.

Барент улыбнулся и направился к длинному столу эпохи Людовика XIV, заставленному бутылками, фужерами и разнообразными закусками. На другом столе находился целый набор электронной аппаратуры, а рядом стоял усатый фэбээровец по фамилии Свенсон в наушниках и с микрофоном.

– Для этой игры вовсе не требуется шахматная доска, Тони, – улыбнулся Барент. – В конце концов, это всего лишь упражнение для ума.

– И вы говорите, что играете уже несколько месяцев по почте? – спросил Джозеф Кеплер сдавленным голосом. – С тех пор, как мы выпустили в Чарлстон Нину Дрейтон в прошлом декабре?

– Нет. – Барент налил в бокал шампанского, сделал глоток и снова улыбнулся. – На самом деле мистер Борден прислал мне первый ход за несколько недель до Чарлстона.

Кеплер хрипло рассмеялся:

– Значит, в то время как вы с Саттером постоянно поддерживали с ним связь, мне продолжали внушать, что я один нахожусь с ним в контакте?

Барент бросил взгляд на священника. Тот тупо смотрел в окно.

– Преподобный Саттер общался с мистером Борденом гораздо дольше, – ответил он.

Кеплер подошел к столу и налил себе виски в высокий стакан.

– Вы использовали меня точно так же, как Колбена и Траска. – И он осушил стакан одним глотком. – Так же, как Колбена и Траска, – повторил он обреченно.

– Джозеф, – примирительным тоном произнес Барент, – Чарлз и Ниман просто оказались не в то время и не в том месте.

Дрожащей рукой Кеплер вновь наполнил стакан.

– Убитые фигуры убираются с доски, – прошептал он.

– Да! – с чувством подхватил Вилли. – Но я тоже проиграл несколько фигур. – Он посолил очищенное крутое яйцо и откусил от него большой кусок. – Мы с герром Барентом слишком беззаботно поступили со своими ферзями в самом начале игры.

Хэрод подошел к Марии Чен и взял ее за руку. Пальцы ее были холодными как лед. Охранники Барента стояли в нескольких ярдах от них.

– Они обыскали меня, Тони, – тихо сообщила Мария Чен. – Им известно об оружии в катере. Нам отрезаны все пути с острова.

Хэрод отрешенно кивнул.

– Тони, – она сжала его руку, – мне страшно. Хэрод окинул взглядом зал. Люди Барента зажгли несколько софитов, освещавших лишь черно-белые клетки пола. На вид каждая клетка была размером в четыре квадратных фута. Хэрод насчитал восемь рядов по восемь клеток в каждом. До него наконец дошло, что это и есть шахматная доска.

– Не волнуйся, – произнес он. – Клянусь, я вытащу тебя отсюда.

– Я люблю тебя, Тони, – прошептала прекрасная азиатка.

Хэрод с минуту смотрел на нее, затем отпустил ее руку и направился к столу.

– Единственное, чего я не понимаю, герр Борден, – говорил Барент, – как это вам удалось помешать Фуллер выехать из страны? Люди Ричарда Хейнса так и не установили, что произошло в аэропорту Атланты.

Вилли рассмеялся, стряхнув с губ остатки яичного желтка.

– Телефонный звонок, – ответил он. – Обычный телефонный звонок. На протяжении многих лет я аккуратно записывал телефонные разговоры между моей дорогой Ниной и Мелани, а после мне это пригодилось. – Голос Вилли взвился фальцетом. – Мелани, дорогая, это ты, Мелани? Это Нина. – Вилли взял со стола второе яйцо.

– И вы заранее выбрали Филадельфию как место розыгрыша миттельшпиля? – поинтересовался Барент.

– Нет. Я готов был играть в любом месте, куда бы ни направилась Мелани Фуллер. Впрочем, Филадельфия меня вполне устраивала, поскольку она давала моему помощнику Дженсену Лугару возможность свободно перемещаться в негритянских кварталах.

Барент горестно покачал головой:

– Там мы оба потеряли много ценных игроков. Вот результат небрежных ходов, как с той, так и с другой стороны.

– Да, мой ферзь в обмен на коня и нескольких пешек. – Вилли нахмурился. – Надо было избежать слишком ранней ничьей, но в целом это не похоже на мою обычную игру в турнирах.

К Баренту подошел Свенсон и что-то прошептал ему на ухо.

– Прошу меня извинить, – промолвил миллионер и направился к столу с аппаратурой.

Через несколько минут он вернулся, явно взволнованный.

– Что это вы задумали, мистер Борден? – осведомился он сердито.

Вилли облизал пальцы и, широко раскрыв глаза, с невинным видом посмотрел на Барента.

– В чем дело? – вмешался Кеплер, переводя взгляд с одного на другого. – Что происходит?

– Несколько суррогатов вырвались из загона, – пояснил Барент. – По меньшей мере двое из охранников убиты к северу от зоны безопасности. Только что мои люди засекли чернокожего помощника мистера Бордена с женщиной-суррогаткой, привезенной на остров мистером Хэродом. Они в четверти мили отсюда, на дубовой аллее. Что вы задумали, сэр? Вилли пожал плечами:

– Дженсен мой старый и очень ценный помощник. Я просто возвращаю его сюда для эндшпиля, герр Барент.

– А женщина?

– Признаюсь, я намеревался использовать и ее. – Немец окинул взглядом зал, в котором собрались, по меньшей мере, дюжины две нейтралов Барента с автоматами. На балконах тоже было полно охранников. – И уж конечно, два обнаженных безоружных суррогата не могут представлять угрозу для вас, – со смешком добавил он.

Преподобный Джимми Уэйн Саттер оторвался от окна.

– А если Господь сотворит необычайное, – изрек он, – и земля разверзнет уста свои и поглотит их, и они живые сойдут в преисподнюю, то знайте, что люди сии презрели Господа. – И он снова повернулся к окну. – Книга Чисел, глава шестнадцатая.

– Премного благодарен, – буркнул Хэрод. Отвинтив крышку от бутылки с дорогой водкой, он начал пить прямо из горлышка.

– Молчи, Тони, – бросил Вилли. – Ну что, герр Барент, вы впустите моих бедных пешек, чтобы мы могли начать игру?

Кеплер с расширенными от ужаса или ярости глазами дернул Барента за рукав.

– Убей их, – настойчиво произнес он, затем указал дрожащим пальцем на Вилли: – Убей и его. Он сумасшедший. Он хочет уничтожить весь мир только потому, что чувствует приближение собственной смерти. Убей его, пока он не…

– Хватит, Джозеф, – оборвал его Барент и кивнул Свенсону. – Приведите их сюда, мы начнем.

– Постойте, – сказал Вилли и на полминуты смежил веки. – Прибыла еще одна фигура. – Он открыл глаза и расплылся в улыбке. – Игра окажется гораздо более захватывающей, чем я предполагал, герр Барент.

Сол Ласки был застрелен сержантом СС с пластырем на подбородке и сброшен в ров вместе с сотнями других убитых евреев. Но Сол не умер. В темноте он выбрался из мокрого рва по гладким остывающим трупам мужчин, женщин и детей, привезенных из Лодзи и сотни других польских городов. Немота в правом плече и левой ноге уступила место раздирающей боли. Он был дважды застрелен и сброшен в ров, но был все еще жив. Жив! И доведен до ярости. Ярость, бушевавшая в нем, была сильнее боли, сильнее усталости, страха и потрясений. Ему казалось, что он снова и снова ползет по обнаженным телам, лежащим на дне сырого рва, и он позволял ярости подогревать свою несгибаемую решимость остаться в живых. В кромешной тьме он все полз и полз вперед.

В некоторой степени Сол отдавал себе отчет в том, что галлюцинирует, и профессиональная часть его сознания металась в догадках: не ранения ли запустили механизм видений? Он с изумлением взирал на наложение друг на друга реальных событий, разделенных между собой сорока годами. Но другая часть сознания воспринимала происходящее как абсолютную реальность, как решимость бороться с самой беспросветной частью его жизни, с чувством вины и одержимостью, обескровившими его существование на целых сорок лет, лишившими его любви и семейного счастья. Почему он до сих пор жив? Почему не остался со всеми во рву?

Но сейчас он был с ними.

За его спиной четверо преследователей вышли на берег и теперь перекрикивались и махали друг другу руками, растянувшись по пляжу на тридцать ярдов. То и дело короткие очереди рассекали листву. Сол сосредоточенно полз вперед в полной темноте, ощупывая почву руками и чувствуя, как песок сменяется землей, заваленной деревьями, и более вязкой трясиной. Он опустил лицо в воду и, задохнувшись, резко выпрямил спину, стряхивая с волос капли и приставшие ветки. Очки где-то потерялись, но в темноте толку от них было мало – с равным успехом он мог находиться в десяти футах и в десяти милях от нужного ему дерева. Свет далеких звезд не проникал сквозь густую листву, и лишь едва различимая белизна собственных пальцев в нескольких дюймах от лица убеждала Сола в том, что он не ослеп.

Будучи врачом, Сол не мог не задаться вопросами, как велика потеря крови, где именно засела пуля – ему не удалось найти выходного отверстия – и как долго он сможет обойтись без медицинской помощи? Но когда через секунду выстрелы винтовок разрезали листву в двух футах у него над головой, эти вопросы показались ему риторическими. С легкими шлепками в болото посыпались ветки.

– Туда! – послышался совсем рядом мужской голос – Он пошел туда! Кельвин, Сакс, за мной! Овер-хольд, двигайся вдоль берега, чтобы он не вышел из зарослей.

Сол полз вперед, пока вода не достигла пояса, затем встал. Мощные фонари снопами желтого света освещали джунгли за его спиной. Он прошел вперед футов десять-пятнадцать и упал, споткнувшись о невидимое под водой бревно. Лицо его погрузилось в воду, и он непроизвольно глотнул ее.

Пока он пытался подняться на колени, прямо в глаза ему ударил луч света.

– Вот он! – Луч метнулся в сторону, и Сол прижался к гнилому бревну, когда со всех сторон снова засвистели пули. Одна срезала кусок мягкой древесины в десяти дюймах от его щеки и поскакала по поверхности болота со звуком обезумевшего насекомого. Сол инстинктивно дернулся в сторону, и в это мгновение лучи фонариков скользнули по стволу высохшего дерева, расколотого молнией.

– Назад, налево! – закричал охранник.

Автоматные очереди поднимали немыслимый грохот, а плотный покров листвы лишь усугублял его, создавая впечатление, что трое стреляют в закрытом тире.

Сол встал и направился к дереву в двадцати футах от него. Луч одного из фонариков метнулся к нему, остановился и снова потерял его, пока охранник вскидывал винтовку. Пули с жужжанием проносились мимо, как рассерженные пчелы, а те, что врезались в воду, осыпали Сола брызгами. Следующая очередь гулко забарабанила по дереву, тому самому, к которому он направлялся.

Сол наконец достиг цели и запустил руку в дупло. Сумка, которую он там оставил, исчезла. Он нырнул в воду в тот момент, когда пули вонзились в изуродованное молнией дерево. Пока он продвигался по дну, цепляясь за корни, пучки водорослей и все, что попадалось под руку, все новые и новые пули со зловещим пением врезались в воду. Спрятавшись за деревом, он высунул голову, чтобы набрать воздуха, и принялся молить Бога послать ему палку, камень, любой увесистый предмет, которым он мог бы запустить в своих врагов в последние мгновения жизни. Ярость его стала всеобъемлющей, она заглушила даже боль от ран. Солу казалось, что ярость превратилась в сияние над его головой, словно у Моисея, с которым тот, по преданию, спустился с горы.

И вдруг он заметил, что в трещине у самой воды что-то поблескивает.

– Выходи! – крикнул тот же охранник. Стрельба прекратилась, и он вместе с напарником, громко шлепая по воде, начал смещаться влево, чтобы лучше прицелиться. Третий, не опуская фонарика, двинулся вправо.

Сол сжал кулак и ударил по плотной древесине в том месте, где сквозь кору просачивался свет. Раз. Два. На третий раз его кулак прошел внутрь, и пальцы сомкнулись на мокром пластике.

– Видишь его? – крикнул охранник слева. Свисавший с нижних ветвей испанский мох частично закрывал обзор.

– Черт, подойди ближе! – заорал тот, что был справа. Его фигура виднелась за изгибом ствола.

Сол вцепился в скользкий пластик и попытался вытащить сумку сквозь проделанное им узкое отверстие. Однако сумка была слишком большой. Тогда он отпустил ее и стал сдирать кору ногтями. Обугленная гнилая древесина отрывалась целыми клочьями, но сердцевина была твердой, как сталь.

– Я вижу его! – закричал второй охранник слева, и очередь снова заставила Сола нырнуть под воду. Но и там он продолжил свое занятие, не обращая внимания на фонтаны брызг.

Через две-три секунды грохот прекратился, и Сол вынырнул, хватая ртом воздух и отряхивая воду.

– Барри, законченный ты идиот! – орал слева один из охранников. – Я прямо на твоей линии огня, сукин ты сын!

Сол засунул руку в дупло и обнаружил там лишь воду. Сумка погрузилась еще глубже. Он обошел ствол и запустил левую руку в отверстие так глубоко, как только мог. Пальцы его сомкнулись вокруг ручки.

– Я вижу его! – снова закричал охранник справа.

Сол подался назад, ощущая простреленной лопаткой присутствие двоих человек у себя за спиной, и потянул ручку изо всех сил. Сумка приподнялась и застряла – отверстие по-прежнему было слишком узким.

Охранник справа установил фонарик и выстрелил одиночным патроном. Еще один луч высветил новое отверстие в стволе в нескольких дюймах над головой Сола. Он присел, поменял руки и снова дернул. Ничего не изменилось. Вторая пуля прошла между его правой рукой и боком. Сол понял, что охранники позади не стреляли лишь потому, что их коллега теперь находился прямо на линии огня. Он подбирался ближе, чтобы сделать третий выстрел, ни на мгновение не выпуская свою цель из луча света.

Сол ухватился за ручку обеими руками, уперся ногами в ствол и оттолкнулся от него изо всех сил. Он не сомневался, что ручка оторвется, и она все-таки оторвалась, но уже после того, как громоздкая сумка вывалилась наружу. Он подхватил ее, едва не уронив, прижал покрепче к груди, повернулся и бросился бежать.

Охранник справа выстрелил и перевел винтовку на автоматический режим. В Сола уперся другой луч и тут же потерял его, скользнув вниз, а охранник вдруг взвыл и разразился ругательствами. Справа снова раздалась очередь, на этот раз охранник сместился в сторону футов на пятнадцать. Сол бежал не останавливаясь, жалея лишь о том, что потерял очки.

Воды было уже по щиколотку, когда он споткнулся о поваленное дерево и вылетел на островок, поросший низким кустарником и болотной травой. По хлюпающим шагам он догадался, что его преследуют как минимум двое. Он бросил тяжелую сумку на землю, нащупал молнию, быстро открыл ее и разорвал внутренний водонепроницаемый мешок.

– У него там что-то есть! – крикнул охранник. – Быстрей! – И двое мужчин бросились через полосу мелководья.

Сол вытащил пакет со взрывчаткой, отшвырнул его в сторону и схватил винтовку, полученную им по наследству от Хейнса. Она не была заряжена. Стараясь не уронить сумку в воду, он нащупал обойму и вставил ее в щель магазина. Только теперь он начал понимать, что имел в виду Коуэн, когда говорил, что оружие надо уметь заряжать даже с завязанными глазами.

Лучи фонариков заплясали по стволу, за которым укрылся Сол, и по звукам он догадался, что шедший впереди охранник находится не более чем в десяти футах от него и продолжает приближаться. Сол перекатился на живот, снял автомат с предохранителя движением, которое уже вошло у него в привычку, прижал к плечу приклад и выпустил целую очередь в грудь и живот охранника. Тот рванулся вперед, затем его словно подбросило в воздух, и он вместе с фонариком плюхнулся в болото. Второй преследователь остановился в двадцати футах справа от Сола и прокричал что-то неразборчивое. Сол выстрелил прямо в луч света. Раздался звон стекла, потом крик – и полная тишина.

Он различил в футе от себя призрачное зеленоватое мерцание и догадался, что это все еще светит под водой фонарик первого убитого им охранника.

– Барри? – донесся тихий голос слева, оттуда, где двое мужчин пытались обойти дерево. – Дон? Какого черта, что происходит? Я ранен. Хватит шататься вокруг.

Сол вытащил из сумки еще одну обойму, закинул обратно взрывчатку и, стараясь придерживаться мелководья, быстро двинулся влево.

– Барри? – снова раздался голос, уже с расстояния футов в двадцать. – Я выбираюсь отсюда. Я ранен. Кретин, ты попал мне в ногу!

Сол крался вперед, делая движения лишь тогда, когда охранник издавал какие-нибудь звуки.

– Эй! Кто там? – донеслось из темноты. Сол отчетливо расслышал, как щелкнул затвор.

Прижавшись спиной к дереву, он прошептал:

– Это я, Оверхольд. Посвети-ка нам.

– Черт, – выругался охранник, включая фонарик. Сол выглянул из-за дерева и увидел человека в серой форме службы безопасности. Левая штанина у него была в крови. В руках он держал «узи», одновременно возясь с фонариком. Сол убил его одним выстрелом в голову.

Форма службы безопасности представляла собой цельный комбинезон с молнией спереди. Сол выключил фонарик, стащил с трупа одежду и натянул ее на себя. С берега доносились отдаленные крики. Комбинезон оказался ему велик, ботинки жали даже без носков, но никогда еще в своей жизни Сол Ласки не испытывал такого восторга от одежды. Он нащупал в воде кепку с длинным козырьком и натянул ее на голову.

Сунув под мышку М-16 и прихватив «узи», для которого он нашел три дополнительные обоймы в глубоких карманах комбинезона, Сол прицепил фонарик к ремню и двинулся обратно, туда, где оставил сумку. Пакеты со взрывчаткой, патроны и «кольт» не промокли и были вполне боеспособны. Он затолкал «узи» в сумку, застегнул ее, перебросил через плечо и начал выбираться из болота.

Вторая лодка стояла ярдах в двадцати от берега, и четвертый охранник, оставшийся на пляже, теперь присоединился к пяти вновь прибывшим. Когда Сол появился с западной стороны бухты, он окликнул его:

– Дон, это ты? Сол потряс головой.

– Барри, – сказал он, прикрыв рот рукой.

– Что там была за стрельба? Вы его взяли?

– На восток! – загадочно ответил Сол, махнув рукой вдоль берега.

Трое охранников, вскинув винтовки, потрусили в указанном направлении. Один из них вытащил рацию и что-то быстро затараторил. Два катера, курсировавших за волнорезами, развернулись к востоку и направили свои прожектора на стену деревьев.

Сол подошел к первому катеру, вытащил из песка маленький якорь, забрался внутрь и осторожно положил сумку на пассажирское место. Ремень сумки был испачкан его кровью, сочившейся из раны под лопаткой.

Катер имел два огромных мотора, но для того, чтобы включить зажигание, нужен был ключ. Слава богу, он оказался вставленным в отверстие приборного щитка. Сол завел двигатели, дал задний ход, подняв целый фонтан песка и пены, миновал полосу прибоя и рванул в открытый океан. Затем развернул катер на восток, на полной скорости обошел северо-восточный выступ острова и с ревом устремился на юг, делая сорок пять узлов в час. Передатчик что-то шипел и хрипел, и он выключил его. Направлявшийся к северу катер посигналил ему огнями, но Сол не обратил на это никакого внимания.

Он опустил М-16 пониже, чтобы на винтовку не попадали соленые брызги. Капли воды поблескивали на его заросшем щетиной лице и освежали, как холодный душ. Сол знал, что потерял много крови и продолжает терять ее – нога по-прежнему кровоточила, а комбинезон просто прилип к спине… Но даже несмотря на это, решимости у него не убавилось.

На расстоянии мили уже показался зеленый огонь в конце длинного пирса, того самого, который вел к дубовой аллее и дальше, к особняку и Вильгельму фон Борхерту.

Глава 68

Чарлстон

Вторник, 16 июня 1981 г.

Полночь уже миновала, но Натали Престон все еще казалось, что она завязла в ночном кошмаре, который преследовал ее в детстве. Случай, происшедший во время похорон матери, довел ее до такого состояния, что все лето и осень она, по меньшей мере, раз в неделю просыпалась с криком и бежала искать защиты у отца.

Похоронная процедура осуществлялась по старомодному образцу, и на протяжении многих часов в морг шли и шли посетители, желавшие попрощаться. Собравшиеся друзья и родственники сидели у открытого гроба уже целую вечность, как казалось Натали. Все последние два дня она проплакала, и слез у нее больше не осталось. Она сидела в скорбной тишине, держа отца за руку. Через какое-то время ей захотелось в туалет, отец собрался отвести ее, но тут прибыла очередная группа пожилых родственников, и проводить Натали вызвалась тетя. Пожилая дама взяла девочку за руку, и они пошли по длинным коридорам, миновали несколько дверей и лестничный пролет, прежде чем добрались до туалетной комнаты.

Когда Натали вышла, оправляя юбку своего жестко накрахмаленного темно-синего платья, тети почему-то не было. Девочка уверенно свернула налево, вместо того чтобы идти направо, прошла через коридоры и лестничные площадки и заблудилась. Однако это не испугало ее. Она знала, что большую часть первого этажа занимали часовня и притворы, и решила, что если будет открывать подряд все двери, то рано или поздно найдет отца. Не знала она лишь того, что черная лестница вела прямо в подвал.

Через два дверных проема Натали заглянула в большую пустую комнату, затем распахнула третью дверь, и свет, лившийся из коридора, упал на стальные столы, подставки с огромными бутылями, в которых колыхалась темная жидкость, и длинные иглы с тонкими резиновыми шнурами. Девочка в ужасе прикрыла рот рукой и попятилась, потом повернулась и побежала через широкие двойные двери.

Когда глаза ее привыкли к полутьме – занавешенные окна едва пропускали свет, – она уже почти пересекла огромное помещение, заполненное большими ящиками, но остановилась. Ничто не нарушало смрадный покой, а ящики вокруг нее оказались вовсе не ящиками, а гробами. Тяжелое темное дерево словно поглощало слабый свет. У нескольких гробов створки крышек были открыты, как у гроба матери Натали. Не далее чем в пяти футах стоял маленький гробик размером с нее саму с серебряным распятием на крышке. Много лет спустя Натали поняла, что попала тогда просто на склад гробов, но в тот момент она была уверена, что осталась одна в окружении мертвецов. Она ожидала, что вот-вот из гробов начнут подниматься синеватые трупы, поворачиваться к ней и открывать глаза, как в фильмах ужасов, которые они с отцом смотрели по пятницам.

Впереди виднелась еще одна дверь, но казалось, что до нее тысячи миль, а главное, чтобы туда попасть, девочке нужно было пройти в непосредственной близости от нескольких гробов. Она двинулась вперед медленным шагом, не спуская глаз с двери, ожидая, что в нее вот-вот вцепятся бледные руки. Натали не позволила себе ни закричать, ни побежать. День был слишком важным для нее – похороны любимой мамы.

Она все-таки прошла через комнату, поднялась по освещенной лестнице и оказалась в коридоре неподалеку от входной двери.

«Вот ты где, дорогая!» – воскликнула пожилая тетя и повела девочку к отцу в соседнее помещение, по дороге успокаивая ее и убеждая больше не убегать.

Уже много лет Натали не вспоминала тот кошмар, но вот теперь, сидя в гостиной Мелани Фуллер напротив Джастина, глядевшего на нее своими безумными старческими глазами, утопленными в бледном пухлом личике, она пережила то же самое ощущение ужаса. Будто и в самом деле крышки гробов открывались, сотни мертвецов вставали, тянули к ней свои руки и тащили к маленькому гробику, предназначенному для нее.

– Плачу пенни за твои мысли, моя милая, – раздался старушечий голос из уст сидевшего напротив ребенка.

Натали вздрогнула и очнулась. После бессмысленного визга двадцать минут назад это были первые, произнесенные нормальным тоном слова.

– Что происходит? – спросила она.

Джастин пожал плечами и широко улыбнулся. Его молочные зубы казались остро заточенными.

– Где Сол? – Пальцы девушки скользнули к кнопке на поясе. – Говори! – прикрикнула она.

В течение последних двадцати семи часов она несколько раз ловила себя на том, что почти хочет, чтобы старая ведьма внедрилась в ее сознание и тем самым запустила действие взрывного механизма. Пребывание в постоянном страхе настолько утомило ее, что временами ей хотелось только одного – чтобы все это побыстрее закончилось. Она не знала, уничтожит ли взрывчатка старуху на таком расстоянии, но не сомневалась, что зомби Мелани не дадут ей подобраться ближе.

– Где Сол? – повторила Натали.

– Его забрали, – небрежно ответил мальчик. Натали вскочила. Тени в соседних комнатах зашевелились.

– Ты лжешь! – крикнула она.

– Да ну? – улыбнулся Джастин. – Зачем мне это надо?

– Что случилось?

Он снова пожал плечами и демонстративно зевнул.

– Нина, мне пора спать. Почему бы нам не продолжить этот разговор утром?

– Говори! – закричала Натали, снова потянувшись к кнопке.

– Хорошо-хорошо, – надулся мальчик. – Твой еврейский друг убежал от охранников, но человек Вилли поймал его и отвел в особняк.

– В особняк? – выдохнула Натали.

– Да, в особняк, – передразнил ее Джастин и стукнул каблуком ботинка по ножке кресла. – Вилли и мистер Барент хотят поговорить с ним. Они собираются играть.

Натали оглянулась и заметила, как в коридоре что-то шевельнулось.

– Сол ранен? Джастин пожал плечами.

– Он еще жив? Мальчик скорчил гримасу.

– Я же сказала, Нина, они хотят поговорить с ним. А разве можно разговаривать с мертвецом?

Натали закусила губу, обдумывая ситуацию.

– Пора приступать к тому, о чем мы договаривались.

– Нет, не пора, – заскулил ребенок. – Ситуация совсем не похожа на то, что ты мне обещала. Они просто играют.

– Ты лжешь, – сказала Натали. – Они не могут играть, если человек Вилли отсутствует, а Сол в особняке.

– Это другая игра, – пояснил Джастин, неодобрительно качая головой от ее недогадливости.

Натали то и дело забывала, что он всего лишь плоть, которой манипулирует старая ведьма, лежащая наверху.

– Они играют в шахматы, – добавил он.

– В шахматы? – переспросила Натали.

– Да. И тот, кто победит, будет определять следующую партию. Вилли хочет играть на большие ставки. – Джастин старчески покачал головой. – Он всегда питал вагнерианские пристрастия к Армагеддону. Думаю, в нем говорит немецкая кровь.

– Сол ранен и отправлен в особняк, где они играют в шахматы, – монотонным голосом повторила Натали. Она вспомнила, как более полугода назад они с Робом слушали историю доктора Ласки о лагерях и полуразрушенном замке в польском лесу, где молодой оберст бросил вызов старику генералу в финальной игре.

– Да-да, – со счастливым видом закивал Джастин. – Мисс Сьюэлл тоже будет участвовать в игре. В команде мистера Барента. Он очень симпатичный.

Они с Солом обсуждали, что ей надо будет делать, если их план сорвется. Он советовал Натали бросить сумку со взрывчаткой, поставив таймер на сорок секунд, и бежать, даже если это означало, что Баренту и его команде удастся спастись. Второй вариант – продолжать блефовать, давя на Мелани с целью заполучить Барента и остальных членов Клуба Островитян.

Теперь Натали увидела третью возможность. До рассвета у нее есть еще, по меньшей мере, шесть часов. Она вдруг осознала, что тревога за Сола гораздо сильнее ее стремления к справедливости и желания отомстить за отца. К тому же она знала, что все обсуждавшиеся планы отступления Сола были пустыми разговорами – на самом деле он не собирался отступать. По логике, она должна оставаться здесь и следовать намеченному плану, но сердце ее разрывалось от страстного желания спасти Сола, если это еще было возможно сделать.

– Я выйду на несколько минут, – решительно заявила Натали. – Если Барент попытается исчезнуть или возникнут другие непредвиденные обстоятельства, делай именно то, о чем мы договаривались. Я не шучу, Мелани, и не потерплю промашек. Твоя собственная жизнь зависит от этого. Если ты не сделаешь того, что должна, можешь не сомневаться: члены Клуба Островитян прикончат тебя, впрочем, я опережу их. Ты поняла меня, Мелани?

Джастин смотрел на нее с легкой улыбкой.

Натали круто повернулась и направилась к выходу. В темноте перед ней кто-то метнулся в сторону и исчез в столовой. Джастин двинулся следом. На площадке лестницы слышался шорох, из кухни тоже доносились неясные звуки. Девушка остановилась в прихожей, не убирая пальца с красной кнопки. Кожа головы болела от клейкой ленты, которой были закреплены электроды.

– Я вернусь до рассвета, – пообещала она. Джастин улыбнулся, лицо его сияло в слабом зеленом свечении, лившемся со второго этажа.

Зубатка ждал уже более шести часов, когда из дома Фуллер наконец появилась Натали. Это не входило в заранее проработанный план. Он дважды нажал кнопку передатчика, который Джексон назвал «сломанной рухлядью», и присел в кустах, посмотреть, что происходит. Он еще не видел Марвина, но знал, что если увидит, сделает все для спасения своего старого главаря от мадам Буду.

Быстрым шагом Натали пересекла двор и остановилась у ворот, пока неизвестный Зубатке ублюдок открывал их. Не оглядываясь, она перешла улицу и повернула направо, к переулку, где прятался он, вместо того чтобы идти налево к машине Джексона. Это был условный сигнал, что за ней могут следить. Зубатка еще три раза нажал на кнопку передатчика, сообщая тем самым Джексону, что надо объехать квартал до условленного места встречи, потом присел ниже и стал ждать.

Как только Натали скрылась из виду, из ворот дома Фуллер выскочил человек и, пригнувшись, бросился к противоположной стороне улицы. В свете фонаря Зубатка заметил, как блеснула сталь ствола. Похоже, это была винтовка.

– Черт, – прошипел он, выждал еще минуту, убедиться, что больше никого нет, и, прячась за припаркованными машинами, проскользнул на восточную сторону улицы.

Зубатка не знал этого человека со стволом – он был слишком мал для того ублюдка, который открывал ворота, и слишком белым – для Марвина. Бесшумно добежав до угла, он прополз под кустами и высунул голову. Девушка уже прошла полквартала и теперь собиралась переходить на другую сторону улицы. Тень с винтовкой медленно скользила за нею. Зубатка четыре раза нажал на кнопку передатчика и двинулся следом. Черные брюки и ветровка делали его практически невидимым.

Он надеялся, что Натали отсоединила детонатор от этой чертовой Си-4. От взрывчатки Зубатке становилось не по себе. Он видел, что осталось от его лучшего друга Лероя, когда этот безумный малый подорвал шашку, которую таскал при себе. Зубатка не боялся смерти – он не надеялся дожить и до тридцати, но хотел лежать красивым в большом гробу, в своем лучшем семисотдолларовом костюме, и чтобы Марси, Шейла и Белинда плакали над ним.

Предупрежденный четырехкратным сигналом, Джексон рванул по улице и прижался к левому тротуару, чтобы прикрыть Натали, пока она открывала дверь машины. Тот, с винтовкой, обеими руками схватил ствол, установил его на крыше припаркованного «вольво» и начал целиться в ветровое стекло машины с той стороны, где сидел Джексон.

«Похоже, вечером у мадам Буду был не один чай со сливками, – подумал Зубатка. – Видать, здорово достали старую шлюху». В своих бесшумных пятидесятидолларовых кроссовках он подбежал к белому ублюдку и сделал подсечку. Тот ударился подбородком о крышу «вольво», и Зубатка вдобавок треснул его лицом о стекло, после чего выхватил винтовку и на всякий случай положил указательный палец на спусковой крючок. «Людей убивают не люди, – рассуждал он, оттаскивая тело подальше от тротуара, – а поганые стволы».

Джексон дважды нажал на кнопку своего передатчика и завел мотор. Зубатка оглянулся, убедился, что человек с винтовкой без сознания, но дышит, и только тогда спросил:

– Эй, братишка, что происходит?

– С девушкой все в порядке. Что у тебя? – Дешевый микрофон и слабая мощность исказили голос Джексона.

– Ублюдку с большой армейской винтовкой не понравилось твое лицо, старик. Сейчас он отдыхает.

– Как отдыхает? – проскрежетал голос Джексона.

– Дремлет. Что с ним делать? – У Зубатки был нож, но они решили, что, если в таком фешенебельном районе будут обнаружены трупы, это может повредить делу.

– Тихо оттащи его куда-нибудь, – ответил Джексон.

– О'кей. – Зубатка поднял бесчувственное тело и бросил в кусты. Отряхнувшись, он снова нажал кнопку передатчика: – Вы вернетесь или совсем сваливаете?

Из-за увеличившегося расстояния голос Джексона был едва слышен. Зубатка начал гадать, куда это они направляются.

– Мы вернемся позднее, – ответил Джексон. – Не горячись. Не высовывайся.

– Черт, – выругался Зубатка, – вы, значит, едете кататься, а мне сидеть здесь?

– Право старшинства, приятель. – Голос Джексона был уже еле слышен. – Я вступил в братство Кирпичного завода, когда ты еще сидел в штанах своего папаши. Не высовывайся, братишка.

– Пошел к черту. – Зубатка подождал, но ответа не последовало, и он понял, что они выехали за пределы слышимости. Он положил передатчик в карман и бесшумно двинулся обратно к своему укромному месту, вглядываясь в каждую тень, дабы удостовериться, что больше никаких военных сил мадам Буду не выслала.

Он просидел между мусорными баками и старым забором почти десять минут, вспоминая в подробностях одну из своих любимых сцен с Белиндой в постели отеля «Челтен», когда за его спиной что-то хрустнуло. Зубатка мгновенно вскочил, на ходу раскрывая лезвие стилета. Стоявший сзади человек казался ненастоящим – слишком огромным и без единого волоса на голове.

Одним взмахом своей мощной ладони Калли выбил нож из руки парня, затем правой рукой схватил худого негра за горло и поднял его в воздух.

Зубатка задохнулся, перед глазами у него все поплыло, но, даже находясь в тисках этой массивной туши, оторвавшей его от земли, он умудрился дважды лягнуть Калли в пах и так ударить по ушам лысого ублюдка, что у того могли лопнуть барабанные перепонки. Однако чудовище даже не поморщилось. Зубатка потянулся пальцами к его глазам, но огромные руки на его горле сомкнулись еще плотнее, а потом раздался громкий хруст ломающихся позвонков.

Великан бросил бьющегося в агонии негра на землю и с безучастным видом стал наблюдать за ним. Агония длилась почти три минуты, сломанная шея перекрыла доступ воздуха в легкие. В конце концов Калли пришлось наступить своим массивным ботинком на сотрясающееся и мечущееся тело. Затем он достал нож и произвел несколько экспериментов. Убедившись, что чернокожий действительно мертв, он зашел за угол, поднял бесчувственное тело Говарда и без всяких усилий перенес обоих через улицу в дом, где со второго этажа продолжал струиться слабый зеленоватый свет.

Когда Джексон с Натали были на полпути к мысу Плезант, дождь начался снова. Джексон попытался связаться с Зубаткой, но гроза и расстояние в десять миль не позволили это сделать.

– Как ты думаешь, с ним все будет в порядке? – спросила Натали. Сев в машину, она тут же сняла с себя пояс со взрывчаткой, но датчики, которые должны были подать сигнал тревоги при первом же появлении тета-ритма, оставила. Однако Натали сомневалась, что они понадобятся, – вряд ли Мелани захочет в такой момент бросать вызов Нине. Не подписала ли она сама себе смертный приговор, признавшись в том, что не является Нининой пешкой?

– С Зубаткой? – переспросил Джексон. – Он побывал не в одной переделке. К тому же он не дурак. Кто-то же должен наблюдать, чтобы старуха за это время не удрала. – Он внимательно посмотрел на Натали. Дворники монотонно шуршали по залитому дождем ветровому стеклу. – У нас что, изменились планы?

Она кивнула.

Джексон пожевал зубочистку.

– Ты собираешься на остров?

– Откуда ты знаешь? – выдохнула Натали.

– Сегодня днем ты звонила одному пилоту и просила его не уходить, так как для него может найтись дело.

– Да, – призналась она, – но тогда я думала о завтрашнем дне, когда все будет уже позади.

– А ты уверена, что завтра все будет позади, Натали? Девушка смотрела прямо перед собой через мокрое стекло.

– Да, я уверена! – решительно ответила она.

Дерил Микс стоял в кухне своего трейлера, закутавшись в синий халат, и, прищурившись, смотрел на двух вымокших гостей.

– А откуда мне знать, что вы не какие-нибудь террористы, пытающиеся вовлечь меня в свою безумную затею? – осведомился он.

– Поверь мне на слово, – ответила Натали. – Барент и его группа захватили моего друга Сола, и я хочу вызволить его.

Микс почесал седую щетину.

– Кстати, по дороге сюда никто из вас двоих не заметил, что там льет как из ведра и условия просто штормовые?

– Да, – кивнул Джексон, – мы заметили.

– И вы по-прежнему хотите оплатить полет на самолете?

– Хотим, – сказала Натали.

– Не знаю, каковы расценки для такой экскурсии, – бросил Микс, открывая банку с пивом.

Натали достала из-под свитера толстый конверт и положила его на кухонный стол. Микс заглянул внутрь, кивнул и отхлебнул пива.

– Здесь двадцать одна тысяча триста семьдесят пять долларов, – сообщила она.

Микс почесал в затылке.

– Ограбила банк для такого дела, а? – ухмыльнулся он и сделал еще один большой глоток. – Хотя какого черта! Отличная ночка для полета. Подождите здесь, пока я переоденусь. Наливайте себе пиво, если у вас в КГБ это не запрещено.

Дождь лил не переставая, скрывая из виду маленький ангар, освещенный прожекторами.

– Я тоже лечу, – сказал Джексон.

– Нет. – Натали, поглощенная своими мыслями, покачала головой.

– Черта с два! – прорычал Джексон и поднял тяжелую черную сумку, захваченную им из машины. – У меня плазма, морфий, бинты… полная аптечка. Что будет, если ты найдешь его, а человеку нужен врач? Ты подумала об этом? Или ты хочешь, чтобы он умер от потери крови на обратном пути?

– Хорошо, – согласилась Натали.

– Готов! – крикнул Микс из ангара. На нем была синяя кепка с вышитой белыми нитками надписью «Киты Иокогамы», древняя кожаная куртка, джинсы и зеленые кроссовки. На ремне висела кобура, из которой выглядывала инкрустированная рукоять «смита-и-вессона» тридцать восьмого калибра. – Только два требования! – заявил он. – Первое: если я говорю, что сесть невозможно, значит, это действительно так. Тогда я оставляю себе треть ваших денег. И второе: больше не вытаскивайте свой злосчастный «кольт», если не собираетесь им пользоваться. Советую вообще не решать со мной вопросы таким образом, не то придется вам плыть всю дорогу назад, понятно? Джексон и Натали согласно кивнули.

Натали однажды каталась с отцом на «американских горках», и у нее хватило ума больше никогда этого не делать. Но их полет оказался в тысячу раз хуже.

Маленькая кабина «сессны» запотела, по ветровому стеклу струился настоящий водопад. Натали не могла даже точно сказать, когда они взлетели, разве что скачки и прыжки стали резче, а заносы – круче. Лицо Микса, освещенное снизу красноватыми огоньками приборной доски, приобрело одновременно какие-то оттенки дьявольщины и слабоумия. Натали не сомневалась, что ее лицо выглядит не лучше от ужаса, который она испытывала. Джексон время от времени ругался, когда его подбрасывало вверх, а потом опять наступала тишина, если не считать воя ветра, грохота дождя, скрежета измученных механизмов, раскатов грома и жалостного тарахтения двигателя.

– Пока неплохо, – заметил Микс – Подняться над этой стихией нам не удастся, но мы оставим ее позади, когда доберемся до Сапело. Все идет как надо. – Он повернулся к Джексону и осведомился: – Вьетнам?

– Да.

– Морская пехота?

– Врач из сто первого.

– Когда демобилизовался?

– Не демобилизовался. Нас с двумя братишками выперли, когда малыш Кит Карсон из ракетных войск подорвался на собственной мине после того, как мы накурились.

– А те двое?

– Прибыли домой в полиэтиленовых мешках. А мне дали еще одну ленточку, как раз вовремя, чтобы я успел проголосовать за Никсона.

– И ты проголосовал?

– Черта с два, – засмеялся Джексон.

– Да, я тоже не припомню, чтобы получал что-нибудь стоящее от политиков, – отозвался Микс.

Салон «сессны» внезапно осветило вспышкой молнии, словно прорезавшей крыло самолета. В то же мгновение порыв шквального ветра попытался перевернуть их, и они начали падать, пролетев едва ли не вертикально вниз футов двести, как сорвавшийся с троса лифт. Микс поправил что-то у себя над головой и постучал по прибору, в котором метался черно-белый шарик.

– Еще час двадцать, – зевнул он. – Мистер Джексон, там где-то у ваших ног стоит большой термос. И, кажется, есть кое-что закусить. Почему бы нам не выпить кофе? Не хочу выглядеть негостеприимным. Мисс Престон, что я могу вам предложить? Полет в первом классе предполагает высокий уровень обслуживания пассажиров.

– Нет, спасибо. – Натали отвернулась к иллюминатору. Внизу блеснула молния, осветив обрывки черных туч, похожих на лохмотья какой-нибудь ведьмы. – Пока ничего не хочется, – добавила она и попыталась закрыть глаза.

Глава 69

Остров Долменн

Вторник, 16 июня 1981 г.

Сол сбросил скорость, и катер, проплыв еще немного, мягко коснулся пристани. В конце пирса мигнул зеленый огонь, посылая незаметный сигнал в пустую Атлантику. Сол закрепил катер, выбросил на пристань сумку и вылез сам, встав сначала на одно колено и держа М-16 наготове. Пирс и пляж были пусты. На дороге, идущей вдоль берега к югу, стояли неприкрытые карты для гольфа. Никаких других катеров у причала не было.

Он перекинул сумку через плечо и осторожно двинулся к дубовой аллее. Даже если Барент отправил большинство охранников на его поиски, он не мог поверить, что тот оставил незащищенными подходы к особняку. В любой момент ожидая выстрелов, Сол углубился в темноту под навес деревьев. Вокруг было тихо, если не считать слабого шелеста листьев при порывах легкого бриза с океана. Вдали виднелись огни особняка. Главной задачей Сола было сейчас попасть туда живым.

Он вспомнил рассказ пилота Микса о том, как освещалась дубовая аллея, когда на остров приезжали главы государств и высокопоставленные лица. Сегодня ночью здесь царила темнота. Прошло примерно полчаса, пока он, осторожно передвигаясь от дерева к дереву, преодолел половину пути, а охранников все не было видно. Внезапно Сола пронзила мысль, от которой его охватил еще больший ужас, чем страх перед смертью: что, если Барент и Вилли уже отбыли?

Это было вполне возможно. Барент не из тех, кто готов рисковать собой. Сол рассчитывал использовать в качестве оружия самоуверенность миллионера – каждый, кто встречался с ним, включая Сола, обрабатывался таким образом, что лишался возможности причинить ему какой-либо вред. Но что, если вмешательство Вилли в Филадельфии или неожиданный побег Сола все изменили? Забыв об опасности, он сунул винтовку под мышку и помчался по дубовой аллее.

Он пробежал всего двести ярдов, затем резко остановился, опустился на колено и поднял ствол винтовки. Под невысоким деревом лицом вниз лежало чье-то тело. Пытаясь восстановить дыхание, Сол вгляделся в темноту, в который раз пожалев, что лишился очков. Убедившись, что вокруг все спокойно, он снял с плеча сумку и подошел ближе.

Это была женщина, к тому же частично одетая. Ее спину прикрывала разорванная окровавленная рубашка, спутанные волосы падали на повернутое в сторону лицо, пальцами разведенных рук она будто царапала землю, правая нога была согнута. Вероятно, она бежала в тот момент, когда подверглась нападению. Еще раз оглядевшись, он осторожно прикоснулся к ее шее, чтобы нащупать пульс.

И тут женщина резко повернула голову. Прежде чем она успела вцепиться зубами в его левую руку, Сол увидел разинутый рот и безумные, широко раскрытые глаза мисс Сьюэлл. Она издала звериный рык. Лицо Сола исказилось судорогой, но когда он поднял М-16, чтобы ударить женщину прикладом, с дерева на него прыгнул Дженсен Лугар.

Сол закричал и выпустил автоматную очередь, пытаясь направить огонь на огромного негра, но пули лишь прошили ветви и листву у него над головой. Лугар рассмеялся и выбил винтовку из руки Сола таким сильным ударом, что та отлетела футов на двадцать. Сол попробовал сопротивляться, одновременно стараясь высвободить свою кисть из бульдожьей хватки женщины. Правую руку он завел назад, надеясь нащупать лицо и глаза негра.

Лугар снова рассмеялся и приподнял тело психиатра над землей. Сол услышал, как трещит на левой руке сдираемая кожа. Затем негр развернулся и отшвырнул его в сторону. Сол больно ударился раненой ногой, перекатился на плечо, которое уже горело как в огне, и пополз к сумке, где остались «кольт» и «узи». Глянув через плечо, он увидел готовое к прыжку обнаженное тело Дженсена Лугара, поблескивавшее от пота и крови, и мисс Сьюэлл, стоявшую на четвереньках, со спутанными волосами, падавшими ей на глаза. В зубах у нее болтался кусок вырванной из руки Сола плоти, по подбородку стекала кровь.

До сумки оставалось уже три фута, когда Лугар бесшумно подскочил и сильно ударил Сола босой ногой под ребра. Он четырежды перевернулся, чувствуя, как из него выходит воздух, а вместе с ним и силы, попытался подняться на колени, но в глазах уже начало темнеть.

Негр еще раз пнул Сола ногой, отшвырнул подальше его сумку и схватил психиатра за волосы. Приблизившись вплотную, он встряхнул обмякшее тело и произнес по-немецки:

– Очнись, моя пешка. Пора нам поиграть.

Прожектора большого зала освещали восемь рядов черно-белых квадратов. Тони Хэрод взирал на эту немыслимую шахматную доску, идущую в обоих направлениях на тридцать два фута. В тени переговаривались охранники Барента, от стола с электронной аппаратурой доносились какие-то приглушенные звуки, но на освещенном участке находились лишь члены Клуба Островитян и их помощники.

– Пока эта партия очень интересная, – усмехнулся Барент. – Хотя было несколько моментов, когда я не сомневался, что ее исходом может стать только ничья.

– Да, – согласился Вилли. Под белым пиджаком на нем была белая шелковая водолазка, что придавало немцу вид пастора, только на пленке в негативе. Его редеющие волосы блестели в свете софитов, подчеркивавшем румянец на щеках и скулах. – Я всегда предпочитал испанскую защиту. Сейчас она вышла из моды, но я по-прежнему считаю ее эффективной, если использовать правильные вариации.

– До двадцать девятого хода игра носила чисто позиционный характер, – заметил Барент. – Мистер Борден предложил мне свою королевскую пешку, и я взял ее.

– Пешку с секретом. – Вилли, нахмурившись, смотрел на «доску».

Барент улыбнулся.

– Возможно, для менее профессионального игрока этот ход оказался бы фатальным. Но когда обмен закончился, я сохранил пять пешек против трех мистера Бордена, – пояснил Барент всем присутствующим.

– И слона, – добавил Вилли, бросив взгляд на Джимми Уэйна Саттера, стоявшего у стойки бара.

– И слона, – кивнул Барент. – Но в эндшпиле две пешки зачастую побеждают одинокого слона.

– И кто же выигрывает? – заплетающимся языком спросил Кеплер. Он уже был пьян.

Барент потер щеку.

– Все не так просто, Джозеф. В настоящий момент черные, – а я играю ими, – обладают явно выраженным преимуществом. Но в эндшпиле все меняется очень быстро.

Вилли вышел на «доску».

– Может, вы хотите поменяться сторонами, герр Барент?

– Нет. – Миллионер негромко рассмеялся.

– Тогда давайте продолжим. – Вилли победоносно оглядел стоящих на границе света и тени.

Свенсон подошел к Баренту и снова что-то прошептал ему на ухо.

– Секундочку. – Хозяин повернулся к Вилли. – А что вы теперь намереваетесь делать?

– Впустите их, – велел немец.

– С чего бы это? – рассердился Барент. – Это ваши люди.

– Вот именно, – подтвердил Вилли. – Совершенно очевидно, что мой негр безоружен, а еврея я вернул обратно, чтобы он выполнил здесь свое предназначение.

– Час назад вы утверждали, что мы должны убить его, – возразил Барент.

Старик пожал плечами:

– Вы по-прежнему можете это сделать, если хотите, герр Барент. Он и так уже почти труп. Но меня тешит мысль о том, что он проделал такой сложный путь для исполнения своего долга.

– Вы продолжаете утверждать, что он прибыл на остров самостоятельно? – ухмыльнулся Кеплер.

– Я ничего не утверждаю, – ответил Вилли. – Просто прошу разрешения использовать его в Игре. Мне это будет приятно. – И он с улыбкой взглянул на Барента. – К тому же, герр Барент, вы прекрасно знаете, что еврей был обработан вами. Вы можете не опасаться его, даже если у него окажется оружие.

– Тогда зачем он сюда явился? – не унимался Барент.

Вилли рассмеялся:

– Чтобы убить меня. Ну, решайтесь. Я хочу продолжить Игру.

– А как насчет женщины?

– Она была моей ферзевой пешкой, – ответил Вилли. – И я готов отдать ее вам.

– Ферзевой пешкой, – повторил Барент. – А разве ваша королева все еще в игре?

– Нет, моя королева уже покинула поле. Впрочем, вы сами можете спросить об этом пешку, когда она прибудет.

Барент щелкнул пальцами, и вперед вышло с полдюжины охранников с оружием в руках.

– Приведите их сюда, – распорядился он. – Если они сделают хоть одно подозрительное движение, стреляйте без предупреждения. Скажите Дональду, что, возможно, я отправлюсь на «Антуанетту» раньше, чем собирался. Верните патруль и удвойте охрану к югу от зоны безопасности.

Тони Хэрода мало волновало происходящее. Насколько он понимал, у него нет способа выбраться с этого чертового острова. Вертолет Барента, готовый к взлету, ожидал за дверью, у Вилли на посадочной полосе стоял «лир», даже у Саттера был свой самолет; они же с Марией Чен не имели никаких шансов. В сопровождении охранников в зал вошли Дженсен Лугар и двое суррогатов, которых Хэрод получил в Саванне. Черное мускулистое тело негра предстало во всей красе. На женщине была разорванная рубашка, видимо, снятая с одного из охранников. Перепачканное грязью и кровью лицо производило жуткое впечатление, но больше всего Хэрода поразили ее глаза – безумные, с невероятно расширенными зрачками. Она дико озиралась по сторонам из-под нависших спутанных волос. Но если вид женщины пугал, то человек по фамилии Ласки, которого Хэрод привез на остров, был попросту ужасен. Лугар поддерживал еврея в стоячем положении, когда они остановились в десяти шагах от Барента. Бывший суррогат Хэрода истекал кровью – она сочилась по его лицу, насквозь пропитала левую штанину комбинезона, лилась по спине. Одна рука выглядела так, словно ее пропустили через мясорубку, и кровь с нее капала на белый квадрат под ногами. Но что-то в его взгляде свидетельствовало о дерзости и отваге.

Хэрод ничего не мог понять. Совершенно очевидно, что оба суррогата – мужчина и женщина были знакомы Вилли, он даже признал, что один из них когда-то являлся его пешкой, однако Барент, похоже, продолжал считать, что оба несчастных пленника явились на остров по собственной воле. Вилли упомянул, что еврей подвергся обработке со стороны Барента, но миллионер явно не имел никакого отношения к его проникновению на остров. Похоже, он продолжал относиться к нему как к независимому лицу. А диалог с женщиной выглядел еще более загадочным. Хэрод пребывал в полной растерянности.

– Добрый вечер, доктор Ласки, – мягко обратился Барент к истекающему кровью человеку. – Сожалею, что не узнал вас сразу.

Тот ничего не ответил. Взгляд его метнулся к креслу, где восседал Вилли, и больше уже не отрывался от немца, даже когда Лугар с силой повернул его голову к Баренту.

– Это ваш самолет приземлился на северном берегу несколько недель назад? – осведомился Барент.

– Да, – ответил психиатр, не сводя глаз с Бордена.

– Умелая организация, – одобрил Барент. – Мне жаль, что ваша операция сорвалась. Вы признаете, что явились сюда с целью убить нас?

– Не всех, – сказал Ласки, – только его. – Он не стал указывать на Бордена, да в этом и не было необходимости.

– Ясно, – кивнул Барент, потирая щеку. – Ну что ж, доктор Ласки, вы по-прежнему намереваетесь убить нашего гостя?

– Да.

– Вас это не волнует, герр Борден? – осведомился миллионер.

Вилли расплылся в улыбке.

И тогда Барент сделал нечто невероятное. Он встал с кресла, в котором сидел с момента появления трех суррогатов, подошел к женщине, взял ее грязную руку и нежно поцеловал.

– Герр Борден поставил меня в известность, что я имею честь обращаться к мисс Фуллер, – промолвил он слащавым голосом. – Это так?

Женщина откинула волосы со лба и жеманно улыбнулась.

– Да, – ответила она с тягучим южным выговором. На ее зубах тоже виднелись следы засохшей крови.

– Это огромное удовольствие для меня, мисс Фуллер, – промолвил Барент, продолжая держать ее за руку. – Невозможность встретиться с вами раньше очень огорчала меня. Но не скажете ли вы, что привело вас на мой островок?

– Чистое любопытство, – ответило привидение с расширенными зрачками. Она переступила с ноги на ногу, и Хэрод заметил в разрезе рубашки треугольник темных волос на лобке.

Барент, все еще улыбаясь, продолжал перебирать пальцы женщины.

– Понимаю, – ответил он. – Но вам совершенно незачем было являться инкогнито, мисс Фуллер. Ваше личное присутствие на острове всегда желанно для нас, и я уверен, что… э-э… в гостевом крыле особняка вы будете чувствовать себя удобно.

– Благодарю вас, сэр, – улыбнулась суррогатка. – Я временно не могу воспользоваться вашим приглашением, но, когда состояние моего здоровья улучшится, непременно сделаю это.

– Отлично. – Барент поклонился, отпустил ее руку и уселся в свое кресло. Охранники слегка расслабились и опустили стволы автоматов. – Мы как раз собирались закончить нашу шахматную партию, – продолжил Барент. – Новые гости должны присоединиться к нам. Мисс Фуллер, не окажете ли вы мне честь и не позволите ли вашей суррогатке играть на моей стороне? Уверяю вас, что она не подвергнется никакой опасности.

Женщина одернула подол рубашки и попыталась кое-как пригладить волосы.

– Это вы мне окажете честь, сэр, – ответила она.

– Замечательно! – воскликнул Барент. – Герр Борден, как я понимаю, вы собираетесь воспользоваться двумя своими фигурами?

– Да, – подтвердил Вилли. – Моя старая пешка принесет мне удачу.

– Итак, вернемся к тридцать шестому ходу? Старик кивнул.

– Предыдущим ходом я взял вашего слона, – напомнил он. – Вы передвинули короля к центру.

– Ах, как прозрачна моя стратегия для такого блестящего гроссмейстера! – притворно вздохнул Барент.

– Вы правы. – Вилли горделиво кивнул. – Ну что ж, начнем.

Когда самолет вырвался из грозовых туч где-то к востоку от острова Сапело, Натали вздохнула с облегчением. Штормовой ветер продолжал крутить «сессну», океан внизу по-прежнему вскипал белыми барашками волн, но подъемы и провалы стали более плавными.

– Осталось минут сорок пять. – Микс вытер рукой мокрое лицо. – Из-за встречного ветра время полета увеличилось почти на полчаса.

– Ты действительно считаешь, что они дадут нам приземлиться? – наклонившись к Натали, тихо спросил Джексон.

Девушка прижалась щекой к иллюминатору:

– Если старуха сделает то, что обещала, возможно, и дадут.

У Джексона вырвался смешок:

– А ты полагаешь, она сделает?

– Не знаю. Главное – вытащить оттуда Сола. По-моему, мы сделали все возможное, чтобы убедить Мелани: действовать по плану – в ее же интересах.

– Да, но ведь она сумасшедшая, – возразил Джексон. – А сумасшедшие не всегда действуют в собственных интересах.

Натали улыбнулась:

– Думаю, это отчасти объясняет, почему мы здесь находимся.

Джексон ласково тронул ее за плечо:

– А ты подумала, что будешь делать, если они убьют Сола?

Натали вздрогнула и стиснула зубы.

– Мы заберем его тело… А потом я вернусь и убью эту тварь в Чарлстоне.

Джексон вздохнул, откинулся на спинку сиденья, и уже через минуту послышалось его сонное дыхание. Натали смотрела на океан, пока не стало больно глазам, потом повернулась к пилоту. На лице Микса застыло странное выражение. Встретившись с ней взглядом, он поправил свою кепку и вновь занялся приборами.

Раненый, истекающий кровью, с трудом держась на ногах и усилием воли сохраняя уплывающее сознание, Сол был несказанно рад, что очутился здесь. Он неотрывно смотрел на оберста. После сорока лет поисков он, Соломон Ласки, наконец оказался в одном помещении с Вильгельмом фон Борхертом.

Положение было не из лучших. Сол разыграл все как по нотам, он даже позволил Лугару справиться с собой, хотя реально имел возможность вовремя добраться до оружия, позволил лишь потому, что лелеял слабую надежду встретиться с оберстом. Именно этот сценарий он обсуждал с Натали несколько месяцев назад, когда они пили кофе в благоухавших апельсинами израильских сумерках, но обстоятельства сложились иначе. Он мог оказать сопротивление нацистскому убийце только в том случае, если тот попробует воздействовать на его психику. Сейчас же здесь присутствовали все мутанты – Барент, Саттер, некто по имени Кеплер, даже Хэрод и суррогатка Мелани Фуллер, и Сол опасался, что кто-нибудь из них завладеет его сознанием, лишив единственной возможности удивить оберста. К тому же в сценарии, который он рисовал Натали, встреча со стариком всегда происходила один на один, и Сол оказывался физически сильнее. Теперь же он прилагал все усилия для того, чтобы только не упасть, его кровоточащая левая рука безвольно повисла, под лопаткой засела пуля, оберст же выглядел бодрым и отдохнувшим в окружении по меньшей мере двух идеально обработанных пешек и еще полдюжины охранников, которых он мог призвать одним усилием воли. К тому же Сол не сомневался, что люди Барента не дадут ему сделать и трех шагов.

И тем не менее он был счастлив. Не было на свете такого места, где бы он хотел оказаться больше, чем здесь. Сол тряхнул головой, чтобы сосредоточиться на происходящем. Барент и оберст занимались расстановкой одушевленных фигур. Второй раз в течение этой бесконечной ночи у Сола начались галлюцинации. Все поплыло у него перед глазами, будто отражаясь в покрытой рябью водной глади, и он отчетливо увидел лес и камни польской крепости, где солдаты зондеркоманды в серых униформах развлекались под вековыми шпалерами, а в кресле сидел старик с генеральскими погонами, похожий на высохшую куколку какого-то насекомого. Тени, отбрасываемые факелами, плясали по камням и изразцам, падая на бритые головы тридцати двух еврейских заключенных, безвольно стоявших между двумя немецкими офицерами. Юный оберст убрал со лба прядь белокурых волос, оперся локтем о колено и улыбнулся Солу.

– Добро пожаловать, юде, – произнес он.

– Начнем, – скомандовал Барент. – Джозеф, встаньте на третью клетку королевского слона.

Кеплер отшатнулся с выражением ужаса на лице.

– Вы, наверное, шутите? – Он попятился, налетел на стол и опрокинул стоявшие на нем фужеры.

– Отнюдь, – ответил Барент. – И поскорей, пожалуйста, Джозеф. Мы с герром Борденом хотим уладить все прежде, чем станет слишком поздно.

– Пошли вы к черту! – заорал Кеплер и с такой силой сжал кулаки, что у него на шее выступили жилы. – Я не позволю использовать себя, как какого-нибудь долбаного суррогата, пока вы там… – Голос его оборвался, словно иголка проигрывателя съехала с испорченной пластинки. Он еще секунду шевелил губами, но не мог издать ни единого звука. Лицо его побагровело, затем сделалось синим, и он рухнул на пол. Руки изогнулись назад, словно их зверски заломил кто-то невидимый, щиколотки прижались друг к другу, будто связанные, и он задергался, как в припадке, скачками продвигаясь вперед. При каждом рывке его грудь и подбородок с размаху ударялись об пол. Таким образом Джозеф Кеплер, оставляя на белых квадратах кровавые следы от разбитого подбородка, проделал весь путь до указанной позиции. Наконец Барент ослабил контроль, и по телу Кеплера пробежала судорога облегчения.

– Встаньте, пожалуйста, Джозеф, – тихо произнес он. – Мы хотим начать игру.

Кеплер в ужасе посмотрел на миллионера и, не говоря ни слова, встал. Его дорогие итальянские брюки пропитались мочой и кровью.

– Вы собираетесь всех нас использовать подобным образом, брат Кристиан? – осведомился Джимми Уэйн Саттер. Евангелист топтался на краю импровизированной шахматной доски, его седые волосы поблескивали в лучах прожекторов.

– Я не вижу в этом никакой необходимости, Джеймс, – улыбнулся Барент. – Если, конечно, никто не будет препятствовать завершению нашей партии. А вы, герр Борден?

– Да, – согласился Вилли. – Джимми, ты, как мой слон и единственная оставшаяся у меня фигура, не считая короля и пешек, займешь свое место рядом с пустой клеткой ферзя.

саттер поднял голову, на лбу у него выступили капельки пота.

– А у меня есть выбор? – спросил он. Его театральный голос звучал хрипло и надтреснуто.

– Нет, – резко ответил Вилли. – Ты должен играть. саттер повернулся к Баренту.

– Я имею в виду, на чьей стороне играть? – пояснил он.

Миллионер приподнял бровь:

– Ты долго и верно служил мистеру Бордену. Неужели ты теперь переметнешься на другую сторону, Джеймс?

– Верующий в Сына да имеет жизнь вечную, – пробормотал саттер. – А не верующий в Сына не увидит жизни. Иоанн, глава третья, стих тридцать шестой.

Барент усмехнулся и потер подбородок:

– Герр Борден, похоже, ваш слон собирается дезертировать. Вы не возражаете, если он закончит игру на стороне черных?

На лице Вилли появилось обиженное выражение.

– Забирайте его к черту! – воскликнул он. – Мне не нужны жирные педерасты.

– Ну что ж, Джеймс, – обратился Барент к вспотевшему евангелисту, – ты будешь левой рукой короля. – И он указал на белую клетку перед черной королевской пешкой, которая начинала игру.

саттер занял место на «доске» рядом с Кеплером.

У Сола появилась надежда, что во время партии игроки не будут вторгаться в сознание своих пешек. Это оттягивало момент, когда оберст мог проникнуть в его мозг.

Вилли наклонился вперед в своем массивном кресле и тихо рассмеялся:

– Ну, если мне отказано в моем главном союзнике, тогда я с удовольствием повышу в звании свою старую пешку и произведу ее в слоны. Пешка, ты понимаешь? Иди сюда, еврей, и получи свою митру и посох. Сол поспешно, пока его не подтолкнули, пересек освещенное пространство поля и встал на черный квадрат в первом ряду. Теперь его отделяло от оберста всего восемь футов, но между ними находились Лугар и Рэйнольдс, к тому же охранники Барента не спускали с него глаз. Он уже по-настоящему страдал от боли – левая нога занемела и ныла, плечо горело, но Сол старался не показывать этого.

– Как в старые добрые времена, да, пешка? – спросил оберст по-немецки. – Прошу прощения, я имел в виду – герр слон, – и он рассмеялся. – Теперь у меня остались еще три пешки. Дженсен, пожалуйста, на КЗ. Тони – на QR3. Том будет ферзевой пешкой на N5.

Сол смотрел, как Лугар и Рэйнольдс занимают свои места. Хэрод продолжал стоять.

– Я не знаю, что такое QR3, – произнес он. Вилли нетерпеливо оглянулся.

– Вторая клетка перед моей ферзевой ладьей! – прорычал он. – Быстрее!

Хэрод заморгал и направился к черной клетке в левой части доски.

– Теперь ваша очередь расставлять фигуры, – обратился старик к Баренту.

Тот кивнул:

– Мистер Свенсон, если вы не возражаете, встаньте рядом с мистером Кеплером, пожалуйста.

Усатый охранник оглянулся, положил на пол свой автомат и занял место левее и чуть позади Кеплера. Сол понял, что он стал пешкой королевского коня, которая еще не совершала ходов и стояла на исходной позиции.

– Мисс Фуллер, – продолжил Барент, – не позволите ли вы вашей замечательной суррогатке проследовать на место пешки ферзевой ладьи?

Женщина, которую когда-то звали Констанцией Сьюэлл, с готовностью вышла вперед и встала через четыре пустые клетки перед Хэродом.

– Спасибо, мисс Фуллер, – поблагодарил Барент. – Мисс Чен, пожалуйста, рядом с мисс Сьюэлл.

– Нет! – закричал Хэрод, когда Мария Чен сделала шаг вперед. – Она не играет!

– Нет, играет, – возразил Вилли. – Она внесет определенное изящество в нашу игру, не правда ли?

– Нет! – снова крикнул Хэрод, поворачиваясь к старику. – Она не имеет к этому никакого отношения.

Вилли, улыбаясь, посмотрел на Барента:

– Как трогательно. Предлагаю позволить Тони поменяться местами с его секретаршей, если положение ее пешки станет… э-э… угрожающим. Вас это устроит, герр Барент?

– Вполне, – подтвердил тот. – Они могут поменяться местами в любой момент, когда пожелает Тони, главное, чтобы это не нарушало течения игры. Давайте же приступим. Нам все еще надо расставить своих королей. – И Барент окинул взглядом оставшуюся группу помощников и охранников.

– Нет! – Борден встал и вышел на поле. – Королями будем мы, герр Барент.

– Что вы такое говорите, Вилли? – устало спросил миллионер.

Немец развел руками.

– Это очень важная партия, – пояснил он. – Мы должны показать своим друзьям и коллегам, что поддерживаем их. – И он занял место справа через клетку от Дженсена Лугара. – Кроме того, герр Барент, – добавил он, – короля нельзя съесть.

Барент покачал головой, но встал и прошел к клетке Q3, рядом с преподобным Джимми Уэйном Саттером.

Тот посмотрел на него пустыми глазами и произнес:

– И сказал Бог Ною: конец пришел всякой плоти, ибо она наполнила землю злодеяниями. И теперь Я сотру их с земли…

– Заткнись, старый педик! – крикнул Тони Хэрод.

– Тихо! – приказал Барент.

В краткое мгновение последовавшей тишины Сол попытался представить себе ту позицию на доске, как она выглядела после тридцать пятого хода.

Обладая довольно скромными познаниями в шахматах, предсказать ход развития эндшпиля ему было сложно. Он знал, что предстоит схватка между гроссмейстерами высокого класса, что Барент имеет значительное преимущество в сложившейся ситуации и почти не сомневается в победе. Сол не понимал, как белые фигуры могут претендовать на нечто большее, чем ничья, даже при самом удачном раскладе, но он слышал слова оберста, что ничья будет означать победу Барента.

Одно Сол знал наверняка: оставшись единственной значительной фигурой среди трех пешек, слон будет использоваться весьма активно, даже невзирая на риск. Он закрыл глаза и попытался справиться с внезапно накатившей волной боли и слабости.

– Итак, герр Борден, – произнес Барент. – Ваш ход.

Глава 70

Мелани

В этот безумный вечер мы с Вилли предались воспоминаниям о нашей любви. После стольких лет. Конечно, мы сделали это с помощью наших пешек, до того как прибыть в особняк. Предложи он подобное или даже намекни, я дала бы ему пощечину, но его суррогат в образе негра-великана решил обойтись без вступлений. Дженсен Лугар просто схватил мисс Сьюэлл за плечи, швырнул ее на мягкую траву под деревом и грубо сделал свое дело. С нами. Со мной.

Тяжелое тело негра еще лежало на мисс Сьюэлл, а я невольно вспоминала наши перешептывания с Ниной, когда мы забирались с ней в одну постель. Нина, затаив дыхание, рассказывала мне, вероятно, подслушанные истории об огромных анатомических размерах и невероятной потенции цветных. Соблазненная Вилли, все еще прижатая к холодной земле тяжелым телом Дженсена Лугара, я решила переключить внимание с мисс Сьюэлл на Джастина. Пока я пребывала в легком тумане воспоминаний, негритянка заявила, что она вовсе не от Нины. Но я-то понимала, что она врет. Мне не терпелось сообщить Нине, как она тогда оказалась права насчет цветных.

Для меня это было отнюдь не обыденностью. Если не считать моего неожиданного и довольно призрачного знакомства с физической стороной любви в филадельфийском госпитале через мисс Сьюэлл, я об этом не знала ровным счетом ничего. Хотя буйное проявление страсти пешки Вилли с трудом можно было назвать любовью. Скорее это напоминало лихорадочные судороги сиамца моей тети, когда он вцеплялся в несчастную кошку, страдавшую течкой вовсе не по своей вине. А у мисс Сьюэлл, похоже, была постоянная течка, ибо она отвечала на грубые мимолетные приставания негра с такой похотливостью, какую ни одна юная особа в мое время не могла бы себе позволить.

Но как бы там ни было, дальнейшее переживание этого опыта было неожиданно прервано негром, который вдруг выпрямился и уставился в темноту, раздувая ноздри.

– Приближается моя пешка, – произнес он по-немецки и вжал мое лицо в землю. – Не двигайся. – С этими словами он вскарабкался на нижние сучья дуба, как огромная черная обезьяна.

Последовавшая глупая потасовка, абсолютно бессмысленная на мой взгляд, закончилась тем, что Дженсен Лугар поднял предполагаемого суррогата Нины по имени Сол и потащил его в особняк. После того как Нинин бедняга был сломлен, но нас еще не окружили охранники, наступило несколько чарующих мгновений, когда все фонари, прожектора и подсветка на деревьях вдруг вспыхнули, словно мы вошли в сказочное царство или приближались к Диснейленду по какому-то тайному заколдованному тоннелю.

Уход Нининой негритянки из моего дома в Чарлстоне и последовавшие за этим глупости отвлекли меня ненадолго, но к тому времени, когда Калли внес в гостиную бесчувственное тело Говарда и труп цветного самозванца, я уже была готова целиком отдаться своей встрече с К. Арнольдом Барентом.

Мистер Барент до кончиков ногтей был настоящим джентльменом и приветствовал мисс Сьюэлл со всем уважением, которого она заслуживала как моя представительница. Я сразу поняла, что за жалкой внешностью моей пешки он видит облик моей зрелой красоты. Лежа в своей постели в Чарлстоне в зеленом сиянии аппаратуры доктора Хартмана, я знала, что обаяние моей женственности в точности передается через грубый облик мисс Сьюэлл и достигает утонченных чувств К. Арнольда Барента.

Он пригласил меня играть в шахматы, и я приняла приглашение. Признаюсь, до сего момента я не испытывала к шахматам ни малейшего интереса. Мне всегда было скучно наблюдать за этой игрой, хотя Чарлз и Роджер Харрисон играли в нее постоянно. Но я так и не удосужилась выучить названия фигур или запомнить, как они ходят. Гораздо больше мне нравились оживленные игры в шашки, за которыми мы с мамашей Бут проводили дождливые вечера моего детства.

Между началом этой глупой партии и последовавшим затем разочарованием в мистере Баренте прошло некоторое время. Мне поневоле приходилось отвлекаться, чтобы послать Капли и остальных наверх и заставить их заняться приготовлениями к возможному возвращению Нининой негритянки. Несмотря на препятствия, я решила, что настало время осуществить план, составленный мною несколькими неделями раньше. Я все же продолжала поддерживать контакт с человеком, за которым наблюдала много недель во время прогулок Джастина и Нининой девицы по набережной. К этому моменту я уже решила не использовать его так, как было задумано, но поддержание с ним связи стало для меня своего рода вызовом, ведь он занимал важную позицию и пользовался сложной технической лексикой.

Позже я была более чем довольна, что потрудилась поддерживать эту связь, хотя сейчас она казалась мне лишь ненужной помехой.

Тем временем бестолковая шахматная партия между Вилли и хозяином особняка продолжалась, представляя собой какую-то сюрреалистическую картину, изъятую из оригинала «Алисы в Стране чудес». Вилли метался взад и вперед, как Сумасшедший Шляпник. Я позволила передвигать мисс Сьюэлл, полагаясь на обещание мистера Барента не ставить ее в опасное положение. Остальные жалкие пешки и фигуры ходили туда-сюда, съедали друг друга, погибали своими смертями и убирались с доски.

Пока мистер Барент не разочаровал меня, я обращала мало внимания на их мальчишеские игры. Мне нужно было завершить свое состязание с Ниной. Я знала, что ее негритянка вернется до наступления рассвета, и, несмотря на усталость, спешила все подготовить к ее возвращению.

Глава 71

Остров Долменн

Вторник, 16 июня 1981 г.

Хэрод отчаянно пытался что-нибудь придумать. Неприятные ситуации сами по себе были довольно отвратительны, они ставили его в глупое положение, из которого нужно было искать выход. Пока Хэроду это не удавалось.

В данный момент, насколько он понимал, Вилли и Барент вполне серьезно разыгрывали шахматную партию, ставки на выигрыш в которой были очень велики. В случае победы Вилли, – а Хэрод никогда не видел, чтобы старый негодяй проигрывал, – они с Барентом продолжат свое состязание на более высоком уровне, когда ставкой будет уничтожение городов и целых стран. Победа Барента предполагала сохранение статус-кво, но Хэрод не слишком надеялся на это, ведь он только что видел, как Барент пренебрег правилами Клуба Островитян лишь для того, чтобы разыграть эту чертову партию. Хэрод стоял на своей черной клетке, на расстоянии двух клеток от края доски и трех – от безумной шлюхи Сьюэлл, и пытался изобрести хоть что-нибудь. Он готов был стоять здесь до тех пор, пока не найдет выхода из этой дурацкой ситуации, но Вилли сделал первый ход и сказал:

– Пешка – на эр-четыре, прошу.

Хэрод начал озираться. Остальные смотрели на него во все глаза. Двадцать или тридцать охранников, стоявших в тени, производили жуткое впечатление, никто из них не издавал ни звука.

– Это относится к тебе, Тони, – мягко проронил Барент. Миллионер в своем черном костюме стоял от него в десяти футах по диагонали.

Сердце Хэрода бешено заколотилось. Он испугался, что Вилли или Барент снова попытаются использовать его.

– Эй! – крикнул он. – Я в этом ни черта не понимаю! Объясните мне, куда идти.

Вилли скрестил руки на груди.

– Я уже объяснил, – проворчал он. – Ты стоишь на клетке эр-три, Тони. Перейди на одну клетку вперед.

Хэрод поспешно шагнул на белую плитку перед собой. Теперь его отделяла одна клетка по диагонали от белокурого зомби Тома Рэйнольдса и всего две пустых – от Сьюэлл. Мария Чен безмолвно стояла на белом квадрате рядом с суррогаткой Мелани Фуллер.

– Послушай, у тебя три пешки! – крикнул Хэрод. – Откуда мне знать, что ты имеешь в виду меня? – Для того чтобы увидеть Вилли, ему пришлось изогнуться и заглянуть за черную тушу Дженсена Лугара.

– Сколько у меня ладейных пешек, Тони? – раздраженно бросил немец. – А теперь заткнись и не мешай.

Хэрод отвернулся и плюнул в тень, пытаясь остановить внезапную дрожь в правой ноге.

Барент ответил тут же, полностью изменив представления Хэрода о долгих минутах или даже часах размышлений игроков над очередным ходом.

– Король на ферзь-четыре, – промолвил он с ироничной улыбкой и сделал шаг вперед.

Этот ход показался Хэроду глупым. Теперь миллионер стоял впереди всех своих фигур и лишь через клетку по диагонали от Дженсена Лугара. Хэрод с трудом сдержал истерический хохот, когда вспомнил, что черный великан олицетворял собой белую пешку. Он закусил губу и с тоской подумал о своем доме в Голливуде и джакузи.

Вилли кивнул, словно ожидал этого хода, и сделал нетерпеливый жест рукой в сторону истекавшего кровью еврея.

– Слон – ладья-три.

Бывший суррогат по имени Сол прохромал три клетки по диагонали и остановился на том месте, где только что стоял Хэрод. Вблизи он выглядел еще страшнее. Комбинезон его целиком пропитался кровью и потом. Близоруко прищурившись, еврей кинул на Хэрода измученный настороженный взгляд. Тони не сомневался, что именно он накачал его наркотиками и допрашивал в Калифорнии. Ему было глубоко наплевать, что с ним будет дальше, он надеялся лишь на то, что еврей уничтожит нескольких черных фигур перед тем, как его принесут в жертву.

Барент засунул руки в карманы, сделал шаг вправо по диагонали и остановился на белом квадрате прямо перед Лугаром.

– Король на ка-пять, – прокомментировал он. Хэрод ничего не понимал в этой идиотской игре.

В детстве он несколько раз играл в шахматы – ровно столько, чтобы знать названия фигур и уяснить, что игра ему не нравится. Прежде всего он избавлялся от своих пешек, а затем приступал к размену более крупных фигур. Его горячие противники никогда не ходили своими королями, кроме случаев рокировки – Хэрод уже не помнил, что это за штука, – или когда их начинали преследовать. И вот два гроссмейстера мирового уровня остаются почти ни с чем, кроме пешек, и мотают королей взад-вперед, как какие-нибудь извращенцы свои члены. «А пошли они…» – подумал Хэрод и перестал стараться что-либо понять.

Вилли и Барента разделяло всего шесть футов. Старик нахмурился, покусал губы и произнес:

– Bauer… entschuldigen… Bischric zum Bischof funf.[3] – Потом он посмотрел на Джимми Уэйна Саттера, стоявшего от него в десяти футах по диагонали, и перевел: – Слон на слон-пять.

Тощий еврей отер лицо и похромал по черным клеткам к Рэйнольдсу. Хэрод сосчитал плитки от края «доски» и удостоверился, что это действительно пятая по полю слона, или ряду слона, или как они там это называют. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что еврей теперь защищал позицию пешки Лугара, а по черной диагонали угрожал Сьюэлл. Но, похоже, женщина не осознавала, что ей грозит опасность. Хэрод снова посмотрел на нее, пытаясь разглядеть обнаженное тело в разрывах рубашки. Теперь, когда он восстановил в памяти основные шахматные правила, он ощущал меньшее напряжение. Пока он оставался на этом месте, ему ничто не угрожало. При прямом столкновении пешки не могли есть пешек. Справа от него, на клетку впереди стоял Рэйнольдс, защищая, так сказать, фланг Хэрода. Он снова посмотрел на Сьюэлл и решил, что, если ее как следует вымыть, она будет не так уж дурна.

– Пешка – ладья-три, – промолвил Барент и сделал учтивый жест рукой.

На какое-то мгновение Хэрод с ужасом подумал, что ему опять надо передвигаться, но потом вспомнил, что Барент был черным королем. Мисс Сьюэлл среагировала на жест миллионера и изящно переступила на белую клетку.

– Благодарю вас, дорогая, – сказал Барент.

Хэрод почувствовал, как у него снова начинает колотиться сердце. Еврей-слон больше не угрожал пешке Сьюэлл, но она находилась в одном диагональном шаге от Тома Рэйнольдса. Если Вилли не съест ее Рэйнольдсом, она уничтожит его следующим же ходом и тогда окажется по диагонали от Хэрода.

«Черт», – подумал он.

– Пешка на конь-шесть, – без промедления среагировал Вилли.

Хэрод повернул голову, пытаясь сообразить, как он может попасть туда со своего места, но Рэйнольдс пришел в движение. Белокурая пешка шагнула на черную клетку рядом с мисс Сьюэлл, оказавшись лицом к лицу с Марией Чен.

Хэрод облизнул внезапно пересохшие губы. Марии Чен пока ничего не грозило, Рэйнольдс не мог ее съесть.

«О господи, – подумал он, – а что же станет с нами, пешками, когда нас будут съедать?»

– Пешка на слон-четыре, – бесстрастно ответил Барент.

Свенсон вежливо подтолкнул Кеплера. Член Клуба Островитян заморгал и сделал шаг вперед. Барент перестал выглядеть на доске таким одиноким.

– Кажется, это сороковой ход? – заметил Вилли и сделал шаг по диагонали на черную клетку. – Король на ладья-четыре.

– Пешка – слон-пять. – Барент передвинул Кеплера еще на одну клетку.

Кеплер в своем перепачканном костюме двигался осторожно, словно в квадрате, расположенном рядом с Барентом, могла находиться западня. Заняв новую позицию, он остался стоять у самого края клетки, не сводя глаз с обнаженного негра, расположившегося в шести футах от него, на соседней черной диагонали. Лугар смотрел на Барента.

– Пешка бьет пешку, – пробормотал Вилли. Лугар сделал шаг вперед и вправо. Джозеф Кеплер закричал и повернулся, чтобы бежать.

– Нет-нет, – нахмурился Барент.

Кеплер замер в прыжке, мышцы его напряглись, ноги выпрямились. Не шевелясь, он смотрел на приближающегося негра. Лугар остановился рядом с ним на черной клетке. В глазах Кеплера застыл ужас.

– Спасибо, Джозеф, – сказал Барент. – Ты сослужил хорошую службу. – И он кивнул Вилли.

Дженсен Лугар обеими ладонями взял угловатое лицо Кеплера, стиснул его и резким движением вывернул голову. Хруст сломанной шеи эхом отдался под сводами зала. Кеплер один раз дернулся и испустил дух, снова обмочившись при падении. По жесту Барента вперед выскочили охранники и, схватив обмякшее тело, поволокли его прочь.

Лугар остался на черной клетке один, глаза его были устремлены в пустоту. Барент внимательно посмотрел на него.

Хэрод не мог поверить, что Вилли отдаст Баренту Лугара. Уже четыре года негр был любимчиком старого продюсера и, по меньшей мере, дважды в неделю делил с ним постель. Вероятно, Барент тоже сомневался в этом. Он поднял палец, и из темноты выступило с полдюжины охранников, нацелив свои «узи» на Вилли и его пешку.

– Герр Борден? – спросил Барент, поднимая бровь. – Мы можем сойтись на ничьей и вернуться к установленным состязаниям. На следующий год… кто знает?

Лицо Вилли превратилось в бесстрастную маску.

– Меня зовут герр генерал Вильгельм фон Борхерт, – ровным голосом произнес он. – Ходите.

Барент помедлил, затем кивнул своим охранникам. Хэрод ожидал шквала огня, но они лишь удостоверились, что траектории выстрелов свободны, и замерли в готовности.

– Что ж, пусть будет так. – Барент положил на плечо Лугара свою бледную руку.

Уже позднее Хэрод думал, что смог бы воспроизвести на экране то, что последовало дальше, при неограниченном бюджете, дюжине техников по гидравлике и работе с кровяными резервуарами, но ему никогда бы не удалось добиться такого звука и такого выражения на лицах окружающих. Через мгновение тело Лугара начало корчиться и дергаться, органы грудной клетки выперли наружу, грозя сломать ребра, бугры мускулов на плоском животе надулись, как крыша тента от порыва ветра. Затем все тело негра содрогнулось, будто охваченное каким-то жутким спазмом, и у Хэрода мелькнул образ расплющенной глины в руках выведенного из себя скульптора. Но страшнее всего были глаза: они закатились, так что остались видны лишь белки, которые постепенно увеличивались сначала до размеров шариков для гольфа, потом – бейсбольного мяча, надувных шаров… Лугар открыл рот, но вместо ожидаемого крика оттуда хлынула кровь. Хэрод слышал звуки, доносившиеся из утробы Лугара, – мышцы внутри рвались с таким же надрывным дребезжанием, как лопаются струны рояля, слишком туго натянутые на колки.

Барент отступил на шаг, чтобы не испачкать свой парадный костюм, белую рубашку и лакированные ботинки.

– Король берет пешку, – промолвил он, поправив шелковый галстук.

Вышедшие на поле охранники вынесли тело Лугара. Теперь Барента и немца разделяла лишь одна белая клетка. Шахматные правила запрещали кому-либо из них вставать на нее. Короли не могли вступать в противостояние.

– По-моему, мой ход, – промолвил Вилли.

– Да, герр Бор… герр генерал фон Борхерт, – ответил Барент.

Вилли кивнул, щелкнул каблуками и объявил следующий ход.

– Разве мы не должны уже прилететь? – спросила Натали Престон и, наклонившись вперед, посмотрела в залитое дождем ветровое стекло.

Дерил Микс жевал незажженную сигару, перегоняя ее из одного угла рта в другой.

– Встречный ветер сильнее, чем я думал, – ответил он. – Успокойтесь. Уже скоро. Высматривайте огни с правой стороны.

Натали откинулась назад и с трудом справилась с желанием в тридцатый раз заглянуть в сумочку и проверить «кольт».

– Я до сих пор не могу понять, что здесь делает такая малышка, как ты, – пошутил с заднего сиденья Джексон.

Натали резко обернулась:

– Послушай, я знаю, что я здесь делаю. А вот что ты делаешь здесь?

Уловив ее напряженное состояние, Джексон улыбнулся и невозмутимо ответил:

– Братство Кирпичного завода не может смириться с тем, что являются подлые люди и начинают расправляться с его членами на нашей территории. Когда-то ведь надо рассчитаться.

Натали сжала кулаки.

– Дело не только в этом, – промолвила она. – Это не просто подлые люди.

Джексон взял ее за плечи и тихонько сжал их:

– Послушай, малышка, на этой земле есть всего три сорта людей: подлые ублюдки, подлые черные ублюдки и подлые белые ублюдки. Подлые белые ублюдки хуже всего, потому что они дольше всех занимаются этим делом. – Он бросил взгляд на пилота. – Я не хотел тебя обидеть, приятель.

– А я и не обиделся, – сказал Микс, перекинув сигару в другой угол рта и ткнув пальцем в ветровое стекло. – Вон там, на горизонте, возможно, уже наш огонек. – Он сверился с указателем скорости и добавил: – Через двадцать минут… Может, через двадцать пять.

Натали снова нащупала в сумочке «кольт» тридцать второго калибра. Всякий раз, как она прикасалась к нему, он казался ей все меньше и незначительней.

Микс дернул дроссель, и «сессна» понемногу начала терять высоту.

Сквозь пелену боли и усталости Сол заставлял себя следить за игрой. Больше всего он боялся потерять сознание или по собственной невнимательности вынудить Вилли преждевременно применить свою силу. И то и другое запустило бы механизм фазы сна, а фаза быстрого сна повлекла бы за собой многое другое.

Как же ему хотелось сейчас лечь и заснуть долгим сном без всяких сновидений. Уже полгода он видел во сне одни и те же запрограммированные сюжеты, и теперь ему казалось, что если смерть – единственный вид глубокого сна, лишенный сновидений, то он готов был приветствовать ее.

Но не сейчас.

После смерти Лугара и потери единственной дружелюбной фигуры оберст – Сол отказывался производить его в генералы – воспользовался своим сорок вторым ходом и перешел в следующую клетку, передвинув белого короля на ладью-5. Похоже, его не волновало, что он оказался на чужой половине доски: две клетки отделяли его от Свенсона, три – от Сапера, и две – от самого Барента.

Только слон мог прийти сейчас на помощь старому немцу, и Сол заставил себя сосредоточиться. Если следующий ход Барента будет направлен на слона, Сол не выдержит и тут же набросится на оберста. До Вилли было почти двадцать футов, но он уповал лишь на то, что присутствие Барента помешает охранникам сразу открыть огонь. К тому же оставался еще Том Рэйнольдс, белая пешка, стоявшая на черной клетке в трех футах от Сола. Даже если никто из охранников Барента не среагирует, оберст непременно использует Рэйнольдса, чтобы схватить его.

Сорок вторым ходом Барент перевел своего короля в квадрат королевского слона-4 и встал рядом с Саттером. Теперь от оберста его отделяла всего одна пустая клетка.

– Слон на король-3, – объявил Вилли, и Сол, встряхнувшись, поспешно двинулся вперед, пока его не подогнали.

Но даже с новой позиции ему было трудно представить это скопление уставших тел со стратегической точки зрения. Он закрыл глаза и как бы воочию увидел шахматную доску, пока Барент делал ход король-5 и перемещался на соседнюю с ним клетку.

Сол понимал, что если оберст сейчас не передвинет его, то следующим ходом Барент его съест. Он заставил себя стоять на месте, вспоминая ту ночь в бараках Челмно, когда он решил, что лучше бороться и умереть, чем позволить увести себя в темноту.

– Слон на слон-два, – скомандовал старик.

Сол шагнул назад и вправо и оказался на расстоянии хода коня от Барента.

Миллионер задумался над следующим ходом, потом кинул взгляд на Вилли и улыбнулся.

– Это правда, герр генерал, что вы присутствовали при кончине Гитлера? – спросил он.

Сол широко раскрыл глаза. Это было невероятным нарушением шахматного этикета – обращаться к сопернику в ходе игры.

Но, похоже, Вилли не возражал.

– Да, я был в бункере фюрера в его последние часы, герр Барент. И что из этого?

– Ничего, – задумчиво протянул Барент. – Я просто подумал, не оттуда ли идет ваше пристрастие к «Сумеркам богов»?

Вилли захихикал:

– Фюрер был дешевым позером. Двадцать второго апреля… помню, это было через двое суток после его дня рождения… он решил отправиться на юг и возглавить военные группировки Шернера и Кессельринга, прежде чем падет Берлин. Я убедил его остаться. На следующее утро я вылетел из города на частном самолете, используя вместо взлетной полосы аллею разрушенного зоопарка. Ваш ход, герр Барент.

Барент выждал еще секунд сорок и отступил назад по диагонали на клетку слон-4, вновь оказавшись рядом с Саттером.

– Слон на ладья-четыре, – скомандовал Вилли. Сол миновал по диагонали две черные клетки и встал позади оберста. Пока он хромал, рана на левой ноге открылась, и теперь он стоял, зажимая ее тканью комбинезона. Он находился так близко от немца, что даже ощущал его запах – такой же острый и приторно-сладкий, каким он представлял себе запах газа «Циклон-В».

– Джеймс? – окликнул Барент Сапера, и тот, выйдя из своего транса, сделал шаг вперед и остановился рядом с хозяином на четвертой клетке королевской линии.

Вилли бросил взгляд на Сола и резким движением указал ему на пустой квадрат между Барентом и собой. Сол повиновался.

– Слон на конь-пять, – в гробовой тишине объявил немец.

Сол стоял и глядел на бесстрастного агента по имени Свенсон, находившегося в двух клетках от него, ощущая присутствие Барента в двух футах слева от себя и оберста на таком же расстоянии справа. Он подумал, что, наверное, то же самое чувство испытывает человек, очутившийся между двумя огромными кобрами.

Близость оберста подталкивала Сола к тому, чтобы начать действовать прямо сейчас. Ему надо было лишь повернуться и…

Нет. Время еще не пришло.

Сол украдкой посмотрел влево. Барент едва ли не с апатичным видом взирал на группу из четырех забытых пешек в дальней левой части «доски». Затем он похлопал Саттера по широкой спине и пробормотал:

– Пешка на король-пять.

И телепроповедник перешел на белую клетку.

Сол мгновенно понял, какую угрозу несет Саттер оберсту. Проходная пешка, достигшая последнего ряда, могла быть превращена в любую фигуру. Но пока Саттер стоял всего лишь в пятом ряду. В качестве слона Сол контролировал диагональ, на которой находилась шестая клетка. Однако теперь появилась вероятность, что ему придется «съесть» Саттера. Какое бы презрение ни испытывал Сол к отвратительному лицемеру, в это мгновение он твердо решил, что никогда не позволит оберсту использовать себя таким образом. Если последует распоряжение убить Саттера, значит, ему придется наброситься на немца, и наплевать, что при этом шансы на успех могут равняться нулю.

Сол закрыл глаза и чуть было не провалился в сон. Сжав левой рукой раненую ногу, он заставил, чтобы немыслимая боль вернула его в бодрствующее состояние. Теперь у него болела правая рука, пальцы еле реагировали, когда он пытался пошевелить ими.

Сол подумал о том, где сейчас Натали. Почему она не может заставить старуху действовать? Мисс Сьюэлл стояла далеко в третьем ряду на линии ферзевой ладьи, как брошенная статуэтка, устремив взгляд в тенистые своды зала.

– Слон на король-три, – скомандовал оберст. Тяжело вздохнув, Сол вернулся на свою прежнюю позицию, заблокировав продвижение Саттера. Он не мог причинить тому никакого вреда, пока черная пешка оставалась на белой клетке. И Саттер не мог сделать Солу ничего плохого, пока они находились лицом друг к другу.

– Король на слон-три, – произнес Барент и отступил назад на одну клетку. Теперь Свенсон оказался слева от него.

– Белый король на конь-четыре, – объявил Вилли и передвинулся на шаг ближе к саттеру и Солу.

– И черный король не отстает, – чуть ли не игриво откликнулся Барент. – Король на ка-четыре. – Он сделал шаг вперед по диагонали и остановился за Саттером. Фигуры сходились к бою.

С расстояния двух футов Сол смотрел в зеленые глаза преподобного Джимми Уэйна Саттера. В них не было страха, лишь недоумение, всепоглощающее желание понять, что происходит.

Сол догадался, что игра вступает в заключительную фазу.

– Король на конь-пять, – объявил Вилли, перемещаясь на черную клетку в ряду Барента.

Миллионер выдержал паузу, огляделся и отошел на клетку вправо, в сторону от оберста.

– Герр генерал, не хотите ли прерваться и освежиться? Сейчас почти три ночи. Мы могли бы перекусить и возобновить игру через полчаса.

– Нет! – упрямо сказал Вилли. – Кажется, пятидесятый ход? – Он сделал шаг по направлению к Баренту и перешел на белую клетку по диагонали от Саттера. Священник не пошевелился. – Король на слон-пять, – громко сказал немец.

Барент отвел глаза в сторону.

– Пешка – ладья-четыре, пожалуйста, – откликнулся он. – Мисс Фуллер, вы не возражаете?

Дрожь пробежала по телу женщины, стоявшей на отдаленной линии ладьи, голова ее повернулась, как заржавевший флюгер.

– Да?

– Передвиньтесь, пожалуйста, вперед на одну клетку, – пояснил Барент. В голосе его прозвучала легкая нотка беспокойства.

– Конечно, сэр. – Мисс Сьюэлл уже собралась сделать шаг, но вдруг остановилась и спросила голосом Мелани Фуллер: – Мистер Барент, а это не ставит под угрозу мою юную леди?

– Конечно нет, мэм, – улыбнулся Барент. Мисс Сьюэлл прошлепала своими босыми ногами и остановилась прямо перед Тони Хэродом.

– Благодарю вас, мисс Фуллер, – поклонился Барент.

Вилли ухмыльнулся:

– Слон на слон-два.

Сол перешел по диагонали вправо на клетку назад. Этого хода он не понял.

– Пешка на конь-четыре, – тут же среагировал Барент.

Свенсон бодро сделал два шага вперед. Это был его первый ход – единственный, когда пешка может ходить сразу через две клетки. Теперь он оказался на одной линии с оберстом.

Вилли расплылся в улыбке.

– Вы начинаете нервничать, герр Барент, – промолвил он и посмотрел на Свенсона.

Агент не двигался и не предпринимал попыток ни бежать, ни защищаться. Чье-то психологическое давление – оберста или Барента – не оставляло ему ни малейшей возможности действовать по собственной воле. Убийство, совершенное немцем, выглядело не столь патетичным. Свенсон мгновенно упал замертво на линию, разделявшую черные и белые клетки.

– Король берет пешку, – прокомментировал Вилли равнодушно.

Барент сделал шаг по направлению к Хэроду.

– Черный король на слон-пять, – пояснил он.

– Ну что ж. – Старик перешел на черную клетку, прилегавшую к квадрату Джимми Уэйна Саттера. – Белый король на слон-четыре.

Сол понял, что, пока Барент пытался решить судьбу Хэрода, оберст почему-то угрожал Саттеру.

– Король на конь-пять, – произнес хозяин особняка и переместился в квадрат рядом с Хэродом.

До Тони Хэрода дошло, что следующей жертвой Барента будет он. Лицо продюсера побледнело, он облизнул пересохшие губы и оглянулся, словно намереваясь бежать. Охранники Барента придвинулись ближе.

Сол повернулся к Джимми Уэйну Саттеру. Евангелисту оставалось жить несколько секунд. Совершенно очевидно, что следующим ходом Вилли захватит беспомощную пешку.

– Король бьет пешку, – подтвердил фон Борхерт, переходя в белый квадрат Саттера.

– Секундочку! – вскричал Саттер. – Одну секундочку. Мне надо кое-что сказать еврею!

Вилли брезгливо тряхнул головой, но вмешался Барент:

– Предоставьте ему секунду, герр генерал!

– Побыстрее, – бросил тот, ему явно не терпелось завершить партию.

Саттер полез в карман за носовым платком и, не найдя его, вытер пот с верхней губы тыльной стороной ладони. Он уставился прямо в глаза Солу и тихим твердым голосом, совсем не похожим на хорошо модулированный баритон, которым он читал свои телевизионные проповеди, произнес:

– Из Книги Премудрости царя Соломона. Глава третья:

«А души праведников в руке Божьей, и мучение не коснется их. В глазах неразумных они казались умершими, и исход их считался погибелью, и отшествие от нас – уничтожением, но они пребывают в мире. Ибо, хотя они в глазах людей и наказываются, но надежда их полна бессмертия. И немного наказанные, они будут много облагодетельствованы, потому что Бог испытал их и нашел их достойными Его. Он испытал их как золото в горниле и принял их как жертву всесовершенную. Во время воздания им они воссияют как искры, бегущие по стеблю… Надеющиеся на Него познают истину, и верные в любви пребудут у Него; ибо благодать и милость со святыми Его и промышление об избранных Его…»

– Это все, брат Джеймс? – весело поинтересовался Вилли.

– Да, – ответил Саттер.

– Король бьет пешку, – повторил оберст. – Герр Барент, я устал. Пусть ваши люди позаботятся об этом.

По кивку Барента из тени вышел охранник, приставил «узи» к голове Саттера и выстрелил.

– Ваш ход, – напомнил немец, пока выносили тело преподобного.

Сол и оберст остались в одиночестве в правой части доски. Барент медлил, глядя на Тони Хэрода, затем повернулся к Вилли:

– Вы согласитесь на ничью? Я вступлю с вами в переговоры о возможности расширить состязания позднее.

– Нет. – Старик покачал головой. – Ходите.

К. Арнольд Барент сделал шаг и протянул руку к плечу Тони Хэрода.

– Подождите минуточку! – заорал Хэрод и отшатнулся от Барента, не покидая своей белой клетки.

Двое охранников обступили его с обеих сторон, чтобы иметь свободную траекторию огня.

– Поздно, Тони, – сказал Барент. – Ну, будь же хорошим мальчиком.

– До свидания, Тони, – добавил Вилли.

– Постойте! – закричал Хэрод. – Вы говорили, что я могу поменяться. Вы обещали! – Голос его сорвался на визг.

– О чем ты говоришь? – раздраженно прервал его Барент.

Хватая ртом воздух, Хэрод указал на Вилли.

– Ты обещал. Ты сказал, что я могу поменяться местами с ней… – Голова его дернулась по направлению к Марии Чен, а взгляд так и остался прикованным к протянутой руке Барента. – Мистер Барент слышал, что ты сказал. Он ведь согласился с тобой.

Раздражение на лице Вилли сменилось легким изумлением.

– Тони прав, герр Барент. Мы договорились, что у него будет возможность поменяться.

Барент вдруг побагровел от ярости.

– Чушь! Он хотел поменяться с девушкой, если ей будет что-то угрожать. Это же глупо!

– Вы обещали! – заныл Хэрод. Он молитвенно сложил руки и повернулся к немцу. – Вилли, скажи ему. Вы же оба обещали, что я смогу поменяться, если захочу. Скажи ему, Вилли, пожалуйста. Скажи ему.

Старик пожал плечами:

– Дело ваше, герр Барент. Миллионер вздохнул и глянул на часы:

– Предоставим решать леди. Мисс Чен? Мария Чен не мигая смотрела на Тони Хэрода. Сол не мог понять, что выражают ее темные глаза.

Хэрод заерзал, бросил косой взгляд в ее сторону и отвернулся.

– Мисс Чен? – повторил Барент.

– Да, – прошептала она.

– Что? Я не слышу вас.

– Да, – повторила девушка. Тело Хэрода обмякло.

– Напрасно, – задумчиво произнес Вилли. – У вас безопасная позиция, фрейлин. Чем бы ни кончилась партия, вашу пешку не тронут. Не понимаю, зачем меняться местами с этим никому не нужным куском дерьма?

Мария Чен не ответила. Подняв голову и не глядя на Хэрода, она направилась к его черной клетке. Ее высокие каблуки гулко простучали по плиткам. Дойдя до места, Мария Чен повернулась, улыбнулась мисс Сьюэлл и посмотрела на Хэрода.

– Я готова, – сказала она. Хэрод так и не поднял глаз.

К. Арнольд Барент нежно провел пальцами по ее черным волосам.

– Вы прекрасны, – промолвил он и шагнул на ее квадрат. – Итак, король бьет пешку.

Шея Марии Чен изогнулась, рот невероятно широко раскрылся. Она безуспешно попыталась сделать вдох, но из горла вырвались лишь какие-то жуткие скрежещущие звуки. Упав на спину, она начала раздирать острыми ногтями собственное лицо и шею. Это продолжалось почти целую минуту.

Пока уносили тело Марии Чен, Сол пытался понять, что же именно делали оберст и Барент. Он решил, что это не было проявлением какой-то новой грани их Способности, просто они использовали присущую им силу, захватывая контроль над произвольной и автономной нервной системой человека и подавляя основы биологических функций организма. Совершенно очевидно, что от них это требовало определенных усилий, но процесс, вероятно, был тем же самым: внезапное появление тета-ритма у жертвы сменялось наступлением искусственно вызванной фазы быстрого сна и потерей самоконтроля. Сол не сомневался, что это именно так, и даже готов был держать пари на что угодно.

– Король на ферзь-пять, – тем временем объявил Вилли и двинулся в сторону Барента.

– Король на конь-пять, – ответил Барент и перешел на соседнюю черную клетку.

Сол попытался понять, каким образом Барент намеревается спасти положение. На его взгляд, выхода не было. Мисс Сьюэлл – черная пешка Барента на ладейном поле – могла быть продвинута вперед, но не имела возможности достичь конца доски, пока у оберста сохранялся слон. Пешку Хэрода заблокировал Том Рэйнольдс, и толку от нее не было никакого.

Близоруко щурясь, Сол посмотрел на Хэрода, находившегося в двадцати футах от него. Тот стоял опустив голову и, судя по всему, напрочь забыл об игре, быстро приближавшейся к развязке.

Оберст активно использовал Сола – своего слона, и в любой момент мог объявить шах белому королю. У Барента практически не осталось шансов.

– Король на ферзь-шесть. – Оберст перешел на черную клетку в том же ряду, что и Рэйнольдс. Лишь одна черная клетка по диагонали отделяла его от Барента. Вилли явно играл с миллионером, как кошка с мышкой.

Барент улыбнулся и поднял три пальца, делая вид, что отдает честь.

– Сдаюсь, герр генерал.

– Я – гроссмейстер, – жестко усмехнулся Вилли.

– Конечно, – согласился Барент. Он пересек разделявшие их шесть футов и пожал старику руку. – Уже поздно, – оглядев зал, заметил он. – Я утратил интерес к вечеринке. Свяжусь с вами завтра относительно деталей нашего будущего состязания.

– Я сегодня улетаю домой, – сказал немец.

– Хорошо. – Барент облегченно вздохнул.

– Не забывайте, что я оставил письменные распоряжения и инструкции у своих друзей в Европе относительно нашего будущего всемирного предприятия, – напомнил он. – Так сказать, гарантии моего безопасного возвращения в Мюнхен.

– Да-да, я не забыл, – кивнул Барент. – Ваш самолет готов к отлету, я свяжусь с вами по нашим обычным каналам.

– Очень хорошо.

Барент оглядел почти пустую «доску».

– Все произошло точно так, как вы предсказывали несколько месяцев назад, – улыбнулся он. – Весьма вдохновляющая игра.

Миллионер повернулся и быстрым шагом направился к панорамным дверям, его поступь отдавалась гулким эхом под сводами зала. Одни охранники двинулись сразу на улицу, другие окружили его плотным кольцом.

– Не хотите, чтобы я позаботился о докторе Ласки? – осведомился Барент, остановившись в дверях.

Старик бросил взгляд на Сола, словно совсем позабыл о его существовании.

– Оставьте его, – сказал он.

– А как насчет нашего «героя дня»? – Барент указал на Хэрода, который опустился на пол и теперь сидел, обхватив голову руками.

– Я займусь Тони, – ответил Вилли.

– А женщина? – спросил Барент, кивая в сторону мисс Сьюэлл.

Немец прочистил горло.

– Первый пункт нашей завтрашней беседы как раз и будет посвящен тому, что делать с моей дорогой подругой Мелани Фуллер. Нам следует проявить должное уважение. – Он потер уставшие глаза. – А эту уничтожьте.

Барент кивнул, и вышедший вперед охранник разрядил «узи» в грудь мисс Сьюэлл. Будто гигантской рукой ее снесло с «доски», она заскользила по гладким плиткам и замерла, широко раскинув ноги. Рубашка задралась, обнажив грязное тело.

– Спасибо, – поблагодарил немец.

– Не за что, – улыбнулся Барент. – Спокойной ночи, герр чемпион.

Двери за хозяином и его свитой закрылись. Через минуту раздался шум двигателей, и вертолет, развернувшись, взял курс в открытый океан к дожидавшейся яхте.

В большом зале не осталось никого, кроме Рэйнольдса, безвольной фигуры Тони Хэрода, тел убитых, Бор-дена и Сола.

– Итак, – сказал оберст, засовывая руки в карманы и чуть ли не с сожалением глядя на Сола, стоявшего футах в пятнадцати от него. – Настало время попрощаться, моя маленькая пешка.

Глава 72

Мелани

Оказалось, что мистер Барент вовсе не джентльмен, как я подумала вначале.

Пока я занималась другими делами в Чарлстоне, он убил бедную мисс Сьюэлл. Для меня это явилось, мягко говоря, ударом. Всегда неприятно, когда пули врезаются в тело, каким бы чужим оно ни было, а из-за того, что я временно отвлеклась от происходящего, ощущение, пережитое мною, оказалось вдвойне неприятным и шокирующим. Мисс Сьюэлл была довольно вульгарной простолюдинкой, перед тем как попала ко мне на службу, и ее манеры продолжали оставаться грубыми, но она стала лояльным и полезным членом моего нового «семейства» и заслуживала более достойной кончины.

Моя пешка прекратила функционировать через несколько секунд после того, как была застрелена человеком Барента – вынуждена с прискорбием отметить, по предложению Вилли, – но этих нескольких секунд мне хватило, чтобы переключить свое внимание на охранника, оставленного мною у административного помещения в подземном комплексе.

У охранника был при себе какой-то автоматический пистолет сложной конструкции. Я не имела ни малейшего представления, как им пользоваться, зато это знал он. Поэтому я позволила ему руководствоваться собственными рефлексами при выполнении моих распоряжений.

Пятеро свободных от дежурства человек из службы безопасности сидели вокруг длинного стола и пили кофе. Мой охранник короткими очередями выбил троих из кресел и ранил четвертого, когда тот метнулся к своему оружию, лежавшему на соседней койке. Пятому удалось бежать. Затем он обошел стол, переступая через трупы, подошел к раненому, который тщетно пытался заползти в угол, и дважды выстрелил в него. Где-то вдали завыла сирена, заполняя переплетения коридоров пронзительными звуками.

Я заставила охранника идти к главному входу. Он свернул за угол и тут же был застрелен бородатым латиноамериканцем. Я перескочила в него и приказала броситься бегом вверх по пандусу. Снаружи затормозил джип, в котором находились трое, и офицер на заднем сиденье принялся задавать вопросы моему человеку. Я выстрелила офицеру в левый глаз, переметнулась к капралу за рулем и принялась смотреть его глазами, как джип, увеличивая скорость, несется на ограду, находившуюся под высоким напряжением. Двое охранников на переднем сиденье перелетели через капот и повисли на проводах, в то время как джип, дважды перевернувшись и подняв фонтан искр, привел в действие наземную мину на территории зоны безопасности.

Пока мой мексиканец торопливо пересекал по дорожке зону безопасности, я переключилась на молодого лейтенанта, который бежал к месту происшествия со своими девятью подчиненными. Обе мои новые пешки рассмеялись, увидев выражения лиц охранников, осознавших, что оружие командира направлено на них.

С севера приближалась еще одна группа с остатками суррогатов, взятых в плен после бегства Дженсена Лугара. Я заставила мексиканца швырнуть в них гранату. Огонь высветил обнаженные фигуры, и те с криками бросились врассыпную. Выстрелы звучали уже отовсюду, обезумевшие охранники стреляли друг в друга. Два патрульных катера пристали к берегу, выяснить, что происходит, и я заставила молодого лейтенанта броситься им навстречу.

Я бы с большим удовольствием наблюдала за событиями из особняка, но это можно было сделать только через мисс Сьюэлл. Нейтралы Барента оставались вне моей досягаемости, а единственным игроком в зале, которого я могла бы использовать, был еврей, но я ощутила в нем что-то неладное. Он принадлежал Нине, а с ней в данный момент мне не хотелось иметь никаких дел.

Тогда я решила возобновить контакт, который не был связан с людьми на острове. Он находился гораздо ближе. Из-за последних оживленных событий в Чарлстоне я почти потеряла с ним связь и теперь смогла восстановить ее лишь благодаря длительному времени обработки на расстоянии.

Я действительно считала Нину сумасшедшей, когда ее негритянка день за днем таскала Джастина в этот парк у реки и верфей и заставляла его смотреть в идиотский бинокль, чтобы разглядеть этого человека. Мне потребовалось четыре сеанса, прежде чем я попробовала установить первый робкий контакт. Именно Нинина негритянка заставила меня сделать это с изысканной тонкостью… будто Нина могла учить меня изысканности!

Я испытывала невероятную гордость оттого, что поддерживала эту связь в течение нескольких недель, в то время как ни сам субъект, ни его коллеги ничего не замечали. Поразительно, какие технические подробности и жаргон можно узнать, просто пассивно присутствуя в другом человеке.

Пока мисс Сьюэлл продолжала действовать, я и не собиралась использовать этот источник, несмотря на все Нинины угрозы и махинации. Теперь же все изменилось.

Я разбудила человека по имени Мэллори, подняла его с койки и отправила по короткому коридору в помещение, освещенное красными лампами.

– Сэр, – произнес некто по имени Леланд. Я вспомнила, что его называли «крестики-нолики». И еще я вспомнила, как сама в детстве проводила долгие одинокие часы за этой игрой.

– Очень хорошо, мистер Леланд, – похвалил Мэллори. – Оставайтесь на месте. Я буду в командном центре.

Я заставила Мэллори выйти и спуститься по лестнице, пока никто не заметил, как изменилось выражение его лица. К счастью, в освещенном красными лампами коридоре ему никто не встретился. Улыбка предвкушения так широко раздвинула его губы, что стали видны все зубы, вплоть до самых последних. Это могло бы показаться его коллегам странным и даже подозрительным.

Глава 73

Остров Долменн

Вторник, 16 июня 1981 г.

– Держитесь! – крикнул Микс – Начинается развлекательная часть программы.

Нос «сессны» круто нырнул вниз и выровнялся всего в пяти футах над гребнями волн. Натали изо всех сил вцепилась в края своего сиденья, когда они помчались навстречу темному острову, видневшемуся в шести милях.

– Что это? – спросил Джексон, указывая на черное устройство на приборной доске, наконец прекратившее гудеть и давать позывные.

– Станция радиолокационных помех, – ответил Микс – За нами начал следить радар. Или мы слишком низко находимся сейчас, или стали недостижимы из-за оказавшегося между нами острова.

– Но им известно, что мы приближаемся? – Натали с трудом сохраняла спокойствие, глядя на то, как вскипает странно фосфоресцирующая вода под проносящимся со скоростью сто миль в час самолетом. Она знала: стоит Миксу ошибиться, и они врежутся в волны, от которых, казалось, их отделяло всего несколько дюймов. Натали еле сдерживала желание поднять повыше ноги.

– Должны знать, – ответил Микс – Но я взял сильно на восток, так что, по их расчетам, остров остался миль на пять-шесть к северу от нас. Мы вроде бы вышли из радиуса их обзора. В данный момент мы подлетаем с северо-востока, поскольку, я думаю, они более бдительно следят за западным направлением.

– Смотрите! – воскликнула Натали. Впереди замаячили зеленые огни пирса, за которым явственно виднелись всполохи пожара. Она повернулась к Джексону. – Может, это Мелани? Может, она все-таки начала действовать!

– Мне рассказывали, что они жгут огромные костры в амфитеатре, – откликнулся Микс – Возможно, там идет какое-нибудь представление.

Натали посмотрела на часы:

– В три часа ночи? Пилот пожал плечами.

– А мы можем пролететь над островом? – спросила она. – Я хочу взглянуть на особняк перед тем, как мы сядем.

– Слишком рискованно. – Микс покачал головой. – Я облечу с востока и вернусь обратно вдоль южного побережья, как в первый раз.

Натали кивнула. Всполохи огня исчезли, не стало видно и пирса, остров вообще казался необитаемым, когда они свернули к восточному побережью. Самолет удалился от него еще ярдов на сто в открытый океан и набрал высоту, когда впереди показались скалы юго-восточного мыса.

– Боже мой! – воскликнул Микс, и они приникли к левому стеклу кабины, чтобы лучше рассмотреть происходящее, пока «сессна» круто выворачивала вправо, уходя в относительную безопасность океана.

К югу океан озарился от гриба пламени, взметнувшегося чуть ли не до неба. Желтовато-зеленые периферийные всполохи огня долетали почти до «сессны». Когда самолет снизился до шести футов над полосой прибоя, Натали увидела две яркие вспышки, высветившие силуэт корабля на фоне бушевавшего пламени, которое разгоралось все ярче и ближе к ним. Первая из вспышек, рассыпавшись, упала в воду и погасла, вторая стремительно пронеслась мимо и врезалась в скалу ярдах в ста позади них. Взрыв подбросил «сессну» футов на шестьдесят, как хорошая волна подкидывает доску виндсерфинга, и самолет, вращаясь на месте, стал быстро приближаться к темной поверхности океана. Микс попытался справиться с управлением, потом вытравил до предела дроссель и резко отпустил его, так что тот издал нечто напоминающее индейский клич.

Натали, прижавшись щекой к стеклу, смотрела, как огненный шар разлетается на сотню маленьких. Вершина скалы обрушилась в воду. Она повернула голову влево как раз в тот момент, когда еще три вспышки на корабле обозначили взлет новых ракет.

– Ну и ну! – выдохнул Джексон.

– Держитесь! – крикнул Микс и так круто свернул вправо, что Натали всего футах в двадцати от себя увидела верхушки пальм.

К. Арнольд Барент почувствовал облегчение, когда вышел из особняка и сел в вертолет. Двигатель загудел, лопасти начали набирать скорость, и его пилот Дональд поднял машину над деревьями и затопленной огнями лужайкой. Слева взлетал более старый вертолет типа «чероки» с девятью охранниками Барента на борту, а справа виднелось гладкое смертоносное тело единственной находящейся в частном владении «кобры». Тяжеловооруженная «кобра» обеспечивала прикрытие с воздуха и должна была дождаться, пока яхта «Антуанетта» выйдет в открытый океан.

Барент откинулся на спинку кожаного кресла и попытался расслабиться. Представление с Вилли казалось довольно безопасным, учитывая многочисленную охрану и расставленных повсюду снайперов, и все же Барент испытывал явное облегчение теперь, когда все закончилось. Он поднял руку, чтобы поправить галстук, и с изумлением обнаружил, что она дрожит.

– Подлетаем, сэр, – сообщил Дональд.

Они сделали круг над «Антуанеттой» и начали мягко опускаться на корму. Барент с удовлетворением отметил, что шторм утихает, а трехфутовые волны не представляли сложности для стабилизаторов яхты. Он подумывал о том, чтобы не выпускать Вилли с острова, но обещанные стариком неприятности по линии европейских контактов могли оказаться слишком существенными. Теперь, когда предварительная игра закончилась и прежние препятствия устранены, стоит поразмышлять о более крупных масштабах состязания со старым нацистом, которые тот предложил несколькими месяцами раньше. Барент не сомневался, что сможет уговорить Вилли на вполне удовлетворяющий обоих, но не столь необъятный размах – возможно, на Ближнем Востоке или где-нибудь в Африке. Такие игры уже не впервые разыгрывались на международной арене.

Однако старуха в Чарлстоне была не тем лицом, с которым можно вести переговоры. Барент решил утром посоветоваться со Свенсоном, как лучше ее ликвидировать, и тут же улыбнулся собственной забывчивости. Сказывалась усталость. Ну ладно, если не Свенсон, то новый ассистент Де Прист или любой другой из бесконечного числа его помощников.

– Садимся, сэр, – сообщил пилот.

– Спасибо, Дональд. Пожалуйста, свяжись по рации с капитаном Шаерсом и скажи, что я загляну на мостик, прежде чем идти к себе. Мы должны сняться с якоря, как только будет закреплен вертолет.

В сопровождении четырех охранников, доставленных первым вертолетом, Барент направился к мостику. Не считая его изготовленного на заказ самолета, «Антуанетта» была самым безопасным местом. Отборная команда состояла всего из двадцати трех идеально обработанных нейтралов плюс охрана. Быстрая, хорошо вооруженная, окруженная скоростными патрульными катерами и находящаяся, как сейчас, неподалеку от берега, яхта была даже надежнее острова.

Капитан и два офицера, стоявшие на мостике, вежливо кивнули при появлении Барента.

– Курс на Бермуды, сэр, – отрапортовал капитан. – Мы тронемся, как только сядет «кобра».

– Хорошо, – произнес Барент. – Охрана острова еще не сообщала об отбытии самолета мистера Бордена?

– Нет, сэр.

– Будьте добры, Джордан, дайте мне знать, как только это случится.

– Да, сэр.

Второй офицер откашлялся и обратился к капитану:

– Сэр, радары сообщают о появлении какого-то большого судна из-за юго-восточного мыса. Расстояние всего четыре мили и продолжает сокращаться.

– Сокращаться? – переспросил капитан Шаерс – Что сообщает первый пикет?

– Первый пикет не отвечает, сэр. Стенли утверждает, что расстояние составляет три с половиной мили и судно делает двадцать пять узлов.

– Двадцать пять узлов? – снова удивленно переспросил капитан. Он поднял большой бинокль с устройством ночного видения и присоединился к первому помощнику, стоявшему у правого борта.

– Срочно установите, что это за судно, – распорядился Барент.

– Уже, сэр, – откликнулся Шаерс – Это «Эдварде». – В голосе его послышалось облегчение. – «Ричард С. Эдварде», эсминец класса «Шерман», пикетировавший остров Долменн во время прохождения недели летнего лагеря. Линдон Джонсон первым из президентов арендовал «Эдварде», и с тех пор эсминец следует этой традиции.

– А почему судно вернулось? – спросил Барент. В отличие от капитана, он продолжал нервничать. – Оно должно было покинуть акваторию два дня назад. Сейчас же свяжитесь с его капитаном.

– Расстояние две и шесть десятых мили, – доложил второй офицер. – На связь никто не выходит, сэр. Включить сигнальный огонь?

Барент, как во сне, приблизился к стеклу. Снаружи была кромешная тьма.

– На расстоянии двух миль они сбавили скорость, – отрапортовал второй офицер. – Разворачиваются к нам бортом. По-прежнему никаких ответов на наши обращения.

– Может, капитан Мэллори решил, что у нас проблемы? – предположил Шаерс.

Барент вдруг очнулся.

– Немедленно уходим! – закричал он. – Пусть «кобра» атакует их. Нет, погодите! Скажите Дональду, пусть готовит вертолет. Я улетаю. Шевелитесь, черт бы вас побрал, Шаерс!

Пока трое офицеров удивленно пялились на него, Барент выскочил за дверь и, растолкав охранников, скатился по лестнице на главную палубу. По дороге он потерял лакированный ботинок, но возвращаться не стал.

Подбежав к освещенной взлетной площадке, Барент споткнулся о свернутый канат и упал, испачкав костюм. Охранники бросились ему на помощь, но он уже вскочил и заорал:

– Дональд, черт побери!

Пилот и два члена экипажа уже отцепили только что закрепленные канаты и теперь возились с крепежом лопастей винта.

«Кобра», вооруженная мини-пушками и двумя ракетами с тепловым наведением, прогрохотала в тридцати футах над «Антуанеттой» и заняла положение между яхтой и ее бывшим защитником. На волнах скакали отблески огней, тошнотворно напомнившие Баренту о светлячках его детства в Коннектикуте. Только теперь он разглядел в темноте контуры эсминца, но уже в следующее мгновение «кобра» взорвалась в воздухе. Одна из ее ракет прочертила зигзаг в ночном небе, прежде чем с безобидным плеском упасть в океан.

Барент повернулся спиной к вертолету и, еле переставляя ноги, направился к правому борту. Он увидел вспышку пятидюймовой пушки за мгновение до того, как услышал грохот выстрела и свист приближающегося снаряда.

Первый снаряд упал в десяти ярдах от «Антуанетты», окатив палубу такой волной, что она сбила с ног Дональда и троих охранников на корме. Вода еще не успела схлынуть, как последовала новая вспышка.

Барент широко расставил ноги и вцепился в поручень, стальные тросы впились ему в ладони.

– Черт бы тебя побрал, Вилли! – прорычал он сквозь стиснутые от ярости зубы.

Следующий снаряд, скорректированный и управляемый радарным устройством, попал в корму «Антуанетты» футах в двадцати от того места, где стоял Барент. Он прошил обе палубы и взорвался в отделении, где располагались двигатель и обе главные цистерны с дизельным топливом.

Пожар сразу охватил половину яхты, взметнувшись на восемьсот футов вверх, а затем постепенно начал спадать, сворачивая огненные языки.

– Цель поражена, сэр, – донесся с мостика голос дежурного офицера Леланда.

– Отлично, «крестики-нолики», – ответил капитан «Ричарда С. Эдвардса». – Развернитесь, чтобы наши десятки были направлены на береговые цели.

Артиллеристы и противолодочная бригада в полном изумлении взирала на своего капитана. Мэллори сказал им, что это дело государственной важности, абсолютно секретное. Теперь им только оставалось смотреть на его бледное безжизненное лицо и гадать, не произошло ли чего-нибудь ужасного. Одно они знали наверняка: если эта ночная операция была ошибкой, карьере капитана пришел конец.

– Остановиться и заняться поисками уцелевших, сэр? – донесся голос Леланда.

– Отставить, – распорядился Мэллори. – Мы будем атаковать цели ВЗ и В4.

– Сэр! – вскричал офицер противовоздушной обороны, склонившись над своим радарным экраном. – Только что появился самолет. Расстояние две и семь десятых мили. Параллельное следование, сэр. Скорость восемь узлов.

– Оставайтесь у «терьеров», Скип, – распорядился Мэллори. Обычно с целью противовоздушной обороны «Эдварде» использовал лишь двадцатимиллиметровые пушки «фаланга», но для пикетирующей операции его снабдили четырьмя ракетами «земля – воздух» и громоздкими ракетными установками. Пять недель вся команда выражала недовольство, поскольку «терьеры» заняли единственное ровное свободное место, использовавшееся обычно для турниров по фрисби. Одну из ракет, правда, применили три минуты назад для уничтожения вертолета.

– Это гражданский самолет, сэр, – сообщил радарный офицер. – Одномоторный. Скорее всего, «сессна».

– Ракеты к запуску! – скомандовал капитан. Офицеры, находившиеся в оперативно-тактическом центре, услышали, как были выпущены две ракеты, щелчок перезарядки и звук запуска еще одной ракеты.

– Черт! – выругался наводящий офицер. – Простите, капитан. Цель ушла за гребень скалы, и первая ракета ее потеряла. Вторая врезалась в скалу. Третья попала куда-то еще.

– Цель видна на экране? – осведомился Мэллори. Глаза у него стали как у слепого.

– Нет, сэр.

– Очень хорошо, – произнес капитан. – Артиллерия?

– Да, сэр?

– Открывайте огонь из обоих орудий, как только получите подтверждение цели на взлетном поле. После пяти залпов перевести огонь на особняк.

– Есть, сэр.

– Я буду в своей каюте, – сказал Мэллори. Офицеры какое-то время стояли на месте, глядя на закрывшуюся дверь, пока наводящий офицер не доложил:

– Цель ВЗ взята. – И тогда члены команды отставили все вопросы и занялись каждый своим делом.

Через десять минут, когда дежурный офицер Леланд собрался постучать в каюту капитана, оттуда донесся одиночный выстрел.

Натали еще никогда не приходилось летать между деревьями. Отсутствие луны не делало это занятие более приятным. Черная масса деревьев неслась им навстречу и исчезала внизу, когда Микс дергал «сессну» вверх и снова нырял вниз, отыскивая какое-либо свободное пространство. Даже в темноте Натали различала бунгало, дорожки, бассейн и пустой амфитеатр, мелькавшие под самолетом.

Каким бы собственным радарным устройством ни руководствовался Микс, оно явно было совершеннее механических сенсоров, установленных в третьей выпущенной ракете. Она врезалась в дуб и взорвалась, подняв немыслимый фонтан из коры, ветвей и листьев.

Микс свернул вправо к пустующей полосе зоны безопасности. Внизу что-то горело, дымились, по меньшей мере, две машины, а в лесу то и дело мелькали вспышки выстрелов. В миле к югу на единственную взлетную полосу ложились снаряды.

– Ого! – воскликнул Джексон, когда рядом с ангаром взлетел на воздух топливный бак.

Они обогнули северный причал и вновь углубились в океан.

– Нам надо вернуться, – сказала Натали. Она держала руку в своей сумке, не спуская палец с предохранителя «кольта».

– Приведите мне хотя бы один довод, – бросил Микс, поднимая самолет на пятнадцать футов над уровнем моря.

Натали вынула руку из сумки.

– Пожалуйста, – твердо сказала она.

Микс посмотрел на нее, затем поднял бровь и перевел взгляд на Джексона.

– А, какого черта! – прорычал он.

«Сессна» круто свернула вправо и изящно развернулась, пока прямо под ней не замигал зеленый огонь пирса.

Глава 74

Остров Долменн

Вторник, 16 июня 1981 г.

После того как вертолет Барента пропал из виду и наступила тишина, оберст еще некоторое время стоял на месте, засунув руки в карманы.

– Итак, – наконец повернулся он к Солу. – Настало время прощаться, моя маленькая пешка.

– Мне казалось, я уже стал слоном, – холодно возразил Сол.

Вилли рассмеялся и подошел к креслу с высокой спинкой, которое прежде занимал Барент.

– Пешка всегда остается пешкой, – сказал он, усаживаясь с достоинством короля на троне. Он бросил взгляд на Рэйнольдса, тот подошел и встал рядом.

Сол не отрываясь смотрел на оберста, однако успел заметить краем глаза, как Тони Хэрод отполз в тень и, положив голову своей мертвой секретарши себе на колени, издал какое-то тошнотворное мяуканье.

– Продуктивный день, не так ли? – спросил старик.

Ласки промолчал.

– Герр Барент сказал, что ты сегодня убил по меньшей мере трех его людей, – улыбнулся Вилли. – И как тебе нравится быть убийцей, еврей?

Сол на глаз прикинул расстояние между ними. Шесть клеток и еще около шести футов. Двенадцать шагов.

– Это были невинные люди, – продолжил немец. – Оплачиваемая охрана. У них наверняка остались жены, дети. Тебя это не заботит, еврей?

– Нет. – Он покачал головой.

– Вот как? – удивился Вилли. – Значит, ты осознал необходимость уничтожать невинные жизни, когда это требуется? Очень хорошо. Я боялся, что ты сойдешь в могилу с той же дешевой сентиментальностью, которую я уловил в тебе при нашей первой встрече. Это прогресс. Как и вся ваша убогая нация, ты понял, что невинных нужно убивать, если от этого зависит твоя собственная жизнь. Представь, как тяготила меня эта необходимость, моя маленькая пешка. Людей, обладающих моей Способностью, немного – может, один на несколько сот миллионов, не больше дюжины в каждом поколении. На протяжении всей истории таких, как я, боялись и преследовали. При первых же признаках проявления нашего превосходства нас клеймили, как ведьм и дьяволов, и безмозглая толпа уничтожала нас. Мы поломали зубы, пока научились скрывать свой исключительный дар. Если нам удавалось спастись от пугливых скотов, мы становились жертвами других, обладавших такими же способностями. Когда рождаешься акулой среди тунцовых косяков, при встрече с другими акулами не остается ничего другого, как бороться за сферу обитания. Мне, как и тебе, удалось выжить. У нас с тобой гораздо больше общего, чем мы готовы признать, не так ли, пешка?

– Нет, – ответил Сол.

– Что?

– Нет, – повторил Сол. – Я – цивилизованное человеческое существо, а ты – акула, безмозглая, безнравственная машина убийства, питающаяся отбросами. Ты – рудимент эволюции, способный лишь хватать и глотать.

– Ты пытаешься спровоцировать меня, – ухмыльнулся оберст. – Ты боишься, что я оттяну твой конец. Не бойся, пешка. Это будет быстро. И скоро.

Сол глубоко вздохнул, пытаясь справиться с физической слабостью. Только бы не упасть на колени. Раны его все еще кровоточили, но болезненные участки тела онемели и потеряли чувствительность, что было в тысячу раз ужаснее. Он знал, что для решительных действий у него остаются считанные минуты.

Но старик еще не закончил своей тирады.

– Как и весь Израиль, ты твердишь о морали, а ведешь себя так же, как гестаповец. Любое насилие проистекает из одного и того же источника, пешка. Страсть к власти. Власть – вот единственная истинная мораль, еврей, единственный бессмертный бог, и страсть к насилию – это его заповедь.

– Нет, – сказал Сол. – Ты безнадежное жалкое создание, которое никогда не поймет основ человеческой морали и того, что заложено в слове «любовь». Но я хочу, чтобы ты знал, оберст. Как и весь Израиль, я понял, что существует и другая мораль, которая требует жертвоприношений и власти над людьми, и что мы никогда больше не преклоним головы перед такими, как ты, и теми, кто вам служит. К этому взывают сотни поколений невинных жертв. И выбора здесь нет.

Оберст печально покачал головой.

– Ты так ничему и не научился, – вздохнул он. – Ты так же сентиментально глуп, как и твои недоразвитые сородичи, которые послушно шли в печи, улыбаясь и дергая себя за пейсы, и уговаривали своих умственно отсталых детей следовать за собой. Вы – безнадежная нация, и единственное преступление фюрера в том, что он не достиг своей цели по полному вашему истреблению. И все же, когда я убью тебя, пешка, я сделаю это не из личных соображений. Ты хорошо послужил, но ты слишком непредсказуем. И эта непредсказуемость не согласуется с моими дальнейшими планами.

– Когда я убью тебя, – сказал Сол, – я сделаю это исключительно из личных соображений. – И он шагнул к немцу.

– Ты умрешь сейчас, – объявил оберст. – Прощай, еврей.

Сол ощутил сильнейший мозговой удар, пронзивший его до основания позвоночника. Он был столь мощным и непреодолимым, словно тело его насадили на стальной прут. В то же мгновение его собственное сознание отделилось от него, и где-то в мозгу пробудился тета-ритм, запуская фазу быстрого сна, превращающую его в лунатика, в ходячий труп, неспособный контролировать собственные действия.

Но даже несмотря на то, что сознание его было отброшено на темные задворки мозга, Сол продолжал ощущать внутри присутствие оберста – столь же острое и болезненное, как первый раздирающий легкие вдох ядовитого газа. Прежде чем произошло разделение его сознания, он успел отметить изумление немца, ибо включение фазы быстрого сна запустило поток воспоминаний и впечатлений, гипнотически внедренных в подсознание Сола и теперь взрывавшихся, как мины на поле озимой пшеницы.

Проникнув в мозг Соломона Ласки, Вилли фон Борхерт внезапно столкнулся с другой личностью – хрупкой, искусственно созданной и облекающей тонкие нервные центры в жалкую оболочку из фольги, претендующую на звание истинных доспехов. Он в своей практике встречался с чем-то подобным лишь однажды, когда в 1941 году с группой боевиков ликвидировал несколько сотен пациентов литовской психиатрической клиники. От скуки, за несколько секунд до того, как пуля солдата СС лишила жизни безнадежного шизофреника, Вилли проскользнул в его мозг. Тогда его тоже удивила вторая личность, присутствующая в сознании, но справиться с ней оказалось не сложнее, чем с первой. Он был уверен, что и в данном случае не возникнет никаких проблем. Немец снисходительно улыбнулся этим жалким потугам еврея удивить его и, прежде чем уничтожить безнадежное творение Сола, несколько секунд помедлил, смакуя его.

Двадцатитрехлетняя Мала Каган несет в печь крематория в Аушвице свою четырехмесячную дочь Эдек, сжимая в правом кулаке лезвие бритвы, которое она прятала все эти месяцы. Офицер СС врывается в толпу обнаженных, медленно передвигающихся женщин. «Что у тебя в руке, сука? Отдай мне». Сунув ребенка своей сестре, Мала поворачивается к эсэсовцу и открывает ладонь. «Получи!» – кричит она и разрезает ему лицо лезвием. Офицер вскрикивает и отскакивает назад, закрыв лицо руками, кровь сочится между пальцев. Дюжина эсэсовцев поднимают свои автоматы, когда Мала с бритвой в руке делает шаг им навстречу. «Жизнь!» – кричит она, и все двенадцать автоматчиков стреляют одновременно.

Сол уловил ухмылку оберста и непроизнесенный вопрос: «К чему запугивать меня призраками, пешка?» Тридцать часов потратил он, чтобы с помощью самогипноза воспроизвести последнюю минуту жизни Малы Каган. Но оберст в одну секунду разрушил этот образ, смел его с такой легкостью, с какой сметают паутину в кладовке.

Сол сделал еще один шаг вперед.

Старик снова безжалостно вторгся в его сознание, достиг центров контроля и запустил желанный механизм фазы быстрого сна.

Шестидесятидвухлетний Шалом Кржацек ползет на четвереньках по подземным канализационным трубам Варшавы. Вокруг кромешная тьма, на головы безмолвной вереницы беглецов обрушиваются фекальные воды, когда наверху опорожняются арийские туалеты. Шалом ползет уже четырнадцать дней, с того момента, как они бежали после безнадежной шестидневной схватки с отборными нацистскими частями. Он взял с собой девятилетнего внука Леона. Из огромной семьи Шалома в живых остался только этот мальчик. Две недели ползет постоянно редеющая цепочка евреев по вонючему мраку узких труб, в то время как немцы стреляют, поливают их из огнеметов и забрасывают канистры с ядовитым газом во все уборные гетто. Шалом захватил с собой шесть кусков хлеба, и они делят их с Леоном. Четырнадцать дней они пытаются вырваться наружу, пьют воду из сочащихся по стенам ручейков, уповая на то, что она дождевая, пытаются выжить. Наконец над головой открывается крышка люка, и на них глядит грубое лицо борца польского Сопротивления. «Выходите! – говорит он. – Выходите! Здесь вы в безопасности». Собрав последние силы, ослепленный солнечным светом, Шалом выбирается наружу и долго лежит на уличной мостовой. За ним появляются еще четверо. Леона среди них нет. Слезы бегут по его лицу, он пытается вспомнить, когда в последний раз разговаривал в темноте с мальчиком. Час назад? Вчера? Слабо оттолкнув руки своих спасителей, Шалом спускается в темную дыру и ползет назад, туда, откуда пришел, выкрикивая имя внука.

Вилли фон Борхерт незамедлительно уничтожил плотную защитную мембрану, которой был Шалом Кржацек.

Сол сделал еще один шаг вперед.

Оберст поерзал в кресле, и будто тупой топор расколол сознание Сола.

Семнадцатилетний Питер Гайн сидит и рисует в Аушвице движущуюся мимо него очередь мальчиков, направляющихся к душевой. Последние два года в Терезине Питер и его друзья выпускали газету «Ведем», в которой он и другие юные дарования публиковали свою поэзию и рисунки. Перед отправкой Питер отдал все восемьсот страниц Зденеку Тауссигу, чтобы тот спрятал их в старой кузнице за магдебургскими бараками. Питер не видел Зденека с момента приезда в Аушвиц. Теперь он тратит последний лист бумаги и кусок угля, чтобы зарисовать бесконечную очередь обнаженных мальчиков, проходящих перед ним морозным ноябрем. Уверенными, точными движениями руки Питер набрасывает выступающие сквозь кожу ребра и расширенные от ужаса глаза, трясущиеся худые ноги и руки, стыдливо прикрывающие сжавшиеся от холода гениталии. К нему подходит капо в теплой одежде и с деревянной дубинкой в руке. «Что это? – спрашивает он. – Вставай к остальным». Питер не поднимает головы от своего рисунка. «Сейчас, – отвечает он. – Я почти закончил». Разъяренный капо бьет юношу дубинкой по лицу и каблуком сапога наступает ему на руку, ломая три пальца. Он хватает его за волосы, поднимает на ноги и толкает в медленно движущуюся очередь. Прижимая к себе сломанную руку, Питер оглядывается через плечо и видит, как холодный осенний ветер подхватывает его рисунок, тот ненадолго застревает в верхнем ряду колючей проволоки и, кувыркаясь, летит дальше, к линии деревьев на западе.

Оберст смел и эту личность.

Сол сделал два шага вперед. Боль от непрекращающегося мозгового насилия стальными шипами впилась ему изнутри в глазницы.

Ночью, перед тем как отправиться в газовые камеры в Биркенау, поэт Ицхак Кацнельсон читает свое стихотворение двенадцатилетнему сыну и еще дюжине свернувшихся на полу людей. До войны Ицхак был известен в Польше своими юмористическими стихами и песнями для детей. Это были добрые, веселые стихи. Младших сыновей Ицхака, Бенджамина и Бенсиона, убили вместе с их матерью в Треблинке полтора года назад. Теперь он читает на иврите, языке, которого никто, кроме его сына, не понимает, затем переводит на польский:

Мне снился сон,

Ужасный сон,

Как будто мой народ исчез!

Когда проснулся я в слезах,

Он явью стал,

И вместе с ним

Не стало и меня.

В наступившей тишине сын Ицхака подползает к нему ближе, садится на холодную солому. «Когда я вырасту, я тоже буду писать стихи», – шепчет мальчик. Ицхак обнимает его за худенькие плечи. «Конечно», – отвечает он и начинает петь медленную и нежную польскую колыбельную. Ее подхватывают другие, и вскоре весь барак заполняется звуками песни.

Одним ударом своей железной воли оберст уничтожил Ицхака Кацнельсона.

Сол сделал еще один шаг вперед.

Тони Хэрод завороженно смотрел, как Сол приближался к Вилли. Психиатр походил на пловца, преодолевающего мощный прилив, или путешественника, двигающегося навстречу ураганному ветру. Схватка между ними была безмолвной и невидимой, но она была столь же ощутимой, как электромагнитная буря. По завершении каждого этапа противостояния еврей поднимал ногу, медленно наклонялся вперед и снова ставил ее, как парализованный, вновь учащийся ходить. Таким образом израненный, окровавленный человек преодолел шесть клеток и уже достиг последнего ряда «шахматной доски», когда Вилли словно стряхнул с себя сонное оцепенение и бросил взгляд на Тома Рэйнольдса. Вытянув свои длинные белые пальцы, убийца прыгнул вперед…

В трех милях от особняка раздался мощный взрыв, поднявший в воздух «Антуанетту». Сила его была столь велика, что вылетели несколько стекол из панорамных дверей. Ни Вилли, ни Ласки ничего не заметили. Хэрод смотрел, как трое мужчин сошлись, как Рэйнольдс начал душить психиатра, и услышал новые взрывы со стороны аэропорта. Он осторожно опустил голову Марии Чен на холодную плитку, пригладил ее волосы и стал медленно обходить борющихся людей.

Восемь футов отделяло Сола от оберста, когда насилие над его сознанием прекратилось. Казалось, кто-то выключил невыносимый, заглушающий все на свете рев. Сол споткнулся и едва не упал. Он восстановил контроль над собственным телом с таким ощущением, которое испытывает человек, возвращаясь в дом раннего детства, робко и с грустью осознавая, какое расстояние отделяет его от когда-то близкой и родной обстановки.

В течение нескольких минут Сол и оберст являлись практически одним лицом. В процессе страшной схватки ментальных энергий Сол точно так же пребывал в сознании оберста, как тот – в его собственном. Когда всеобъемлющая гордыня этого монстра начала сменяться неуверенностью, а неуверенность – страхом, он понял, что ему противостоят не просто несколько человек, но армии, легионы мертвых, поднимающихся из своих братских могил, чтобы в последний раз бросить ему свой вызов.

Да и самого Сола поразили и даже испугали тени, вставшие с ним рядом, чтобы защитить его, прежде чем уйти обратно во тьму. Некоторых из них он даже не мог вспомнить. Откуда они – с фотографий, из досье? Зато Сол хорошо помнил других – молодого венгерского кантора, последнего раввина Варшавы, девочку из Трансильвании, покончившую с собой в День искупления, дочь Теодора Херцля, умершую от голода в Терезиенштадте, шестилетнюю девочку, убитую женами эсэсовцев в Равенсбруке… Какое-то страшное мгновение он метался в бесконечных коридорах собственного сознания, гадая, не попал ли он в какое-то невероятное хранилище национальной памяти, которое не имеет никакого отношения к сотням часов его тщательного самогипноза и месяцам заранее спланированных кошмаров.

Последней личностью, уничтоженной оберстом, был он сам, четырнадцатилетний Соломон Ласки, стоящий в Челмно и беспомощно глядящий вслед отцу и брату Иосифу. Только на этот раз, за мгновение до того, как фон Борхерт рассеял этот образ, Сол вспомнил то, чего он не позволял себе раньше. Его отец вдруг обернулся, крепко прижимая к себе Иосифа, и воскликнул на иврите: «Услышь, о Израиль! Мой старший сын будет жить!» И Сол, сорок лет искавший покаяния в этом самом непростительном из грехов, наконец увидел его в лице единственного человека, который мог простить его, четырнадцатилетнего мальчика.

Он споткнулся, но, восстановив равновесие и собрав все силы, бросился к оберсту. Том Рэйнольдс кинулся наперерез, протягивая свои сильные пальцы к его горлу. Сол не обратил на него никакого внимания, оттолкнул в сторону с помощью своих союзников, которые присоединились к нему, и преодолел последние пять футов, отделявшие его от Вилли фон Борхерта.

На мгновение он увидел удивленное лицо немца, его расширенные от недоумения выцветшие глаза и вцепился в жилистую шею, опрокидывая кресло и увлекая за собой Рэйнольдса. Все трое рухнули на пол.

Герр генерал Вильгельм фон Борхерт был старым человеком, но его руки все еще сохраняли силу, и он уперся ими в грудь Сола в отчаянной попытке освободиться. Сол не обращал внимания на колени оберста, бившие его в живот, на сокрушительные кулаки Тома Рэйнольдса, опускавшиеся ему на спину и голову. Используя свою многоликую силу, он сомкнул пальцы на горле немца и принялся душить его, понимая, что ослабит хватку лишь тогда, когда эта тварь перестанет дышать.

Вилли брыкался, извивался, царапал руки и лицо своего насильника, брызжа слюной во все стороны. Его румяное лицо сделалось сначала багрово-красным, потом посинело, он уже задыхался. Чем глубже впивались пальцы Сола в горло ненавистной твари, тем больший прилив сил он ощущал. Вилли молотил каблуками по ножке опрокинутого массивного кресла.

Сол не заметил, как следующей взрывной волной снесло панорамные двери и выбило все окна, осыпав их осколками стекла. Он не заметил, как второй снаряд попал в верхние этажи особняка, наполнив зал дымом, когда занялись старые кипарисовые стропила. Он не заметил, что Рэйнольдс удвоил свои усилия, колотя и пиная Сола, словно обезумевшая заводная игрушка. Он не заметил, как, хрустя битым стеклом, к ним подошел Тони Хэрод с двумя бутылками «Дом Периньона» и одной из них ударил Рэйнольдса по затылку. Пешка Вилли Бордена, потеряв сознание, отпустила Сола, но продолжала извиваться и вздрагивать от лихорадочных нервных импульсов, которые все еще посылал оберст. Хэрод сел на черную клетку, открыл бутылку и стал пить прямо из горлышка. Но Сол и этого не заметил.

Он все крепче и крепче сжимал руки на горле немца, не обращая внимания на кровь, хлещущую из его собственного расцарапанного горла и капающую на темнеющее лицо и выпученные глаза старика.

Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем Сол осознал, что оберст мертв. Пальцы его так глубоко ушли в горло немца, что, даже когда он заставил себя разжать их, на шее остались глубокие вмятины, словно отпечатки скульптора в мягкой глине. Голова фон Борхерта запрокинулась, вылезшие из орбит глаза неподвижно уставились в потолок, распухшее лицо почернело. Том Рэйнольдс лежал без дыхания на соседней клетке, его застывшее лицо представляло собой искаженную карикатуру на маску смерти своего хозяина.

Сол почувствовал, что последние силы вытекают из него, как жидкость из разбитого сосуда. Он знал, что где-то здесь в зале находится Хэрод и с ним тоже надо разобраться, но не сейчас. А может, в этом и не возникнет необходимости.

С возвращением сознания вернулась и боль. Правое плечо Сола было сломано и кровоточило, ему казалось, что осколки костей трутся друг о друга. Грудь и шея оберста были залиты кровью Сола, вырисовывая бледные отпечатки его рук.

Тем временем особняк содрогнулся еще от двух взрывов. Дым окутал зал, и десятки тысяч витражей отразили языки бушующего на втором этаже пламени. Сол уже ощущал спиной жар, понимал, что должен встать и идти, но не мог.

Он упал щекой на грудь оберста и позволил силе тяжести придавить себя. Снаружи снова раздался грохот, но это не имело значения. Испытывая острейшую потребность хотя бы в минутном отдыхе, Сол закрыл глаза, и теплый мрак объял его со всех сторон.

Глава 75

Остров Долменн

Вторник, 16 июня 1981 г.

– Ну, вот и все, – сказал Микс.

Едва закончился обстрел, пилот направил «сессну» к посадочной полосе. После обстрела на ней остались лишь несколько глубоких воронок, которые при сопутствующей удаче и умелом управлении можно было миновать, однако южная часть была перекрыта стволами двух поваленных деревьев, а северная полыхала от авиационного топлива. Рядом с горами пепла и балками, которые еще недавно были ангаром, виднелось несколько дымящихся остовов вертолетов.

– Нам ничего не остается, – вздохнул Микс – Видит бог, мы старались. Стрелка топлива показывает, что пора поворачивать обратно. Нам и так придется добираться на «честном слове».

– У меня есть идея, – сказала Натали. – Давайте приземлимся в каком-нибудь другом месте.

– Нет. – Пилот покачал головой. – Ты видела северный пляж, над которым мы пролетали несколько минут назад? Прилив и шторм перемесили там все. Ни малейшего шанса.

– Он прав, Натали, – устало промолвил Джексон. – В этой ситуации мы вряд ли что-то сможем сделать.

– Эсминец… – начал Микс.

– Ты сам сказал, что сейчас он уже находится в пяти милях от юго-восточного мыса, – прервала его Натали.

– Но у него длинные руки, – возразил пилот. Они уже в третий раз приближались к южной части взлетной полосы.

– Поворачивай налево, – скомандовала Натали. – Я покажу тебе.

– Ты, наверное, шутишь? – усмехнулся Микс, когда они ушли в сторону от скал.

– Мне не до шуток, – бросила девушка. – Давайте садиться, пока не вернулось это корыто.

– Эсминец, – автоматически поправил ее Микс – Ты сумасшедшая!

На скале, где минут двадцать назад самоуничтожилась ракета, все еще горел кустарник. Западную часть неба освещали пожары, бушевавшие на взлетной полосе. В трех милях от берега на черном фоне воды догорали обломки роскошной «Антуанетты». Уничтожив взлетную полосу, эсминец вернулся вдоль восточного берега назад и уложил, по меньшей мере, с полдюжины снарядов туда, где стоял особняк. Крыша огромного строения полыхала, восточное крыло было полностью разрушено, дым клубами поднимался вверх в свете еще горевших прожекторов, а один из снарядов, вероятно, попал в южную часть, выбив окна и стену, которая выходила на длинную лужайку, тянувшуюся до самых скал.

Однако сама лужайка выглядела неповрежденной, хотя частично тонула в темноте там, где были разбиты прожектора. Пожар, бушевавший на скалах, высвечивал кустарник и карликовые деревья. Освещенный участок лужайки, прилегавший к особняку, длиной ярдов в двадцать, казался довольно ровным, если не считать единственной воронки от снаряда и руин, оставшихся от дома.

– Это нам подходит, – заявила Натали.

– Сомневаюсь, – откликнулся Микс – Угол наклона почти тридцать градусов.

– Для посадки годится, – упрямо повторила девушка. – Тебе будет вполне достаточно этой полосы. Ведь на британских авианосцах она ничуть не длиннее, не так ли?

– С наклоном в тридцать градусов? – съязвил Микс – Кроме того, даже если нам удастся приземлиться и не врезаться в это горящее здание, на темных участках лужайки могут быть сучья, ямы, декоративные камни… Это безумие!

– Я голосую «за», – сказала Натали. – Мы должны попытаться найти Сола.

– Да, – поддержал ее Джексон.

– Какое, к черту, голосование? – возмутился Микс – С каких это пор самолетом управляют путем демократии? – Он натянул на лоб свою кепку и бросил взгляд на эсминец, удалявшийся на восток. – Ну, признайтесь, – взмолился он, – это что, начало революции?

Натали подмигнула Джексону.

– Да, – кивнула она.

– Ну вот! – воскликнул Микс – Я так и знал. Ладно, леди и джентльмены, ставлю вас в известность, что вы совершаете полет с единственным заслуженным социалистом Дорчестерского округа. – Он достал сигару из кармана рубашки и пожевал ее. – Ну что ж, – сказал он наконец, – все равно нам не хватит топлива на обратную дорогу.

С приглушенным двигателем самолет начал плавно снижаться к скале, белевшей внизу в свете звезд. Натали никогда еще не испытывала такого возбуждения. Затянув пристежной ремень так туго, что едва можно было дышать, она наклонилась вперед и вцепилась в приборную доску, когда вершины скал устремились к ним с захватывающей дух скоростью. Через сто футов ей показалось, что «сессна» неминуемо должна разбиться о скалы.

– Встречный ветер нам здорово поможет, – сказал Микс, осторожно выжимая ручку управления. Они миновали вершину скалы на высоте десяти футов и погрузились во мрак, царивший между деревьями. – Мистер Джексон, сообщите мне, когда этот корабль повернет назад.

Джексон со своего места издал нечто нечленораздельное.

Микс посадил «сессну» в самом начале первой освещенной полосы. Посадка оказалась жестче, чем Натали могла себе представить. Она ощутила во рту привкус крови и поняла, что прикусила язык. Через секунду они уже неслись в темноте, чередующейся с полосами света. Натали подумала о стволах рухнувших деревьев и декоративных камнях.

– Пока неплохо, – заметил Микс. Самолетик проскакал по очередному освещенному участку и вновь нырнул в темноту. Натали казалось, что они карабкаются по вертикальной стене, выложенной булыжником. В правом шасси вдруг что-то застучало, и «сессну» занесло вбок, так что она чуть не перевернулась на скорости пятьдесят миль в час. Микс дергал за дроссель, тормоза и педали управления как обезумевший органист. Наконец самолет выровнялся и выкатился на последний освещенный участок. Южная стена горящего дома летела им навстречу с угрожающей скоростью.

Они подпрыгнули на рыхлой земле так, что правое крыло прошло над краем воронки, и увидели, что впереди остается не более пятнадцати футов. Порывом поднятого «сессной» ветра сорвало зонтик над столом, и он, кувыркаясь, полетел в сторону.

Микс умудрился остановить самолет в наклонном положении. Натали казалось, что даже горнолыжные трассы, на которых ей довелось кататься, были менее крутыми. Пилот вытащил изо рта сигару и недоуменно уставился на нее, словно только сейчас обнаружил, что она не зажжена.

– Все свободны и могут отдохнуть, – объявил он. – Кто не вернется через пять минут или при первом появлении противника, пойдет домой пешком.

Натали никак не могла расстегнуть свой ремень и открыть дверь. В результате она просто выпала из кабины, увлекая за собой сумку и чуть не вывернув лодыжку. Она вытащила кольт, оставив все остальное на земле, и подождала Джексона. У него была с собой лишь черная медицинская сумка и фонарик, но он повязал на голову красный платок.

– Куда? – прокричал он, перекрывая рев все еще вращавшегося пропеллера. – Думаю, наше прибытие заметили. Так что лучше поторопиться.

Натали кивнула в направлении главного зала. Свет в этой части особняка не горел, но рыжие отблески пламени очерчивали неясные тени в дымном пространстве за развороченными стеклянными дверями. Джексон пробрался по разбитым плитам, ногой толкнул дверь и включил свой армейский фонарик.

Густой дым обволакивал огромный зал, пол которого был усеян бесчисленными осколками и обломками кирпичей. Натали с поднятым вверх «кольтом» двинулась вперед. Чтобы легче было дышать, она прижала к лицу носовой платок. Слева, в конце зала виднелись два стола, заставленные едой, напитками и разбитыми электронными приборами. На полу в разных местах лежали несколько тел. Джексон, освещая себе дорогу фонариком, осторожно подошел к первому из них. Это оказалась та прекрасная азиатка, которая была в машине с Тони Хэродом, когда три дня назад Сол встречался с ним в Саванне.

– Не свети ей в глаза, – донесся из темноты знакомый голос.

Натали присела и развернула ствол револьвера в направлении звука, а Джексон посветил туда же фонариком. У перевернутого кресла на полу, скрестив ноги, сидел Хэрод, а рядом с ним лежали еще чьи-то тела. На коленях он держал наполовину пустую бутылку вина.

Натали придвинулась к Джексону, передала ему «кольт» и взяла фонарик.

– Он использует женщин, – сказала она, указывая на Хэрода. – Если он шевельнется или я начну вести себя странно, убей его.

Хэрод мрачно покачал головой и сделал большой глоток из бутылки.

– С этим покончено, – произнес он. – Навсегда.

Натали посмотрела вверх. Сквозь разрушенную крышу виднелись звезды. Судя по звукам, где-то работала автоматическая противопожарная система, но на втором и третьем этажах продолжало бушевать пламя. Вдали слышался треск автоматных очередей.

– Смотри! – крикнул Джексон. Луч фонарика осветил три тела рядом с массивным креслом.

– Сол! – Натали бросилась вперед. – О господи, Джексон! Он мертв? – Она оттащила Сола в сторону, с трудом отцепив его руки от тела лежавшего под ним мужчины. Натали сразу поняла, что это оберст, – Сол показывал ей газетные вырезки с фотографиями Уильяма Бордена из своего архива, – но теперь его искаженное почерневшее лицо с вылезшими из орбит глазами казалось нечеловеческим и абсолютно неузнаваемым. Джексон опустился на колени рядом с Солом, нащупал его пульс, поднял веко и посветил фонариком. Натали же видела только сплошную кровь, покрывавшую лицо, руки и одежду Сола. Она не сомневалась, что он мертв.

– Он дышит, – сказал Джексон. – Пульс слабый, но прощупывается.

Они расстегнули комбинезон и осторожно перевернули Сола. Джексон при свете фонарика осмотрел его.

– О боже, – прошептал он. – У него два пулевых ранения. С ногой ничего страшного, но надо как-то остановить кровотечение в плече. И кто-то здорово потрудился над его рукой и горлом. – Он открыл свою сумку, приготовил шприц и ввел иглу в левую руку психиатра. Затем глянул на приближавшиеся языки пламени. – Надо выбираться отсюда, Натали. В самолете у меня есть плазма. Помоги мне.

Сол застонал, когда они начали поднимать его.

– Эй! – раздался из темноты голос Хэрода. – Можно я с вами?

Натали, едва не выронив фонарик, метнулась к «кольту», оставленному Джексоном на полу.

– Он собирается использовать меня, – прошептала она. – Застрели его.

– Нет. – Это был голос Сола. Ресницы его дрогнули, губы посинели и так опухли, что он едва мог говорить. – Он помог мне, – прохрипел Сол и дернул головой в сторону Хэрода. Один глаз у него не открывался от запекшейся вокруг крови, другой был устремлен на Натали. – Эй, – тихо произнес он, – что тебя задержало?

Попытка Сола улыбнуться вызвала у Натали слезы. Она хотела обнять его, но опустила руки, когда увидела, как он сморщился от боли.

– Пошли, – сказал Джексон. Треск автоматных очередей стал громче.

Натали кивнула и в последний раз обвела зал лучом фонарика. Пожар полыхал уже ближе, захватив прилегающие коридоры второго этажа. Усиливавшееся кроваво-красное сияние напоминало картину Страшного суда Иеронима Босха, а сверкавшие на полу осколки казались глазами бессчетного числа демонов. Натали еще раз взглянула на мертвое тело Вильгельма фон Борхерта и судорожно вздохнула.

– Пошли, – сказала она.

Все три горевших на склоне холма прожектора погасли. Натали с фонариком и «кольтом» шла впереди, а Джексон нес Сола. Еще до того, как они покинули особняк, психиатр вновь потерял сознание. «Сессна» стояла на месте, пропеллер по-прежнему вращался, но пилот исчез.

– О господи, – выдохнула Натали, обводя фонариком лужайку.

– Ты умеешь водить эту штуку? – спросил Джексон, затаскивая Сола в самолет. Он тут же принялся распаковывать стерильные бинты и готовить плазму.

– Нет. – Она покачала головой и посмотрела вниз. То, что должно было служить им взлетным полем, погрузилось в кромешную тьму. Ей не удалось даже различить, где начинается дубовая аллея.

Со стороны холмов вдруг послышались шаги и чье-то тяжелое дыхание. Натали направила туда луч фонарика и подняла «кольт». Дерил Микс бежал к самолету, заслоняясь рукой от света.

– Где ты был? – воскликнула Натали, опуская фонарик.

– Свет погас, – задыхаясь, ответил он.

– Мы знаем. Где…

– Залезай! – Он вытер кепкой мокрое от пота лицо.

Натали кивнула и побежала вокруг самолета к пассажирскому сиденью, чтобы не ползти через пульт управления, боясь задеть тормоза или еще что-нибудь. Под крылом с другой стороны стоял Тони Хэрод.

– Пожалуйста, – заныл он. – Вы должны взять меня с собой. Я действительно спас ему жизнь, честное слово. Пожалуйста.

Натали ощутила легкий намек на чужое присутствие в своем сознании, словно чья-то рука робко ощупывала темноту. Ждать она не стала. Едва Хэрод открыл рот, девушка подошла ближе и изо всех сил нанесла ему удар в пах, радуясь, что на ней не туфли, а плотные туристские ботинки. Хэрод выронил бутылку, которую держал в руке, и упал на траву, корчась от боли.

Натали запрыгнула на подножку и открыла дверь кабины. Она не знала, какая концентрация внимания требуется мозговому вампиру, чтобы применить свою силу, но не сомневалась, что гораздо большая, чем та, на которую сейчас был способен Тони Хэрод.

– Быстрее! – крикнула она, хотя Микс тронул самолет с места прежде, чем она успела захлопнуть за собой дверь.

Натали попробовала нащупать пристежной ремень, не нашла его и удовлетворилась тем, что обеими руками вцепилась в приборную доску. Если их приземление было захватывающим, то взлет стал воплощением всех известных аттракционов одновременно. Натали сразу поняла, чем занимался Микс, пока они были в особняке. В конце длинного темного коридора на расстоянии тридцати футов друг от друга ярко полыхали два огня.

– Надо знать, где кончается земля и начинается откос! – прокричал пилот, перекрывая нарастающий грохот двигателя и дребезжание шасси. – Это неплохо срабатывало, когда мы с папой играли в «подковки» в темноте. А вместо ставок были сигареты.

Продолжать беседу было уже невозможно. Тряска увеличилась, огни метнулись навстречу и вдруг остались позади, а на Натали нахлынуло опасение, подстерегающее всех любителей «американских горок»: что, если въедешь на вершину и рельсы кончатся, а кабина будет продолжать лететь дальше?

Высота скал за особняком составляла почти двести футов. «Сессна» пролетела уже половину этого расстояния без каких-либо признаков выравнивания курса, и тут Микс совершил нечто неожиданное: он опустил нос самолета и, прибавив обороты, еще стремительнее ринулся навстречу белой полосе прибоя, которая целиком заполнила обзор в ветровом стекле. Позже Натали не могла вспомнить ни о собственном крике, ни о выпущенной из «кольта» пуле, но Джексон уверял ее, что вопль был впечатляющим, а пулевое отверстие в крыше кабины говорило само за себя. Микс дулся из-за этого почти всю обратную дорогу.

Едва они вышли из крутого виража, придавшего им необходимое ускорение, и стали набирать высоту, Натали переключила свое внимание на Сола.

– Как он? – спросила она, разворачиваясь в кресле.

– Без сознания. – Джексон стоял на коленях в тесном проходе, занимаясь правой рукой Сола.

– Он выживет?

– Если мне удастся стабилизировать его состояние. – В тусклом свете приборной доски были видны лишь глаза медика. – Про остальное – внутренние повреждения, переломы – сказать ничего не могу. Пулевое ранение плеча не так опасно, как я думал. Похоже, пуля была выпущена с большого расстояния или от чего-то отскочила. Я могу прощупать ее на глубине двух дюймов, чуть выше кости. Видимо, Сол наклонился в тот момент. Если бы он стоял прямо, она бы вышла через правое легкое. Он потерял много крови, но я влил ему плазму. Натали, ты знаешь, что плазму изобрели чернокожие?

– Нет.

– Парень по имени Чарлз Дру. Я читал где-то, что он умер от потери крови после автомобильной катастрофы в середине пятидесятых, потому что какой-то идиот в больнице Северной Каролины заявил, что у него в холодильнике нет негритянской крови, а «белую» кровь он отказался ему переливать.

– Какое это сейчас имеет значение? – удивилась Натали.

Джексон пожал плечами:

– Солу бы понравилось. У него с чувством юмора получше, чем у тебя. Вероятно, потому что он психиатр.

Микс вынул изо рта сигару.

– Мне очень не хочется прерывать вашу романтическую беседу, – заметил он, – но, может, вашего друга стоит доставить в ближайшую больницу? До Саванны, к примеру, лететь на час меньше, чем до Чарлстона, Брунсуика или Меридиана. Да и с горючим это отчасти решит проблему.

Джексон бросил взгляд на Натали.

– Дайте мне десять минут, – сказал он. – Я волью ему еще немного крови, проверю реакции, и тогда посмотрим.

– Я бы предпочла вернуться в Чарлстон, если у нас есть возможность сделать это, не рискуя жизнью Сола, – ответила Натали. – Мне очень нужно туда попасть.

– Как хотите. – Микс пожал плечами. – Я могу лететь прямо, вместо того чтобы огибать побережье, но не уверен, что я правильно оцениваю ситуацию с горючим.

– Оценивай ее, пожалуйста, правильно, – попросила Натали.

– Постараюсь. У тебя, кстати, нет жвачки или чего-нибудь такого?

Она покачала головой.

– Тогда заткни пальцем дыру, которую ты мне проделала в крыше. Этот свист действует мне на нервы.

В конечном итоге именно Сол решил, что они полетят в Чарлстон. После трех пинт плазмы его состояние улучшилось, пульс выровнялся, и он, открыв здоровый глаз, спросил:

– Где мы?

– Летим домой. – Натали опустилась рядом с ним на колени. Они с Джексоном поменялись местами после того, как медик проверил все жизненно важные функции организма Сола и объявил, что у него затекли ноги.

Миксу такое перемещение не очень понравилось, и он сказал, что люди, которые встают на ноги в движущихся на полной скорости аэропланах и каноэ, просто сумасшедшие.

– С тобой все будет в порядке. – Натали нежно погладила Сола по волосам.

– Немного странное ощущение, – тихо сказал он.

– Это морфий, – пояснил Джексон, нагнувшись, чтобы еще раз проверить пульс.

Сол снова начал куда-то проваливаться, но тут же открыл уже оба глаза и спросил тревожным голосом:

– оберст… Он действительно мертв?

– Да, – ответила Натали. – Я его видела. Вернее, то, что от него осталось.

Сол сделал хриплый вдох.

– А Барент?

– Если он был на своей яхте, то тоже.

– Как мы и планировали?

– Вроде того, – улыбнулась Натали. – Все пошло не так, как было задумано, но в конце концов вмешалась Мелани. Я даже не знаю, что ее подтолкнуло к действию. Судя по ее последним словам, она отлично ладила с Борденом и Барентом.

Сол с трудом улыбнулся опухшими губами:

– Барент уничтожил мисс Сьюэлл… Это могло разозлить Мелани… А вообще, что вы оба здесь делаете? Мы же ни разу не обсуждали вероятность твоего появления на острове.

– Может, отвезти тебя обратно? – усмехнулась Натали.

Сол закрыл глаза и произнес что-то по-польски.

– Трудно сосредоточиться, – пояснил он. – Натали, может, мы отложим последнюю часть? Может, займемся ею позже? Она хуже их всех, она обладает гораздо большей силой. Думаю, даже Барент под конец стал ее опасаться. Нам вдвоем с ней не справиться. – Голос его становился все слабее, по мере того как он погружался в сон. – Все кончено, Натали… Мы победили.

Она взяла его руку и, поняв, что он уснул, тихо возразила:

– Нет, не кончено. Еще не совсем.

Они летели на северо-запад, к видневшемуся в предрассветной дымке берегу.

Глава 76

Чарлстон

Вторник, 16 июня 1981 г.

При сильном попутном ветре они приземлились на крохотной посадочной полосе Микса к северу от Чарлстона за сорок пять минут до рассвета. На протяжении последних десяти миль показатель топлива стоял на нуле.

Сол не проснулся, даже когда они переложили его на брезентовые носилки, хранившиеся у Микса в ангаре.

– Нам нужна еще одна машина, – сказала Натали, оглядевшись. – Эта продается? – Она указала на «фольксваген», стоявший рядом с трейлером Микса.

– Мой наркотический экспресс? – воскликнул Микс – Наверное.

– Сколько? – спросила Натали. Древняя машина была покрыта рисунками психоделического содержания, которые просвечивали сквозь выцветшую зеленую краску, но Натали привлекло то, что на окнах имелись занавески, а на заднем сиденье, достаточно длинном и широком, вполне можно было разместить носилки.

– Пятьсот?..

– Годится, – кивнула девушка.

Пока мужчины устанавливали носилки позади водительского сиденья, она отправилась к своему пикапу и покопалась в чемоданах. Найдя деньги, спрятанные в одном из ботинков Сола, Натали перенесла все вещи, кроме тех, что могли ей понадобиться, в «фольксваген».

Джексон измерял Солу давление.

– А зачем тебе две машины? – спросил он, подняв глаза.

– Я хочу как можно скорее доставить его в больницу, – ответила она. – Как ты считаешь, везти его в Вашингтон не слишком рискованно?

– Почему в Вашингтон?

Натали вынула из сумки кожаную папку.

– Тут письмо от… родственника Сола. В нем содержится просьба оказать ему помощь в израильском посольстве. Мы приготовили его на всякий случай. Если отправить Сола в чарлстонскую больницу, пулевые ранения неизбежно привлекут внимание полиции. Зачем рисковать без надобности?

– Можно и в Вашингтон, – кивнул Джексон. – Если они смогут быстро обеспечить ему квалифицированную медицинскую помощь.

– В посольстве о нем позаботятся.

– Он нуждается в хирургическом вмешательстве, Натали.

– И у них есть прямо в посольстве операционная.

– Вот это да. – Джексон развел руками. – А почему бы тебе тоже туда не поехать?

– Я хочу забрать Зубатку, – ответила Натали.

– Мы можем заскочить за ним перед выездом из города, – предложил Джексон.

– К тому же мне надо избавиться от Си-четыре и прочего электронного хлама, – добавила она. – Мы встретимся в посольстве сегодня вечером.

Джексон долго смотрел на нее, затем кивнул. Когда они вышли из машины, к ним подошел Микс.

– По радио что-то не слышно никаких сообщений о революции, – заметил он. – Разве подобные вещи не начинаются везде одновременно?

– Продолжай слушать, – посоветовала Натали. Микс кивнул и взял у нее пятьсот долларов.

– Если революция и дальше будет так продолжаться, глядишь, я разживусь на ней.

– Спасибо за прогулку, – улыбнулась Натали, и они пожали друг другу руки.

– А вам троим нужно сменить занятие, если хотите насладиться жизнью после революции, – заметил Микс – Не нервничайте. – И, насвистывая какую-то мелодию, он направился обратно к своему трейлеру.

Натали подошла к «фольксвагену» и дотронулась до руки Джексона.

– Увидимся в Вашингтоне, – сказала она. Он взял ее за плечи и крепко обнял:

– Будь осторожна, малышка. Мы все сделаем втроем, когда позаботимся о Соле.

Натали лишь кивнула, боясь, что сможет проговориться. Быстро выехав из аэропорта, она отыскала главную дорогу в Чарлстон.

Продолжая вести машину на большой скорости, Натали разложила на соседнем сиденье пояс со взрывчаткой, детонатор с проводами, радиопередатчик, «кольт» с двумя дополнительными обоймами, ружье с транквилизаторами и коробку с ампулами.

На заднем сиденье стояло дополнительное электронное оборудование и лежал купленный в последнюю пятницу топор, накрытый одеялом. Она задумалась о том, как к этому отнесется полицейский, если ее остановят за превышение скорости.

Мрак рассеивался, переходя в туманный рассвет, но плотные тучи на востоке не давали пробиться солнцу, и фонари продолжали гореть. Сбросив скорость, девушка въехала в Старый город, и сердце ее бешено заколотилось. Она остановилась за полквартала от дома Фуллер, нажала на кнопку передатчика и спросила: «Зубатка, ты здесь?» Ответа не последовало. Спустя несколько минут Натали проехала мимо дома, но в переулке напротив, где их должен был дожидаться Зубатка, тоже никого не было. Она убрала передатчик, уповая лишь на то, что он где-нибудь заснул, или отправился разыскивать их, или, на худой конец, был арестован за бродяжничество.

Дом и двор Фуллер под высокими деревьями, с которых все еще стекали капли дождя, тонули в темноте. Лишь сквозь жалюзи верхнего окна продолжал литься зеленоватый свет.

Натали медленно объехала квартал. Сердце ее билось так, что она ощущала физическую боль. Ладони вспотели, а пальцы ослабли настолько, что она даже не могла сжать их в кулак. Голова кружилась от усталости и недосыпания.

Натали понимала, что продолжать действовать в одиночку глупо. Нужно дождаться, пока Солу станет лучше, подключить Зубатку и Джексона, чтобы они помогли им. Разумнее всего сейчас развернуться и двинуться в Вашингтон, прочь от этого темного дома, маячившего в сотне ярдов впереди, с его зеленоватым свечением, напоминавшим какой-то фосфоресцирующий гриб в мрачных глубинах леса.

Натали заглушила мотор и попыталась выровнять дыхание. Опустив голову на холодный руль, она заставила свой уставший мозг думать.

Как же ей не хватало Роба Джентри! Он знал бы, что делать дальше.

По щекам ее катились слезы – явный признак усталости. Девушка тряхнула волосами, резко выпрямилась и ладонью вытерла лицо.

«Каждый, кто принимал участие в этом кошмаре, сделал все возможное и невозможное, – подумала она, – кроме меня. Роб выполнил свою задачу и расстался с жизнью. Сол отправился на остров один, зная, что там будут пятеро монстров. Джек Коуэн погиб, пытаясь оказать им помощь. Даже Микс, Джексон и Зубатка взвалили на свои плечи львиную долю ответственности, а маленькая мисс Натали хотела, чтобы все сделали за нее».

Она так крепко вцепилась в руль, что у нее побелели костяшки пальцев, и попробовала разобраться в своих мыслях. Ее жажду отомстить за отца и Роба затмили время и безумные события последних семи месяцев. Она была уже не той девочкой, которая беспомощно и одиноко стояла перед закрытым моргом, где находилось тело ее отца, и клялась отомстить неизвестному убийце. В отличие от Сола, ею больше не двигало стремление к возмездию и справедливости.

Натали взглянула на дом Фуллер. Нет, сейчас ею руководило нечто похожее на то, что подвигло ее стать учительницей. Оставить Мелани Фуллер в живых – все равно что бежать из школы, в которой среди ничего не подозревающих детей ползает смертельно ядовитая змея.

Руки Натали дрожали, когда она надевала пояс и вставляла в него тяжелые пакеты с Си-4. Энцефалограф требовал замены батареек, и она с ужасом вспомнила, что оставила дополнительное снаряжение в одной из сумок. Непослушными пальцами ей все же удалось открыть радиопередатчик и переставить батарейки.

Два контакта никак не приклеивались, и Натали оставила их болтаться, подсоединив пусковой механизм к детонаторам Си-4. Главный детонатор был электрическим, но присутствовал еще и механический таймер обратного отсчета и катушка запала, которую они с Солом рассчитали на временной отрезок в тридцать секунд. Натали похлопала себя по карманам в поисках зажигалки, но та, вероятно, осталась на острове вместе с остальным содержимым ее сумки. В бардачке, среди дорожных карт, она обнаружила единственную упаковку спичек, которую они прихватили из ресторана, когда останавливались по пути, и сунула ее в карман.

Окинув взглядом вещи, разложенные на сиденье, Натали включила двигатель. Однажды, когда ей было семь лет, один приятель подбил ее прыгнуть с вышки в новом муниципальном бассейне. То была вышка для взрослых, самая высокая из шести, к тому же Натали едва умела плавать. Тем не менее она уверенно прошла мимо спасателя, оживленно болтавшего с девушкой и не обратившего внимания на малолетку, взобралась по лестнице, казавшейся бесконечной, подошла к краю узкой доски и прыгнула.

Тогда она понимала, точно так же, как и теперь, что стоит задуматься – и все будет кончено. Единственный способ осуществить свое намерение – это не допускать ни единой мысли о последствиях. Натали тронула машину и поехала по тихой улице, зная, как и в бассейне, что обратного пути у нее нет.

После возвращения в Чарлстон старуха установила вокруг дома новую железную ограду поверх кирпичной кладки, однако первоначальные узорные ворота с металлическими решетками сохранились. Хотя они были заперты, боковые крепления выглядели не слишком надежными. Натали резко свернула вправо, перепрыгнула через бордюр и на полной скорости въехала в ворота.

Одна створка рухнула, превратив ветровое стекло в паутину трещин, правое крыло машины задело декоративный фонтан и оторвалось. Пикап пересек двор, подминая под себя кустарник и карликовые деревья, и врезался в фасад дома.

Натали забыла пристегнуть ремень. От удара ее швырнуло вперед, затем отбросило назад так, что на лбу тут же вздулась шишка, а перед глазами поплыли красные круги. Оружие, аккуратно разложенное на соседнем сиденье, грохнулось на пол.

«Отличное начало», – подумала она, наклонившись, чтобы поднять «кольт» и ружье. Коробка с ампулами вместе с дополнительными обоймами закатились куда-то под сиденье. Натали решила не возиться с ними – пока и то и другое оружие у нее было заряжено.

Выйдя из машины, она ступила в предрассветную мглу. До нее доносился лишь звук воды, вытекавшей из разбитого фонтана, но она не сомневалась, что своим бурным вторжением подняла на ноги полквартала. У нее оставалось очень мало времени сделать то, что она должна.

Натали намеревалась выбить входную дверь, обрушив на нее три тысячи фунтов автомобильного веса, но промахнулась. Она подергала ручку – вдруг Мелани решила облегчить ей задачу? – но дверь оказалась заперта. Натали вспомнила, что видела раньше целый набор затейливых замков и цепочек.

Положив ружье на крышу пикапа, она достала с заднего сиденья топор и принялась за работу с той стороны, где находились петли. После шести мощных ударов пот уже стекал с нее ручьем, заливая глаза. После восьмого удара дерево возле петель поддалось и стало расщепляться. После десятого удара дверь распахнулась, продолжая держаться с левой стороны на цепях и запорах.

Натали перевела дыхание, сдержала накатившую волну тошноты и отшвырнула топор в кусты. Ни воя сирен, ни каких-либо передвижений внутри дома по-прежнему слышно не было. Зеленое сияние со второго этажа проникало во двор, освещая траву болезненным светом.

Девушка вытащила «кольт» и загнала пулю в патронник, вспомнив, что их осталось семь вместо восьми после случайного выстрела в «сессне». Взяв ампульное ружье, она помедлила, понимая, что выглядит глупо со стволом в каждой руке. Отец сказал бы, что она похожа сейчас на его любимого ковбоя Хута Гибсона. Натали никогда не видела фильма с Хутом Гибсоном, но тоже продолжала считать его своим любимым ковбоем.

Открыв пошире дверь, она вошла в темный затхлый коридор, не задумываясь о том, что будет дальше. Ее удивляло лишь, что сердце у человека может колотиться с такой силой, не разрывая при этом грудной клетки.

Футах в шести от двери на стуле сидел Зубатка. Его мертвые глаза смотрели на девушку, к отвисшей нижней челюсти был приколот лист бумаги с надписью, сделанной фломастером: «Убирайся!»

«Может, ее уже нет?» – подумала Натали, обходя Зубатку и направляясь к лестнице.

Справа из дверей кухни выскочил Марвин, а через долю секунды вход в гостиную перекрыл Калли.

Натали выстрелила Марвину в грудь ампулой с транквилизатором и бросила на пол теперь уже ненужное ружье. Левой рукой ей пришлось стремительно перехватить запястье Марвина, когда он занес мясницкий нож в смертоносном ударе. Ей удалось притормозить его движение, но острие все же на полдюйма вошло в ее левое плечо, пока она выворачивала ему руку, вращаясь в каком-то безумном танце. Калли бросился к ним и вцепился своими огромными лапами в горло Натали. Понимая, что великану потребуется несколько секунд на то, чтобы сломать ей шею, Натали просунула «кольт» под левой рукой Марвина, уперла ствол в мягкий живот Калли и дважды выстрелила. Звуки выстрелов были еле слышны.

На тупом лице Калли внезапно появилось выражение обиженного ребенка, пальцы его разжались, и он попятился, по дороге ухватившись за дверной косяк, словно пол вдруг принял вертикальное положение. Невероятным физическим усилием, от которого буграми вздулись мышцы на его руках, он преодолел невидимую силу, увлекавшую его назад, и принялся карабкаться по этой воображаемой стене.

Опершись на внезапно начавшее проседать плечо Марвина, Натали выстрелила еще дважды. Первая пуля прошла навылет через ладонь Калли и попала ему в живот, вторая срезала мочку левого уха так ровно, словно это был какой-то фокус.

Натали почувствовала, что ее душат рыдания, и закричала: «Падай же! Падай!» Но гигант не упал, он снова уцепился за дверной косяк и начал потихоньку оседать синхронно с Марвином, словно в замедленной съемке. Нож с грохотом упал на пол. Натали успела подхватить голову бывшего главаря банды прежде, чем он врезался лицом в полированное дерево. Уложив его у ног Зубатки, она развернулась и начала поводить стволом из стороны в сторону, прикрывая дверь в столовую и короткий коридорчик в кухню.

Больше никто не появился.

Все еще всхлипывая и хватая ртом воздух, Натали стала подниматься по длинной лестнице. По дороге она нажала на выключатель, но хрустальная люстра над площадкой верхнего этажа так и не зажглась.

Заставив себя собраться, она расстегнула пояс со взрывчаткой и перекинула его через левую руку так, чтобы механический таймер, установленный на тридцать секунд, был повернут кверху. Его можно будет привести в действие одним нажатием кнопки. Она выждала еще секунд двадцать, чтобы дать возможность старухе сделать ход, если та собиралась его делать.

На площадке второго этажа царила мертвая тишина. Слева от входа в спальню Мелани стояло одинокое плетеное кресло – наверное, именно в нем мистер Торн проводил свои ночные бдения. Заглянуть за угол, в темный коридор, уходивший налево в глубину дома, Натали не могла.

Услышав вдруг шум, она обернулась, но увидела лишь три тела, распластанные на полу гостиной. Калли теперь лежал, уткнувшись лицом в пол. Она снова повернулась к двери, ожидая, что на нее набросится кто-нибудь из коридора. Нервы у нее были на пределе, и она чуть не выстрелила в темноту, но из коридора никто не появился. Он был пуст, выходящие в него двери – закрыты.

Натали подошла к дверям спальни. Какое-то едва уловимое движение воздуха, коснувшееся ее щеки, заставило ее посмотреть вверх, на утопавший во мраке потолок и еще более темный квадрат – маленький люк, ведущий на чердак. Люк был открыт, а в его проеме застыло напряженное, готовое к прыжку тело шестилетнего ребенка. Недетское лицо искажала безумная улыбка, пальцы со стальными ногтями изогнулись, как когти.

Натали попыталась отскочить в сторону и одновременно выстрелить, но Джастин уже летел вниз с громким шипением, так что пуля врезалась в дерево. Его стальные когти разодрали правую руку девушки и выбили у нее «кольт».

Она попятилась, подняв левую руку со взрывчаткой, как щит. Когда Натали была маленькой, каждый Хэллоуин она отправлялась на дешевую распродажу и покупала себе «ведьмины когти», затем приклеивала их к пальцам и щеголяла с трехдюймовым маникюром. Однако накладные ногти Джастина были стальными и острыми, как скальпель. Непроизвольно в мозгу Натали возникла картинка: Калли или какой-нибудь другой суррогат Мелани Фуллер изготавливает стальные тигли, заливает их расплавленным оловом и смотрит, как ребенок опускает в них пальцы, ждет, пока олово застынет и затвердеет.

Джастин бросился на Натали. Она прижалась спиной к стене и инстинктивно подняла руку. Когти глубоко вонзились в пояс, прорвали брезент и пластиковую обертку взрывчатки. Когда по меньшей мере два из них разрезали ее руку, Натали стиснула зубы, чтобы не закричать от боли.

С победным шипением Джастин сорвал пояс с руки Натали и швырнул его через перила. Внизу послышался глухой удар, когда туда приземлились двенадцать фунтов инертной взрывчатки. Натали опустила глаза и увидела свой «кольт», лежащий между двумя столбиками перил. Не успела она сделать и полшага, как к оружию подлетел Джастин и, поддев его своей синей кроссовкой, отправил вниз, вслед за взрывчаткой.

Натали попыталась обойти мальчишку справа, но он прыгнул, перекрывая ей дорогу. И тут она заметила массивное тело Калли, медленно ползущее по лестнице. Он уже преодолел треть пути, оставляя за собой кровавый след.

Девушка бросилась бегом в темный коридор и резко остановилась, понимая, что именно этого и хотела от нее старуха. Одному богу известно, что ожидало ее там.

Джастин двинулся к ней, делая резкие движения своими ужасными когтями. Тогда Натали быстро схватила правой окровавленной рукой плетеное кресло и подняла его вверх. Одна из ножек попала Джастину в рот, но он продолжал приближаться, размахивая руками как одержимый. Когти его царапали кресло, пока не вырвали плетеное сиденье. Изогнувшись, мальчишка бросился на Натали, норовя попасть в бедренную артерию. Не выпуская кресла из рук, она попыталась сбить его с ног и пригвоздить к полу, но он делал ложный выпад то вправо, то влево, наносил удары, отскакивал и снова набрасывался. Подошвы его кроссовок мягко поскрипывали на гладком паркете.

Натали удавалось отражать атаки Джастина, но ее израненные руки уже начинали дрожать от усталости. Рваная рана на левой руке болела так, словно доходила до самой кости. С каждым разом она отступала все дальше, пока не оказалась прижатой спиной к дверям спальни Мелани Фуллер. Несмотря на то что у нее не было времени на размышления, Натали живо представила себе, как дверь распахивается и она падает прямо в поджидающие ее руки старухи…

Но дверь не открывалась.

Джастин, не обращая внимания на ножки кресла, впившиеся ему в грудь и в горло, пытался дотянуться до девушки. Ему это никак не удавалось, и тогда он, вцепившись когтями в деревянную основу сиденья, попробовал отнять у Натали ее единственное средство защиты или разломать его. Летели щепки, но кресло продолжала держаться.

И тут откуда-то из глубины сознания до Натали донесся сухой, педантичный голос Сола: «Она использует тело ребенка, Натали, и его возможности. Преимущество Мелани – в ее страхе и ярости. Твое преимущество – в росте, весе, концентрации и способности сохранять равновесие. Воспользуйся этим».

Джастин зашипел, как переполненный чайник на плите, и, пригнувшись, снова прыгнул на Натали. Над краем площадки уже показалась лысая голова Калли.

Держа кресло перед собой обеими руками, она нажала на него всем своим весом так, что мальчишка оказался между ободранными ножками. Он отлетел назад к перилам. Старое дерево затрещало, но не сломалось.

Ловкий и быстрый, как кот, Джастин вскочил на перила шириной в пять дюймов, мгновенно восстановил равновесие и приготовился напасть на Натали сверху. Не медля ни секунды, она шагнула вперед, перехватила кресло, как бейсбольную биту, и, размахнувшись, нанесла такой удар, что Джастин полетел вниз, словно мячик.

Единый вопль вырвался из глоток Джастина, Калли и еще бесчисленного числа суррогатов за закрытой дверью Мелани Фуллер. Однако мальчишка успел зацепиться своими когтями за массивную люстру, свисавшую чуть ниже уровня площадки, и принялся карабкаться вверх, балансируя на высоте пятнадцати футов над полом.

Не веря своим глазам, Натали выронила кресло. Калли уже добрался до последней ступеньки и продолжал подтягиваться. С чудовищной усмешкой на лице Джастин стал раскачивать люстру взад-вперед, с каждым разом его вытянутая рука оказывалась все ближе к перилам.

В свое время – по меньшей мере, век назад, эта люстра могла бы выдержать вес десяти таких, как Джастин. Железная цепь и болты были по-прежнему крепкими, но девятидюймовая деревянная балка, в которой крепилась арматура, уже более ста лет терпела влажность Южной Каролины, осаждавших ее насекомых и полное пренебрежение со стороны хозяйки. Когда балка не выдержала, Джастин полетел вниз, увлекая за собой люстру, кусок штукатурки длиной в пять футов, электрические провода, болты и сгнившее дерево. Звук удара был поистине впечатляющим, осколки разбитого хрусталя брызнули во все стороны. Натали подумала о взрывчатке и «кольте», валявшихся внизу, но они уже наверняка были похоронены под обломками.

«А где же полиция? Соседи?» И тут она вспомнила, что и в предыдущие вечера большинство домов на этой улице стояли с темными окнами: вероятно, их хозяева отсутствовали или были весьма преклонного возраста. Ее вторжение казалось ей достаточно громким и вызывающим, но вполне возможно, что никто не обратил внимания на чужую машину и шум. К тому же высокая ограда и густая тропическая растительность скрывали из виду двор и заглушали или искажали звуки выстрелов. А может, соседи просто решили ни во что не вмешиваться. Натали посмотрела на свои залитые кровью часы. Прошло почти три минуты с тех пор, как она вошла в дом.

Калли вылез на площадку и устремил на девушку свой безумный взгляд. Беззвучно всхлипнув, она подняла кресло и трижды ударила им великана по голове. Одна из ножек, переломившись, отлетела к стене, а Калли, пересчитывая ступеньки, съехал вниз.

Натали с ужасом смотрела, как его залитое кровью лицо снова приподнялось, руки и ноги дернулись и он, повинуясь приказу старухи, опять пополз вверх по лестнице.

Тогда она закричала и изо всех сил ударила креслом по тяжелой двери. После четвертого удара кресло рассыпалось в ее руках.

Дверь распахнулась. Она не была заперта. Серый утренний свет почти не проникал в спальню сквозь плотно закрытые шторы и жалюзи. Перед кроватью выстроились сестра Олдсмит, доктор Хартман и Нэнси Варден, мать Джастина. Все трое были в грязных белых халатах и с одинаковым выражением обреченности и безразличия на бледных лицах. Такое выражение Натали видела только в документальных фильмах о заключенных нацистских концлагерей, которые точно так же смотрели на армии освободителей через колючую проволоку.

За этой последней оборонительной линией стояла огромная кровать со своей обитательницей. Сквозь тонкую кружевную ткань Натали отчетливо различала сморщенное перекошенное лицо с одним открытым глазом, лоб, покрытый старческими пятнами и оттененный редкими голубыми волосами, высохшую правую руку на одеяле. Старуха слабо ерзала на постели, как морское существо, с которого содрали кожу и выкинули из родной среды обитания.

Натали быстро огляделась. За дверью в коридоре никого не было, справа от нее находился туалетный столик с разложенными на пожелтевшей салфетке гребнями и щетками для волос. Слева стояла гора немытых подносов с чашками и грязными тарелками. В раскрытом шкафу валялись испачканное белье и одежда, здесь же лежали медицинские инструменты, а на двухколесных каталках высились четыре кислородных баллона. Краны на двух из них были отвинчены, и оттуда в пластиковую маску старухи поступал кислород. Запах в комнате стоял невыносимый, видно, ее никогда не проветривали. Услышав слева какой-то шорох, Натали вздрогнула. Две огромные крысы шмыгали по тарелкам и грязному белью, не обращая внимания на людей, будто их здесь и не было. Натали подумала, что это не так уж далеко от истины.

Три амбулаторных трупа синхронно разлепили губы.

– Уходи, – произнесли они недовольными капризными голосами. – Я больше не хочу играть.

Искаженное лицо старухи задвигалось, когда беззубый рот начал издавать мокрые чавкающие звуки.

Три пешки одновременно подняли правую руку, и в зеленоватом сиянии экрана осциллографа блеснули короткие лезвия скальпелей. «Всего трое?» – подумала Натали. Она чувствовала, что их должно быть больше, но усталость, страх и боль мешали ей думать. Сейчас нужно сосредоточиться и сказать что-то важное, хотя она еще не знала, что именно. Может, попробовать объяснить этим зомби и лежащему за их спинами чудовищу, что ее отец был хорошим человеком, очень нужным людям и ей, Натали, и его нельзя было вот так запросто вычеркнуть из жизни, как эпизодический персонаж в плохом фильме? Любой человек, все люди заслуживают уважения. Что-то в этом духе.

Но тут пешка, бывшая когда-то хирургом, засеменила навстречу Натали, а за ним двинулись и обе женщины. Девушка метнулась влево, открыла кран кислородного баллона и изо всех сил швырнула его в доктора Хартмана. Но промахнулась – баллон оказался невероятно тяжелым. Он с грохотом упал на пол, сбил с ног Нэнси Варден и покатился под кровать, распространяя по комнате запах кислорода.

Хартман резко замахнулся скальпелем, Натали отскочила, однако недостаточно быстро. Она толкнула тележку с пустым баллоном, так что тот оказался между ней и доктором, и с удивлением увидела, что тонкий разрез на ее блузке окрашивается кровью.

В комнату на локтях вполз Калли.

Натали почувствовала, что ее ярость достигла предела. Они с Солом зашли уже слишком далеко, чтобы останавливаться. Возможно, Сол и оценил бы парадоксальность всего происходящего, но Натали не любила парадоксов. Невероятным усилием она оторвала от пола семидесятифунтовый кислородный баллон и швырнула его прямо в лицо доктору Хартману. Когда баллон вместе с телом доктора рухнул на пол, пусковой клапан отскочил сам по себе.

Но к Натали уже ползла Нэнси Варден и бежала сестра Олдсмит с зажатым в поднятой руке скальпелем. Натали набросила желтую от мочи простыню на голову сестре и вильнула вправо. Та, потеряв ориентацию, врезалась в шкаф, однако уже через секунду лезвие скальпеля распороло тонкую ткань.

Натали схватила наволочку, но тут Нэнси Варден удалось поймать девушку за щиколотку. Тяжело рухнув на вытертый ковер, Натали попыталась свободной ногой отбиться от женщины. Она потеряла скальпель, но продолжала крепко держать Натали, вероятно, намереваясь затащить ее вместе с собой под кровать.

На расстоянии трех футов от них полз Калли. От полученных ранений стенки брюшины у него просели, и кишки волочились следом. Сестра Олдсмит тем временем справилась с остатками простыни и развернулась, как ржавая марионетка.

– Прекрати! – изо всех сил закричала Натали, судорожным движением вытаскивая из кармана упаковку спичек. Пока Нэнси Варден продолжала подтягивать ее к кровати, она попробовала поджечь наволочку. Но ткань гореть не хотела, спичка погасла.

И тут Натали почувствовала, что дрожащие пальцы Капли вцепились ей в волосы. Она зажгла вторую спичку, дала огню разгореться, прикрывая его ладонью, и поднесла к наволочке, обжигая руку.

Наволочка наконец загорелась. Натали локтем отшвырнула ее под кровать. Кружевные занавески, белье и деревянная основа кровати, пропитавшиеся кислородом снизу, вспыхнули, и пламя стало стремительно распространяться по комнате.

Пытаясь задержать дыхание, Натали освободилась от хватки женщины, на которой загорелась одежда, и вскочила на ноги. Но Калли уже стоял в дверном проеме, как полувыпотрошенный труп, поднявшийся с патологоанатомического стола, где производится вскрытие.

Натали оглянулась и увидела извивающееся и мечущееся в синих клубах пламени тело старухи. Оно будто состояло из одних суставов и ежесекундно меняло свою форму. И тут с кровати донесся истошный крик, который мгновенно был подхвачен сестрой Олдсмит, Нэнси Варден, Калли, доктором Хартманом и самой Натали.

Девушка бросилась к двери, оттолкнула Калли и выскочила из комнаты в тот момент, когда взорвался второй баллон с кислородом. Через секунду весь дом заполнился запахом горелой плоти.

Натали лежала ничком на лестнице. Она ощущала спиной жар, идущий от потолочных перекрытий, видела отблески пламени, отражавшиеся в целой горе хрустальных осколков внизу, но не могла сдвинуться с места.

Она сделала все, что могла.

Когда чьи-то сильные руки подхватили ее, она пыталась сопротивляться, но попытки выглядели слабыми и беспомощными.

– Спокойно, Натали. Мне еще нужно захватить Марвина.

– Джексон!

Медик тащил ее, обхватив левой рукой, а правой волочил за ворот рубашки бывшего главаря банды. Помраченное сознание то рисовало Натали зеркальную комнату с выбитой стеной, то ей казалось, что ее несут через сад и по темному тоннелю гаража. «Фольксваген» дожидался их в переулке. Джексон осторожно положил Натали на заднее сиденье, а Марвина опустил на пол.

– О господи, ну и денек, – пробормотал он, присаживаясь рядом и вытирая влажной салфеткой кровь и сажу с лица девушки.

Натали облизнула потрескавшиеся губы.

– Дай мне посмотреть, – прошептала она. Джексон взял ее под мышки и помог приподняться.

Весь дом Фуллер был объят пламенем, огонь уже перекинулся на соседний дом Ходжесов. В просветах между домами Натали различила красные пожарные машины, перегородившие улицу. Мощные струи воды из двух брандспойтов безрезультатно поливали разбушевавшийся огонь, остальные были направлены на деревья и крыши соседних строений.

Натали повернула голову и увидела Сола. Он сидел и, близоруко щурясь, тоже глядел на огонь. Улыбнувшись ей, он слабо покачал головой и снова закрыл глаза.

Джексон укутал Натали одеялом, затем захлопнул двери и забрался на водительское место.

– Господа туристы, если вы не возражаете, то нам лучше убраться отсюда, пока полиция или пожарники не обнаружили нас в этом переулке, – сказал он, заводя мотор.

Навстречу им продолжали попадаться машины полиции и «скорой помощи», спешившие к месту пожара. Джексон выехал на пятьдесят второе шоссе, обогнул главный аэропорт и двинулся на северо-запад, прочь из города.

Натали поняла, что, едва она закрывает глаза, перед ее взором возникают картины, которые ей вовсе не хочется видеть.

– Как Сол? – спросила она дрожащим голосом.

– Отличный парень, – ответил Джексон, не отрывая взгляда от дороги. – Он проснулся как раз вовремя и сообщил мне, что ты собираешься натворить.

Она сменила тему разговора.

– А как Марвин?

– Дышит. Об остальном позаботимся позже.

– Зубатка мертв, – сказала Натали, с трудом контролируя свой голос.

– Знаю, – вздохнул Джексон. – Слушай, малышка, через несколько миль после Ладсона будет стоянка. Не возражаешь, если мы заедем туда и я приведу тебя в порядок? Наложу повязки на колотые раны, смажу ожоги и порезы. Наконец, сделаю укол, чтобы ты поспала.

Натали согласно кивнула.

– Ты знаешь, что у тебя огромная шишка на голове и полностью отсутствуют брови? – Он поглядел на нее в зеркальце заднего вида.

Она молча покачала головой.

– Хочешь рассказать мне, что там произошло? – мягко спросил Джексон.

– Нет! – воскликнула Натали, понимая, что сейчас разрыдается.

– Ну, хорошо. – Джексон начал что-то тихо насвистывать. – Черт, больше всего я хочу выбраться из этого поганого города и вернуться в Филадельфию, но что-то это превращается в бегство Наполеона из сожженной Москвы. Пусть только кто-нибудь попробует сунуться к нам, пока мы не добрались до израильского посольства, и он сильно пожалеет об этом. – Он помахал инкрустированным револьвером тридцать восьмого калибра и быстро засунул его обратно под сиденье.

– Где ты это взял? – спросила Натали, утирая слезы.

– Купил у Дерила, – ответил Джексон. – Не только ты одна рвешься финансировать революцию, детка.

Натали устало закрыла глаза. Кошмарные видения мелькали как в калейдоскопе, но желания кричать больше не было. Она поняла – по крайней мере, в этот момент, – что не один Сол Ласки отказал себе в праве видеть те сны, которые ему снятся.

– А вот и указатель стоянки, – донесся уверенный, глубокий голос Джексона.

Глава 77

Беверли-Хиллз

Суббота, 21 июня 1981 г.

Тони Хэрод поздравлял себя с тем, что ему удалось выжить.

После ничем не спровоцированного нападения на него черной красотки на острове он решил, что, вероятно, удача изменила ему. У него ушло полчаса на то, чтобы разогнуться, а остаток этой безумной ночи он провел, бегая от охранников, которые уже палили из автоматов во все движущиеся объекты. Хэрод направился к взлетному полю, надеясь, что сможет улететь на самолете Саттера или Вилли, но ему хватило одного взгляда на полыхавший там огонь, чтобы поскорее убраться обратно в лес.

Несколько часов он прятался под кроватью в одном из бунгало летнего лагеря неподалеку от амфитеатра. Раз туда забрела группа пьяных охранников, они обшарили кухню и главные помещения в поисках спиртного и ценностей, разыграли три банка в покер и отправились обратно искать свое подразделение. Именно из их возбужденной болтовни Хэрод узнал, что Барент находился на борту «Антуанетты», когда яхта взлетела на воздух.

Перед рассветом Тони выбрался из бунгало и направился к пристани. У причала стояли четыре катера, и ему удалось завести один из них – быстроходный, длиной двенадцать футов, – пользуясь навыками, к которым он не прибегал со времен своей вольной жизни в Чикаго. Пьяный охранник, спавший под деревом, дважды выстрелил в Хэрода, но тот уже на полмили углубился в океан. Других признаков преследования он не заметил.

Хэрод знал, что остров Долменн находится всего в двадцати милях от берега, и решил, что даже со своими ограниченными навигационными навыками не промахнется мимо берега Северной Америки, если будет держать курс на запад.

День был облачным, но водная гладь была спокойной, словно компенсируя ночную грозу и сопутствовавшее ей безумие. Найдя веревку, Хэрод закрепил руль, натянул над кормой брезент и заснул. Проснулся он в двух милях от берега и обнаружил, что кончилось горючее. Первые восемнадцать миль его путешествия заняли полтора часа, тогда как две последние – восемь, и, вероятно, ему никогда бы не удалось добраться до берега, если бы не заметившее его рыболовное судно, взявшее катер на буксир. Рыбаки из Джорджии дали Тони воды и еду, крем от загара и немного топлива. Он проследовал за ними между островами и заросшими лесом мысами, выглядевшими, вероятно, так же, как и три века назад, пока наконец не пристал к берегу в маленькой бухточке возле провинциального городка Санта-Мария.

Хэрод выдал себя за новичка в морском деле, который нанял катер возле мыса Хилтон и заблудился. Местные власти с трудом поверили в существование такого дурака, но проверять версию не стали. Он сделал все, что мог, для укрепления дружеских отношений, сводил своих спасителей, владельцев судна и еще пятерых зевак в ближайший бар – сомнительно выглядевшее заведение на повороте к национальному парку Санта-Мария и истратил на них двести восемьдесят долларов.

Добрые веселые парни все еще пили за его здоровье, когда он убедил дочь владельца бара по имени Стар отвезти его в Джексонвилл. Они добрались до места в половине восьмого вечера, и, хотя оставался еще целый час летнего светового времени, Стар решила, что возвращаться в Санта-Марию слишком поздно. Она начала размышлять, возможно ли получить номер в мотеле в Джексонвилл-Бич или Понтеведра. Стар было около сорока, но она имела такие формы, о которых Хэрод и мечтать не смел. Он дал ей пятьдесят долларов, сказал, чтобы она заезжала, когда в следующий раз будет в Голливуде, и попросил высадить его у отеля.

У Хэрода в бумажнике оставалось почти четыре тысячи долларов – он не любил путешествовать без карманной наличности, и никто ему не сказал, что на острове будет нечего покупать, – но, заказывая билет первого класса до Лос-Анджелеса, он воспользовался одной из своих кредитных карточек.

Во время краткого перелета до Атланты он дремал, зато в течение более длинного – до Лос-Анджелеса Тони понял, что стюардессы, приносившие ему обед и напитки, явно сочли, что он забрел не в свой салон. Он осмотрел себя, принюхался и понял, почему они могли прийти к такому выводу.

На его светло-коричневый пиджак от Армани попало совсем немного пятен чьей-то крови, пролитой накануне ночью, но зато он пропах дымом, моторным маслом и рыбой. Его черная шелковая рубашка вся пропиталась потом, а летние хлопчатобумажные брюки от Джорджио и мокасины из крокодиловой кожи были погублены окончательно.

И все же Хэрод не мог смириться с тем, что какая-то стюардесса ведет себя с ним подобным образом. Он ведь оплатил обслуживание первого класса, а Тони привык всегда получать то, что оплачивал! Он бросил взгляд на туалетную комнату – она была пуста. Большая часть пассажиров уже дремали или читали.

Хэрод поймал высокомерный взгляд белокурой стюардессы.

– Мисс? – обратился он к ней.

Когда она подошла ближе, он до мельчайших подробностей разглядел ее крашеные волосы, слой косметики на лице и слегка смазанную тушь. Ее белые зубы были испачканы розовой помадой.

– Да, сэр? – В ее голосе явно звучала снисходительность.

Хэрод посмотрел на нее еще несколько секунд.

– Нет, ничего, – сказал он наконец. – Все в порядке.

Он прибыл в Лос-Анджелес рано утром в среду, но ему потребовалось еще три дня, чтобы добраться до дому.

Став вдруг не в меру осторожным, он нанял машину и поехал на пляж Лагуна, где у Тары Истен имелся загородный дом. Тони несколько раз ночевал там в перерывах между ее любовниками. Он знал, что Тара сейчас в Италии на съемках какого-то феминистского фильма, но ключ был по-прежнему на месте – в третьем горшке с рододендронами.

Воздух в доме был застоявшимся, и его пришлось как следует проветрить, зато в холодильнике имелся дорогой эль, а кровать с водяным матрасом была застелена свежими шелковыми простынями. Большую часть дня Хэрод проспал, вечером посмотрел старые кассеты Тары по видео и около полуночи отправился на побережье в китайский ресторан. В четверг он надел темные очки и огромную широкополую шляпу банановой республики, принадлежавшую одному из дружков Тары, и поехал в город поглядеть на свой дом. Казалось, все было в порядке, и все же вечером он снова вернулся в Лагуну.

В четверг газеты на шестой странице опубликовали небольшую заметку о внезапной смерти таинственного миллионера К. Арнольда Барента, скончавшегося от сердечного приступа в своем поместье в Палм-Спрингс. Тело было кремировано, и европейская ветвь его семейства заказала мемориальную службу. Четверо ныне здравствующих американских президентов выразили свои соболезнования по этому поводу. Далее в заметке бегло перечислялись заслуги Барента в его многолетней благотворительной деятельности и обсуждалось будущее его акционерной империи.

Хэрод покачал головой. Ни слова о яхте, об острове, о Джозефе Кеплере, о преподобном Джимми Уэйне Саттере… Он не сомневался, что их некрологи появятся в ближайшие дни. Кто-то явно пытался замести следы. Огорченные политиканы? Многолетние приспешники этого трио? Какой-нибудь европейский филиал Клуба Островитян? На самом деле Хэроду вовсе не хотелось ничего знать до тех пор, пока это не касалось лично его.

В пятницу он самым тщательным образом осмотрел собственный дом – настолько внимательно, насколько это можно было сделать, не прибегая к помощи полиции. Все вроде бы выглядело нормально, и Хэрод расслабился. Впервые за несколько лет он вдруг почувствовал, что может действовать, не опасаясь обрушить себе на голову массу проблем в случае неверного шага.

В субботу утром, в самом начале десятого, Тони подъехал к своему дому, кивнул сатиру, поцеловал испанскую горничную и сказал кухарке, что она может взять выходной сразу после того, как приготовит ему завтрак. Затем он позвонил домой директору студии и режиссеру Шу Уильямсу, выяснить, как идут дела с «Торговцем рабынями». Фильм находился на последних стадиях монтажа, из него вырезали двенадцать минут, когда публика на предварительном просмотре начала откровенно скучать. Хэрод сделал еще семь-восемь звонков, поставив своих абонентов в известность, что он вернулся и работает, а после связался со своим адвокатом Томом Макгиром. Тони подтвердил, что намерен переехать в дом Вилли Бордена, сохранив прежнюю службу безопасности. Еще он поинтересовался, не знает ли Том хороших секретарей. Макгир не мог поверить, что после стольких лет Хэрод решился уволить Марию Чен.

– Знаешь, даже сообразительные красотки становятся со временем слишком навязчивыми, – пояснил Хэрод. – Пришлось ее уволить, пока она не начала штопать мои носки и вышивать свои инициалы на моих трусах.

– И куда же она отправилась? – спросил Макгир. – Обратно в Гонконг?

– Откуда мне знать, да и какое мне дело! – оборвал его Хэрод. – Сообщи, если услышишь о ком-нибудь с хорошими мозгами и навыками стенографии.

Он повесил трубку, несколько минут задумчиво посидел в полной тишине и отправился в джакузи.

Лежа под горячими струями воды, Хэрод чуть было не задремал. Ему казалось, что он слышит на изразцовых плитках шаги Марии Чен, идущей к нему с утренней почтой. Он сел, вынул сигарету из пачки, валявшейся рядом с высоким фужером с водкой, закурил и почувствовал приятную расслабленность. «Не так уж плохо, когда можно позволить себе думать о другом», – решил он про себя.

Хэрод снова почти уснул, сигарета догорала уже у самых пальцев, когда из холла вдруг донесся четкий стук каблуков.

Он резко открыл глаза, поднял руки и приготовился встать, если возникнет необходимость. Его оранжевый халат висел в шести футах от него.

В первое мгновение Тони не узнал привлекательную молодую девушку в простом белом платье, но, вглядевшись в глаза нимфетки на миссионерском личике, пухлую нижнюю губу и походку фотомодели, воскликнул:

– Шейла! Черт побери, как ты меня напугала!

– Я принесла вашу почту, – без всякого выражения сказала Шейла Беррингтон. – Я не знала, что вы являетесь членом Национального Географического общества.

– Господи, малышка, а я как раз собирался позвонить тебе, – торопливо забормотал Хэрод. – Объясниться и попросить прощения за тот неприятный эпизод прошлой зимой.

Продолжая ощущать неловкость, Хэрод невольно подумал: не использовать ли ее? Но это означало бы начать все заново. Нет, некоторое время ему придется обойтись без этого.

– Все в порядке, – ответила Шейла. Ее голос всегда был тихим и мечтательным, но сейчас она говорила и вовсе как сомнамбула. Может, эта бедная мормонка открыла для себя наркотики в течение долгого периода вынужденной безработицы?

– Я больше не сержусь, – с отсутствующим видом добавила Шейла. – Господь помог мне это пережить.

– Ну и отлично. – Он стряхнул пепел со своей груди. – Ты была абсолютно права – «Торговец рабынями» не для тебя. Твой класс неизмеримо выше этого дерьма, но я разговаривал сегодня утром с Шу Уильям-сом – он запускает проект для Ориона, мы с тобой идеально подходим. Шу говорит, что Боб Редфорд и еще какой-то парень по имени Том Круз согласились переснять старый…

– Вот ваша почта, – перебила его Шейла, протягивая журнал и стопку писем.

Хэрод сунул в рот сигарету, поднял руку и замер. Серебряный пистолетик, вдруг появившийся в руке Шейлы, был таким крошечным, что показался ему игрушкой, и у пяти произведенных им выстрелов звук тоже был абсолютно игрушечным.

– Эй! – воскликнул он, глядя на пять маленьких отверстий в своей груди и пытаясь смыть их водой. Затем посмотрел на Шейлу Беррингтон, рот у него открылся, выпавшая сигарета завертелась в потоках воды. – О черт, – прошептал продюсер и стал медленно сползать вниз. Горячая вода поглотила сначала его тело, затем лицо.

Шейла Беррингтон с безучастным видом смотрела, как бурлящая поверхность окрасилась в розовый цвет, потом постепенно стала очищаться вследствие поступления свежих потоков и работы фильтров. Круто повернувшись на высоких каблуках, девушка неторопливой походкой прошла в холл, предварительно погасив везде свет. В закрытом шторами помещении стало темно, и лишь случайные солнечные блики, отражаясь от водной глади бассейна, отбрасывали на белую стену замысловатые тени. Будто фильм уже закончился, но проектор еще работал, высвечивая странные узоры на пустом экране.

Глава 78

Кесария, Израиль

Воскресенье, 13 декабря 1981 г.

Натали Престон ехала на своем «фиате» к северу по дороге на Хайфу, то и дело останавливаясь, чтобы насладиться прекрасными пейзажами и зимним солнцем. Она не знала, доведется ли ей еще когда-нибудь побывать здесь.

Прежде чем повернуть к кибуцу Ма'аган Микаэль, ей пришлось задержаться из-за продвижения колонн с военной техникой, но когда она наконец добралась до подножия холма с разбросанными тут и там рожковыми деревьями, военных машин вокруг уже не было.

Как всегда, Сол ожидал ее у нижних ворот и открыл их, чтобы впустить «фиат». Натали выскочила из машины, крепко обняла его, затем отступила на шаг и принялась рассматривать.

– Ты замечательно выглядишь! – воскликнула она, и это почти соответствовало истине. Солу так и не удалось набрать потерянного веса, левая рука и запястье по-прежнему были перебинтованы после недавних операций, но борода его отросла, хоть и стала совсем седой, как у пророка. Темный загар сменил долго державшуюся бледность, а волосы уже доставали до плеч.

Он улыбнулся и знакомым жестом поправил очки в роговой оправе. Натали знала – Сол всегда так делает, когда смущается.

– Ты тоже замечательно выглядишь, – ответил он и махнул рукой молодому сабре, который наблюдал за ними со своего поста. – Пойдем в дом. Обед почти готов.

Пока они ехали по подъездной дорожке к дому, Натали бросила взгляд на перебинтованную руку Сола:

– Как прошла операция?

– Что? – рассеянно переспросил он. – А, прекрасно. – Сол посмотрел на свои бинты так, будто видел их впервые. – Большой палец восстановить не удалось, но, оказывается, без него гораздо удобнее. – Он улыбнулся. – По крайней мере, до тех пор, пока остальные на месте.

– Странно, – промолвила Натали.

– Что именно?

– Два пулевых ранения, пневмония, сотрясение мозга, три сломанных ребра, а порезов и ссадин столько, что хватило бы на целую футбольную команду…

– Еврея трудно убить.

– Нет, я имела в виду другое… – Натали припарковала «фиат» под навесом. – Столько серьезных ранений, а в могилу тебя чуть не свел укус женщины. Ведь из-за него ты едва не лишился руки.

– Укусы человека весьма опасны, это давно известно, – усмехнулся он, открывая для нее дверь машины.

– Но эта мисс Сьюэлл… она не была человеком.

– Конечно, – согласился он, снова поправляя очки. – Думаю, к тому времени уже не была.

Сол приготовил восхитительную трапезу с бараниной и свежевыпеченным хлебом. За столом они болтали о самых разных вещах – курсах лекций Сола в университете в Хайфе, последнем договоре Натали с «Иерусалим-пост» на фотоработы, о своих коллегах и погоде. После фруктового десерта и сыра Натали захотела еще раз побывать на акведуке, и Сол пошел наливать кофе в стальной термос, а она отправилась в свою комнату за толстым свитером. Декабрьские вечера на побережье были прохладными.

Они медленно спустились с холма и миновали апельсиновую рощу, беседуя о насыщенных красках вечернего света и стараясь не обращать внимания на двух молодых израильтян, которые следовали за ними на почтительном расстоянии с перекинутыми через плечо «узи».

– Я очень сожалею о смерти Давида, – грустно сказала Натали, когда они добрались до песчаных дюн. Средиземное море окрасилось в медные цвета.

Сол пожал плечами:

– Он прожил насыщенную жизнь.

– Я так хотела попасть на его похороны, – продолжала Натали. – Целый день пыталась вылететь из Афин, но все рейсы были отложены.

– Считай, что ты присутствовала на них… Я все время думал о тебе. – Он махнул рукой телохранителям, чтобы они оставались на месте, и первым ступил на акведук.

На покрытых извилистыми линиями дюнах их тени от горизонтально падавшего света казались просто гигантскими. Добравшись до середины пролета, они остановились, и Натали обхватила плечи руками, когда подул резкий ветер. На небе появились три звездочки и узкий серп молодого месяца.

– Ты все-таки улетаешь завтра? – тихо спросил он. – Возвращаешься обратно?

– Да. – Натали кивнула. – Рейс одиннадцать тридцать из Бен-Гуриона.

– Я провожу тебя, – сказал Сол. – Оставлю машину у Шейлы и попрошу, чтобы она или кто-нибудь из ее ребят подвез меня обратно.

– Очень хорошо, – улыбнулась Натали.

Сол открыл термос и протянул ей пластиковую чашку, наполненную горячим ароматным кофе.

– Ты не боишься? – спросил он.

– Возвращения в Америку или того, что могут еще встретиться такие?

– Самого возвращения, – пояснил Сол.

– Боюсь, – честно призналась она.

По прибрежной дороге двигалось несколько машин, свет от их фар терялся в зареве заходящего солнца. К северу поблескивали руины города крестоносцев. Гора Кармил вдали была окутана дымкой такого насыщенного фиолетового цвета, что Натали сочла бы его ненастоящим, если бы увидела на фотографии.

– То есть я не знаю, – продолжила девушка. – Но все равно попробую. Ведь Америка моя родина… Ты понимаешь, что я хочу сказать?

– Да.

– А ты сам не думал о том, чтобы вернуться? Сол опустился на большой камень, в расщелинах которого виднелась изморозь – ее так и не растопило дневное солнце.

– Постоянно думаю об этом, – кивнул он. – Но здесь столько дел.

– Я до сих пор удивляюсь, как быстро Моссад… поверил всему, – сказала Натали.

Сол улыбнулся:

– У нашего народа длинная и сложная история, связанная с опасностями и предрассудками. Полагаю, мы прекрасно поспособствовали этому. – Он допил кофе и налил себе еще. – К тому же у них была масса разведывательных данных, с которыми они просто не знали, что делать. Теперь у них есть система… странная, конечно, но это все же лучше, чем ничего.

Натали указала рукой на темневшее на севере море:

– Как ты думаешь, они выяснят… когда-нибудь?

– Таинственные связи оберста? – спросил Сол. – Может быть. Я подозреваю, что им уже известны эти люди.

Глаза Натали подернулись печалью.

– Я все думаю об этом человеке… в доме Мелани. Его ведь там не было…

– О Говарде? Рыжеволосый, отец Джастина.

– Да. – Натали вздрогнула, когда солнце коснулось линии горизонта. Ветер усилился.

– Зубатка же передал вам по радиосвязи, что он уложил Говарда отдохнуть. Если именно он преследовал тебя. Когда Мелани послала кого-то – скорее всего, великана – прикончить Зубатку, он, вероятно, забрал и Говарда. Возможно, тот все еще был без сознания, когда в доме начался пожар.

– Может быть. – Натали обхватила ладонями чашку, пытаясь таким образом согреть руки. – Или Мелани где-то похоронила его, решив, что он умер. Это объясняет несовпадение количества тел, названного в газетах. – Она подняла голову и взглянула на небо, где загорались, мерцая, все новые и новые звезды. – Ты знаешь, что сегодня годовщина? Год со дня…

– Со дня смерти твоего отца, – продолжил Сол, помогая Натали подняться. В сумерках они двинулись обратно. – Ты, кажется, говорила, что получила письмо от Джексона?

Лицо девушки просияло.

– И длинное к тому же. Он вернулся в Джермантаун, стал новым директором Общинного дома, но от старой развалины избавился. Братство Кирпичного завода подыскало себе другой клуб, Джексон остался его членом и теперь открыл целую серию настоящих общинных магазинов на Джермантаун-стрит. У него там бесплатная клиника и масса других вещей.

– А о Марвине он не упоминал?

– А как же! Он более или менее привел его в норму. Говорит, что есть явные признаки выздоровления. Теперь Марвин находится на уровне развития четырехлетнего ребенка… но талантливого ребенка, как пишет Джексон.

– Ты собираешься съездить к нему?

– Наверное.

Они осторожно спустились вниз и посмотрели назад, туда, откуда пришли. Лишившись красок, дюны стали напоминать застывшие морские волны, омывающие римские развалины.

– Ты будешь подписывать какие-нибудь договора на фотоработы перед возвращением в школу?

– Да. «Иерусалим-пост» заказал материал об упадке крупных американских синагог, и я думаю, что начну с Филадельфии.

Сол махнул рукой телохранителям, которые дожидались их под сводами колонн. Один из них закурил сигарету, и она загорелась красным глазом в сгущавшейся тьме.

– Фоторепортаж, который ты сделала о рабочих арабах в Тель-Авиве, был превосходен, – заметил Сол.

– Ну, надо же смотреть правде в лицо, – немного надменно ответила Натали. – С ними обращаются как с израильскими неграми.

Они остановились на дороге у подножия холма и несколько минут стояли молча. Несмотря на холод, им почему-то не хотелось возвращаться в освещенный дом, где их ожидали тепло, возможность вести непринужденную беседу и спокойный сон.

– О Сол! – вздохнула вдруг Натали и прижалась к его груди, чувствуя, как его борода щекочет ее щеку.

Он неуклюже похлопал ее по спине забинтованной рукой. Как бы он хотел, чтобы это мгновение длилось вечно, даже несмотря на то, что оно было окрашено печалью. Позади тихонько шуршал песок в своем постоянном стремлении засыпать все, сотворенное человеком.

Натали слегка отстранилась, вытащила из кармана салфетку и вытерла нос.

– Черт побери, – пробормотала она сквозь слезы. – Прости, Сол. Думаю, я хотела сказать «шалом», но, похоже, у меня не получается.

Он поправил очки:

– Запомни, шалом не означает ни «до свидания», ни «здравствуй». Шалом – это мир.

– Шалом, – прошептала Натали и вновь укрылась в его объятиях от холодного ветра.

Эпилог

21 октября 1988 г.

Прошло много времени. Я здесь счастлива. Теперь я живу на юге Франции, между Каннами и Тулоном, но, увы, не слишком близко от Сен-Тропеза.

Я почти полностью оправилась после болезни и могу уже передвигаться самостоятельно, но выхожу я редко. Необходимые покупки делают Анри и Клод. Иногда я позволяю им вывезти себя в Италию, к югу от Пескары, а иногда даже в домик в Шотландии, чтобы посмотреть на него, но и эти поездки становятся все реже.

В холмах за моим домом раскинулось брошенное аббатство, до него рукой подать, и я часто прихожу туда посидеть среди развалин и диких цветов. Я думаю об одиночестве и воздержании, а также о том, насколько все зависят друг от друга.

Только теперь я начала ощущать свой возраст. Конечно, я понимаю, это вызвано моей долгой болезнью и приступами ревматизма, которые мучают меня вот такими же промозглыми октябрьскими вечерами, как нынешний, но чувствую, что на самом деле скучаю по знакомым улицам Чарлстона, по своему старому дому и тем последним дням, которые провела там. Увы, это бесплодные мечты. Туда я никогда больше не вернусь.

Когда в мае я посылала Капли похитить миссис Ходжес, я еще не знала, какое применение найду старухе. Временами мне казалось, что это лишняя трата сил – сохранять ей жизнь в подвале дома Ходжесов, пытаться перекрасить ее волосы в такой же, как у меня, цвет и экспериментировать с различными лекарствами, которые могли бы вызвать у нее симптомы, напоминающие мое заболевание. Но в конце концов усилия оправдали себя. Семейство Ходжесов хорошо послужило мне, и я поняла это, когда дожидалась Говарда во взятой напрокат машине «скорой помощи» в квартале от собственного дома. Большего и желать было нельзя. Учитывая состояние здоровья старухи, может, ее и не стоило привязывать к кровати. Хотя сейчас я не сомневаюсь: не прими мы этих мер предосторожности, она бы спрыгнула со своего погребального костра, бросилась вон из горящего дома и расстроила бы весь тщательно подготовленный сценарий, ради которого я пожертвовала столь многим.

Бедный мой дом. Мое дорогое семейство. У меня до сих пор наворачиваются слезы, когда я вспоминаю о том дне.

Первое время Говард служил мне верой и правдой, но, когда я прочно обосновалась на новом месте и убедилась, что меня никто не преследует, я посчитала: будет гораздо лучше, если с ним произойдет несчастный случай где-нибудь подальше отсюда. Клод и Анри – уроженцы этой местности, происходят из семейства, которое хорошо служило мне много десятилетий.

Я сижу здесь и жду Нину. Уверена, что она захватила контроль над всеми низшими расами – неграми, евреями, азиатами и прочими, и уже одно это не позволит мне вернуться в Америку. О, как же прав был Вилли еще в первые месяцы нашего знакомства, когда мы сидели в венском кафе и вежливо слушали его разглагольствования о том, что Соединенные Штаты стали страной дворняжек, рассадником недочеловеков, которые только и ждут момента, чтобы уничтожить чистые расы.

Теперь над всеми ними властвует Нина.

В ту ночь на острове я довольно долго сохраняла контакт с одним из охранников и видела, что Нинины люди сделали с бедным Вилли. Даже мистер Барент оказался в ее власти!

Но я не собираюсь сидеть здесь сложа руки и ждать, когда Нина и ее дворняжки отыщут меня.

По иронии судьбы эту мысль подсказала мне именно Нина со своей негритянкой. Благополучная развязка истории с капитаном Мэллори напомнила мне о более раннем контакте, практически случайной встрече, произошедшей тем далеким декабрем… В тот самый субботний день, когда я решила, что Вилли убили лишь для того, чтобы натравить на меня Нину, я вспомнила о своем прощальном визите в форт Самтер.

Сначала я увидела быстро передвигавшееся темное акулье тело подводной лодки, а потом у меня возник удивительный контакт с капитаном, стоявшим на серой башне с биноклем на шее.

С тех пор я выслеживала его шесть раз, разделяла его ощущения. Наш контакт выглядит гораздо мягче, чем те случайные проникновения в мозг Мэллори, которыми мне приходилось довольствоваться в свое время. Рядом с моим домиком близ Абердина можно стоять в одиночестве на прибрежных скалах и наблюдать за тем, как подводная лодка скользит к порту. Они гордятся своими шифрами, ключами и прочими системами безопасности, но я-то знаю то, что давно известно моему капитану: все это будет очень просто. Именно его ночные кошмары стали моим руководством к действию.

Но уж если браться, то это надо делать в ближайшее время. Ни капитан, ни его подводная лодка не становятся моложе. Старею и я. Возможно, вскоре его уже нельзя будет использовать. Или я стану такой старой, что ничего не смогу.

Нет, я не всегда думаю о грозящей мне опасности со стороны Нины, не всегда строю планы о грандиозной Подпитке для себя. Но теперь это случается все чаще и чаще.

Иногда я просыпаюсь от звуков голосов, когда мимо моего дома на велосипедах проезжают девушки, направляющиеся на молочную ферму. Утро тогда кажется мне особенно теплым. Я поднимаюсь, завтракаю и иду к развалинам аббатства, сижу на лугу, вдыхаю аромат белых цветов, и больше мне ничего не нужно – лишь сидеть здесь и радоваться тишине и солнцу.

Но в другие дни – холодные и темные, как сегодня, когда с севера наплывают тучи, я вспоминаю безмолвное тело подводной лодки, рассекающей темные воды залива, и думаю: неужели мое добровольное воздержание было напрасным? В эти дни я представляю, как омолодит мой организм такая грандиозная последняя Подпитка. Как говаривал Вилли, предлагая свою очередную выходку: а что я, собственно, теряю?

Похоже, завтра будет теплее, и мое настроение улучшится. А сегодня меня что-то знобит, одолела меланхолия. Я совсем одна, мне не с кем поиграть.

Близится зима. И я очень, очень проголодалась…

Примечания

1

Бог из машины (лат.).

2

Любимый мой (нем.).

3

Пешка… простите… Слон на слон-5 (нем.).

Content

Дэн Симмонс
Темная игра смерти
Том 2

Книга вторая Миттельшпиль (продолжение)

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34 Мелани

Глава 35

Книга третья Эндшпиль

Глава 36

Глава 37

Глава 38 Мелани

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43 Мелани

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52 Мелани

Глава 53

Глава 54 Мелани

Глава 55

Глава 56 Мелани

Глава 57

Глава 58 Мелани

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63 Мелани

Глава 64

Глава 65

Глава 66 Мелани

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70 Мелани

Глава 71

Глава 72 Мелани

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Эпилог

Примечания