Джойс Майрес

Искушение

ГЛАВА 1

Лежа на узкой койке в каюте океанского лайнера, пересекавшего Атлантику, Дженни Ланган вертелась с боку на бок от охвативших ее волнения и беспокойства. Через несколько часов начнется новая жизнь. Она прислушалась к тяжким вздохам и стонам сотен таких же, как она, иммигрантов, расположившихся в ужасной тесноте в переполненной каюте третьего класса. Ее угнетал низкий потолок помещения, спертый воздух гнал на палубу.

«С меня довольно», – прошептала Дженни. Медленно и осторожно, чтобы не разбудить свернувшуюся клубочком малышку, она оделась, соскользнула на пол. Постояв немного в узком проходе между трехъярусными железными койками, девушка почувствовала, что слышит стук трех сотен сердец, бьющихся с надеждой в душной темноте каюты. Собственное сердце Дженни Ланган радостно трепетало в ожидании наступающего дня, хотя ей не раз говорили, что приближающийся день не будет легким. Она вышла на палубу. Свежий соленый мартовский ветер заставил ее плотнее закутаться в наброшенную на плечи теплую шерстяную шаль.

– Сеньора, не бойтесь, – раздался вскоре негромкий голос. – Мне доставит удовольствие постоять рядом с вами, помолчать, покурить и полюбоваться луной, – Габриель Агнелли только что отошел от карточного стола, за которым провел всю ночь. Для мужской части иммигрантов игра в карты – обычное развлечение в пути. Чиркнув спичкой и загородив ладонями трепещущий огонек, он наклонился, чтобы прикурить.

Дженни взглянула на него.

– А, так это вы, Дженни Ланган.

Дрожащее пламя осветило красивое лицо мужчины. Они улыбнулись друг другу. Спичка догорела, и их окружила кромешная тьма. Постепенно глаза привыкли к темноте и стали смутно различать лицо собеседника.

Все десять дней по пути в Нью-Йорк Габриель пристально наблюдал за Дженни. Они плыли на нижней палубе парохода, где ютились сотни пассажиров – мужчин, женщин, детей. «Принц Вильгельм» шел из Бремена. Пароход с иммигрантами на борту, как и все остальные приходившие в нью-йоркский порт суда, выдерживали в карантине на рейде. Утром на борт поднимутся врачи. Они вежливо, но тщательно осмотрят большую часть пассажиров первого и второго классов и отправят их на берег. Пассажиров с нижней палубы высадят на остров Эллис, где в январе 1898 года открыли новый пункт по оформлению виз – врата в страну грез, Америку.

Иммигранты-счастливчики уже окрестили его «Островом Надежды». Здесь начиналась новая жизнь, соединялись семьи, долго находившиеся в разлуке. Но бытовало и другое определение острова Эллис – «Остров слез». Не все, ступившие на эту землю, обретали желанную свободу и счастье. Многие годы тысячам иммигрантов отказывали в визе, в жизни на «золотой земле». С острова Эллис их отправляли назад в их деревни, города, страны, покинутые в надежде на райскую жизнь в чужих краях.

За спиной каждого высланного вставали десятки других мечтателей, грезивших о лучшем будущем, готовых занять то место под солнцем, которое могло принадлежать другому. И Дженни Ланган, и Габриель Агнелли были из тех сотен и тысяч фантазеров, которые год за годом, лелея честолюбивые мечты, с верой и надеждой стремились в богатую страну в поисках успеха и удачи.

Агнелли заметил Дженни еще в толпе укутанных в теплые разноцветные платки переселенцев, поднимавшихся на борт в Бремене. Высокая, почти одного роста с ним, стройная и гибкая, как тростинка, девушка поразила его удивительной сияющей улыбкой, золотыми волосами, синими, как небо, веселыми ясными глазами. Среди взволнованной, встревоженной массы иммигрантов она казалась солнечным лучиком, освещавшим путь. Габриеля тронула ее сердечность.

– Только чтобы поговорить с ней, я согласен плыть на нижней палубе, – сказал он своим попутчикам, сидя за обедом в кают-компании для пассажиров первого класса.

– Держу пари, Агнелли, что даже вы, со своим неуместным расположением к низшим слоям общества, долго не выдержите на нижней палубе, какой бы лакомый кусочек вас туда ни манил. Условия внизу ужасающие.

– Неужели? На что спорим, лорд Ментон? – спросил Габриель англичанина. Не в его правилах было отказываться от вызова.

– Ставлю сто американских долларов, что вы не продержитесь на нижней палубе весь путь до Нью-Йорка.

– Сто долларов? – Габриель попыхивал гаванской сигарой. – Маловато, но они будут кстати. Пари, которое я уже заключил со своим дедом, делает наш спор еще более привлекательным.

– Как, вы и этот милый старый макиавеллевский скряга спорите до сих пор? Сиятельный граф, ваш дедушка – большой любитель пари, что в сочетании с необычайно тонким чувством юмора не раз приводило к странным, а порой и забавным курьезам, – в голубых глазах на красном, с тяжелым подбородком, лице Ментона светилось восхищение. – Расскажите, пожалуйста, в чем заключается ваше пари?

– Граф и я поспорили, что, имея в кармане всего несколько долларов, я разбогатею в Америке. В противном случае я лишаюсь наследства, – он сделал глоток прекрасного старого вина из тонкого хрустального бокала. – Пари начнется в ту минуту, когда я ступлю на американскую землю. Я должен высадиться в Нью-Йорке с тридцатью пятью долларами в кошельке и сменой белья. Когда я выиграю у вас, Ментон, эти деньги будут первыми, заработанными в Америке. Заплатите их мне на пристани, и условия пари с дедом не будут нарушены.

– В том случае, если вы выиграете, сэр, – Ментон весело рассмеялся. – Есть еще желающие? Предлагаю сто долларов тому, кто решится провести десять дней в тесноте среди немытого простонародья. – Лорд с торжествующей улыбкой мысленно подсчитывал ожидаемую прибыль, с любопытством поглядывая на сидящих за богато сервированным столом мужчин.

– Я рискну, сэр, – сказал Харолд Гивенс, чисто выбритый розовощекий молодой человек с прилизанными волосами и в начищенных до блеска штиблетах. – За сто долларов я бы отдал все на свете.

Но и одна ночь показалась Гивенсу страшным кошмаром.

– Понимаете, Агнелли, не грязь или отвратительная пища пугают меня, а… чума. Народу – как сельдей в бочке, и никакой вентиляции. – Бледный словно мел, спотыкаясь на каждом шагу, он взобрался по трапу на палубу для пассажиров первого класса, где можно было получить горячую ванну и чистую, мягкую постель.

Но Габриель остался внизу. Дженни часто ловила на себе восхищенный взгляд его темных глаз. Встречаясь, они улыбались друг другу. Он – жизнерадостно и самоуверенно. Она – ясной, спокойной, но, к его удивлению, тоже самоуверенной улыбкой. Иногда они сталкивались у кухонной плиты, установленной на нижней палубе на носу парохода. Соленый ветер приносил сюда дым и копоть из трубы судна. Порой они встречались взглядами за обеденным столом. Несколько вечеров, прежде чем отправиться к карточному столу, беспечный и веселый Габриель наблюдал, как Дженни танцевала с другими шведками. В платьях с тесными корсажами и дюжинами нижних юбок, держась за руки, они двигались по кругу под звуки задорной скандинавской народной песни. Два или три раза, выкурив тонкую черную папироску, он присоединялся к танцующим. Становился Габриель всегда между Дженни и ее соседкой. Сначала его движения были неловкими. Он спотыкался и мешал танцующим. Но все добродушно и весело посмеивались, глядя на его попытки выполнить сложные па танца. Хрипловатый, неудержимый смех Габриеля излучал тепло и радость. На третий вечер его танец стал почти совершенен, и Дженни милой сияющей улыбкой и жестом отметила его успехи.

– Дженсин Лангансдатер. Мне сказали, что в Америке меня будут называть Дженни Ланган, – сказала она по-шведски, показывая на себя.

– Дженниланган – Габриель Агнелли, – ответил он, поднеся к губам ее руку. Когда его губы коснулись руки девушки, сердце ее сильно забилось, и по спине пробежал восхитительный волнующий холодок. Больше не было сказано ни слова, но между ними возникли взаимопонимание и симпатия. Казалось, даже жгучее непреодолимое желание вот-вот пробудится. Габриель задержал в своей смуглой, сильной, мозолистой ладони ее бледную, крепкую, прохладную руку, но Дженни отняла ее. Агнелли вернулся к карточной игре и много выиграл на этот раз. По обыкновению, он не отошел от стола, а остался играть до тех пор, пока не останется при своих или не проиграет немного.

С тех пор при встрече они приветствовали друг друга кивком и улыбкой. Габриель касался рукой кепи, но девушка торопливо проходила мимо, сохраняя вежливую дистанцию в их отношениях. И только сегодня они встретились случайно у борта парохода на заре нового дня, новой жизни.

– Вы знаете английский? Почему вы никогда раньше не говорили со мной? – спросила Дженни с удивлением и явным удовольствием, глядя на колечки голубоватого дыма, слетавшие с резко очерченных губ. Благородная внешность Агнелли пленила девушку. Ей нравилось, когда по загадочно красивому лицу скользила быстрая улыбка, ярко сверкали белые зубы, оттеняя загорелое лицо и черные глаза. У него был квадратный подбородок, прямой нос, глубоко посаженные выразительные глаза. Взгляд честный, добрый и в то же время чувственный. Его спокойный голос, томный взор ласкали Дженни, обещая… нежную дружбу. Или нечто большее? «Тогда он напрасно теряет время», – подумала она, отогнав ощущение приятного трепета, снова охватившего ее, и пытаясь успокоить быстро бьющееся сердце. Она и этот мужчина, каким бы сильным ни было их мгновенное притяжение, слишком разные. Их искушение могло быть только мимолетным. Они отличались друг от друга, как день от ночи. Дженни из холодной снежной страны с долгими темными полярными зимами, северным сиянием и необъятными пустынными заиндевевшими лесами. У нее спокойный, уравновешенный характер. Она владеет своими чувствами. Габриель, напротив, общительный, веселый, уживчивый, открытый, как солнце, сын Средиземноморья, где растут зеленые маслины и на старых добрых лозах зреют сочные кисти красного, белого и черного винограда. И вряд ли они встретятся, когда пароход причалит к берегу. Закончится этот день, и судьба разведет их в разные стороны. У каждого из них своя дорога на бескрайних просторах страны, которую они избрали для новой жизни; земли, протянувшейся на тысячи миль от Атлантического до Тихого океанов. Безотчетный страх больше никогда не увидеть Габриеля сделал Дженни неосмотрительной. Она разволновалась, стала говорливой. Ей захотелось разделить с ним радостное ожидание и надежды на счастье.

– Куда вы отправитесь в Америке, мистер Габриель Аг… Габриель Ангел? – спросила девушка. Его глубокий смех покорил беспечное сердце.

– Мне нравится, сеньора, как вы назвали меня. Ангел… даже если это имя не совсем мне соответствует. Я отправлюсь в любое место, сеньора Дженниланган, где смогу найти работу. Один раз я побывал в Аргентине, дважды – в Соединенных Штатах. Поэтому я немного говорю по-английски, испански, португальски. Языки мне легко даются, – на его губах промелькнула быстрая улыбка.

– Как и трудные шведские танцы. – Они стояли рядом, опираясь о поручни. – Вы один из тех, кто пожинает плоды на обоих полушариях, следуя за летом сначала на север, а потом на юг?

– М-м да. На сей раз я поеду в Калифорнию ухаживать за виноградом. Настоящим итальянским виноградом, завезенным с берегов Средиземного моря и прижившимся там. Если в Калифорнии пышно растут фрукты моей родины, возможно, я тоже буду процветать в тех теплых краях.

– Перед вами лежит долгий путь, мистер Ангел.

– Лука и святой Христофор приведут меня к желанной цели, но… как бы это сказать? Меня ждет одиночество. После…

– После того как вы заработаете достаточно денег, вы пошлете в свою деревню за женой, – закончила за него фразу Дженни. – У вас есть на примете девушка, или подойдет любая?

– Фиамма. Мы обручены с детства, – Габриель щелчком отбросил окурок. Огонек прочертил в темноте дугу и исчез в волнах.

– Так почему вы не женились, мистер Ангел? Что, Фиамма еще слишком молода? Несомненно, вы… э-э… крепкий, зрелый, развившийся мужчина. О господи, что я говорю! – Дженни зарделась и ужасно сконфузилась, чувствуя, что сказала глупость, и не понимая, как это случилось. – Нет, так по-английски не говорят. Это неправильно. Я хотела сказать, что вы взрослый человек и решительный. Правильно?

Габриель искоса посмотрел на нее, прищурил глаза, с трудом сдерживая смех.

– Да, сеньора. Я вполне развившийся человек и Фиамма тоже. Она хотела поехать со мной.

Она сказала, что в ее годы, – а ей уже двадцать один – ее считают старой девой и смеются над ней из-за нашей самой длинной в истории деревни помолвки. – Он снова раскурил папироску и предложил ее девушке. Недоверчиво глядя на него, Дженни отказалась. Тогда он вставил ей в рот ароматную трубочку. Она сделала затяжку, ветер сорвал с ее губ и унес прочь колечко дыма.

– Значит, самая продолжительная помолвка в истории деревни? Итак, «женись на мне», сказала Фиамма, и вы ответили…

– Нет, – Габриель пожал плечами, беспокойно нахмурился, надул губы и стал похож на упрямого мальчишку. – У меня всего тридцать пять долларов. Этого вполне довольно, чтобы привезти ее в Нью-Йорк… или чтобы мне добраться до Калифорнии. На западе огромные просторы, свобода. Может быть, я стану фермером, построю крепкий каменный дом для своей жены и детей. В Нью-Йорке я заработаю всего два доллара в день, убирая снег, или стану путевым обходчиком на железной дороге. – Он снова нахмурил брови. – Буду затягивать болты на рельсах Центральной железной дороги… каждый день шагать миля за милей всего за тридцать пять центов в час… Опасная работа. Тебя может задавить поезд… или закончишь свои дни в тюрьме, если выскажешь правду начальству, и начнутся волнения среди рабочих. – Габриель с силой ударил кулаком по переборке. Потом вдруг засвистел и сделал вид, что бренчит на гитаре.

«У этого обаятельного, веселого человека изменчивый, капризный нрав, – подумала Дженни… – У его светлого, жизнерадостного темперамента есть и другая, темная сторона». Повинуясь инстинкту, она схватила его ушибленную руку и поднесла к губам, чтобы успокоить боль, будто Габриель был маленьким обиженным ребенком. Он не пытался помешать ей или вырвать руку. Его жгучие глаза не мигая смотрели на Дженни. У нее мягкие розовые губы, длинные золотистые волосы, мелодичный голос. Она пришлась ему по сердцу. Мысль ошеломила Габриеля. Сердце забилось от волнения. Он взял маленькие ручки девушки в свои огрубевшие ладони, притянул ее к себе и нежно поцеловал. Лицо ее залилось румянцем, но она не противилась. Габриель снова прильнул к ее губам требовательно, настойчиво. Тело Дженни затрепетало, почувствовав его крепкие объятия. Ее волнение передалось ему. Он потянул девушку за собой в тень, отбрасываемую каютами. Жадные губы Габриеля снова прильнули к ее рту, она обняла его за шею. Дыхание ее участилось. Дженни тихо застонала, когда его рука коснулась ее полной груди. Неудержимый безумный поцелуй длился целую вечность. Она просунула руку под куртку и провела пальцами по твердым, напряженным мускулам спины. Габриель поднял ее юбки. Он гладил и ласкал шелковистую кожу бедер, круглые ягодицы. Потом откинулся назад, прислонился спиной к стене и поднял Дженни. Она обхватила ногами его бедра. Ее рука ласково гладила его лицо, губы прижимались к его рту. Тело девушки было податливым, она вся раскрылась ему, и он вошел в нее одним мощным толчком. Вдруг Габриель почувствовал едва уловимое сопротивление: Дженни судорожно глотала воздух, вся она вдруг напряглась, но только на одно мгновение. Ощущение было настолько неясным и смутным, что тут же вылетело у него из головы. Волны дрожи сотрясали тела. Одновременно они достигли экстаза. Габриель смотрел на девушку с чувством радостного изумления.

– Извините, – прошептал он хрипло. – Я уже давно не был с женщиной. Что-то… нашло на меня – конец пути, ночной весенний воздух… так пьянит.

– На меня тоже, – Дженни была в недоумении.

– Но больше всего меня толкнула на это красота милой сердечной женщины. Знаешь, красавица, я кое-что понял.

– Вот как? И что же? – она еще не пришла в себя и говорила с трудом, приводя в порядок копну растрепавшихся золотых волос, расправляя и одергивая многочисленные юбки. Затем они снова подошли к поручням. Габриель держал ее руку в своих ласковых ладонях.

– Я понял, что у холодной девушки с севера, внешне такой спокойной, сдержанной, внутри бунтует пламя, за ее безмятежностью прячется страсть. Успокойся. Эй! Иногда такое случается, когда двоих, как нас, тянет друг к другу. Искушение слишком велико, чтобы устоять. Пусть будет нашим маленьким секретом, милая Дженни, что я превратил тебя в дорожную распутницу.

Она вырвала руку и отвернулась от Габриеля. Краска стыда выступила на ее лице. Неожиданное происшествие вызвало досаду.

– Думаю, я уже была немного… распутной, Габриель. Теперь, когда вам все известно обо мне, или вы считаете, что известно, расскажите о себе, мистер Ангел.

Агнелли нежно поцеловал Дженни. Она совсем не была невинной девушкой, но этот мужчина – первый, кто вызвал у нее такую сильную, бурную, неудержимую страсть. У Дженни все еще подкашивались ноги, и сердце колотилось в груди.

– Я резчик по камню и по дереву, плотник, – разговаривая, они держались за руки, легко касались кончиками пальцев щек, бровей, губ. Дженни погладила черные волосы Габриеля. Он поправил бант в ее прическе. Оба были взволнованы и ошеломлены стремительным взрывом желания.

– Лучше я расскажу о своих чувствах… о том, что ощущают мои пальцы, ладони.

– Я поняла, – Дженни улыбнулась с горькой радостью.

– Я человек, наделенный instino. Как это по-английски? Инстинктом. Иногда я чувствую руками, – он медленно потер руки. – Мой ум еще не определил, в какие слова облечь свои впечатления, а руки уже знают, что делать. Я мастер, а не чернорабочий. В Италии нет работы для резчиков. Для чернорабочих тоже. – Габриель нахмурился. – Знаешь, в Америке итальянцев называют «перелетными птицами». Многие приезжают на время уборки урожая и потом возвращаются домой.

– Итальянцы чаше других возвращаются на родину, несмотря на дорогой билет и ужасную дорогу? Я не знала этого, – девушка снова посмотрела на Габриеля, очарованная не только его красотой, но и тонким вкусом. На нем была старая, хорошо сшитая куртка из дорогой материи. Вязаный шарф небрежно, но изящно обмотан вокруг шеи. Агнелли явно следил за модой, хоть и не был богат.

– Я расскажу тебе о том, чего ты еще не знаешь, – оказал он. – В Америке тебя будут называть немой или неповоротливой шведкой. Но я-то знаю, что ты проворная. И по-английски ты говоришь лучше меня. Почему? Где ты научилась языку? – легкая улыбка скользнула по его лицу. Он сдвинул кепи на затылок, и ветер подхватил и растрепал выбившуюся из-под шапки смоляную прядь волос.

– Жизнь дома была тяжелой. Земля истощена, урожаи стали бедными. На всю семью еды не хватало. Работу на близлежащих фермах не найти. И вот мы со старшей сестрой и несколькими девушками из нашей деревни Лександ в Далекарлии поехали в Стокгольм, чтобы попытаться найти там работу. Я работала в посольстве Англии. Сначала чистила кастрюли, потом стала горничной. Там я научилась английскому и совсем немного – всего несколько слов – итальянскому, французскому, русскому.

– Ты говоришь по-английски с bambina? – Габриель вспомнил о девчушке двух-трех лет с соломенными волосами, которая почти неотлучно находилась рядом с Дженни.

– Ингри?.. «Bambina» – значит «малышка»? – уточнила Дженни. – Немного. Хочу, чтобы она чувствовала себя как дома в новой стране. Мы едем в Айову.

– Понятно. К мужу? Сначала он приехал в Америку, заработал деньги и теперь вызвал вас? – Агнелли сердито натянул кепи на лоб и убрал непокорную прядь.

– Нет. У меня нет мужа. – Она отвернулась и стала смотреть на море. Повисла напряженная тишина. Луна клонилась к западу. Небо на востоке светлело. Наступало утро.

– Тебя не пустят в Америку. Одинокая женщина без денег, без… мужа.

– У меня есть десять долларов. Вот здесь. – Дженни положила руку на грудь. – В Бремене сказали, что этого достаточно, чтобы не считаться… нищенкой. Кажется, они так назвали человека, у которого нет денег, – сказала она встревоженно. – Я знаю, они не впустят в Америку без денег.

– Я видел девушек таких, как ты, даже с десятью долларами в кошельке, которых держали на острове Эллис, пока… – Габриель достал папироску и похлопал по карманам в поисках спичек. – Ты видела в Бремене картинку на стене? Там изображена одинокая хорошенькая женщина. – Внезапно в его голосе послышался гнев.

– Темноволосая женщина в желтом платье? Та, что плачет? Но это же предупреждение.

Сказали, что картинка предостерегает от занятий… проституцией. Ох, Габриель… – Дженни закрыла лицо руками. – Представляю, что ты думаешь обо мне. Что ты имел в виду, когда сказал, «такие же, как ты, девушки»?

– Ну, конечно же, я не подразумевал, что такое случится с тобой… Дженниланган! – воскликнул он, вскинув руки. – Но иногда у красивой девушки… нет выбора. Власти Нью-Йорка запрещают отпускать с острова женщин с детьми без мужа или сопровождающего лица.

– А, ну тогда все в порядке. Меня должны встретить мой дядя или его друг. – Она улыбнулась с облегчением. – Габриель, меня зовут просто Дженни, а не Дженниланган.

– Знаешь, Просто Дженни, – Агнелли шутил, но выражение его лица было суровым. Его враждебный тон озадачил и встревожил ее. – Когда я приехал в Нью-Йорк впервые, то сказал себе: «Гейб, та громадная статуя в порту, должно быть, памятник храброму итальянцу Христофору Колумбу. Это, действительно, Новый Свет». Теперь я точно знаю, – он с недоумением пожал плечами, – она не имеет с Колумбом ничего общего. Многие вещи остаются неизменными даже в этом процветающем Новом Свете.

– Да, но многое не так, как у нас. Полно, Габриель, не тревожься! – К Дженни вернулся ее природный оптимизм. – Скоро взойдет солнце. Не могу дождаться, когда увижу статую Свободы. Хочу увидеть ее в лучах восходящего солнца. Смотреть в ту сторону, Габриель?

– Отсюда она не видна, Дженни, – ответил он сухо.

Настроение у него упало, стоило только подумать об опасностях, поджидающих в Нью-Йорке, и о поразительно сильном влечении к стоящей рядом милой, ранимой женщине. – Это нижняя бухта. Статуя стоит на острове, расположенном ближе к порту.

– Я долго ждала встречи с нею, подожду еще немного, – Дженни была смущена его явным недовольством. В ее ушах еще звучали его слова: «Девушки такие же, как ты… с ребенком… без мужа…». Она думала, что у него сложилось о ней неблагоприятное мнение. Габриель такой же, как большинство знакомых мужчин, начиная с всегда уверенного в своей правоте отца. Почему она ждала от него большего? Ее губы еще помнили вкус его поцелуя. Каждая клеточка хранила воспоминания о его сильном теле. Дженни мучительно пыталась понять, как случилось, что она позволила застать себя врасплох, поддалась искушению, отдалась страсти Габриеля, чтобы утолить свою. «Подобная слабость, – сказала она себе, – приносит душевные страдания. Нельзя уступать своим чувствам». Она отвернулась от Агнелли и взяла Ингри у Корин, женщины с соседней койки, которая вынесла девочку на палубу.

Только теперь она заметила остальных пассажиров третьего класса, неслышно, как призраки, возникших позади них. Около тысячи людей в тысячах миль от родного дома горели одним желанием – поскорее увидеть чужую страну, которая, они надеялись, станет их родиной. Чистенькие, умытые – насколько позволяли условия на нижней палубе – детишки с трудом сдерживали возбуждение, любопытство, бурную энергию.

С безграничной надеждой и мужеством, с вещами в руках и бьющимися сердцами иммигранты со всего света стояли перед своей terra incognita.[1]

ГЛАВА 2

Спустя несколько часов карантинные врачи покинули пароход на поджидавшем их катере. Яркое солнце плыло в ясном синем небе, «Принц Вильгельм» медленно входил в нью-йоркский порт. Гавань казалась Дженни островом, по берегам которого раскинулись леса из мачт и труб. Две широкие реки, по которым оживленно двигались суда, плавно несли свои воды, омывая остров Манхэттен. Через Ист-Ривер перекинут висячий мост, напоминающий стрельчатую готическую арку.

Пароход приближался к причалу. Статуя Свободы постепенно вырисовывалась перед глазами изумленных пассажиров. Сначала поднятая рука с факелом. Потом величественная фигура. Остроконечная корона сияла ореолом вокруг головы. Классический профиль. Бездонные глаза. Медное покрытие ослепительно сверкало на солнце. Статуя четко виднелась на фоне покрытых белыми барашками волн. Иммигранты, взволнованно толкавшиеся на палубе, обеспокоенные своей дальнейшей судьбой, благоговейно замерли, пораженные размерами и великолепием скульптуры.

– Мисс Либерти[2]… богиня! – прошептала Дженни.

– Свобода, освещающая мир. Это ее полное и точное имя, – торжественно произнес стоящий рядом ирландец, сдавленным от восхищения голосом. Джоко Флинн, школьный учитель из Керри,[3] с которым Дженни и Габриель подружились независимо друг от друга, был невысоким, жилистым мужчиной с копной темных волос и круглыми, как пуговки, карими глазами, оживленно сверкавшими под очками в тонкой металлической оправе. Человек нервный, обидчивый, он постоянно отбивал дробь ногой или барабанил пальцами. Джоко выходил из себя по малейшему поводу, неважно, было оскорбление действительным или воображаемым. Когда он считал себя униженным, на его щеках вспыхивали красные пятна, яркость которых говорила о степени охватившего его возмущения. Вспыльчивым Флинн нравился Дженни. «В нем масса привлекательных качеств», – думала она. Подкупающая, извиняющаяся улыбка освещала его лицо, когда остывал его гнев и он понимал, что вспылил без причины. Он обладал обширными познаниями. Его память хранила цифры и факты из многих областей знаний. Дженни нравилось слушать разговорчивого Флинна, хотя многие считали его занудным и надоедливым из-за постоянного желания поделиться с окружающими интересными сведениями.

– Эта леди – самая высокая в Нью-Йорке. Триста пять футов[4] от земли до кончика факела, – сообщил он девушке. Габриель, натянув кепи на лоб, чтобы солнце не било в глаза, внимательно рассматривал статую. Не впервые он любовался изящными складками ее платья, безмятежными глазами, устремленными, как он полагал, в будущее. В знак уважения к мисс Либерти он стащил кепи с головы.

– Когда-то остров Бадлоуз, на котором стоит статуя, был населен обычными фермерами, – продолжал свой рассказ Джоко. – Затем здесь построили чумные бараки. Потом на острове была военная тюрьма. И, в конце концов, городская свалка. Теперь здесь живет Свобода. Да, мои старенькие родители, да хранит их Бог, плакали бы от счастья, будь они рядом со мной. Горько было покидать их. Я ведь младший сын и всегда жил с ними.

– Джоко, неужели ради Америки вы оставили стариков совсем одних? – удивилась Дженни. Флинн нетерпеливо переступал с ноги на ногу. – Наверное, трудно решиться на такой шаг?

– Ну, признаюсь честно, выбора у меня не было. Мне нужно было покинуть Ирландию как можно быстрее. Поэтому я не мог ждать, скрываясь среди кровожадных англичан, отплытия парохода из Ливерпуля. Решил уехать в Бремен. Суда в Америку оттуда уходят дважды в неделю, а из Ливерпуля только два раза в месяц.

– В Нью-Йорке ирландских фениев[5] не меньше, чем в Дублине.

– Они помогают своим, – объяснил Габриель.

– Меня ложно обвинили, приятель! Я несчастный учитель без гроша в кармане, а не вор или убийца. А что, Америка действительно земля обетованная? Не мы ли, Флинны, были всегда бедняками? И разве я не хочу разбогатеть и устроить своим родителям спокойную, обеспеченную жизнь? – заявил Джоко, уверенный, что, вне всякого сомнения, это ясно всем.

– Почему вы на самом деле здесь… почти в Америке? Потому что вы спасаете свою жизнь или потому что любите деньги, или?.. – Дженни вопросительно смотрела на него.

– Я обожаю деньги. Разве это предосудительно, хотел бы я знать? – рассвирепел он от возмущения, словно его обвинили в совершении преступления. – Будто Габриель Агнелли и вы сами, Дженни, не за этим пожаловали сюда?

– У меня много причин, чтобы ехать в Америку, Джоко Флинн. Но поймите, пожалуйста, я никогда не чувствовала себя бедной. Для собственного удовольствия я никогда бы не пожелала того, что мне недоступно. Но ради Ингри, будущего моих мамы, папы и своего собственного я хочу взять из этого мира все хорошее. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы создать для малышки спокойную, счастливую жизнь, – решительно сказала Дженни, и Габриель не усомнился в ее словах. – Как и вы, Джоко, я оставила свой дом, чтобы в новом мире пойти своим путем, а не затем, чтобы разбогатеть. Хочу начать жизнь сначала, поступать по-другому… лучше, вычеркнуть из памяти… ошибки прошлого. Да, иногда я бывала голодна. И вот я здесь, чтобы заработать на пропитание себе и своим детям. Хочу, чтобы они росли крепкими, здоровыми, высокими, как цветы под теплым весенним дождем и ласковым солнышком. Чтобы они стали теми, кем захотят.

Ласковый взгляд Габриеля волновал Дженни. Она боялась встретиться с ним глазами.

– Сколько еще детей вы хотите иметь, сеньорина? – он улыбнулся насмешливой белозубой улыбкой.

«Какая развратная усмешка!» – раздражаясь, подумала Дженни.

– Несколько, – коротко ответила она.

– И каким должен быть их отец?

– Не… банкиром или чиновником, или… или обманщиком-дипломатом… Мужчиной, который добился успеха своим трудом… из хорошей работящей семьи, – ответила она с горячностью. – Я выйду замуж за того, кто умеет хорошо работать не головой, а руками… с добрым сердцем. Вполне возможно, когда я приеду в Маленькую Швецию в штате Айова, то выйду замуж за фермера.

– А как насчет небольшого наследства? – внимательно глядя на нее, спросил Габриель.

– Не люблю людей, потакающих своим желаниям, грабителей, что смотрят свысока… на простых людей. Они считают, что могут купить все, что хотят… а если не могут купить, берут силой или обманом.

– Отец Ингри такой человек? – Габриель спросил так тихо, что только Дженни могла расслышать его.

Она кивнула виновато и искренне.

– Буду искать человека в своем вкусе.

– В каждом слое общества есть хорошие люди и подонки, Дженни.

– Как тонко подмечено, мистер Ангел, – она и так рассказала о своем прошлом больше, чем собиралась. Девушка повернулась к Габриелю спиной, явно игнорируя его.

– Больше всего мне хотелось попасть в Америку, чтобы жить в свободной стране, – обратилась она к Джоко. – Ингри, посмотри, мисс Либерти приветствует тебя, – она указала девочке, сидящей у нее на руках, на статую Свободы.

– В Америке множество разновидностей свободы. Надеюсь, ты здесь найдешь свою, Дженни.

Она не удержалась, снова повернулась к нему. В холодных глубоких синих глазах застыл вопрос.

– А ты, Габриель Ангел? Зачем ты едешь в Америку? За богатством, славой, свободой или, возможно… любовью? – спросила она.

Агнелли опирался локтями о поручни, держа кепи в руке. Дженни смотрела на сильные руки, которые недавно нежно ласкали ее тело. Ветер трепал длинные черные волосы Габриеля, отбрасывая их со лба. Сейчас он напоминал ей ястреба, готового расправить крылья перед полетом.

– Иногда мне кажется, что я еду за всем этим. Временами мне ничего этого не нужно. Когда мне не было и двадцати, я не хотел сидеть на одном месте, как дерево. Я хотел быть птицей и летать по свету с ветром наперегонки. Я уже не так молод, мне почти тридцать. Порой я думаю, что мне нужен кусок американской земли – дикой, неосвоенной, подальше от всех… и все. Я бы жил там по воле собственного сердца, по собственным законам, а не по указке землевладельца, как в Италии, или промышленника, как в Нью-Йорке. Проклятые боссы наложили лапу на хорошую работу в городе… Они платят человеку нищенскую зарплату. – Габриель был взволнован, и Дженни показалось, что он снова грохнет кулаком по деревянной переборке. Однако он закурил, не спеша затягиваясь. Затем небрежно пожал плечами, словно хотел сгладить значение слов и гнева, принизить ценность своей мечты. Небрежный жест, бесцеремонный тон скрывали его истинные чувства, но прищуренные темные глаза горели черными алмазами. Именно в то мгновение, хотя и не осознавая этого, Дженни влюбилась в Габриеля Агнелли.

– Ты собираешься жить на своем огромном поле американской земли совершенно один… или с женой, со своей Фиаммой?

– С женой? – Он натянуто улыбнулся. – Возможно.

– Возможно? Но ты говорил, что томишься одиночеством без жены, без семьи, – холодные синие глаза пристально смотрели на него.

– Эй! Разве я сказал, что томлюсь? Ты говоришь о жене, – по его лицу скользнула улыбка. Сердце Дженни затрепетало.

– Вы говорите об одиночестве, как о добродетели, мистер Ангел, – сказала она.

– Добродетель, свобода – просто слова. Всяк понимает их по-своему. Трудно определить их значение. Нелегко сохранить свои взгляды, Дженни Ланган, – ответил он, погладив ребенка по головке.

Ингри посмотрела на него синими глазами, смутилась и уткнулась розовым улыбающимся личиком Дженни в плечо. Девушка вздрогнула, и волна негодования захлестнула ее. Еще одна колкость. Несомненно, говоря о добродетели, Габриель намекал на ее легкомыслие. Его слова бессердечны.

– Трудно сохранить добродетель. Она сама по себе награда, мистер Ангел, – безразлично сказала она, стараясь не выдать свои чувства. Ее взгляд и мысли бродили по его красивому лицу и гибкому стройному телу. С тревогой Дженни поняла, что снова ощущает вкус его губ, чувствует его руки, ласкающие ее и… Она сердилась на себя и понимала, что никогда ни один мужчина не волновал ее так сильно. «Габриель нежный, смелый любовник, но и очень опасный. Боже, пожалей несчастную женщину, ту Фиамму, о которой он говорил. Бедная влюбилась в темноглазого, медоточивого бродягу, – подумала девушка. – Привлекательный, соблазнительный мотылек с ласковыми сильными руками, с чувственным, вкрадчивым голосом, немного поэт. Подобное сочетание – грозное оружие в руках мужчины, – предостерегала себя Дженни. О господи, пощади несчастную женщину, которой нужен друг, кормилец, надежный трудолюбивый мужчина, хлебопашец, отец ее детей, женщину, полюбившую Габриеля Ангела».

Должно быть, Габриель прочел ее мысли, отразившиеся в глубоких синих глазах. Легкая улыбка тронула его губы. Он взял Дженни за руку, но она резко вырвала ее.

– Cara,[6] – мягко произнес Габриель, как бы пробуя на вкус это слово. – Не надо расстраиваться, cara. Есть мужчины, как я, например… и даже женщины, возможно, такие как ты… созданные для любви, а не для семейной жизни. Конечно, я одинок, но я не знаю, почему? – Он лгал. Он уже тосковал по Дженни, стоило только подумать о близкой разлуке. Агнелли широко улыбнулся и осторожно коснулся ее щеки. Над волнами с криком носились чайки. Все пассажиры, даже Джоко, притихли, когда пароход проплывал мимо статуи Свободы, четко обозначившейся на фоне ясного голубого неба. Насколько хватало глаз, остров Манхэттен был застроен домами. Теряясь вдали, они узкими каньонами уходили за горизонт. Дженни и Ингри наблюдали за маневрами маленького решительного буксира, тащившего «Принца Вильгельма» в порт. Портовые рабочие с криком и топотом готовились ловить швартовые. Пароход подходил к причалу.

– Я забыла в каюте вещи! – воскликнула вдруг Дженни. Вокруг одновременно на десятках языков взволнованно и возбужденно загалдели пассажиры, добравшиеся, наконец-то, до земли обетованной, полные розовых надежд на будущее. – Я оставила внизу ступку и пестик моей матери. Это единственная память о родном доме, ступка очень тяжелая… латунная. Я боялась, что она упадет во время качки и ушибет кого-нибудь, и поставила ее под койку… в уголок. И вспомнила только сейчас…

Толпы людей устремились вперед. Каждый хотел ступить на землю новой родины. Расстроенная Дженни пыталась отыскать среди взбудораженной массы народа друзей и знакомых.

– Корин, подожди! – крикнула она. – Подержи Ингри, а я сбегаю в каюту за маминым подарком. – Но толпа протащила женщину мимо. Корин видела Дженни, но не расслышала ее слов среди гула и гама всполошившихся иммигрантов. Смеясь, она помахала девушке рукой.

– Поторопись, если тебе нужно сходить в каюту, – Габриель забросил на плечо палку, на конце которой болтался узел с вещами.

– И не потеряй бирку с именем Дженсин Лангансдатер. Без нее тебя никогда не впустят в Америку. Эй, красавица Дженни Ланган, чао. Я тебя никогда не забуду, – сказал Габриель тихо, глаза его искрились смехом. Он притронулся пальцем к своим, потом к ее губам и пошел сквозь волнующуюся вокруг него толпу. Дженни замерла на мгновенье. Она чуть не окликнула его. Потом покачала головой.

– Прощай, Ангел Габриель.

Никто, кроме Джоко, не услышал ее.

– Давай подержу малышку, Дженни, – предложил он.

Она доверчиво протянула Ингри едва знакомому человеку. Девушка прикрепила бирку с именем к верхней пуговице вязаного капюшона ребенка.

– Стойте здесь, пожалуйста. Никуда не уходите, – попросила она. Джоко кивнул, и Дженни бросилась в каюту, пробиваясь сквозь сплошной поток толкающих ее плечами, бедрами, чемоданами, детскими кроватками, головками сыра, свертками и узлами попутчиков.

На пороге Дженни помедлила, собираясь с духом перед тем, как отважиться снова войти в затхлое, душное помещение без окон и вентиляции, которое десять дней служило домом трем сотням женщин и детей.

– Мы добрались! Добрались! – сказала она громко, удивляясь и радуясь. Она вспомнила о тех, кто ехал в Америку до нее, как живой груз, запертый не на десять дней, а на пять-шесть недель в душной глубине трюмов, в гораздо худших условиях, чем сейчас. Старый моряк-датчанин из Копенгагена рассказывал ей, как это было. Мужчины, женщины, дети разных национальностей и обычаев теснились в трюме все вместе. Когда у них кончалась провизия, они вынуждены были покупать ее у капитанов, бесчестных людей, обиравших бедных иммигрантов и богатевших за их счет. У пассажиров с нижней палубы всегда немного денег. Для некоторых единственной пищей служила речная вода, которой они запаслись перед отплытием. Ею заполняли пустые бочки, какие были под рукой: из-под уксуса, скипидара, или даже нефти. Несвежая вода вызывала отравления, лихорадку. Не всем посчастливилось дожить до конца пути. Одних унесли болезни, других смыло за борт волной, захлестывавшей трюм во время шторма.

– Мы выдержали. Прошлое осталось позади, – подумала Дженни.

Ее глаза постепенно привыкли к полутемной каюте, и девушка двинулась к своей койке. Она уже была совсем рядом с заветной ступкой, стоило только руку протянуть, как за спиной раздался приглушенный вскрик. Дженни застыла на месте, разрываемая противоречивыми чувствами, – бежать к Ингри… в Америку… или за маминым подарком, будто ничего не произошло. Схватив ступку и затаив дыхание, она прислушалась. К ее ужасу и отчаянию в каюте снова послышался неясный звук.

– Кто здесь? Есть здесь кто-нибудь? – выкрикнула она и бросилась бежать по узкому проходу, прижимая к груди драгоценный сверток. Пустые койки мелькали перед глазами, как кадры фильма, который она видела однажды. Из-за Ингри душа у нее была не на месте. И как это ее угораздило оставить ребенка с малознакомым чужим человеком! Дженни была уже почти у выхода, когда ужас приковал ее к месту.

На нижней койке, вцепившись в железную раму побелевшими пальцами, полусидела женщина.

«Совсем юная, почти девочка», – подумала Дженни. Из-под цветастого платка выбились прядки влажных от пота русых волос. На коленях, на вышитой домотканой юбке, лежал маленький, хилый, только что родившийся ребенок. Непроизвольно Дженни уронила сверток, со звоном покатившийся по полу, взяла малыша, перевернула вниз головкой и похлопала по ягодичкам. Лишь тогда послышался слабый писк. Женщина устало улыбнулась и заплакала. Потом взяла ребенка и прижала к груди.

– Посмотри, какой чудный мальчик! – Дженни машинально перешла на шведский язык. Счастливая улыбка юной матери сказала ей больше слов.

– Мне нужно идти к своей девочке, но я скажу, чтобы тебе прислали помощь… «Вио-лет-та Вен-ти», – прочла она имя на бирке. – Я пришлю… Нет, нет, не вставай. – Женщина сдернула с головы платок и намочила в тазу, стоявшему рядом с постелью. Трясущимися руками она мыла малыша. Он размахивал ручками и гугукал от удовольствия. – Дай-ка, я оботру его… и потом пойду, – Дженни заставила Виолетту лечь. – Ему нужны пеленки, одеяльце. – С помощью платка она показала, как ребенка нужно запеленать, и стала снимать шаль. Женщина жестом остановила ее и вытащила из-под койки кусок овчины. Обработанная сторона была гладкой и мягкой, как замша. Шелковистый мех отливал золотом.

– Как замечательно приехать в Америку одетым в золотые одежды. – Дженни завернула новорожденного и положила рядом с матерью.

– Виолетта, я должна идти к моей Ингри и… что ты делаешь? – Она все еще говорила по-шведски. Женщина сунула ей в руки маленький гукающий сверток и сложила руки на груди.

– Он твой сын, Виолетта. Я не могу взять его у тебя. – Когда Дженни отрицательно покачала головой, Виолетта с мольбой протянула к ней руки. Потом прижала ладонь к своей груди, потом махнула в ту сторону, откуда они приехали. Указав на ребенка, отрицательно качнула головой.

– Ragazzo[7] – американец, – сказала она. – Я malata.[8]

– Mal… malata? Даже если ты больна, если они захотят отправить тебя назад в Италию, твой сын должен быть с тобой. Здесь он будет сиротой. Виолетта, у меня нет молока… мне нечем кормить его… нет денег… документов, – Дженни показала на грудь женщины, на бирку с именем. Виолетта поняла. Она потянула шаль Дженни и спрятала малыша в глубоких складках.

– Crossa capo come Statue Liberta,[9] – сказала она, сравнив шаль с одеждой мисс Либерти. Женщины пристально смотрели друг другу в глаза. Дженни молчала.

– Назови Эллис… Эллис Айленд Винченте, – говорила женщина, заливаясь слезами. Дженни разобрала всего несколько слов, но их смысл был ей понятен.

– Да, накидка у статуи большая, Виолетта. И пол моей шалью достаточно места. Имя твоего сына – Эллис Айленд Винченте Венти. Эллис – в честь острова, Винченте – отца, Венти – в твою честь. Я возьму его с собой в Айову. Я буду заботиться О нем, как о собственном сыне. Обещаю тебе.

– Айова, – повторила Виолетта и закрыла глаза. Когда она открыла глаза, ни Дженни, ни малыша уже не было.

ГЛАВА 3

Ингри исчезла.

На том месте, где Дженни оставила Джоко Флинна с девочкой на руках, сидела на развязавшемся узле, из которого торчали бедные пожитки, маленькая согбенная старушка с длинной растрепанной косой. На ней было надето чистенькое черное платье и мятый, но белоснежный передник.

– Помогите, – тонким голоском просила женщина.

Она вцепилась костлявыми пальцами в шаль Дженни, из-под которой появился младенец Эллис. Освещенный солнцем, он вдохнул свежий соленый воздух и с негодованием уставился еще бессмысленным взглядом на окружавший его беспокойный мир. Удивленная – куда подевалась ее немощность – старушка быстро взглянула на Дженни, поправила шаль, прикрыв ребенка, и резво вскочила на ноги.

– Красивый ребенок, красивый, – улыбаясь беззубым ртом, прошамкала она по-итальянски. Встревоженно озираясь по сторонам, Дженни попросила ее помолчать, и та, соглашаясь, кивнула головой. С живыми, блестящими глазами-бусинками, проворная, как воробышек, и совсем не беспомощная, она ловко и быстро уложила вещи и связала узел. Потом подхватила Дженни под руку.

– Моя малютка… О, Боже, моя вторая малютка… золотоволосая маленькая девочка, Ингри. Она осталась на этом самом месте, а теперь ее нет… пропала… – Голос девушки дрожал, в глазах застыло отчаяние.

– Да, да, с желтой головкой. Идем, – старушка кивнула и потащила ее за собой, время от времени заглядывая под шаль и воркуя с ребенком. Они влились в людской поток, текущий по сходням на причал и дальше по пристани к баржам, которые отвезут иммигрантов на остров Эллис. Взволнованных, суетящихся людей разделили на группы по национальностям и языкам. Переводчики велели сгрузить большие чемоданы и тюки на нижнюю палубу барж. Самих иммигрантов также небрежно, как и вещи, запихнули на верхнюю палубу.

– Ты видела мою Ингри и ирландца. Ты знаешь, как они… она выглядит. Пожалуйста, помоги мне найти ее, – Дженни упорно цеплялась за старушку, словно ее жизнь зависела от нее. – Молчи, и Тогда нас не разлучат. Если ты не будешь разговаривать, они не поймут, что ты итальянка. Они подумают, что ты шведка, как и я. Потом, когда они посмотрят наши документы… Молчи, прошу тебя, – она приложила палец к губам женщины, умоляя ее не открывать рта.

– Хорошо, хорошо, – согласилась старушка, тряся головой и обещая не произносить ни слова. Шагая бодро, она улыбнулась странной улыбкой.

– Они будут ждать меня на острове, правда? – спросила Дженни. Ее попутчица неопределенно тряхнула седой головой.

– Идем, – сказала она. Когда они поднимались на баржу, старая женщина старалась прикрыть девушку, чтобы никто не увидел младенца. Они с трудом нашли себе место на забитых людьми скамейках, установленных на верхней палубе.

Дженни все больше приходила в отчаяние. Прикусив нижнюю губку, она всматривалась в лица иммигрантов, с трудом сдерживаясь, чтобы не закричать, не позвать Ингри. Но она знала, если привлечет к себе внимание, то выдаст новорожденного, которого обещала вырастить и воспитать как собственного сына. А вдруг перед нею станет выбор – найти Ингри или спрятать и спасти малыша? Сейчас ей нельзя думать об этом. Конечно, Флинн и Ингри уехали раньше. Их увлекла за собой толпа, или заставили власти, или…

– Не думай об этом сейчас, не думай, Дженсин. Сначала доберись до острова, волноваться и плакать будешь потом. Несомненно, они ожидают тебя на острове, и нет причин впадать в панику.

В гуле голосов утомленных путешествием иммигрантов, говорящих на разных языках и диалектах, слышалось только одно желание – побыстрее пройти все инстанции: медицинский осмотр, собеседование, проверку документов для получения визы и вырваться на шумные улицы Нью-Йорка в поисках жилья или отправиться дальше, в отдаленные районы страны.

Людской поток тек по широким ступеням в приемную. Врачи в цивильной одежде напряженно и внимательно всматривались в усталые, обеспокоенные лица иммигрантов. Взмах руки, и на плече или спине проходящего человека оставался меловой знак: X – подозрение на слабоумие; В – сгорбленная спина; Е – больные глаза. Своя буква для каждой болезни, физического недостатка, которые могли представлять опасность для жителей страны или их кошельков. Нищих, соблюдающих многобрачие, или заразных больных в Америку не впускали. Служащие у входа уводили помеченных для дальнейшего обследования. Случалось, что так разлучались близкие, разрушались семьи – матери, отцу или ребенку был запрещен въезд в страну.

Дженни и ее спутница благополучно добрались до приемной. С надеждой девушка осматривала холл, ожидая увидеть светлую головку Ингри, ее розовые щечки и синие, словно полуденное небо, глаза. Ее терзала тревога за малышку, и она едва ли обращала внимание на то, что происходит вокруг. Дженни хорошо знала английский язык, но расстроенная и обеспокоенная, не решалась спросить о девочке. Если бы с ними был Габриель Ангел! Он уже не раз проходил этот путь, видел суровые лица врачей, метки, поставленные мелом. Он мог бы предупредить ее заранее. Сейчас она тайно ввозит в Америку чужого ребенка. Она потеряла свою Ингри и нашла странную старушку со всезнающими глазами, которые говорили: «Молчи, не говори ничего. Я все понимаю без слов».

– Name? – спросила ее Дженни. – Как тебя зовут?

– Медея, – покрытое морщинами лицо осветилось гордостью. – Я – Медея Мазей. Ты – Дженни. – Она замолчала и глупо заулыбалась. К ним приближался молодой человек со строгим выражением лица и значком, определявшим персону, наделенную властью.

– Сэр, я ищу маленькую девочку. На ее бирке написано Ингри Лангансдатер. Хорошенькая блондинка. Она приехала на остров раньше меня, с… мужчиной… моим другом. Я не могу их найти… Я должна их найти, – обратилась Дженни по-английски.

– Хорошенькая и блондинка, похожа на вас? – переводчик ответил по-шведски. Он взглянул на Медею. – Удивляюсь, у старухи нет никакого знака. Мне кажется, она слабоумная.

– Моя бабушка совсем глухая. Путешествие утомило ее, но она здорова, как лошадь, и в своем уме.

– Не отходите от меня. Сдается мне, я видел вашу девочку и мужчину, – сказал переводчик. – Вы хорошо говорите по-английски. Подождите. Сначала я займусь этими несчастными, а потом отведу вас к ним.

– Он видел их… бабуля! Он видел Ингри и Джоко! – Дженни подмигнула Медее и радостно улыбнулась. У нее камень с души свалился. Неожиданно для себя девушка оказалась вовлеченной в работу. Она с удовольствием помогала переводчику, Гьерду Зорну. Дженни успокаивала иммигрантов: разъясняла им, что делать и что с ними будет, объясняла, какие нужны документы, и что нужно отвечать на вопросы чиновников иммиграционной службы.

Пять часов спустя отпустили последних шведов, приплывших на «Принце Вильгельме». Одни получили документы и вещи, других направили в лазарет на обследование. Облегченно вздохнув, Дженни повернулась к Зорну.

– Сэр, скажите мне, где я могу найти свою Ингри?

На лице переводчика отразилось недоумение. Потом в бледных глазах зажегся огонек понимания.

– А, ну, они с отцом, наверное, уже в городе, – высказал он свое предположение. – Послушайте, я могу помочь вам найти их. Если у вас есть деньги, мы можем отправиться следующим паромом. Сколько у вас денег, миссис Ланган?

– Денег? Только десять долларов. Мне сказали, что этого достаточно, чтобы попасть в Америку, – она побледнела. У нее упало сердце. Она смотрела на Зорна настороженно. – Вы ничего не знаете об Ингри. Зачем вы солгали?

– Ну-ну, потише, – ощетинился Зорн. Он сцепил кисти рук, избегая взгляда Дженни. – «Ложь» – какое… мерзкое слово. Вы делаете неправильные выводы. Чего же вы ожидали всего за десять долларов, миссис Ланган? Но тем не менее, я помогу вам заработать много денег, чтобы оплатить поиски вашей дочери. Вы такая красивая молодая женщина… Я запишу вам адрес. Мы встретимся там позже…

– О, мистер Зорн! – воскликнула Дженни. Ее голос дрожал от волнения. – Меня предупреждали, что есть гнусные типы, которые пытаются использовать женщин, оказавшихся в затруднительном положении. Но мне и в голову не пришло, что вы из их числа. Из-за вас я потеряла время. А я ведь уже могла найти Ингри. Как вам не совестно! – Под шалью раздался слабый писк младенца.

– Ублюдок, – прошипела Медея. Ее прищуренные глаза метали молнии в Гьерда Зорна. Он покраснел как рак. Поток ругательств и проклятий, обрушенных на него Медеей, перешел в визг, заглушивший плач голодного ребенка. Старушка сделала вид, что ослабела и теряет сознание. Она прислонилась к Дженни и незаметно взяла ребенка под свою накидку. Громкие крики привлекли внимание других чиновников, и они быстро направились в их сторону.

– Вы лгали! Эта старая карга – колдунья, а не ваша бабушка. Она сглазила меня, проклятая ведьма! – в глазах Зорна горел злобный огонек.

– Очень надеюсь, что она – настоящая ведьма, сэр! – Дженни топнула ногой и обняла Медею за плечи.

– Отведите этих женщин в изолятор. Пусть проверят их умственные способности, – рявкнул Зорн. – Они обе сумасшедшие.

– Нет! – твердо сказала Дженни. – Я нужна Ингри и я… – она замолчала, когда старушка подмигнула ей и загадочно улыбнулась.

– Успокойся, детка, – и Дженни вдруг поверила, что все будет хорошо.

* * *

В огромном холле иммиграционной службы этим вечером остались только три человека – Дженни и Медея, баюкавшая Эллиса. Они видели, как воссоединяются семьи. Итальянцы искренне и бурно радовались своему счастью. Евреи бесстрастно вздыхали и ахали. Шведы здоровались сдержанно и чинно. Десятки женщин – одиноких или с маленькими детьми – уходили с мужьями или родственниками. И только дядя Дженни так и не пришел встретить ее. Садилось солнце. Последний паром, отплывающий в город, дал прощальный гудок. Беспокойство и страх за Ингри причиняли невыносимую боль.

– Кто должен был встретить тебя, Медея? – спросила Дженни с отчаянием в голосе. Старушка ответила девушке невыразительным пустым взглядом. Эллис, довольно гугукая, лежал у нее на коленях. Он был сыт – молодая кормящая мама по просьбе старой женщины дала ему грудь, и он, причмокивая от удовольствия, наелся молока. Девушка нервно мерила шагами огромную пустую комнату. Она быстро ходила по голубой полосе, окаймлявшей восьмиугольники из белой плитки. Не один раз она проделала этот путь за долгое время ожидания.

В женском изоляторе Дженни деловито и толково объяснила итальянскому и шведскому переводчикам и американским служащим, что произошло. Она рассказала, что встретилась с Медеей на борту «Принца Вильгельма», и они решили, что в новой жизни будут всегда рядом и в горе, и в радости. Вместе вырастят детей дочь Дженни и месячного внука-сироту Медеи. Когда пассажиры хлынули на берег, Ингри потерялась. И теперь ей нужно поторопиться в город, чтобы найти малышку. Все, кроме полицейского у ворот, были согласны с нею. Он потребовал, чтобы женщины оставались на острове, пока за ними не придут родственники или друзья. И вот они вынуждены сидеть среди своих узлов и свертков. Отчаяние и безнадежность не могли удержать Дженни на месте.

В юго-западном углу громадного, пустого, объятого тишиной холла Дженни уныло бродила, не отрывая глаз от узора на кафельном полу. Носком ботинка она чертила прямой угол, двигаясь вдоль голубых полос на кафеле. Неожиданно девушка увидела пару башмаков на своем пути. Она шагнула вправо, чужие башмаки тоже шагнули вправо. Дженни сделала шаг влево, он – судя по рабочим ботинкам, это был мужчина, – тоже отступил влево. Девушка, не расположенная к шуткам, гневно вскинула золотистую головку.

– Боже милосердный! Габриель и моя Ингри! – слезы застилали глаза, кружилась голова. Она почувствовала огромную радость, облегчение и любовь. Они оба здесь, рядом с нею. Дженни схватила румяную веселую девчушку и прижала к своей груди.

– Она поужинала и даже вздремнула, – Габриель был похож на довольного собой мальчишку. Дженни целовала Ингри, гладила мягкие шелковистые волосы. Она смотрела на Габриеля глазами, полными слез. Никогда ей не приходилось встречать столь красивого и благородного мужчину.

– Ангел Габриель, – сказала она взволнованно. – Для меня ты теперь настоящий ангел… и останешься им навсегда. Как тебе удалось совершить такое чудо?

– Не спрашивай мена ни о чем, cara. Следуй моему примеру, – черные глаза ласково смотрели на нее. Уверенный, властный голос успокоил и обнадежил ее. – Я все расскажу тебе потом. Сейчас нам нужно торопиться.

– Габриель, у меня теперь есть бабушка и младенец. Без Медеи и Эллиса я никуда не пойду, – сказала Дженни, спрятав лицо в волосах Ингри.

– Я заплатил охране двадцать долларов, чтобы разрешили забрать тебя с этого острова, Дженни, а ты говоришь мне о Медее и Эллисе. Хотел бы я знать, черт побери, кто они такие? – возмущенно жестикулируя, спросил Габриель. – Ну ладно, поговорим об этом позже. Пошли быстрее, нужно успеть на последний паром. Идемте, – с улыбкой он предложил ей руку.

Дженни решительно взяла его под руку.

ГЛАВА 4

– Габриель, я думала, ты уже едешь в Калифорнию и сейчас на полпути в Чикаго, – Дженни оглядывала ребенка глазами собственницы. Выражение глаз не менялось, когда она поднимала взгляд на красивое лицо мужчины.

«У нее глаза, – подумал он, – такого же цвета, как яйцо малиновки. Они сияют от счастья, как звезды летней ночью в родной Италии».

– Эй! Я знал, что ты вспоминаешь обо мне, и оказался прав. Но я никак не мог предположить, Дженниланган, что твоя семья так быстро вырастет. Я заставлю ее рассказать мне всю правду. – Габриель выразительно посмотрел на Медею, сидящую рядом с ним на скамье. – Женщина ее возраста, да и любая другая, приезжающая одна в Америку, нуждается в поддержке мужчины… Ее поступок лишен здравого смысла. Хотя… возможно, она колдунья, – шутливо сказал он.

Темные, смеющиеся глаза Медеи глядели на Габриеля мудро, загадочно, почти влюбленно.

– Не колдунья я, а предсказательница, – подмигнула ему старушка.

– Она говорит, что предсказывает судьбу, – перевел Габриель с довольным видом.

Они успели на пароходик за несколько минут до отплытия. Сейчас он, бойко разрезая носом волны, бежал по неспокойному морю к острову Манхэттен. Кроме них, двоих матросов и разносчика с корзиной яблок на коленях на палубе никого не было. За спиной статуи Свободы садилось солнце, очерчивая ее темный силуэт в розовеющем вечернем небе.

– Если Медея и колдунья, то колдунья добрая. Габриель, я рассказала тебе всю правду. Я действительно обещала Виолетте Венти вырастить ее мальчика как своего собственного сына. Теперь ты знаешь, что Медея помогла мне спрятать ребенка, накормить. Она успокаивала меня, когда я чуть не сошла с ума, потеряв Ингри. Теперь, когда старушка и я, Ингри и Эллис далеко от тех, кого мы очень любим, мы связаны друг с другом, словно родные. У меня в характере преданность и привязанность, и я… постоянна в любви, – Дженни мягко улыбнулась. – Сейчас твоя очередь рассказывать, как ты нашел Ингри и что задержало твой отъезд.

– Когда я уехал с острова Эллис, мне в голову пришла… неплохая мысль: дождаться тебя на причале в Манхэттене и удостовериться, приехали ли твой дядя или его друг. Кроме того, мне хотелось проститься с тобой еще раз, cara, – Габриель придвинулся к ней. Его сильное, мускулистое бедро прижалось к ее телу. Он обнял Дженни за плечи.

Его близость была приятна, но слишком волновала, будила воспоминания о страсти, вызывала желание. Дженни склонила голову на его плечо, и он ласково коснулся губами ее лба. «Как хорошо, как правильно, что мы вместе, – сказала она себе. – Но Габриель не хочет ничего менять. Ни сейчас, ни, возможно, в будущем…»

«Наверное, дядя ждет ее на берегу. Он увезет Дженни на свою ферму в Айову, выдаст замуж за соседа-фермера, – подумал Габриель. – Нет, надо выбросить из головы эти мысли».

– Итак, я ждал тебя. Вдруг мимо меня пробежал Флинн с Ингри на руках. Я схватил его за руку. Он резко обернулся и выхватил пистолет, еще не видя, кто его остановил. Из-за тебя, милая Дженни, я чуть не лишился жизни.

По его губам скользнула знакомая быстрая усмешка, будто он хотел сказать, что все это не имело значения для него. В его словах ей почудился тонкий намек на ее вину. Но Дженни была счастлива и в долгу перед ним, поэтому решила сделать вид, что не поняла его.

– Зато ты спас мою жизнь. Если бы Ингри не нашлась, не знаю, что бы было со мной, – Дженни содрогнулась от ужаса. – Я знаю, что Джоко поспешен в своих выводах, но откуда у него пистолет, и почему он направил его на тебя?

– Он сказал, что увидел на острове и опознал трусливого обманщика, от которого он должен спрягаться в Нью-Йорке. Он сунул мне малышку и был таков, – Габриель щелкнул пальцами и взъерошил волосы Ингри. Девочка приоткрыла заспанные глазки и теснее прижалась к Дженни.

– Я вижу, ты любишь детей, – сказала девушка. – Тебе нужны собственные малыши. Но, Габриель, – от внезапного страха у нее перехватило горло.. – Ингри могли убить вместе с Джоко!

– Нужно быть осмотрительнее, не доверять ребенка незнакомым людям, таким, как Джоко… или я. Ты ведь совсем ничего не знаешь о нас. Эй! – Его замечание, даже если оно было шуткой, попало в цель. Дженни резко отодвинулась от него, синие глаза потемнели от гнева.

– Мне казалось; я немного знаю вас, мистер Ангел, но я не заметила вашего стремления помочь мне, – выпалила она. Габриель ласково, успокаивающе, как умел только он один, коснулся ее подбородка.

– Моя фамилия Агнелли. Извини, Дженни, мне не следовало этого говорить. Эй! Не сердись! – его глаза умоляюще смотрели на девушку. Чувство вины и раскаяния мгновенно стерли с его лица выражение мужской самоуверенности, и Дженни сразу же простила его: не такой уж он плохой человек. Она знала, что ее слабостью, а, возможно, и чертой характера, было то, что она слепо доверяла тем, кого любила. Теперь она понимала, что ее поведение не только неразумно, но даже опасно. Вот сейчас она снова забылась и поверила Габриелю, хотя он сам просил ее быть осторожнее с незнакомцами. Красивый мужчина, с чувственными губами и искрящимися глазами, с невестой, которая напрасно ждет, что ее позовут, отвернувшись от нее, задумчиво смотрел на закат. Нет, она не позволит себе шалить его самолюбие, неважно, что он привлекателен, а она уже многим обязана ему.

– Ты потратил свои деньги, отложенные на дорогу, чтобы освободить нас. Как ты теперь доберешься до Калифорнии? Вот… возьми мои. Я обменяла шведские кроны на десять зеленых долларов. Правда, осталось только восемь… нас накормили какой-то бурдой на острове. И я заплатила женщине, которая накормила Эллиса. Надеюсь, мой дядя сможет отдать тебе остальные. Если нет, то я буду работать и верну тебе долг, – вид Дженни выражал тревогу и озабоченность. – Я никогда в жизни не занимала денег, и мне неприятно, что пришлось это сделать сейчас. – Она была в панике, чувствуя, что ее независимости может быть нанесен большой ущерб.

– Забудь об этом, Дженниланган. Я дал охраннику столько, сколько он просил… Через две-три недели работы в Нью-Йорке у меня будут деньги на дорогу. Оставь свои деньги себе. Тебе они нужнее, чем мне.

Пароходик причалил к пристани. Огромный город встречал их мириадами мерцающих огней. Стоя на носу суденышка, Дженни оглянулась на белопенный след на воде за кормой, на остров Эллис и мисс Либерти с факелом свободы в руке. Ее охватила бурная радость и ожидание зари нового дня. С отеческой заботой Габриель повел женщин с детьми по причалу.

Вдруг из темноты навстречу им выступили три неясных фигуры.

– Дженсин Лангансдатер! – позвал один из мужчин.

– Габриель, наверное, это друг моего дяди! Я знала, дядя Эвальд не бросит меня, – она кинулась к ним, потом нерешительно остановилась. Девушка заметила, что они пьяны. – А, Гьерд Зорн! Теперь-то что вам надо от меня? – спросила она с холодным презрением. Переводчик злобно смотрел на нее бесцветными, слезящимися глазами.

– Из-за вас меня уволили… выгнали с работы! – закричал он заплетающимся языком. Лицо его стало багровым. Двое крупных мужчин, как две капли воды похожих на него, – возможно, его братья – поддерживали Зорна под руки. Один, смущаясь, принялся извиняться перед Дженни на шведском языке. Второй пытался удержать и урезонить Гьерда, но тот вырвался и, сжав кулаки, двинулся к девушке.

– Вас уволили из-за непорядочного поведения, мистер Зорн, – резко сказала Дженни. – Скольким растерявшимся, напуганным женщинам вы сломали жизнь? А ведь ваша обязанность – помогать нам, приезжим. Как вам не стыдно, сэр! – Когда взбешенный переводчик приблизился к девушке, Габриель шагнул вперед и закрыл собой Дженни. Один удар пришелся Зорну в живот, второй – в голову. Согнувшись пополам, Гьерд рухнул на землю. Он неподвижно лежал на булыжниках мостовой, глядя на девушку удивленными, безумными глазами.

– Ты заплатишь мне за это, Дженни Ланган! – прошипел он. – Даже если мне придется перевернуть вверх дном весь город… всю страну от края и до края, я найду тебя, всех вас. И когда найду… вы дорого заплатите мне! – Левый глаз Зорна заплыл и стал багровым. Приятели подняли незадачливого переводчика и потащили прочь.

– Дьявольское отродье, – прошипела ему вслед Медея.

Габриель весело рассмеялся.

– Медея – злющая маленькая старушонка, У нее очень красочная речь. Ты не боишься доверять ей детей, Дженни?

– Она ругается только по-итальянски. Я с трудом ее понимаю. А беспокоиться о маленькой шведской девочке и о младенце совсем нет причин. И… Ангел Габриель, спасибо тебе за помощь. Чао! Прощай. – Дженни улыбнулась, поставила на землю корзину и протянула ему руку. – Напиши мне в Айову, а еще лучше, приезжай, и я верну тебе твои деньги до последнего цента.

На лице Габриеля отразились удивление и беспокойство.

– Эй! Думаешь, я отыщу тебя в огромной Айове по мановению волшебной палочки, а потом получу свои денежки, надеюсь, с процентами? – Девушка серьезно кивнула головой. – Что, черт побери, ты хочешь сказать своими «чао» и «прощай»? Куда, скажи на милость, ты собираешься за свои восемь долларов везти двоих детей и старушку, которая, возможно, любит поесть? Идем со мной, хотя бы на одну ночь. А завтра…

– Нет, нет, – быстро сказала Дженни. – Я никуда не собираюсь идти. Я буду ждать своего дядю здесь. Если я уйду отсюда, как он найдет меня в Нью-Йорке?

– Послушай, а что ты будешь делать, если вернется этот Зорн? – сердито спросил Габриель.

– Не волнуйся, он не вернется. Он трус, – она решительно уселась на чемодан.

Старушка, следуя ее примеру, уселась рядом.

– Вы проголодаетесь, – Габриель бросил на мостовую свой узел. Он не мог оставить их одних, бедных и беззащитных, в незнакомой стране, где надо бороться за свое месте под солнцем и где трудно даже тем, кто уверен в себе и может за себя постоять.

– До прихода дяди мы с голоду не помрем, – уверенно заявила Дженни. – К тому же у Медеи целая головка сыра, а утром я куплю яблок у уличных торговцев, если, конечно, мы еще будем здесь.

– А малышу не надо молока, правда? – Агнелли терял терпение, говорил быстро, проглатывая звуки.

– Если мы не уйдем до утра, попросим одну из проходящих мимо кормящих мам, и она покормит нашего младенца, – она упрямо сжала губы.

– В этом городе погода неустойчивая в марте. Лень – тепло, день – вьюга, – доказывал он. – Прошу, разреши предоставить тебе кров, хотя бы на одну ночь. Завтра утром я приведу тебя на это самое место. Пошли. – Дженни отрицательно покачала головой и отвернулась от него.

Она не очень-то верила в его благие намерения, да и в свои тоже. Даже если его помыслы чисты, она не собиралась еще больше запутывать отношения с этим решительным человеком и постоянно чувствовать себя обязанной ему. Габриель как будто решил, что может руководить ее жизнью и указывать ей, как следует поступать!

Девушка кинула на него испытующий взгляд из-под полуопущенных ресниц. Он уже сменил гнев на милость, красивое лицо смягчилось. На нем теперь было внимательное, почти умоляюшее выражение, а голос с хрипотцой полон беспокойства.

– Какая же ты упрямая! Коли я поклянусь… держаться на почтительном расстоянии, ты пойдешь со мной в теплую квартиру?

– В Швеции луну в марте называют живой, потому что снова пробуждается жизнь в деревьях, лесах. Снова приходит весна. Мы будем о'кей, как говорят в Америке.

Мужчина с безмолвной мольбой протянул руки и вскинул взор к темному лесу. Поднимался ветер, от воды тянуло холодом. Дженни поежилась и плотнее запахнула шаль.

– Ну, хорошо, оставайся, но позволь Медее и детям пойти со мной, пока они не простудились и не подхватили грипп. Мои друзья тепло примут их, накормят, обогреют. Эй! И тебя тоже! Дженни Ланган, будь же, наконец, благоразумной. Завтра… – девушка с беспокойством Посмотрела на него.

– Я больше никогда не оставлю детей одних, пока не доберусь до Айовы. Габриель, я привыкла заботиться о себе и о своих близких сама. Мне не на кого надеяться… Я не могу поступиться своими чувствами и подчиняться твоим приказам. Но в любом случае… я тебе очень благодарна, – смущенно сказала Дженни.

Габриеля и раздражала, и восхищала ее безрассудная храбрость. Он чувствовал, что ее уверенность в своей правоте слабеет пропорционально снижению температуры. «Не имеет значения, что она говорит, я должен добиться своего, – решил Агнелли. Буду вести себя с наглой самоуверенностью. Если же и это не поможет, придется взывать к материнским чувствам Дженни».

– Мне лучше знать, что тебе нужно сейчас. И я не привык… оставлять женщин в беде или терпеть их непозволительное непослушание и капризы, – улыбка скользнула по его лицу. – Женщины никогда не говорят «нет» Габриелю Агнелли. Эй, Медея Мазей, – он разразился бурной тирадой на итальянском.

Дженни, к своей досаде, не понимала ни слова. Старушка внимательно слушала, морщила губы, всплескивала руками, кивала и смеялась, сердилась и удивленно поднимала густые седые брови, пожимала плечами и огрызалась.

– Неважно, что я сказал ей. Главное, она согласилась пойти со мной, если пойдешь ты, – сказал Габриель Дженни. – Она замерзла и устала, и хочет есть. К тому же она немолода. Тебе бы следовало быть внимательнее к ней, раз уж вы породнились.

Стемнело. Зажегся тусклый уличный фонарь. Причал опустел, лишь два тощих бездомных котенка, крадучись, пробирались мимо людей, отбрасывая на мостовую длинные тени. Медея вытащила из-за пазухи нож и срезала с головки сыра два тонюсеньких прозрачных ломтика. Она шипела и мяукала, как настоящая кошка. Подбежали коты, и сыр исчез в одно мгновение, а коты остались. Они не спускали немигающих глаз с сыра и старушки. Малыш Эллис, завернутый в золотистую овчину, запищал, размахивая ручками, словно голодный зверек. Розовым ротиком он ловил и сосал маленькие кулачки, когда они случайно касались губ.

– Дай-ка его мне, – произнес Габриель. Он взял ребенка на руки и демонстративно стал ходить по причалу мимо Дженни. – Смотри, Дженниланган, смотри, какие мы голодные. Мальчик ищет у меня грудь. Младенец тыкался носом Габриелю в грудь, искал открытым ротиком молоко. Дженни встала и сунула в открытый, как у птенчика клюв, рот последнюю из приготовленных на острове Эллис тряпочек с сахаром. Проснулась и заплакала Ингри. Она цеплялась за Дженни и никак не хотела идти на руки к Медее.

– Куда ты поведешь нас, Ангел Габриель? – устало спросила девушка, смирившись со своей судьбой. – Как видишь, мы снова нуждаемся в твоей спасительной добродетели.

ГЛАВА 5

– Ты не спала целые сутки, Дженни, крутилась, как заводная, – сказал Габриель. – Помнишь, мы встретились с тобой вчера на палубе в это же время? Хватит сидеть на крыше, иди домой, поспи. Эй! – Он набросил ей на плечи одеяло. Агнелли принес из квартиры, которая находилась двумя этажами ниже, не только одеяло, но и оплетенную соломкой бутылку итальянского вина. – Посмотри, я принес тебе попробовать напиток моей родины, Тосканы, чтобы отпраздновать твою первую ночь в Америке. Это последняя бутылка настоящего итальянского кьянти. Выпей глоток и уснешь быстрее. Ты хочешь спать?

– Нет, нет еще! Мне нравится чувствовать ночь, прикасаться к ней, – ответила задумчиво Дженни. – Взгляни на луну, Габриель. Она не такая, как у нас. Это – американская луна… такая же огромная, как сама Америка. – Его радостный теплый смех согрел ее больше, чем шерстяное одеяло, в котором она укуталась.

– Луна сегодня такая большая, Дженни, потому что она в перигее, то есть сейчас она ближе, чем обычно, к земле и, значит, к тебе. К тому же нынче полнолуние. Скажи мне, о чем ты думала, оставаясь наедине с лунным ликом? – Габриель присел на низкое ограждение, идущее по краю крыши шестиэтажного здания. Глядя на него, Дженни встревожилась.

– О том, что мне нужна работа. Может пройти много времени, прежде чем дядя Эвальд найдет меня. Ты и твои родственники очень добры к нам. Но я не могу злоупотреблять вашим гостеприимством. Эта квартира была переполнена еще до нашего приезда. И деньги уходят, как вода в песок. Я приехала в Америку вовсе не в поисках покровителя.

* * *

Из доков, расположенных в деловой части Нью-Йорка, Габриель повез подопечных женщин и детей на поезде надземной железной дороги в Ист-Сайд[10] Манхэттена. Он провел их по многолюдным вечерним улицам в трехкомнатную квартиру своих родственников в итальянском гарлеме. В маленькой квартирке ютились девять человек – семья и пансионеры. К счастью, у мужчин была посменная работа, поэтому тонкие тюфяки на полу в гостиной не пустовали ни днем, ни ночью. Всем всегда хватало места. С общего молчаливого согласия узкую проходную комнату уступили Дженни, Медее и малышам. Маленькое окошечко выходило в вентиляционный колодец, отделявший одно здание от другого. Большая фрамуга второго окна смотрела на лестничную клетку. Даже в солнечный день в комнате царил полумрак. Доносился непрекращающийся гул голосов – добрых и злых, мелодичных и хриплых. Визгливые крики местных балаболок разносились по всем этажам кирпичного здания. В доме не было ни электричества, ни даже газовых рожков, освещавших другие районы города. Напора воды хватало только на два этажа. Тем, кто жил выше, приходилось день за днем таскать воду для приготовления пищи, стирки, мытья ведрами снизу. Длинная, узкая квартира была согрета теплом, добротой и великодушием хозяев и жильцов больше, чем круглосуточно пылающим в топке огнем. Новоприбывших, как и обещал Габриель, встретили с распростертыми объятиями.

– Здесь всегда найдется место для тех, кому некуда пойти, сеньора. Мой племянник Габриель, надеюсь, сказал вам об этом? – спросила София Агнелли. Ее муж, Саверио, поставил у дощатого, покрытого потрескавшейся желтой краской стола несколько перевернутых корзин из-под овощей, а рядом со столом – кадку с водой. София была крупной широкоплечей женщиной со строгими чертами лица, черными, как вороново крыло, волосами, крепкая, словно дуб. Муж был ниже ее ростом, худощавый, лысеющий человек с брюшком. Глаза Софии часто останавливались на нем с обожанием.

– Садитесь! Салитесь! – скомандовала София, когда были собраны и вымыты разнокалиберные тарелки и стаканы.

Ее дочери, Велентайн и Вероника, поставили на стол чистую посуду. В кухне витал аромат свежего, еще теплого хлеба, пахло дымом сгоревшего угля и керосином от ламп. По случаю их приезда комната была ярко освещена. Посыпались веселые возгласы и восклицания, когда на стол поставили кьянти Габриеля и сыр Медеи, привезенные из Италии, София подала колбасу, приготовленную по старинному семейному рецепту, спагетти и соус, и пир начался. Народу за столом прибавилось, когда пришли пансионеры Агнелли, четверо братьев Мейхен. Они радостно хлопали Габриеля по спине, и Дженни показалось, что братья испытывали к нему искреннюю привязанность, потому что в их глазах блестели счастливые слезы.

Когда все успокоились, Габриель объяснил Дженни:

– Большинство ирландцев живут на Вест-Сайде острова Манхэттен, под надземной железной дорогой на Девятой авеню. Эта часть города, ее называют Ист-Сайд, проходит вдоль Первой и Второй авеню и составляет Итальянский Гарлем. По Девяносто шестой стрит проходит невидимая граница, определяющая начало нашего города. Мы пойдем завтра гулять, и ты увидишь, что это квартал, где живут разные люди – испанцы, евреи, индейцы и даже несколько странных ирландцев, как эти Мейхены. – Габриель усмехнулся.

– Согласен, я странный. Предпочитаю жить с уравновешенными людьми, такими, как ты, Габриель, мой мальчик, чем в пятицентовой дыре или жалкой лачуге на Пятой авеню с кузеном и его проклятыми козами, – фыркнул Тим Мейхен.

Вино лилось рекой. Габриель сидел на перевернутой корзине рядом с Дженни. Он заботливо подливал ей вино и подкладывал еду. Девушка ела с большим аппетитом. Агнелли рассказывал о доме, о родственниках, о родной деревне в Тоскане. Его слова проливались бальзамом на изболевшие, тоскующие по родине души иммигрантов.

Дочери Софии были влюблены в красавца кузена. Десятилетняя Вероника уселась на колени Габриелю. Ее пятнадцатилетняя сестра Велентайн прильнула к нему, положив руку на плечо Габриелю. Агнелли изредка ласково ерошил темные волосы их шестнадцатилетнего брата Рокко.

Трапеза становилась все более шумной и веселой. Соседи, привлеченные громким смехом и музыкой, которую наигрывал на своей скрипке Мик Мейхен, набились в тесную душную кухню. Когда вино кончалось, мальчишек посылали в бар на углу за пивом. Звеня центами и размахивая пустыми ведрами, ребята радостно бежали по улице.

– Эй, Дженни, посмотри, какой красавец мой друг Гейб. У него доброе сердце, – Мик Мейхен подмигнул девушке. – Он привез нам прекрасное вино… и тебя тоже.

Мик, как и его братья, был сильным мускулистым мужчиной, с тяжелым квадратным подбородком. Но, в отличие от братьев, в его волосах появилась преждевременная седина. К великому огорчению и негодованию остальных трудолюбивых Мейхенов он был не слишком энергичным, скорее, склонным к размышлениям, чем к действиям. Его дневные мечты превращались к вечеру в веселые фантастические небылицы, в которых он сам непременно оказывался смелым и решительным героем.

– Как тебе не стыдно, Мик, смущать девушку. Она еще не освоилась в Америке и совсем одна, ищет свою семью, – добродушно пожурила его София. – Ты ждешь своего мужа, дорогая?

– Я еду к дяде, а не к мужу. А младенец не…

– Боже мой, красавица – молодая вдова. Мик Мейхен, в таком случае твое поведение еще более неприлично. Дженни, не обращай внимания на этого негодника с большими черными глазами, дряблыми мускулами и сказками. Знаешь, нашему Гейбу, а не Мику может довериться любая женщина. Ха! Они хорошие друзья, но разные, словно день и ночь. Мик Мейхен бегает за каждой юбкой, хотя у него где-то есть жена. Правда, Мик? А наш Габриель Агнелли с детства хранит в своем сердце только одну девушку, милую Фиамму, – тетя Габриеля мечтательно улыбнулась. – Я была уверена, Габриель, что вы поженитесь, и она приедет с тобой в Америку. Здесь хватило бы места и для вас с Фиаммой, пока ты не нашел бы себе работу и… – София перевела взгляд с Габриеля на Дженни и замолчала. – «Боже мой!» – подумала она и беспокойно нахмурилась: – Ну, Дженни, как ты будешь искать родственников в Айове? Когда ты поедешь туда?

– Надеюсь, что они найдут меня. Завтра вернусь на причал острова Эллис и буду искать их там. Я буду ходить туда каждый день, пока не приедут дядя или его друг, – ответила Дженни, чувствуя, как к ее бедру настойчиво прижимается бедро Габриеля.

Она быстро встала, опрокинув стакан. К счастью, он был пуст. Мужчины облегченно вздохнули: всего несколько капель драгоценной влаги вытекли на желтую клеенку.

– София, давай я помогу тебе убирать… так много грязной посуды.

– Нет, нет! – решительно сказала хозяйка. – Сегодня ты наша гостья. Девочки вымоют посуду. Завтра ты станешь членом нашей семьи, и я дам тебе работу. Эй, Гейб, чем ты будешь заниматься в этот раз? Дженни, он не рассказывал тебе о заготовке льда? Какая тяжелая работа! Расскажи, Габриель, – настаивала София.

– После добычи мрамора в Апуане резка льда не очень трудна, – Габриель пожал плечами. Он взял Дженни за руку и усадил на место. – У меня неплохо шли дела в Королевстве льда. Так называют штат Мэн, – пояснил он.

– Как в Швеции, – в голосе девушки слышалась тоска. – Мы строим деревянные дома со времен викингов. В Швеции нет развалин, потому что мы все строим из дерева. Когда-нибудь я снова буду жить в бревенчатом доме с деревянной крышей.

– Когда-нибудь кто-нибудь обязательно построит для тебя деревянный замок, прекрасная Дженни Ланган. Я уверен в этом. Когда деревья проснутся и побежит сок, он накормит тебя сладким мороженым – снегом с кленовым сиропом. Я не рассказывал тебе, что в Мэне мне довелось работать на лесоповале? – спросил Габриель. – Очень спокойное место. В промерзших заиндевелых лесах не слышно ни звука. Только деревья потрескивают, как ружейные выстрелы, когда ртутный столбик опускается до пяти градусов ниже нуля.

Когда Габриель заговорил, в комнате стало тихо. Всех очаровали приятный тембр его глубокого голоса, темные выразительные глаза, смуглое лицо. Его густые брови и голова постоянно находились в движении, руки оживленно жестикулировали или отбрасывали со лба смоляные волосы.

«Ему нравится говорить, быть в центре внимания, как актеру на сцене», – подумала Дженни. Она восхищалась им, как и остальные слушатели. Несмотря на строгие мудрые советы, которые она дала сама себе, она здесь, рядом с ним, в доме его родственников, в комнате, заполненной любящими его друзьями и членами семьи. А ведь она поклялась, что уйдет от него далеко-далеко, чтобы избежать искушения. Прошлой ночью на пароходе они были чужими, но стали любовниками. Все произошло так неожиданно быстро, стремительно, чувства были такими сильными, беспредельными. Сейчас это казалось почти нереальным и… прекрасным. Дженни вспыхнула, вспомнив, какие чувства он всколыхнул в ней в ту ночь. Она уставилась на свои сложенные на коленях руки и неожиданно для себя погладила ладонь, покоившуюся на бедре. Габриель поймал ее руку и ласково сжал в своей. Он не смотрел на нее, но на его лице мелькнула белозубая усмешка. Улыбка предназначалась только Дженни, и он ощутил, как участился ее пульс; увидел, бросив на нее взгляд искоса, порозовевшие щеки; почувствовал ее ногу рядом со своей. Она, а может быть, ее тело, хотели его. Бедра его напряглись. Он прижал ее ладонь к своему пульсирующему естеству, когда понял, что Дженни жаждет его.

– На прудах в Мэне образуется лед толщиной в десять дюймов, – словно ничего не случилось, Габриель продолжал свой рассказ. – Когда начинаешь его пилить, нельзя останавливаться, иначе пила вмерзнет в него. Тогда ее придется вырубать топором. В этом случае денег не заработаешь. – Он взглянул на Дженни и подмигнул ей, словно прочел ее сексуальные мысли. Лицо девушки залилось румянцем. Легкая улыбка тронула губы Габриеля, но он спокойно продолжал свой рассказ. Дженни едва сдерживала смех. – Глыбы льда должны быть аккуратными, ровными, квадратными, чтобы их можно было уложить в ледник рядами. Обычно их пересыпают опилками или древесным углем. Таким образом их хранят все лето. Семья, на которую я работал, из поколения в поколение торговала льдом. Они отправляли глыбы даже в Индию.

– Я слыхал от одного парня, что на лесоповале можно заработать звонкую монету, – вставая и потягиваясь, сказал один из братьев Мейхен, Джеки. – Эй, Мик, дай сюда скрипку. – Он с шумом выбрался из-за стола. Вскоре из другой комнаты донеслась знакомая мелодия песни «Красная роза».

– Большой риск ходить по тонкому льду в десять градусов мороза, – продолжал Габриель. – Однажды я возвращался с работы и провалился.

– И теперь ты здесь рассказываешь нам сказки, мой мальчик? – спросил сидевший напротив него Мик. – Ну-ну, продолжай выдумывать.

– Вместо того, чтобы идти по дороге, я решил сократить путь в поселок и пошел через кедровую топь. На мне были снегоступы. Эта дорога короче на три мили, если только вам не встретится слабый лед, как это случилось со мной. Я провалился по самую макушку. – Габриеля передернуло от неприятного воспоминания. Он улыбнулся ошеломленным слушателям.

Неожиданно для самой себя Дженни судорожно вздохнула.

– И что было дальше? – спокойно спросила она, будто ее совсем не интересовал ответ. – В такой мороз, о котором ты говоришь, человек быстро замерзает до смерти… превращается в ледяной столб.

– Конечно. Так быстро, да? – Он щелкнул пальцами. Они смотрели друг другу в глаза, словно никого, кроме них, не было за столом.

– Боже мой, бедная Фиамма! – снова пробормотала София, сжав руки.

На этот раз Саверио понял, что расстроило его жену. Он посмотрел на племянника неодобрительно.

– Когда мне удалось выбраться из воды, я решил, что мне пришел конец, – задумчиво сказал Габриель. – Я побежал как сумасшедший. И так пропотел, что вокруг меня образовалось густое облако пара, сквозь которое я с трудом различал дорогу домой. После этого случая я всегда носил с собой шест.

– Ох, Габриель! – Дженни закрыла глаза, – прогоняя страшное видение. – Однажды я наткнулась на мертвого человека, вмерзшего до пояса в лед на озере. Он бы так и остался до весны, если бы мой отец не вырубил его и не отвез домой, его семье. Такое же могло случиться и с тобой…

– Да. Ну и что? – Он говорил равнодушным тоном, хотя, когда он посмотрел на нее, его глаза сверкали. – Тогда мы не знали друг друга, поэтому тебе должно быть все равно. – Дженни слегка улыбнулась. Ей вовсе не было все равно. Но она не собиралась признаваться в этом даже себе.

– Это ужасно… для тебя, твоих родителей, бедной Фиаммы, – в кухне повисла тишина.

– Ангел пролетел – заметила София.

– Скажите мне, – живо спросила Дженни, меняя тему разговора, – за какую работу в городе женщинам платят прилично? Пока я буду ждать дядю, мне надо на что-то жить.

– Женщин принимают на работу на табачную фабрику, вышивальщицами в мастерские. Я предпочитаю работу на дому. Мои девочки делают цветы на продажу из проволоки и бумаги, которую я им приношу, склеивают коробочки, даже самые младшие работают, полируют пуговицы, – оживленно отозвалась София.

– Я работала горничной в английском посольстве в Стокгольме. Может быть, найдется работа в доме…

– Скоро придут леди из благотворительного общества и женщина – миссионер. Возможно, они подскажут тебе, куда обратиться. На что ты будешь жить, пока не найдешь работу? – София пожала плечами.

– До тех пор я буду заботиться о ней, ребятишках и старушке. У меня еще есть деньги и у Дженни осталось восемь долларов. Этого достаточно, чтобы какое-то время продержаться, но мало, чтобы добраться до Калифорнии. Завтра я схожу поищу работу и скоро…

– Я должна тебе двадцать долларов. Я верну тебе долг, когда заработаю. И ты сможешь уехать, – твердо сказала Дженни.

– Выбрось это из головы. Просто отдай эти деньги тому, кто будет нуждаться в них. Слышишь, малыш плачет.

Эллис долго и с наслаждением сосал грудь Мареллы, кузины Габриеля, у которой недавно родился ребенок. Его животик надулся, стал круглым, словно мячик. Потом Дженни перепеленала малыша и уложила спать в коричневую гофрированную коробочку, устланную стеганым пуховым одеяльцем, вынутым из ее плетеной дорожной корзинки.

Медея и Ингри крепко спали на деревянной кровати. Когда все разошлись, Дженни прилегла рядом с ними, но ей не спалось. Она поднялась с постели. В квартире было тихо, свет погашен. Девушка подошла к окну, выходящему на улицу, и высунулась, опираясь на подоконник. Над нею проплывали освещенные лунным светом облака.

«Надо выйти на улицу, вдохнуть свежего воздуха, прислушаться к ночным шорохам, ощутить аромат ночи».

Дженни поправила одеяльце Эллиса, постояла рядом с Ингри и выскользнула за дверь. Габриель нашел ее на крыше их шестиэтажного дома.

ГЛАВА 6

– Как ты выбралась на крышу? – в голосе Габриеля слышалось беспокойство.

– Я тихонько прошла на цыпочках мимо спящих в первой комнате и поднялась по пожарной лестнице, что на фасаде. Разве нельзя?

Дженни очень устала и говорила тихо. От бессонницы ее глаза стали огромными. Перед внутренним взором проплывали картины прошедшего дня, ее первого дня в Нью-Йорке: лица, многоэтажные здания, толпы людей на шумных вечерних улицах, переполненные кафе и бары, бистро, куда они зашли перекусить и собраться с мыслями, прежде чем идти к родственникам Габриеля.

– Мне нужно найти работу, пока не кончились деньги, – Габриель налил ей вина из принесенной с собой оплетенной бутылки. Дженни подняла бокал, любуясь игрой лунного света в темно-красной бархатной глубине кьянти. Осторожно отпила глоток, откинулась назад и вытянулась на скате крыши.

– Я позабочусь о тебе и о детях, Дженни Ланган. Дозволь мне чувствовать себя сильным и нужным, пока ты не найдешь своего дядю.

– Я больше не позволю тебе содержать нас… меня, Медею, – она нахмурилась. В ее потемневших синих глазах блеснула тревога.

Габриель выпил до дна бокал и наполнил его снова.

– О Медее нечего беспокоиться. В Нью-Йорке ее ждет хорошая жизнь. Она сможет прокормить себя и даже тебя, предсказывая судьбу и продавая всякие снадобья и мази. Лай только женщинам узнать, что прибыла предсказательница с родной стороны. Уверен, что слух об этом уже пополз из дома в дом. Скоро они слетятся сюда стаями, как вороны, в своих черных шалях и с деньгами… пенни, центами, серебряными долларами. Особенно по воскресеньям, по дороге домой из церкви. Они будут приходить к Медее, чтобы узнать свою судьбу, спросить совета, найти утешение. Ее приемы хорошо известны и привычны им. Они с уважением будут внимать ее мудрым советам. Вот увидишь, – Габриель присел на корточки рядом с Дженни. – Я хочу поцеловать тебя. – Она не ответила, и он нежно поцеловал ее.

– Нет, Габриель, не начинай все сначала. Мы не должны делать этого, – Дженни встала и шагнула к пожарной лестнице. Ее шелковистые волосы были распушены и отливали золотом в лунном свете. Он схватил ее за плечо, резко повернул к себе и снова поцеловал долгим настойчивым поцелуем. Он прижался к ее губам, проведя языком по небу. Его сильное трепещущее тело требовательно прильнуло к ней. И она в его объятиях стала податливой и покорной.

– Я не хочу, – слабо протестовала она. – Я имею в виду… думаю, что хочу тебя, но… Я не должна. Я приехала в Америку, чтобы начать новую жизнь, стать лучше. Ты заставляешь менять решение, ломаешь мою жизнь и, возможно, губишь мое будущее. Пожалуйста, Габриель, отпусти меня. Я должна думать о детях, а ты – о Фиамме. – Его объятия ослабели, и Дженни вырвалась из его рук, отошла и прислонилась к стене небольшого сарайчика в углу крыши.

– Я должен помнить о Фиамме, а ты – об отце Ингри? Расскажи мне о нем, Дженни. Кто он? Где он? Ты тоскуешь по нему? – Габриель подошел к ней. Его пальцы нежно скользили по изящному овалу лица, по изогнутым бровям, прямому хорошенькому носику. Габриель взял в ладони ее лицо, и его строгий профиль загородил луну, когда он снова поцеловал ее. Это был легкий, ласковый поцелуй.

– Я совсем не тоскую по отцу Ингри, – она вздохнула.

Они стукнулись лбами и рассмеялись, а когда Дженни снова попыталась спастись бегством, Габриель прижал ее к стене. Его бедра задвигались, словно сами собой. Сильные руки опять обняли ее.

– Дженни… Дженни, я хочу тебя. Кому от этого станет хуже? Ты же не наивная девочка. Ты женщина. У тебя ребенок. И я…ну, что плохого в том, что мы доставим друг другу удовольствие? – Он касался губами ее уха, целовал шею.

– О, медоточивый, сладкоголосый негодяй! Ты хочешь использовать в своих бесчестных интересах несчастную, засыпающую на ходу женщину… – Дженни деланно зевнула, прикрыв рот ладошкой. – Взять верх над изнуренной, опьяневшей женщиной… женщиной, которая… ужасно хочет вас мистер Ангел, – Дженни снова вздохнула. Лунный свет и пламя страсти зажгли огонь в ее глазах. – Даже, если вы не свободны.

– Я останусь дорогим воспоминанием, Дженни. Обещаю тебе, – Габриель улыбнулся и поцеловал ее руку.

– Мне хватит моих воспоминаний до конца жизни. Жаль, но почти все они не слишком приятны, – сказала она резко. – Расставаться… страшно трудно.

– Когда будет нужно, я помогу тебе проститься, cara. А сейчас нас захватили безрассудные страсть и влюбленность. Такое не часто случается… очень редко… и это… прекрасно, – прошептал он пылко.

Теперь Габриель точно знал, почему дуракам закон не писан, почему их ряды постоянно растут. И он тоже стремился примкнуть к ним, становился одним из них, дураком, который не мог остановиться вовремя… если только еще не поздно.

«Он может остановиться», – подумал он. У него железная воля, абсолютное самообладание. Он может отказаться от Дженни, да и от любой другой женщины, когда… захочет. Но именно сейчас ему не хотелось отступаться. Его желание было безмерным.

– Нас неотвратимо тянет друг к другу, cara. Есть только один способ погасить костер, – горячий с хрипотцой голос Габриеля волновал Дженни. Она взглянула в его сверкающие черные пленительные глаза и не смогла отвести взор. – Мы подходим друг другу, Дженни, – у него перехватило дыхание, когда он коснулся ее груди, погладил большим пальцем отвердевшие соски, провел ладонями по изгибу тонкой талии. Всем своим весом Габриель прижал ее к стене сарая. Его умелые руки нежно ласкали женщину. Дженни охватило неизъяснимое блаженство, которое накатывало на нее волна за волной.

Их тела слились воедино. Дженни была изумлена, потрясена. Все ее тело пульсировало от наслаждения. Глаза закрыты. Полуоткрытые губы прижались ко рту Габриеля. Она обвила руками его шею и сникла в изнеможении с чувством удовлетворения и любви.

Габриель целовал ее глаза, изящное ушко, стройную нежную шею. Он поправил сползшее с ее плеч одеяло. И только сейчас Дженни услышала за спиной приглушенное воркование.

– У нас нет места, где бы мы могли остаться одни. Но наступит день, еще до того, как мы расстанемся, и я уложу тебя в постель из роз. Клянусь, так и будет, – решительно сказал он.

– Любая постель подойдет, – Дженни беззаботно рассмеялась. Но веселое настроение быстро улетучилось. – Габриель, будь реалистом. Я должна быть практичней. Розы прекрасны… но у них есть шипы, а у меня дети, которых нужно кормить, – прижавшись к нему и глядя поверх его плеча, она увидела танцующие в лунном свете снежинки.

«Как пылинки в луче солнечного света», – подумала она.

– Пошел снег. Давай укроемся здесь, – Габриель взял ее за руку и повел в сарай, где было тепло и пахло кедровой стружкой. Они вошли, и воркованье стало громче, птицы беспокойно захлопали крыльями.

– Габриель, что мы делаем? У нас нет будущего. Нас ожидают жестокое разочарование и позор. София гостеприимно приняла меня, незнакомку, в своем доме, и вот как я плачу за ее доброту. Уф… что здесь такое? Пахнет, как в курятнике.

– Саверио и Рокко участвуют в голубиных соревнованиях. Когда я здесь, я всегда держу пари. Завтра, когда они вернутся с работы, мы покажем тебе, как это делается, – Габриель чиркнул спичкой. На них уставились, мигая, десятки маленьких круглых глаз. Птицы сердито взъерошили перья и громко заворковали. Он достал из-под голубки маленькое круглое яйцо кремового цвета и положил Дженни на ладонь.

– В нем заключена жизнь. Как непостижимо и таинственно, – задумчиво сказала она. – Положи, пожалуйста, на место. Надеюсь, два тощих кота, которых Медея принесла в своей корзине с причала, не проберутся на голубятню.

Они вышли из сарая. Снегопад уже прекратился.

– Впервые я увидел тебя в Бремене. Наблюдал за тобой издали. Сегодня я вижу тебя своим сердцем. Кто знает, что может случиться завтра? Мы должны быть вместе каждую ночь, дарить друг другу счастье и не думать о расставании, чтобы ни случилось. – Габриель прислонился спиной к стене голубятни. Дженни положила голову ему на плечо.

– Я не собираюсь жить настоящим. У меня есть планы и мечты, которые могут сбыться, если я очень постараюсь. Я должна попытаться жить по-своему.

– И я не вхожу в твои планы? Прекрасно. – Он пожал плечами. – Похоже, что отец Ингри тоже. Ты совсем не скучаешь по нему? – Габриель закурил, глядя прищуренными глазами на поднимающийся дымок.

– Нет, я надеюсь, что больше никогда не увижу его, – Дженни почувствовала озноб от холода и от злости на человека по имени Чарлз Торндайк.

– Ты любила его? – резко спросил он.

– Думала, что люблю, пока не узнала поближе. Теперь я понимаю, что просто жалела его. Одинокий человек вдали от родного дома. Чарлз говорил, что его сведут с ума темные холодные дни скандинавской зимы… – Дженни сомневалась, стоит ли рассказывать об этом. – Его звали Чарлз Торндайк. Он был торговым атташе в посольстве.

– Значит, этот чудесный джентльмен, атташе, научил тебя своему языку? – Габриель взорвался. Его ревнивый гнев был неожиданным для девушки. – И в знак благодарности ты согревала его постель в зимние холода? Не хочешь ли изучить итальянский? Я охотно сделаю это.

Он швырнул папироску на крышу и злобно раздавил ее каблуком. Уперев руки в бока, он угрожающе навис над Дженни. Она отступила и тоже подбоченилась.

– Не смей разговаривать со мной таким тоном, Габриель Агнелли! – сказала она холодно. Дженни побледнела, но держалась с достоинством. Она гордо выпрямилась и вскинула голову. – Человек, который живет сегодняшним днем и скоро станет для меня воспоминанием, не имеет права вмешиваться…

– Моя фамилия Агнелли. Твой итальянский необходимо усовершенствовать, а я не знаю по-шведски ни единого слова. Может быть, ты меня научишь, а? Подумай-ка над этим. Возможно, ты научишь меня и еще чему-нибудь, не только языку?

– Skal! Негодяй! Вот тебе шведское слово. Единственное, какое ты услышишь от меня, – в душе Дженни кипел гнев. Она схватила свой бокал. Ей хотелось выплеснуть ему в лицо драгоценное кьянти, но она сдержалась и с силой запустила им в стену голубятни. Жалобно закричали птицы.

– Хотя тебя это и не касается, я скажу. До Чарлза и после него у меня никогда не было мужчин… до сих пор. Удивлен? Вы оба научили меня одному.

– Чему же? – Габриель нахмурился. Ему явно не понравилось, что его сравнили с Чарлзом, кем бы он ни был.

– Я поняла, что ничего не понимаю в мужчинах, что всегда… ошибаюсь и обрекаю себя на горькие неудачи, – Дженни резко повернулась и пошла к пожарной лестнице. Но спуститься ей не удалось. По лестнице поднимался Рокко Агнелли.

– Доброе утро! – Он удивленно потер рукой заспанные глаза. – Вы встали так рано? Гейб показывал вам голубей? Он любит смотреть на птиц, – мальчик прошел в голубятню, и вскоре в розовеющее утреннее небо взмыла, шумя крыльями, стая птиц.

– Утром и после роботы два-три часа мы тренируем летунов. Этих птиц мы называем «летунами». Тех серых, что на улице, – «крысами». Хорошо мы придумали? – спросил Рокко гордо. Дженни любовалась взлетающими птицами, вспыхивающими на солнце белыми перьями на концах крыльев. Отдельные голуби слились в одну, летящую клином стаю, дружно взмывали ввысь и кружили в синем небе. Габриель, как ястреб, хищно смотрел на Дженни.

– Как прекрасны они в полете! – девушка улыбнулась мальчику.

– Мы устраиваем голубиные соревнования три-четыре раза в неделю, а летом каждый день. Правда, Гейб?

– Что это за соревнования? Гонки? – Дженни холодно посмотрела на Габриеля. Он стоял, скрестив на груди руки, говорил короткими резкими фразами.

– Нет, не гонки. Другое. В Италии этим занимаются много веков. Две стаи голубей из соседних голубятен гоняются в небе друг за другом. Через некоторое время хозяева бросают корм, свистят и машут своими флажками. Летуны опускаются. Некоторые птицы забывают, где живут. И улетают с чужой стаей в чужую голубятню. Игра заключается в том, чтобы твоя стая привела домой как можно больше чужих птиц.

– Иногда летом к нашей стае прибивается сорок, а то и пятьдесят голубей в неделю, – сообщил Рокко, держа руки за спиной. Он и сам-то напоминал гордого голубя. И вдруг Дженни увидела, что он – точная копия Габриеля, только меньшего размера. Хотя цвет глаз и волос мальчика несколько светлее, сходство было необычайным, особенно губы, подбородок и широкие плечи. Ей хотелось взъерошить мальчику волосы, но она сдержалась.

– В субботу мы играем против кривого Джека. Посмотрите, вон его голубятня, через четыре крыши. Вы придете? – спросил он.

– Хотелось бы прийти, Рокко, но я уже буду далеко отсюда. Скоро приедет дядя Эвальд, может быть, даже сегодня и заберет нас в Айову… Мне пора идти к детям. – И, не взглянув на Габриеля, Дженни ушла.

Агнелли хмурился и злился на себя. Больше всего на свете – даже больше утреннего кофе – ему хотелось смотреть на Дженни. И он тоже ушел с крыши.

В кухне Дженни увидела Велентайн и Веронику, крепко спавших на придвинутом к кухонной плите обеденном столе. В маленькой спальне гукал и размахивал ручками Эллис, а Ингри пела ему песенку. Улыбаясь, девушка пошла к детям, как вдруг Габриель схватил ее за руку.

– Прости меня, Дженниланган, за мои слова. Иногда я бываю… очень вспыльчив и несдержан. – Сейчас у него был жалкий, берущий за сердце вид, глаза виноватые и умоляющие. – Ты простишь меня, а?

– Конечно, прощаю. Забудьте о своем оскорбительном поведении, мистер Агнелли, – сказала Дженни, улыбаясь.

Он видел, что улыбка неискренняя. Вскинув руки, Габриель сцепил их с громким хлопком, резко повернулся на каблуках и удалился, что-то невнятно бормоча себе под нос. Проснувшиеся девочки, весело блестя черными круглыми глазами, с любопытством наблюдали за ними.

– Надеюсь, – бросила ему вслед Дженни, – Фиамма всегда поймет и простит вас, как и я. Конечно, ей труднее, она будет привязана к вам навсегда. Я ухожу отсюда сию же минуту. Спасибо за все, что вы сделали для меня. Arriverderei, а? Как мой итальянский? – спросила она насмешливо и вышла из комнаты, сопровождаемая жалобными стонами мужчин и хихиканьем девочек.

ГЛАВА 7

– Дорогая Дженни, такая худенькая, такая хорошенькая, нежная, как птенчик, обещай, что вернешься к нам, если твой дядя не придет сегодня в порт. Пожалуйста, или я умру от беспокойства, – уговаривала София, молитвенно сложив руки. – Оставь здесь свои узлы и корзинки. Если дядя Эвальд придет, вернешься за ними и попрощаешься с нами.

– Она стройная, София, а не худая, – поправил тетю Габриель. – Она говорит, что ты похожа на дуб. Дженни похожа на белую березу, которая гнется под ветром, но не ломается, а снова поднимается – гибкая, высокая. Она проворная, как синичка, упрямая, как осел. Она поступит, как захочет, и неважно, что ты говоришь. – Габриель, мрачный и задумчивый, сидел у кухонного стола, перед ним стояла нетронутая чашка остывшего черного кофе. За два дня его лицо покрылось густой темной щетиной, от уголков усталых глаз разбегались морщинки, но вокруг шеи обвивался, как обычно, красивый вязаный шарф.

Сегодня Дженни надела простое темное платье с чистым белым воротником и манжетами, высокие ботинки на шнурках, старенькие, но аккуратные и ухоженные, шляпку с узкими полями. Вокруг тульи был завязан цветной шарф – единственное яркое пятно в туалете, кроме золотистой косы. Медея кормила коровьим молоком из бутылочки с соской малютку Эллиса. Ингри топала маленькими ножками по кухне вслед за котом и что-то бормотала по-шведски, вставляя английские и даже итальянские слова.

– Иди ко мне, gato, иди, котик, – напрасно звала она его, но кот упорно не давался ей в руки.

– София, тебе нечего беспокоиться о Дженни, – уныло продолжал Габриель. – Эта женщина красива и говорит по-английски. Она обойдется в Америке и без твоей, и без моей помощи. Послушай меня, Дженниланган, – сказал он убедительно. – София хочет быть мамой для всех в этом мире, заботиться обо всех. Почему бы не оставить у нее детей и старуху, пока дядя Эвальд не соизволит показаться в Нью-Йорке? Даю слово, не подойду к тебе и на пушечный выстрел. У меня вспыльчивый характер, но я больше никогда не обижу тебя. Если только из-за этого ты так торопишься уйти от нас…

– Боже мой! Габриель, неужели ты ведешь себя с леди непорядочно? Ты берешь дурной пример со своего друга Мика Мейхена. Дженни, наш Гейб – хороший мальчик, ясный, как солнце, но иногда он совсем не думает о том, что делает, – София погладила племянника по голове, и он сразу стал похож на маленького мальчика, у которого большие проблемы. И гнев Дженни стал ослабевать. – Дженни, скажи мне, если он когда-нибудь еще попробует тебя поцеловать, я задам ему трепку. О'кей?

Дженни и Габриель обменялись осторожным взглядом. Ее до глубины души тронуло выражение страстного желания, которое она прочла в его глазах, но она ничем не могла помочь ему. Неважно, насколько сильно ей хотелось, хотя бы на время почувствовать себя снова в кругу семьи, ощутить тепло и ласку, заботу Софии. Но она не могла остаться пол одной крышей с Габриелем Агнелли – слишком велико искушение. Этот мужчина погубит ее, уведет от цели, усложнит ее положение. Ее план – уехать на ферму в Айову, причем без него. Медея и София о чем-то болтали по-итальянски. Дженни решительно подошла к Габриелю и опустилась на скамью рядом с ним.

– Ты знаешь, что я не могу остаться здесь. Я не могу разделить свою судьбу с твоей, даже ненадолго. Я слишком… сильно привязываюсь к тем, кого люблю. Если бы все было иначе, если бы ты был свободен, Ангел Габриель…

– Но я не свободен. Дело чести и… искренней привязанности между мной и Фиаммой. Мы вместе играли в детстве, вместе росли и взрослели. Но, Дженни, даже если бы я был свободен… – Он улыбнулся чувственно… но с сожалением. И снова девушка поразилась, насколько сильна его власть над ее бедным влюбленным сердцем.

– …Если бы ты был свободен, – повторила Дженни, имитируя его страдальческий тон, – я могла бы рискнуть, несмотря на то, что у нас разные мечты и стремления. Но как бы там ни было, я могу только одно ответить тебе, Габриель – чао. Я тебя никогда не забуду, – она ласково коснулась губами его щеки.

– Ты хочешь сказать, что иногда будешь вспоминать меня?

Дженни кивнула. Габриель чуть пожал плечами и улыбнулся, сначала неуверенно, потом широкая улыбка озарила его лицо. Он стремительно вскочил на ноги, поцеловал Дженни и счастливо рассмеялся.

– Боже мой! Боже мой! – простонала София и закатила глаза. Медею, загадочную, как сфинкс, совсем не удивила разыгравшаяся на ее глазах сцена. Она несколько раз кивнула головой и занялась Эллисом, который интересовал ее больше, чем все остальные.

– Вот так, да? Хорошо, – пробормотала старушка со странной улыбкой. «За ночь ее английский стал богаче на несколько слов,» – подумала Дженни.

– Я счастлив, что ты не испытываешь ко мне ненависти, – сказал весело Габриель. – Эй, Дженни Ланган, дай-ка я тебя сфотографирую, пока ты здесь. Я сниму тебя с Ингри и Эллисом, а? И вас тоже, София, Медея, Велентайн и Вероника. Всех красавиц вместе. Пойдите, наденьте выходные юбки и блузки, завяжите бантики, – пропел он оживленно и весело. – Я поймаю тебя в кадр, и ты навсегда останешься со мной.

– Гейб, а где ты взял фотоаппарат? – удивленно спросила Велентайн, когда он вернулся в комнату с прямоугольной деревянной коробкой в руках.

– Подрядчик, у которого я работал, когда был в Америке прошлый раз, вместо зарплаты, на которую у него не оказалось денег, отдал мне фотоаппарат. Представляете, штатив не нужен. О'кей! Идемте все на улицу, на солнечный свет.

Веселой гурьбой, болтая и стуча каблуками по ступенькам, они вышли на тротуар. За ними увязались дети из квартир, мимо которых они проходили. Габриель поставил их в два ряда: высоких позади маленьких. Он щелкнул камерой, поменял всех местами и опять сфотографировал. Сначала они стояли, как замороженные, неподвижно и напряженно, словно малейшее движение могло окончиться трагедией. Глядя в видоискатель, Габриель требовал, умолял, просил, чтобы они улыбнулись. Одна Ингри подчинилась ему, но девчушка, впрочем, всегда улыбалась. На остальных лицах застыло серьезное выражение. Из подъезда вышел Рокко. Он опаздывал на работу, но все же остановился за спиной расстроенного фотографа. Мальчик повторял каждое движение Габриеля, при этом он дергал бровями и шевелил ушами – один из не пользующихся спросом талантов, на которые Рокко был богат.

– Браво, мои прекрасные леди! – Габриель был доволен, женщины улыбались, позировали и даже смеялись. Камера непрерывно щелкала.

– Сфотографируй и меня, – попросил Рокко. Одной рукой он обнял мать, вторую положил Дженни на плечо. Габриель щелкнул аппаратом.

– Покажи, как это делается, – попросил мальчик, заглядывая ему через плечо.

– Ты должен стоять в восьми футах от снимаемого предмета, – Габриель отошел на нужное расстояние. – Стань здесь, Рокко, и не двигайся. Сейчас ты сфотографируешь Дженни и меня. – Старик в цилиндре, торговавший вениками, быстро подмел тротуар перед позирующей парой.

– Что дальше? – спросил Рокко. Он чувствовал себя уверенно.

– Потяни за шнурок, поверни ключ, нажми кнопку. Все очень просто. В инструкции к камере написано: «Любой человек со средним интеллектом может фотографировать. Вы только нажимаете кнопку, остальное сделаем мы».

– А у меня есть средний интеллект, Гейб? – встревоженно спросил мальчик. Габриель кивнул и обнял Дженни за талию. – Внимание, фотографирую… Сейчас, – камера щелкнула. Агнелли искоса взглянул на Дженни и увидел сияющую улыбку на ее лице. Он наклонился и поцеловал ее. Камера щелкнула. Дженни поцеловала Габриеля. Щелк. Поцелуй не прервался даже тогда, когда по улице со звоном и дребезгом проезжала тележка торговца кухонной посудой. Щелк. Окруженные друзьями, родственниками, толпой женщин и детей, вещами Дженни, они продолжали целоваться, будто вокруг никого не было. Наконец, София не выдержала: «Для прощания… пожалуй, достаточно». Габриель усмехнулся и пожал плечами. Он откинул назад длинные черные волосы. В его глазах искрился смех.

– Мистер Ангел, если вы не змий-искуситель, то кто же вы? – спросила Дженни, смеясь. – Но я не поддамся соблазну, просто повернусь к вам спиной и уйду. Прощайте. – Она протянула руку. Он взял ее и сжал в своей.

– Разве ты не хочешь увидеть свои фотографии?

– Да, но как? – Дженни заколебалась.

– Когда пленка кончится, я пошлю камеру фирме. Они вернут мне фотоаппарат с новой пленкой и напечатанными фотографиями, если мы все сделали правильно.

– И сколько это займет времени? – девушка бросила на Габриеля кокетливый взгляд.

– О, сначала мы должны использовать всю пленку. Осталось еще около восьмидесяти кадров. Потом понадобятся десять долларов. Такую плату «Кодак» берет за услугу. Понадобится некоторое время… – сказал он небрежно. – Но…

– До свидания. Чао, – весело, но нетерпеливо ответила Дженни и стала собирать свои вещи.

– …но твоего дяди еще здесь нет. Может случиться, что я получу фотографии до его приезда. Возможно, я буду проезжать через Айову. Ты мне сообщишь свой адрес? – Он ласково коснулся ее щеки.

– Нет. Ты неисправим. – Она покачала головой, взяла ребенка у Медеи и подняла чемодан. Ингри, следуя примеру матери, взяла свой маленький сверток. Медея, что-то говоря Агнелли, подхватила свой узел. Посреди тротуара осталась сиротливо стоять плетеная корзина. У Дженни упало сердце. Поджав тонкие губы, с недовольным видом старушка все еще говорила, неодобрительно качая головой.

– Что она говорит? – Девушка сдвинула шляпку на затылок.

– Медея думает, что неразумно уходить от нас, – перевела София. – Она говорит, что ты вернешься сюда раньше, чем предполагаешь, и что вся эта суматоха ни к чему, зачем заставлять Ингри покидать надежное убежище? Зачем давать малышу коровье молоко, если молоко Мареллы ему полезнее? Ни к чему уводить котят от фургона торговца рыбой, который скармливает им головы и потроха. И разве ты сама не хочешь остаться в безопасности среди Агнелли с…

– Они все стараются убедить нас остаться, Эллис, – сказала Дженни, улыбаясь малышу. – Но знаешь, они попусту тратят слова. Ты и Ингри вырастите в Айове сильными, высокими и счастливыми.

– Черт побери! Дженниланган, сейчас же поставь вещи! Ты останешься здесь с Софией и Саверио, пока не явится твой дядя. Я найду, где переночевать.

– Где? – сузив глаза, Дженни подозрительно уставилась на Габриеля.

– Я могу поселиться в «Миллс-отеле», в центре, за два доллара в неделю. А когда кончатся деньги – с кузеном Мейхеном и его козами, – Габриель недовольно нахмурился. Собственное предложение удивило его не меньше, чем Дженни. Но это единственное, что он смог придумать, чтобы, хотя бы на короткое время, она осталась с ним.

– И ты действительно сделаешь это ради меня? – спросила она, пристально глядя на него.

– Почему бы нет? Я привел тебя сюда и не позволю тебе бродить по Нью-Йорку с малышами, старухой и бродячим зверинцем, который ты подобрала на причале. Знаешь, что еще я сделаю для тебя? Сегодня, прежде чем отправиться на поиски работы, я отведу тебя в порт, как и обещал, помогу искать дядю Эвальда. Ну как, подходит? – Он склонил голову к плечу. Легкая улыбка тронула его замечательные губы.

– Подходит, но не очень. Мне не нужен провожатый. Я не собираюсь провести весь день в твоем… милом обществе, – улыбка, как солнечный луч, осветила ее лицо и, особенно, глаза. Ей не хотелось уходить от Агнелли, по крайней мере, от одного, призналась она себе. Если она согласится с предложением Габриеля, то сможет остаться.

– Я составлю вам компанию, – Рокко рассмеялся, совсем как Габриель.

Дженни дважды посмотрела на него, чтобы убедиться, что смеялся мальчик.

– О'кей, Дженни?

– Конечно, Рок.

– Я буду компаньоном! Кто бы мог подумать? – спросил он.

Она обняла мальчика. Что же такое случилось с нею, спокойной, сдержанной, рассудительной женщиной, когда в ее жизнь вошел Габриель Агнелли?

– Кто знает, Рокко, может быть, когда-нибудь я смогу ответить тебе тем же.

– А как же твоя работа, Рокко? – спросил Габриель строго, почти сурово.

– Теперь уже поздно идти на этот проклятый скотный двор. Все равно я уже потерял свою мерзкую работу, – ответил мальчик, глядя в сторону.

Государственные скотные дворы протянулись от Девяносто седьмой до Сто второй улицы, между Второй и Третьей авеню. В основном там работали мужчины, живущие по соседству.

– Я заработаю больше, заключая пари на голубях, собаках, лошадях. Буду спать допоздна, и руки у меня всегда будут чистые, и работа нетяжелой. И никакой крови, – дерзко улыбнулся Рокко.

– Противный мальчишка, – София сердито смотрела на сына. – Ты собираешься стать игроком и вести опасную жизнь. Ты недолго проживешь на этом свете. Лучше отправляйся чистить обувь, пока не найдешь другого честного заработка.

– Не беспокойся, София, – Габриель крепко обнял мальчика. – Сегодня выходной. Сегодня я угощаю и устраиваю праздник для двоих, кто мне дорог, – Рокко и прекрасной Дженниланган. Завтра, мальчик, отправимся вместе на поиски работы. О'кей? – Он рассмеялся весело и беззаботно.

– О'кей, Гейб! Надо уходить побыстрее. Сюда идут те самые леди из благотворительного комитета. Сейчас они опять заведут бесконечный разговор о гигиене. Если кто и может навести на меня тоску, так это они, – громко прошептал Рокко и скрылся за углом, оставив Габриеля и Дженни перед лицом грозного противника без своей помощи.

ГЛАВА 8

– Дженни Ланган? Вы, конечно, из Швеции? Меня зовут Глэдис Райт. Я миссионер, – низенькая, коренастая женщина – что вдоль, что поперек – с любопытством рассматривала Дженни широко расставленными карими глазами. Ее лицо с грубыми чертами имело нездоровый цвет. Волосы с проседью небрежно скручены на затылке. Серовато-черное пальто явно знавало лучшие времена. Весь облик Глэдис Райт говорил о том, что она равнодушна к своей внешности. Мисс Райт крепко пожала руку девушки сильной мозолистой рукой с толстыми пальцами.

– Я миссионер методической церкви и посещаю с благотворительной целью кварталы, где живут иммигранты. Вы, дитя с золотыми волосами и синими глазами, должно быть, скандинавская богиня любви Фрея или святая Бригитта – покровительница Швеции. Какое сравнение больше вам нравится? – спросила Глэдис. Их окружили женщины-иммигрантки и леди из благотворительного общества.

– Как она попала на Вторую авеню? Куда направляется эта молодая женщина? Она говорит по-английски? Кто может перевести ей? – обратилась миссионер к окружающим.

– Мне не нужен переводчик, мисс Райт. Просто у меня нет возможности вставить даже словечко, – Дженни ослепительно улыбнулась. – Я не язычница и не святая. Я еду в Айову.

– Едете в Айову со своими детьми? Эти двое малышей ваши? – она погладила Ингри по головке, потрепала Эллиса по подбородку. – В Айову, к своему мужу?

– Она одинока… вдова, – вставила София. И Дженни подумала, что при сложившихся обстоятельствах, пожалуй, невинная ложь не помешает. Энергичная мисс Глэдис продолжала говорить без остановки.

– Вы поступили мудро и смело, что решились на такой шаг, оставили прежнюю родину. Тяжелые, печальные времена позади. Мне жаль, что у малюток нет любящего отца, который помог бы их растить. Хотя, я думаю, вы найдете им папу, когда устроитесь и успокоитесь. У ваших малышей еще будут братья и сестры. На западе нет недостатка в фермерах-холостяках, – мисс Райт похлопала Дженни по руке. – Девочка похожа на вас, Дженни. Когда вы постареете, она напомнит вам о вашей молодости. Как сказал Шекспир в своих сонетах: «Для материнских глаз ты – отражение давно промчавшихся апрельских дней». Вы красивы и счастливы, что у вас такие прекрасные дети. Младенец… мальчик… – Глэдис впилась в Эллиса острым оценивающим взглядом. – Ну, он, наверное, похож на отца. Еще рано искать сходство.

Дженни кивнула, соглашаясь, и обменялась взглядом с Габриелем, стоявшим в стороне от женщин. Он нетерпеливо попыхивал гаванской сигарой.

Глэдис выслушала коротенький рассказ мисс Ланган о ее жизни. Одна леди из благотворительного общества прочла подробную лекцию о том, как важно для тех, кто хочет стать настоящим американцем, соблюдать чистоту, быть законопослушным и набожным, и подарила Софии красочный венецианский пейзаж. Под картинкой по-итальянски перечислялись симптомы туберкулеза – бича перенаселенных многоэтажек в кварталах иммигрантов. Когда леди ушли, мисс Райт дала Дженни адрес человека, который, возможно, взял бы ее на работу, если бы она ей понадобилась.

– Алонзо Карвало – богатый человек, обремененный большой семьей. Его старшая дочь – одного возраста с вами или на год-два старше; самый младший ребенок – ровесник вашей девочки. Недавно он построил особняк на Пятой авеню, окнами на Центральный парк. Он был вынужден выселить десятки семей из лачуг на своей земле и просил меня помочь беднякам найти другое жилье. Покосившиеся хибарки растут как грибы, по окраинам нашего великого города. Вы узнаете, если останетесь здесь, что Нью-Йорк – богатая величественная столица, построенная – и все продолжающая отстраиваться – нашей мечтой, нашим непосильным трудом. Но он безжалостен и жесток, если ты беден и у тебя нет друзей. Дженни, в нем легко потерять надежду.

– Не беспокойтесь о ней, мисс Райт, – вмешался Габриель, улыбаясь белозубой улыбкой и глядя на девушку горячими глазами. – Дженни никогда не будет одинока и в отчаянии, пока она в объятиях семьи Агнелли.

Его улыбка, интимный горячий взгляд всколыхнули в ней чувства, вызванные последним объятием. Дженни вспыхнула. Глэдис проницательно посмотрела на Габриеля, потом на Дженни и отогнала мелькнувшее у нее сомнение.

– В объятиях? О, Мадонна! – простонала София.

– Perche no? – Медея вопросительно подняла густые седые брови. – Почему нет? – перевела она свой вопрос, радуясь каждому новому английскому слову.

– Дженни, если ваша семья не скоро найдет вас, обратитесь к мистеру Карвало, скажите, что это я прислала вас, им всегда нужны прачка или швея, или няня. Вас могут нанять в помощь кухарке. В английском посольстве в Стокгольме вы наверняка научились не только языку, но и кулинарным премудростям? И если вам когда-нибудь понадобится помощь и совет пастора, если вы почувствуете, что Христос зовет вас, приходите в миссию в Бруклине и спросите меня. Даже если вы лютеранка, всегда найдутся заблудшие души, которые вы сможете спасти. И городу можете принести пользу. Вы тоже, мистер Агнелли.

– Я не слишком религиозен, мисс Райт. Для спасения душ я буду строить дома, чтобы переселить людей из этих ужасных трущоб, дурацких многоэтажек и лачуг.

– Тогда ваш путь лежит не в миссии и церкви, а в строительную организацию, мистер Агнелли. Там вы сможете приложить свои знания и умения, если они у вас есть. Сейчас в Бруклине строят современные образцовые дома с внутренним двориком, музыкальным павильоном, детскими площадками, участком для сушки белья. Там будут даже звонки для каждой квартиры…

– Я неплохой плотник и каменщик. Я собирался поработать там, если не уеду в Калифорнию. Я собирался послужить Бахусу, римскому богу виноградарства, – шутливо пояснил Габриель. В его глазах горели насмешливые огоньки. Глэдис Райт неодобрительно прищурила глаза. Она пробормотала что-то о радикалах, реформаторах и сдержанности. Дженни заметила, что остальные леди бросали на Агнелли восхищенные взгляды. Его улыбка покоряла всех, особенно женщин.

– Спасибо за помощь, мисс Райт, – сказала Дженни. – Спасибо за все… и чао, София… Медея. Ингри, радость моя, будь хорошей девочкой, пока меня не будет дома. – Она еще не успела договорить, как Габриель обнял ее за талию и потянул по улице прочь от изумленных женщин.

– Эти леди ужасны, правда? – спросил Рокко, догоняя их, когда они вылетели из-за угла и пробежали мимо него. – Учат измученных работой женщин соблюдать чистоту, когда им приходится беречь каждую каплю воды, которую они носят ведрами на пятый или шестой этаж. И они еще смеют поучать их! Поедем в подземке, да, Гейб?

– Конечно. Почему нет? – Габриель, у которого поднялось настроение, весело рассмеялся. – Сегодня – наш день.

– По пять центов с каждого, если не час пик, – Дженни тоже смеялась. Она сняла шляпку, чтобы ее не сдуло ветром. – А если час пик, то семь центов. Такие… огромные расходы Габриель, подожди… остановись, пожалуйста! Я не могу одновременно бежать и смеяться. Мне понравилась мисс Райт, но я рада, что мы сбежали от остальных доброжелательных леди. Я понимаю, у них наилучшие намерения, но я чувствую себя, как школьница, прогуливающая занятия. Послушайте! Музыка играет.

– В следующем квартале живет шарманщик. Пошли посмотрим, – предложил Рокко. По шумной улице они направились ко Второй авеню, ориентируясь по манящим веселым звукам музыки. Пробираясь по запруженным народом тротуарам, мимо магазинчиков и лавочек, ручных тележек и бочек, стоящих на краю возле мостовой, они вышли на перекресток, где еврейский квартал и рынок сливались с итальянским. Габриель шел впереди, беспрестанно оглядываясь на Дженни. Она жадно вдыхала острые запахи специй и сыров, лежавших на прилавках, впитывала яркие краски, развешенной на плечиках одежды. Стоял первый теплый весенний день. В домах окна были открыты; на пожарных лестницах проветривались одеяла и одежда, над улицей между домами – протянуты веревки с выстиранным бельем.

В повозках, пересыпанных колотым льдом, лежали огромные рыбы и угри, совсем недавно выловленные в Ист-Ривер. Лед таял, и сверкающие ручейки бежали по сточным желобам. Повсюду висели связки каштанов, сушеных грибов, бурдюки с маслом и жиром. Быстро расхватывались битые яйца или отдельно белки яиц, куриные крылышки, потроха, плохо ощипанные тушки гусей. Напротив развевались вешалки с поношенными мужскими костюмами за доллар и широкими, новыми, мягкими шляпами за двадцать пять центов. На керосинке варили сосиски. Старая русская женщина терла хрен, сидя рядом с престарелым белобородым итальянцем-точильщиком ножей. Для большей сохранности старички привязали свои станки цепями к худосочным городским деревьям. Слышалось бормотание перепачканного сажей углекопа, продавшего плоды своего тяжкого труда по сорок центов за баррель.[11]

– Вот представитель редкой исчезающей профессии, – Габриель с уважением смотрел на смуглолицего мужчину с усталыми голубыми глазами. – Углежоги интересуют меня с детства. У них странная жизнь. Обычно углежог живет в лесу один, как дикий зверь, рядом с грудой тлеющих дров. Он должен непрерывно следить за огнем, поддерживать его, чтобы дрова не вспыхнули и не сгорели дотла. В этом случае его тяжелая работа превратится в дым, а не в уголь. Если окруженный насыпью костер равен по окружности двадцати-тридцати футам, обжигать древесину приходится около месяца. Человек становится частью костра: внимательный, как любовник, он всегда рядом, спит урывками, никогда не моется…

Дженни взволновала страстная речь Габриеля.

– Тебя привлекает такая жизнь? – спросила она.

– У них нет будущего, – отозвался тот угрюмо.

– Лучше всего чистить зубы угольным порошком, – Рокко широко улыбнулся. – Чудно, когда у тебя черный рот. Потом полощешь рот водой, и зубы становятся белыми, как снег, а дыхание свежим. И еще угольный порошок помогает при расстройстве желудка. От него много пользы.

– Этот город радует меня – сказала Дженни оживленно, и… ошеломляет… Здесь кипит жизнь! – Вокруг раздавались крики чистильщиков обуви, продавцов газет, уличных торговцев. Шумно торговались за каждый пенни покупатели.

– Здесь интереснее, чем дома на масленицу, или на ярмарке, или даже в базарный день. Какое великолепное зрелище – висящие в воздухе рельсы!

– Будь уверена, здесь не так, как в Айове, cara, – Габриель обнял девушку за талию и повел сквозь толпу. Рокко едва успел увернуться от корзины с апельсинами, раскачивающейся на коромысле проходящего мимо разносчика фруктов.

– Большинство из этих людей нашли в себе силы и мужество приехать сюда в поисках лучшей доли. Даже если им не посчастливится, их дети будут жить лучше, счастливее своих родителей.

– Я верю в это, Габриель, – Дженни на мгновение задумалась, – здесь всем будет лучше.

Он рассмеялся.

– Нет, не всем… только некоторым. Ах, милая Дженни, ты – удивительная оптимистка. Надеюсь, над твоим окном всегда будут петь синие птицы.

Когда они проходили под подвесной дорогой, по булыжной мостовой, перед ними скользили их длинные тени. Вдруг в шаге от них появилась и замерла еще одна тень. Потом она сделала несколько быстрых движений, будто танцевала джигу.

– Джоко Флинн! – Дженни резко повернулась. – С вами все в порядке? Я слышала от Габриеля, что у вас были неприятности после того, как вы похитили мою Ингри. Я должна бы возненавидеть вас за то, что вы заставили меня пережить ужасные минуты! Но кажется, вы сейчас в трудном положении.

Небритые щеки Джоко ввалились, грязные волосы были спутаны. Он беспокойно озирался по сторонам. Круглые, темные глаза смотрели устало, настороженно. Выражение его глаз напомнило Дженни об одиноком, умирающем от голода волке, пробравшемся в их амбар однажды суровой зимой. Зверь слабо рычал на перепуганного, громко блеющего, мечущегося от страха козла. Прежде чем отец проколол волка вилами, Дженни прочла в его глазах мольбу о пощаде. В амбар его привели инстинкт и чувство самосохранения. Ей хотелось отпустить бедное животное. «Возможно, – подумала она, – мне пришлось бы когда-нибудь раскаяться в своем поступке». Дженни никогда не забудет предсмертный крик волка.

– Шшш! – зашипел Джоко и украдкой огляделся. Его жилистое тело было напряжено, как струна. – Вы что, хотите, чтобы весь этот проклятый мир узнал, где я? С вашей малышкой на руках я мог бы легко скрыться от тех, кто хочет убить меня… и, возможно, убьет, если найдет. Маленькая Ингри – лучшее прикрытие. Но будьте уверены, я бы никогда не причинил зла этому ангелочку. Кто это? Кто? – он подозрительно уставился на подбежавшего Рокко, который заинтересовался пожарным краном и отстал от них. Над головой загрохотал поезд. – Он похож на Гейба, – пронзительно закричал Джоко, стараясь перекричать шум колес. Его голос прозвучал странно громко в тишине, когда поезд исчез вдали. – Он немного мельче и светлее, словно слегка поблекшая фотография.

– Джоко, познакомься, это – Рокко, – они с любопытством рассматривали друг друга.

– Мое настоящее имя на гэльском языке Сэок. Мой отец – ирландец, мать – шотландка. Им обоим пришлось пойти на уступки, и они зовут меня Джок. Твой тезка – святой, мой мальчик. Он помогал умиравшим от чумы в пятнадцатом веке. Ты должен стать врачом.

Рокко с недоумением пожал плечами.

– Я родился шестнадцатого августа, в день этого святого. Поэтому мне дали его имя, – объяснил он.

– Мне кажется, это предзнаменование, – твердо оказал Джоко, обнимая мальчика за плечи. – Держу пари, твое будущее – медицина.

– Как я могу стать врачом, если я даже читаю с трудом? – огорченно спросил Рокко.

– Посмотри на свои длинные пальцы. У тебя руки хирурга, Рок, мой мальчик. Ну, расскажи о своей работе.

– До сегодняшнего дня я работал на скотном дворе, забивал скот… Но… у меня есть мечта.

– Вот и хорошо. Значит, договорились! – воскликнул Джоко, пританцовывая. – Ты, мальчик, станешь врачом. Коли хочешь, я сам научу тебя читать… если буду жив. – Он снова осмотрелся. – Что с вами случилось за эти три дня? Вы похожи на школьников, сбежавших с уроков. Скажите, можно мне пойти с вами сегодня? Мне все равно куда.

– Сначала мы пойдем в порт искать дядю Эвальда. Конечно, идемте с нами, Джоко, но скажите мне, вам нужно наше общество или наша зашита?

Джоко вспыхнул от гнева.

– У девушки острый язычок, Габриель. Когда-нибудь она из-за него попадет в беду. Ты должен сказать ей об этом.

– Я не имею права указывать Дженни Ланган, как ей себя вести. Она мне не жена и даже не невеста, – в голосе Габриеля слышалось сожаление.

– Извините, Джоко, – Дженни вздохнула. – Улыбнитесь. Сегодня у нас праздник, не испортите его. Сегодня мы веселимся, потому что никто не знает, что будет завтра. Может быть, я буду на пути в Айову и… возможно, мы больше никогда не встретимся. – И снова мысль о разлуке отозвалась болью в сердце. Она взглянула Габриелю в глаза.

Они поднялись по железным ступеням на платформу. Агнелли оделил своих спутников монетками по пять центов. Джоко неуверенно улыбнулся Дженни.

– На этот раз я вас прощаю. Сегодня мы будем есть, пить и веселиться. Вы правы, Дженни, никто не знает, что будет завтра. Завтра любой из нас – ирландский патриот, хорошенькая шведка или итальянский анархист, я говорю о Гейбе, – ну… могут покинуть город или даже эту землю.

– Я – анархист? Почему ты называешь меня анархистом, а? – спросил изумленный Габриель.

– Ну, ты притворяешься не тем, кто ты есть на самом деле. Разве я не прав? – От безысходного невеселого смеха Джоко Дженни оцепенела. Снова и снова она пыталась вспомнить – если, конечно, знала когда-либо значение этого слова.

ГЛАВА 9

– Последний пароход сегодня уже пришел, и пассажиры высадились на берег. Тот, кто не встретил родственников, несомненно, придет завтра, – полицейский на причале – как и большинство в Нью-Йорке – говорил с сильным ирландским акцентом.

Дженни, скорее в шутку, поискала взглядом Джоко, чтобы он переводил для нее. Но ни ирландца, ни Рокко нигде не было видно. Они не испытывали желания приближаться к «проклятому бобби». Вертя тяжелую дубинку одной рукой, второй полицейский ловко схватил яблоко из корзины проходившего мимо торговца и старательно потер о форменную рубаху. Потом, напыщенно улыбаясь, протянул его Дженни.

– Это «Леонардо», один из пароходов трансатлантической линии. Он пришел из Генуи, – Габриель внимательно всматривался в очертание судна, стоявшего довольно далеко от причала. Заходящее солнце светило ему прямо в глаза, и он прищурился. – Все пассажиры уже прибыли с острова Эллис?

Полицейский кивнул.

– Все, кроме того парня, что бродит вон там одиноко. Глядя на него, можно подумать, что он не в своем уме.

К ним медленно приближался высокий мужчина с непокрытой головой в длинном пальто. В руках у него не было ничего, кроме футляра для скрипки. Он поминутно останавливался, оглядывался на статую Свободы, махал ей рукой, кланялся и кричал:

– Спасибо, спасибо, статуя Свободы за то, что ты радушно принимаешь меня в Америке. – Не доходя до ошеломленных зрителей, человек присел на корточки, осторожно положил футляр на землю и с нежностью достал скрипку и смычок. Он поклонился мисс Либерти, щелкнул каблуками и стал играть и петь для Леди Гавани. Сначала он исполнил песню «Усеянный звездами флаг». Потом арию из оперы Верди «Риголетто», и наконец, песню Стивена Фостера «О, Сюзанна».

– Я знаю этого человека, это – Федерико Фассано из Сиены, города неподалеку от моей деревни, – Габриель взял Дженни за руку и быстро пошел к итальянцу. Девушка старалась идти с ним в ногу. – Он прекрасный скрипач и ужасный эгоист. Увидишь сама, Дженни.

– А, Габриель Агнелли, ты пришел встретить меня. Очень хорошо, – сказал Фассано спокойно, даже не удивившись, что видит знакомое лицо за тысячи миль от дома. – Ты слышал, как я играл для статуи? Голос моего Страдивари подобен голосам сотни ангелов. Правда?

– Даже ста пятидесяти, Федерико, мой друг, – Габриель широко улыбнулся, раскинул руки, и мужчины крепко обнялись, похлопывая друг друга по спине и раскачиваясь из стороны в сторону, как борющиеся медведи.

– Меня зовут Фред, – заявил Федерико.

– Конечно. И я беден, как церковная мышь, а? – Агнелли подмигнул Дженни.

– Ты можешь называть себя, Агнелли, как хочешь, а я – Фред Фостер. Я стал американцем, – гордо сказал он. – А это кто? – Федерико смотрел на Дженни широко открытыми зелеными глазами. – Мой Бог, от этой женщины исходит сияние. Я сыграю для нее Бетховена.

– Для Дженни ты сыграешь потом, Фред, а сейчас расскажи мне, что нового дома, – они взялись под руку и пошли по причалу. В лучах солнца волосы Дженни отливали золотом. Едва прикрытая жидкими седыми волосами лысина Фостера сияла, как медный пятак.

– Черт побери, Габриель, у меня для тебя ужасные новости.

– Что-нибудь случилось с моими братьями? – лицо Габриеля приняло тревожное выражение. – Мы втроем работали с Эррико Малатеста резчиками по мрамору. Потом Эррико арестовали, и я решил уехать в Бремен.

– Ох, уж эти анархисты… освободители! По мне, вся политика – чепуха. Я слушаю музыку в своей душе, в своей голове, повсюду любуюсь красотой, – сказал укоризненно Фред. – Я видел твоих братьев перед отъездом в Америку. У них все в порядке. Но, Габриель, – он стиснул руки и закрыл глаза, – моя ужасная новость касается твоей чести и прекрасной Фиаммы…

– Что с Фиаммой? – поторопилась спросить Дженни и покраснела.

– Она сбежала… с мужчиной, – Фред опустил голову, охваченный стылом. Дженни закашлялась, стараясь скрыть свою радость. В глазах Габриеля вспыхнула ярость, кулаки сжались и, к ужасу девушки, Агнелли с силой ударил рукой по фонарному столбу.

– Как она могла так обойтись со мной? Мы обручены с детства. Фиамма обесчестила меня! – заскрежетал он зубами. Его лицо потемнело от гнева, Габриель сморщился и прижал к груди ушибленную руку. – Кто эта скотина? Ни один благородный мужчина не станет соблазнять женщину, обрученную с другим, со мной? Я сейчас же отправляюсь в Италию защищать свою честь и доброе имя. Я убью негодяя! – Габриель яростно погрозил кулаком небесам.

– Кажется, он француз. У него кафе в Ницце или Марселе. Я точно не знаю. Габриель, забудь о ней. Не растрачивай новую жизнь на возвращение в Европу с целью убийства. Ведь Фиамма стареет и через несколько лет станет такой же толстой, как ее сестры.

– Бедняжка так долго ждала, когда Габриель женится на ней… Но красота уходит, и с нею надежда. Ты любил ее? Ты любишь ее, Габриель? – Дженни пристально смотрела на него. – Это говорит твое сердце или уязвленная гордость?

– Да! Нет! Черт побери, Дженни, причем здесь любовь? Унизили мое достоинство, – упрямо твердил он, бурно жестикулируя. Однако взгляд стал мягче, и в глубоких глазах мелькнула тень сомнения.

Девушка снова взяла его под руку.

– Подумай об этом хорошенько, Габриель. О поездке в Италию. Но не забудь о Калифорнии. Сейчас у тебя нет денег на дорогу ни в одну, ни в другую сторону.

– У этой молодой женщины мудрая головка, Гейб. Откуда ты приехала, милое дитя, и куда направляешься? – спросил он Дженни, с любопытством глядя на приближающихся Рокко и Джоко. – Твой отец, Габриель, говорил мне, что сын его брата и Софии очень похож на тебя – сильный, широкоплечий, черноволосый. Он тоже пришел встретить меня. А кто тот, другой? Он не из Сиены, не из Генуи и даже не из…

– Джоко приехал в Америку из Белфаста, Фред. Мы приехали вчера на одном и том же пароходе. Сегодня, прежде чем начать работать, мы устроили себе праздник. Пойдете с нами?

– Конечно. Я буду отмечать свой приезд в Америку, в Нью-Йорк. Целый мир, знатный и незнатный, проходит через этот великий портовый город. И я среди лучших. Сегодня мы устроим пирушку, а завтра гениальный музыкант из Италии предложит свой талант симфоническому оркестру, выступающему в новом зале мистера Карнеги.

– Эй, дедушка, если ничего не найдешь, сможешь играть на перекрестках за пенни, – фыркнул Рокко.

– Пусть все чайки, летающие над синим морем, выклюют тебе глаза, дерзкий щенок, – злобно бросил Фред. – Я – Великий Фостер, в прошлом – Великий Фассано, а не твой родственник, уж, конечно, не твой дед. Не смей так называть меня. У меня седая голова. Ты должен относиться с уважением к старшему по возрасту, хотя я всего на каких-то десять лет старше твоего кузена Габриеля. И еще, Фред Фостер никогда не играл на перекрестках, но, даже если придется, он сохранит достоинство. Мы все не более, чем семена, летящие по ветру. Мы прорастаем или умираем там, куда нас занесло.

– Эй, Фред. Можете сыграть на скрипке «После бала»? – прервал его речь Джоко Флинн, и Фостер сразу же заиграл.

Рокко бродил по причалу и бросал камни в чаек – на всякий случай, вдруг они и в самом деле надумают выклевать ему глаза. «Никогда не угадаешь, что на уме у этих странных людей из Старого Света, как Фред или Медея, – беспокойно думал мальчик. – Не знаешь, действительно ли они имеют власть над темными силами или это просто кажется».

Все это время Дженни и Габриель то смущенно смотрели друг на друга, то отводили взгляд. Наконец, он взял ее лицо в свои ладони.

– У тебя глаза такие синие, как яйцо малиновки, – сказал он.

– У тебя, должно быть, ужасно болит рука, – ответила она.

– Дженни, сейчас для меня – для нас – все изменилось.

– Я знаю. – Дженни отошла от него, сцепив руки за спиной.

– Теперь я свободен. Ты не передумала попытать счастья со мной?

– Теперь, когда ты свободен, я думаю иначе, Габриель.

– Ты из тех женщин, кто не держит слово, как и Фиамма, а? Знаю, мне нечего предложить тебе… – Он вывернул карманы. – Но наступит день, если он когда-нибудь наступит для нас двоих… и кто знает?

– Ты делаешь мне предложение? – осведомилась Дженни. Не ожидая ответа, она торопливо заговорила, опасаясь, что ей не дадут сказать: – У меня другие планы. На мне лежит ответственность за детей. Меня ищет дядя Эвальд и ждет Айова. Дядя писал, что там хорошая земля. Это трудная жизнь, но мне она знакома. Конечно, хотелось бы иметь мужа, с которым можно разделить тяготы жизни, кто стал бы отцом моих детей – четырех, а, может быть, шести. Мне нужен размеренный образ жизни и надежный домашний очаг. Ты же, Габриель, бродяга с душой скитальца. Ты не из тех, кто трудится на полях от зари и до заката. А я не из тех, кто пойдет за тобой по свету или останется одна в этом огромном городе или в другом, терпеливо ожидая твоего возвращения.

– Нью-Йорк – великий город, – начал Габриель, но заставил себя замолчать. Он не хотел прерывать взволнованную речь Дженни. Девушка была необыкновенно хороша. Голова поднята высоко, царственно. Все ее существо дышало силой и уверенностью.

– Я знаю, что Нью-Йорк полон желаний и надежд. Но я уже поняла, что он может отнять у тебя душу. Детям здесь не место. В маленьких темных комнатах они вырастут бледными, хилыми, как растения, лишенные солнечного света. На вашей улице я видела оборванных, нечесаных мальчишек четырех-пяти лет. Они играли на мостовой, едва ли не под копытами громадных лошадей…

– Помолчи, Дженни. Я хочу, чтобы ты осталась, хотя бы ненадолго, – сказал Агнелли.

– Габриель, между нами… взаимное влечение. Из-за него у меня появились глупые надежды. Но я не хочу рисковать. V меня есть мечта, и я должна за нее держаться. Прошу тебя, пойми, я… я сожалею. – Она пыталась заглянуть ему в глаза, но он отвел взгляд и отвернулся.

– Пустяки, Дженни. После того, что со мной сделала Фиамма, не знаю, смогу ли еще когда-нибудь поверить женщине, – солгал Габриель. Он был оскорблен и разгневан. Его горячий темперамент взял над ним верх, и он вспылил. – К тому же, я не собираюсь рисковать своим будущим ради женщины с двумя детьми.

Дженни побелела как мел. У Габриеля сердце сжалось от боли и жалости, но он не мог остановиться.

– Я не просил тебя выйти за меня замуж. Я всего лишь просил остаться ненадолго, – в его хриплом, раздраженном голосе послышались нотки сожаления о сказанном, но прекрасные черные глаза, когда он повернулся к ней, гневно пылали. – Ты спрашиваешь, понимаю ли я? Конечно, понимаю, сейчас мне нельзя связывать свою жизнь ни с одной женщиной. Я буду наслаждаться свободой, может быть, долго, а может, и нет. Я понимаю, ты хочешь найти здорового, сильного, не слишком умного крестьянского парня, чтобы он пахал ваши поля и не ссорился с тобой, но есть выход и получше. Найди себе богатого американца. Такая красавица, как ты, может подняться очень высоко. Я просто подумал, что до приезда дяди Эвальда мы могли бы быть… вместе, как до сих пор. – На лице Дженни вспыхнул румянец негодования. – Я знаю, тебе нравится, когда я прикасаюсь к тебе, а? Итак?.. – Он пожал плечами. Его улыбка, тон, взгляд казались одновременно и простодушными, и страстными. Дженни почувствовала внутреннюю дрожь.

– Bastardo! Негодяй! – выдохнула она с презрением, взбешенная реакцией своего тела на его бесстыдное предложение. Волна желания поднялась из глубины ее существа к груди, соски отвердели. Чувство было таким сильным, что стало заметно, как она вся трепещет.

– Смотри-ка, твой итальянский становится богаче с каждым днем! – Габриель попытался рассмеяться, но не смог. Гнев прошел, исчезло холодное равнодушие. Он казался удрученным. – Прости меня, cara. Я не имел в виду ничего плохого. Я только хотел сказать, что желаю тебя с той минуты, когда увидел впервые… с первого поцелуя… прикосновения… каждое мгновение я хочу тебя. Даже сейчас. – Его голос был нежным, чувственным. – Но ты уже забыла о том, что было между нами… что мы нашли за тысячи миль от родного дома, две перелетные птицы, носимые бурей и брошенные в объятия друг друга. – Он сделал театральную паузу.

«Для большего эффекта», – подумала Дженни. Была она права или нет, но сердце подпрыгнуло в груди, и она сжалилась над ним, улыбнулась.

– Пожалуйста, забудь о том, что я сказал тебе… так грубо. Возможно, в другой раз у меня получится лучше… нежнее… если нам снова удастся остаться наедине.

Он казался таким честным и великодушным, виноватым и привлекательным, что Дженни потянуло к нему. Ей пришлось отвернуться, чтобы устоять перед искушением броситься ему в объятия. «Спроси меня еще раз, – мысленно говорила она Габриелю, – и я соглашусь остаться с тобой на время, а, может быть, навсегда». Но она никогда не скажет этих слов Габриелю Ангелу. Она вспомнила, о чем думала, стоя рядом с ним на палубе «Принца Вильгельма»: «Боже мой, пожалей женщину, которая влюбится в этого черноглазого, медоточивого бродягу с ласковыми сильными руками, чувственным, вкрадчивым голосом…»

Дженни обогнала Габриеля и пошла по причалу. Рядом шел Фред, наигрывая популярный грустный вальс «После бала», печальную историю разбитого сердца. Рокко скорее декламировал, чем пел, перевирая слова песни.

– «Давным-давно у меня была любимая, и скоро вы узнаете, почему мы не поженились». Вот как поется в песне, Дженни. «Понимаете, я разбил ее сердце после бала, на заре. Закончились танцы. Родились все звезды. Ах, сколько надежд не сбылось, сколько разбито сердец после бала».

Послушайте, Дженни. Этот глупец из песни оставляет девушку и идет за одеждой. Когда он возвращается, она в большой пустой зале, где еще тихо звучит мелодия. «Вот стоит моя любимая, целуется с другим». Он уезжает и больше никогда с ней не встречается. Через несколько лет он получает письмо от мужчины, с которым девушка целовалась – ее брата. Он пишет, что она умерла от горя. Теперь этот парень поет: «Я разбил ей сердце». Какая печальная песня…

Дженни кивнула, в глазах стояли слезы. Она достала из кармана яблоко, которым ее угостил полицейский, и отдала музыканту. Девушка остановилась и подождала Габриеля. Она не могла уйти, как тот «глупец» из печальной песни.

ГЛАВА 10

– У тебя хороший вкус, Луиджи, – раздался скрипучий голос с певучим шведским акцентом. – Ты все-таки подобрал эту шведку. Как не стыдно, Дженсин Лангансдатер, проводить ночь с этим человеком?

Габриель сидел рядом с Дженни и друзьями на пирсе № 28 к югу от Бруклинского моста. Он оглянулся. Неподалеку стоял Гьерд Зорн и с любопытством смотрел на них. На его губах играла презрительная ухмылка. Синяк от кулака Габриеля переливался всеми цветами радуги.

– Что ты делаешь в доках, Дженсин, с кучей итальяшек и этой крысой, Флинном? Роза торгует своими цветами?

– Гьерд Зорн, ты пьян. Ты позоришь Швецию и себя. И не твое дело, что я здесь делаю со своими друзьями, – Дженни даже не взглянула в его сторону. – Ты мешаешь нам есть.

Габриель купил устриц в открытом садике, и общество расположилось на пирсе, дружно и с удовольствием поглощая охлажденных голубых моллюсков, доставая их из ледяной воды. Они С интересом наблюдали за трехмачтовым парусником, стоявшим у пирса. Корабль готовился к отплытию, и команда пополняла запасы питьевой воды, доставленной водоналивным ботом.

На стоявшей на якоре барже, словно флаги на ветру, плескалось выстиранное белье. Мимо пронеслась двухместная лодка.

– От этой розы ты цветов не дождешься, Зорн. Ты озлоблен и ведешь себя оскорбительно, – Габриель встал. Рокко и Джоко стали рядом с ним. – Если ты не уберешься отсюда так быстро, – Агнелли щелкнул пальцами, – я украшу тебя еще одним синяком.

– А я расквашу тебе нос, подонок, – Джоко разозлился и побагровел.

– Из-за этой девки я потерял работу! – заорал Зорн. – Ей это даром не пройдет. Слышишь, Дженни? Я заставлю тебя заплатить за все.

Мужчины шагнули к нему, и он, чертыхаясь и осыпая их проклятиями, скрылся за опорой моста.

– Он знает мое имя! Ужасно! Я думал, что растворюсь в громадной многолюдной столице, и никто никогда не найдет меня. Но я ошибался, – пожаловался Джоко. – Кто этот дурак? Он напугал меня до смерти.

– Зорн работал переводчиком в иммиграционной службе. Теперь он никто. Он грубо обращался и запугивал женщин, приехавших в Америку, хотя был обязан помогать им. Ой, взгляните туда!

Под мостом величественно проплывало четырехмачтовое судно с паровым двигателем.

– Я люблю корабли, – сказал Габриель, садясь рядом с Дженни. Он разомкнул створки устрицы ножом и протянул ее девушке. – Подумать только. Рано или поздно, каждое судно покидает гавань. А по морям сюда плывут другие пароходы. Даже суда, стоящие на якоре, всегда в движении. Их качает волна, вода бьется о борт. Ощущение такое, словно они, как кони, бьют копытами и натягивают поводья, стремясь убежать на волю, в открытое море. Мне нравится уезжать и приезжать.

– А мне не нравится. Я не люблю расставаться. О чем ты сейчас думаешь? – Дженни и Габриель обменялись понимающим взглядом. – Остаться, уехать или немного отдохнуть, став на якорь?

– Он же только что приехал, – сказал Рокко, зевая. – До субботы он никуда не уедет. У нас голубиные игры. Гейб делает крупную ставку на летунов Агнелли. Правда, Гейб?

– Помимо известных мне недостатков, ты еще и игрок, – шутливо упрекнула его Дженни. – Я думала, у тебя нет ни гроша.

– Совсем разные вещи – то, что Рок считает крупной ставкой, и что… на самом деле. Я ставлю на петушиных боях и на собачках, на скачках и матчах по боксу, – Габриель беззаботно рассмеялся и протянул девушке последнюю устрицу. – Плохая привычка для женатого человека, а?

– Ну, возможно, не так уж плохо, если женатый мужчина не пьет и не играет в азартные игры, – добродушно заметила она.

– Что, устриц больше нет? Тогда пошли. Где находится Карнеги-Холл? Хочу увидеть его прямо сейчас, – заявил Фред.

– Идемте быстрее. Этот парень нервирует меня, – темные глаза Джоко тревожно забегали по пирсу. – А не пойти ли нам в китайский квартал?

– Я никогда там не был. Но я слыхал, – начал Рокко с недоверием в голосе, – о тонгах[12] и преступных шайках, и о притонах курильщиков опиума, и о китайских храмах…

– Ага, значит, это подходящее место для человека, которому нужно спрятаться, – задумчиво сказал Джоко.

– Пелл-Стрит – самая узкая улица в Китайском квартале, – сообщил Габриель.

– Пеллы и Мотты были самыми богатыми торговцами в Нью-Йорке задолго до войны за независимость,[13] – информировал друзей Джоко.

– В магазине на Мотт-стрит продаются восточные снадобья – засушенные морские коньки, змеиная кожа, корень женьшеня, сто долларов за унцию.[14] Мистер Гар Чанг, владелец магазина, наживает миллионы на несчастных влюбленных. Меня всегда удивляло, что находятся люди, верящие в эти средства. Хотите посмотреть? – Габриель предложил Дженни руку. Она взяла его под руку, и ее будто ударило током, настолько сильным было охватившее ее желание. Дженни отдернула руку. «Сейчас ей не до любви», – подумала она.

– Вот куда мне нужно сходить, – сказала она, глядя на листок бумаги с адресом, написанным рукой Глэдис Райт. – Хочу посмотреть, где это находится. Если дядя Эвальд не появится завтра, я буду знать, как добраться до дома мистера Алонзо Карвало на Пятой авеню.

* * *

Построенный из терракота, кирпича и известняка, богатый особняк величественно и гордо возвышался напротив парка на Пятой авеню. Медная крыша мансарды увенчана двумя башенками. Готические окна дома пламенели в лучах заходящего солнца.

– Только очень богатый человек мог построить такой шикарный особняк. Он может гордиться тем, что его семья живет в таком прекрасном доме, – Габриель и Дженни стояли на противоположной стороне улицы, по которой сновали кареты и экипажи. Они были одни. Их друзья отправились бродить по огромному городу.

– Лом очень большой, словно дворец короля, – Дженни улыбнулась. – По сравнению с ним наш домишко кажется очень скромным, даже убогим. Мебель встроена в стены, над плитой сверкает медная посуда. В нем мы все рядом, как птицы в гнезде. Мне было бы страшно потеряться в этом доме, или что-то… кого-то потерять в нем.

– Если в семье царит любовь, она заполнит любой дом. Если любви нет, то и дворец, и самый маленький домишко пусты.

– Ты так думаешь, Габриель? Я и не знала, – она нежно посмотрела на него. – Надо идти. Ингри, наверное, уже скучает без меня.

Они перешли через дорогу. В это время матовые стеклянные двери особняка отворились. Из дома вышла молодая пара в вечерних платьях, медленно спустилась по ступеням крыльца. Из-под наброшенного на плечи джентльмена плаща виднелась белоснежная рубашка, расшитая черным ониксом с жемчужными каплями по центру. На женщине было длинное черное кружевное платье на палевом чехле. В ушах сверкали бриллиантовые серьги. Высокую стройную шею украшало великолепное колье из бриллиантов. Отсвет драгоценных камней падал на ее милое смуглое лицо. Габриель и Дженни зачарованно смотрели на них. Из потока карет и экипажей выехало роскошное ландо, запряженное парой прекрасных французских лошадей, и остановилось у тротуара.

Молодая женщина, грациозная, как лебедь, плыла по ступенькам, едва касаясь рукой перил. Ее спутник осторожно держал ее под руку. Она шла легко и плавно, словно акробат по канату. Высокие каблучки ее модных туфель звонко стучали по тротуару. Лакей услужливо следовал по пятам. Усаживаясь в ландо, она аккуратно подобрала длинную юбку и изящной рукой запахнула боа из перьев.

Экипаж отъехал. Прежде чем лакей успел закрыть двери особняка, Дженни и Габриель, вдыхая аромат дорогих духов, еще витавший в вечернем воздухе, успели увидеть обитые гобеленом стулья у затянутой розовым бархатом стены вестибюля, медную люстру и резное дерево.

– «Сирень», – сказала Дженни мечтательно. – Она пользуется духами с запахом сирени. Как она красива!

– Не красивее тебя, Дженни. Я видел не ее, а тебя, стоящей на ступеньках в прекрасном платье, в драгоценностях, закутанную в боа. Я стоял рядом с тобой. Это был наш дом, и мы ехали на обед. Потом в оперу или Карнеги-Холл. Что скажешь? – Он внимательно вглядывался в ее лицо. Дженни рассмеялась.

– Я простая деревенская девушка, Ангел Габриель, – возразила она. В душе Дженни была довольна маленькой сказкой, которую он ей рассказал. Агнелли понял это, потому что она назвала его «Ангел Габриель». – Смешно думать, что мы можем оказаться на их месте. Как ты думаешь, куда они поехали?

Дженни и Габриель, держась за руки, шагали по Пятой авеню, не замечая никого вокруг. Позади них, крадучись, шел неуклюжий Гьерд Зорн. Он следил за ними весь день.

– Обедать. Есть устрицы и бифштекс. Пить шампанское, держась за руки. Когда обед закончится, по дороге, в ландо, он украдкой поцелует ее. Вот так, – Габриель нежно поцеловал. Дженни. – А в карете, по дороге на концерт или на бал, он будет целовать ее и потеряет голову… в ее объятиях… от ее душистых волос… – Он снова поцеловал девушку.

– Габриель, пожалуйста, не надо, – хихикнула она. – Вокруг люди.

Вскоре богатые дома остались позади. Они шли мимо деревянных хибарок и лачуг, тянувшихся за пределами прямых чистеньких городских улиц.

– Здесь некому смотреть на нас, – Габриель обнял Дженни.

Она оглянулась, и Зорн спрятался за углом жалкой лачуги. Они быстро поцеловались.

– А если бы я смог построить для тебя красивый особняк на этом месте, когда снесут трущобы? Ты согласилась бы жить в нем?

– Мне не нравятся вопросы «если бы». Но это был бы сказочный дворец для принцессы, Габриель, – она весело и звонко рассмеялась.

Стемнело. Стало прохладно. Габриель обнял девушку и прижал к себе.

– Разве не ты тот человек, что собирался выращивать виноград в Калифорнии, жить по собственным законам на громадном американском поле вдали от города?

– А еще я говорил тебе, что никогда не знаю, чего хочу, – Агнелли приостановился, чтобы закурить, запрокинул голову и выпустил в небо колечки дыма. – Мои желания часто меняются. Больше всего мне нравится то место, где я живу, и я люблю того, кого выбрал сам.

– Это ненадолго. Как только ты подумаешь, что где-то трава зеленее и девушки красивее, или вино краснее и небо синее и выше… – Дженни покачала головой. – В любом случае, глупо говорить об особняке. У нас нет даже десяти долларов на двоих, и ни один из нас не работает.

– И у тебя двое детей, о которых надо заботиться, и тебя ждут в Айове, – добавил Габриель холодно. – Не обращай внимания на мои слова. Я просто притворялся.

Они молча шли по улице, не глядя друг на друга. У опоры он снова поцеловал ее настойчиво и жадно. Дженни покорно прильнула к нему.

– Габриель… – произнесла она со вздохом. – Нам некуда пойти… у нас нет своего угла. – Она вырвалась из его объятий.

Они снова замолчали. Когда они подошли к дому, где жили Агнелли, Габриель заговорил.

– Черт побери, Дженни Ланган, я не могу построить дворец прямо сейчас, но у меня хватит денег, чтобы снять в нем комнату только на одну ночь. Там будет большая мягкая постель, горящий камин, самое вкусное на свете красное вино. Ты пойдешь со мной… Ты останешься со мной еще раз… в подходящем месте? – шептал он, обнимая девушку. Они прислонились к двери подъезда, которая распахнулась под их тяжестью, и ввалились в подъезд. Худой и морщинистый старик усмехнулся, увидев их, и безмолвно пошел своей дорогой.

– Нет, – ответила Дженни, поднимаясь по лестнице. Габриель обхватил ее и снова прижал к себе. Он целовал ее шею, его руки поглаживали ее грудь.

– Я хочу видеть тебя обнаженной, а ты хочешь видеть меня… видеть тебя… прикасаться к тебе… к твоей коже… – Он провел пальцами по стройной шее, погладил ее плечи, потом коснулся ее отвердевших поднявшихся сосков.

– Нет! – повторила Дженни решительно, выскальзывая из его рук.

Он догнал ее на третьем этаже и потянул в темный угол. На этот раз она не противилась и отвечала на его поцелуи. Сначала неуверенно она обняла его за шею, и ее губы страстно раскрылись навстречу ему. Он прижал Дженни к стене.

– О, Габриель, нет, только не здесь, не сейчас, не так, как раньше, – прошептала она.

С грохотом открылась входная дверь. На лестнице зазвучали шаги. Вбегая на следующий этаж, Дженни увидела полоски света под дверями, из-за которых лились звуки музыки, слышались голоса. На четвертом этаже она остановилась, окликнула Габриеля и обняла его, когда он подошел.

– Хорошо, Габриель, Я пойду с тобой в ту комнату во дворце… только на одну ночь, – прошептала она ему у двери в квартиру Агнелли. – Но сначала мне нужно заняться детьми.

Чертыхаясь и натыкаясь на стены в полутьме подъезда, Гьерд Зорн не спеша направился к выходу.

ГЛАВА 11

– Я буду разговаривать с Эллисом только по-английски, Медея – по-итальянски, а остальные – на том языке, на каком захотят, – с улыбкой сказала Дженни, забирая младенца у Софии.

Марелла уже накормила его, София переодела в мягкую вышитую рубашечку и чепчик, когда-то принадлежавшие Рокко. Она хранила их и платьице, в котором крестила сына, для своего первого внука.

– Замечательно! – Габриель с трудом сдерживал смех, – маленький итальянский мальчик говорит по-шведски с провинциальным ирландским акцентом.

Он сидел у кухонного стола между своими кузинами и держал на коленях Ингри. Его мягкие черные глаза неотступно следовали за Дженни, сновавшей по комнате. Она сияла от удовольствия, глядя на детей, и в приятном ожидании сказочной ночи с прекрасным принцем. Дженни с такой нежностью смотрела на малютку Эллиса, что в душе Габриеля проснулась ревность. Однако стоило девушке ласково взглянуть на него глубокими синими глазами и улыбнуться многообещающей улыбкой, как он взволнованно вскочил на ноги и нетерпеливо заходил по кухне.

Занимаясь детьми, Дженни распустила длинные шелковистые волосы. Обрамляя красивое нежное лицо, они свободно падали на плечи. Она была прекрасна, как мадонна, и Габриель, не в силах отвести от нее взгляда, не мог не прикоснуться к ней. Проходя мимо, он, будто случайно, касался ее плеча, волос. Делая вид, что смотрит на ребенка, прижимался к ней, незаметно нежно поглаживая стройную ногу. Его страстный взор молил ее поскорее закончить домашние дела.

– Дженни, американцы будут принимать мальчика за шведа, итальянцы – за старую крестьянку-ворожею. И однажды они вышвырнут его из Айовы. Бог знает, что еще может случиться.

– Все это надо хорошо обдумать, – рассеянно сказал Саверио. – Он наблюдал за игрой братьев Мейхен в шашки. Доской служила крышка ящика из-под апельсинов, шашками – пуговицы, которые София принесла шлифовать.

– Ха! Я вышел в дамки! – объявил Мик Мейхен своему брату, побив сразу три шашки. – Если хочешь, Дженни, я научу малыша настоящему ирландскому языку, гэльскому. – Он напустил на себя грозный вид и с шутливой враждебностью посмотрел на Габриеля, потом хитро и понимающе – на девушку. – Я выиграл, Дженни. Теперь ты пойдешь со мной? Или твое сердце принадлежит тому бродяге?

– Почему нет? – Медея шаркающей походкой вошла в кухню. Она протянула Дженни пару крохотных кожаных башмачков, застегивавшихся на перламутровые пуговицы.

– Для bambino, – сказала она.

Когда Дженни вернулась домой, старушка уже ложилась спать. И сейчас с распушенными, длинными – ниже пояса – седыми волосами она походила на языческую колдунью, прорицательницу, покинувшую свою пещеру на берегу Средиземного моря ради новой жизни. Это впечатление исчезало, когда Медея улыбалась. Улыбка смягчала резкие черты лица, зажигала веселые огоньки в ее проницательных глазах, превращала ее в милую добрую бабушку.

– Спасибо, Медея. В таких башмачках мальчик сразу побежит. Конечно, Эллис научится говорить по-шведски у дяди Эвальда, Габриель. Он уже слышал несколько слов от Ингри. Крошка Эллис, ты будешь говорить на трех языках, но главный среди них – английский. Без него ты не станешь настоящим американцем. Ингри будет учиться вместе с тобой.

Девочка спокойно сидела; пока Велентайн расчесывала ей волосы, а Вероника кормила конфетами. Услышав свое имя, она посмотрела на мать и весело захлопала в ладоши. Потом сладко зевнула. Дженни, улыбнувшись Габриелю, пошла укладывать детей. Она уложила младенца в коробку, служившую ему колыбелью, и тихонько запела, укачивая Ингри.

– Очень скоро, маленькая Ингри, у нас снова будет красивое деревянное кресло-качалка, такое, как дома, – голос Дженни стал печальным, когда она вспомнила, как они далеко от родного дома. Она поцеловала девочку и положила в постель. – Спасибо тебе, Господи, за солнце, сияющее в небе. Спасибо за детей, что остались живы, – прошептала Дженни.

Каждый вечер, укладывая спать Эллиса и Ингри, она шептала эти слова. И вдруг она вспомнила о матери мальчика и грустно вздохнула.

Когда Габриель и Дженни собрались уходить, София раскладывала заготовки бумажных цветов, которыми с утра займутся девочки.

– Вы прекрасно выглядите. Просто великолепно, – она озабоченно покачала головой. Ей не верилось в измену Фиаммы.

– Танцы пойдут Габриелю на пользу, – сказал Саверио, – особенно, если он будет танцевать с Дженни.

Девушка подобрала волосы и сколола оловянной заколкой, на шее – черная бархотка с брошью. Габриель, с зачесанными назад длинными черными волосами, был необычайно красив и взволнован.

– Скоро подойдет Рокко с двумя квартирантами, Фредом Фостером и… – Он бросил быстрый взгляд на братьев Мейхен, – ирландцем… из Белфаста.

Глаза Мика на мгновение расширились. Больше ничем он не выдал своего интереса к появлению соотечественника. Он ни о чем не спросил, встал, потянулся.

– Пошли. Я провожу вас до угла. Буду вдыхать приятный аромат духов и делать вид, что Дженни – моя девушка.

Когда они подошли к бару на углу, Мик небрежно спросил:

– Послушай, Гейб, этот ирландский странник, которого ты посылаешь к нам… Кажется, ты сказал, он из Дублина? У меня там знакомые. Как ты сказал его зовут?

Габриель пристально посмотрел на друга.

– Я не называя его имени. Его зовут Флинн. Джоко Флинн. Он из города Белфаста, ты его знаешь, Мик?

– Может да, а может, и нет. В Белфасте живет множество Флиннов. И в Дублине тоже. Чао! – Когда Мик открыл двери бара, до них донеслись громкий шум голосов, запах опилок и дешевого пива.

* * *

– О чем ты задумалась, Дженни? – спросил Габриель. – Я знаю, это – не «Дельмонико»,[15] но и он не так уж плох.

Они вошли в чистенький недорогой ресторан «Чайлд». Газовые лампы ярко освещали уютный зал. В несколько рядов стояли длинные столы с мраморными досками, вокруг которых тесно расставлены гнутые деревянные стулья. Обедающим приходилось сидеть почти вплотную. Полы, стены выложены белым кафелем. Вдоль стен протянулась мраморная планка с латунными крючками для одежды. Это был ресторан с самообслуживанием. Девушки в белых платьях только убирали освободившиеся столы. Габриель принес на подносе два пончика, чашку американского кофе для себя и стакан холодного молока для Дженни. Большими глотками она отпила сразу полстакана – она очень любила молоко, – радуясь и улыбаясь, словно ребенок. Молочные усы над ее пухлыми нежными губами развеселили Габриеля, и Дженни быстро стерла их салфеткой.

– Замечательный ресторан, Габриель. Это первый настоящий американский ресторан, который я увидела. Мне все здесь нравится. Но меня огорчает, что ты тратишь так много денег. У тебя ведь осталось всего десять долларов. Я очень тоскую по дому, но здешнее молоко почти такое же хорошее, как в Швеции, и мне стало немного легче. Я все время думаю о матери Эллиса. Она, наверное, очень сильно скучает по своему сыну. А что, если ее не отправили домой? Может быть, она еще на острове Эллис или даже в Нью-Йорке? Она же не знает, где его искать.

– Завтра, когда поедешь встречать дядю Эвальда, спроси в порту о Виолетте Венти. Может быть, они знают, что с нею случилось и где она сейчас, – Габриель вертел стоящий на столе вращающийся поднос в поисках сахара и сливок. – Этот кофе невозможно пить без сливок. Что еще беспокоит тебя? – Он наклонился над столом. – Дженни… давай уйдем отсюда. Я хочу почувствовать тепло твоей кожи… увидеть нежный румянец на твоих щечках, когда твое сердце забьется от волнения. – Его черные блестящие глаза сказали больше слов.

Она вспыхнула и кивнула головой. Потом допила молоко и, протянув руку через стол, ласково коснулась синяка на его руке.

– Тебе больно?

– Немного болит. Но это не имеет значения по сравнению с тем… удовольствием, что ждет меня.

– Пойдем, – сказала она тихо и серьезно.

* * *

У парадного подъезда отеля «Мария-Антуанетта» на Бродвее стоял строгий швейцар в ливрее и гетрах.

– Место забронировано, сэр? Вы без багажа, сэр? – спросил он, когда Габриель и Дженни поднялись по широким ступеням.

– Что вы можете предложить нам сегодня, Огги? – спросил Габриель.

Мужчина вгляделся повнимательнее и широко улыбнулся.

– А, вы снова в Нью-Йорке, сэр? И с очень красивой леди. Со дня открытия отеля в наши двери никогда не входила более прекрасная дама.

Мужчины быстро переговорили о чем-то, и Огги кивнул понимающе.

– Войдите в вестибюль и подождите, я пошлю за Утой.

– Ута – его жена, работает здесь старшей горничной. Она знает, какие комнаты свободны и когда их займут. Огги и Ута дадут нам лучшую комнату в отеле.

Дженни пришла в ужас, разглядывая богатую мебель и элегантно одетых людей.

– Габриель, этот отель слишком дорогой для нас. Не хватит никаких денег…

– Они дадут нам комнату тайком от хозяев, маленькая паникерша, и положат в собственный карман доллар и пятьдесят центов. Всю ночь ты будешь чувствовать себя принцессой.

– Ты будешь моим принцем, Ангел Габриель, – прошептала Дженни, сидя в ожидании Уты на софе в изысканном вестибюле. – Раньше ты часто приходил сюда, Габриель?

Он усмехнулся.

– Нет. До сих пор я ни на кого не истратил ни единого цента. Ну, Дженни, разве это имеет значение? Прошлое осталось позади, а? Твое и мое.

Девушка кивнула, но подумала, что он не совсем прав. Нельзя, чтобы такое повторилось снова. Их тянет друг к другу, но она должна быть сильнее. Она не должна уступать своим чувствам.

Звеня ключами, подошла Ута Шульце, крепкая женщина средних лет в белом чепце и туго накрахмаленном фартуке. Она тепло поздоровалась с Габриелем, приветливо кивнула Дженни. По освещенному газовыми лампами коридору она повела их в номер. Она торжественно распахнула перед ними двери, будто они – члены королевской семьи. Номер был великолепен. Стулья с резными ножками и высокими, украшенными резьбой спинками. Резная скамеечка покрыта гобеленом в тон обтянутым тканью стенам и отделанного по краям кистями полога. Лампы и бра освещали комнату мягким, приглушенным светом. Повсюду стояли серебряные вазы с живыми цветами. На низеньком шестиугольном столике – серебряный поднос с двумя сверкающими изящными хрустальными бокалами на высоких тонких ножках и бутылкой красного вина.

– Мы ждали пару из… мм…Чикаго. Но она задерживается и приедет только завтра вечером, – сказала Ута. – Все равно цветы придется менять. Если вам что-нибудь понадобится, дерните этот шнурок. Чао, сэр. – Она подмигнула Габриелю, и Дженни залилась румянцем.

Агнелли запер за женщиной дверь. Девушка, бесшумно ступая по мягкому пушистому ковру, подошла к окну.

Из окна открывался восхитительный вид на Центральный парк, и Дженни показалось, что она видит ярко освещенные окна особняка Карвало за парком.

– Зачем я здесь, в этом дворце, с тобой? – спросила она, когда Габриель снял с ее плеч шаль и подал бокал вина. – Я тебя совсем не знаю. Должно быть, я сошла с ума, раз совершаю столь безрассудные поступки, – сердце встрепенулось от восторга, когда Габриель легко коснулся губами ее рта.

– Мы здесь потому, что мы хотели быть вместе, Дженни Ланган, потому что мы хотим друг друга. И еще потому, что так должно было случиться, – он улыбнулся мягко, чуть-чуть насмешливо. – Так сказала Медея. – Габриель снял пиджак. – Сядь рядом со мной. У меня нет белоснежных крыльев, как у ангела, cara, но я и не переодетый дьявол. Это только я, Габриель. И нам некуда спешить. Впереди целая ночь.

– И что же еще тебе сказала Медея? – спросила Дженни и опустилась на краешек кресла напротив Габриеля. – Не то, чтобы я очень верила в глупые предсказания, просто я… очень любопытна.

– Она сказала, что мы всегда будем вместе, – он осушил свой бокал. – Не скажу, что я тоже безоговорочно поверил ей, но, наверное, стоит прислушаться к доброму предсказанию и проявить здравый смысл. Может статься, она права. Возможно, нам будет хорошо вместе.

Габриель раздраженно нахмурил брови. Он совсем не собирался намекать ей на свои чувства, по крайней мере, не сегодня. Ему хотелось обнять Дженни, ощутить рядом ее податливое тело, увидеть разметавшиеся по атласной подушке золотистые волосы, ее губы… Габриель сел рядом с девушкой и поцеловал ее. Сначала она казалась скованной. Но после нескольких поцелуев трудно было сказать, где кончается один и начинается другой. Дыхание Дженни участилось. Не было ни сил, ни желания противиться или ждать. Исчезли скованность и стыдливость. Лишними стали слова – просто они будут любить друг друга всю эту долгую ночь. Дженни вынула заколку, и золотистые волосы каскадом упали ей на плечи. Она улыбнулась Габриелю и расстегнула воротничок его белой рубашки.

– Ну вот, – сказала она и села ему на колени. Глаза его были закрыты, голова откинута на спинку дивана. Дженни прижалась губами к его щеке. Его руки ласково скользили по ее бедрам, тонкой гибкой талии, ласкали груди. Она почувствовала прилив возбуждения. Не открывая глаз, Габриель начал медленно расстегивать мелкие пуговицы на блузке.

– Вот, наконец, и ты, – он вздохнул и легким движением снял блузку с ее плеч. Соски ее затвердели под мягкой тканью сорочки. Дженни встала, и юбка упала к ее ногам. Она перешагнула через нее.

– Стой там, Дженни. Позволь мне раздеть тебя. Я хочу видеть твое тело… постепенно, чтобы твоя красота не ослепила меня, – он усмехнулся, вскочил на ноги и подвел ее к зеркалу.

– Красота? Откуда… ты знаешь, если никогда не видел меня… без одежды?

– Но я прикасался к тебе. Вот так… – стоя позади Дженни, он целовал ее плечи. – Я могу представить себе… – Габриель легонько целовал ее затылок, положив руки ей на груди. – Каждую… совершенную… частичку… твоего тела.

– Совершенную, – тихо повторила она, повернулась к Габриелю и прижалась к его обнаженной груди.

– Дженни… хочу видеть тебя… лежащей на спине, в постели… – шептал он.

– А я хочу, чтобы… твое большое, сильное тело… опустилось на меня, Габриель… хочу почувствовать… его тяжесть. – Ее речь прерывалась неистовыми, жадными поцелуями.

Когда его губы коснулись ее розовых сосков, у Дженни перехватило дыхание. Его губы и руки будили в ней ощущения, о которых она никогда не подозревала. Габриель мучительно медленно повторял губами очертания ее грудей, исследовал каждый дюйм ее тела. Дженни вонзила ногти в его плечи.

– Не двигайся, – велел он и отошел к постели. Она неподвижно стояла перед зеркалом. Габриель нетерпеливо сорвал бархатное покрывало и бросил на пол. Он не отрывал взгляд от Дженни.

Когда, наконец, он взял ее на руки и понес в кровать, ее пронзило сильное и острое желание.

ГЛАВА 12

Без рубашки плечи Габриеля казались шире, массивнее.

– Не заставляй меня долго ждать, Габриель, – улыбаясь, она потянулась к нему.

Агнелли стоял у кровати с бокалом вина в руке, лаская глазами ее обнаженное тело. Толстая, мягкая перина прогнулась, когда он оперся коленом о край постели, и ее длинные стройные ноги слегка раздвинулись.

– Не торопи меня, cara, – он пылко улыбнулся. – Я услаждаю свои глаза. Дай им полюбоваться тем, что я ласкал, но мог представить только в своем воображении. Ты – скандинавская богиня любви во плоти.

– Фрея. Ее зовут Фрея. Ее возлюбленный – бродяга и мечтатель – заставил ее страдать. Слезы Фреи были капельками чистого золота. – Рука Дженни коснулась жестких темных волос, завивающихся кольцами на смуглой груди, и постепенно опустилась вниз по ровному плоскому животу. – Не похоже… – вздохнула Дженни, опуская пальцы еще ниже, – что ты возбужден. К тому же, не слишком вежливо разглядывать человека. Ты давно все рассчитал. У нас целая ночь впереди, поэтому тебе хватит времени… полюбоваться мною… немного позже.

Он опустился на нее и с глубоким благодарным смехом и стоном наслаждения вошел в нее мягкими ритмичными ударами. Его бедра были плотно прижаты к ее бедрам, его грудь скользила по ее отвердевшим соскам.

Наконец-то их тела слились воедино, касаясь обнаженной кожей.

– Я не слишком тяжел для тебя, cara? – прошептал Габриель.

Дженни отрицательно качнула головой и обняла его за плечи. Он перевернулся на спину, и она оказалась сверху.

– Ты совсем легкая, как пушинка или легкий ветерок… как луч солнца, но сильная. – Он закрыл глаза, лаская ее соски языком.

– Я хочу… чувствовать тяжесть твоего тела, – шепнула Дженни.

– Как ты скажешь… Я хочу тебя, Дженни, – ответил он, и уложил ее на спину. Она прогнулась под ним.

– Ах… Karlek – шептала она снова и снова.

* * *

– Какой прекрасный способ изучения шведского языка! – сказал Габриель, проснувшись.

Дженни сидела в сорочке на широком подоконнике, глядя на парк и тихонько напевая.

– Что значит Karlek, cara?

– Karlek… cara… любовь.

Он рассмеялся от удовольствия, с наслаждением потянулся и резко вскочил с постели.

– Эй, вы, сидящая в лунном свете с заспанными глазками! Вы любили другого мужчину, как меня?

– Никогда, Габриель.

– Я так и думал! – завернувшись в мягкое полотенце, он подошел к двери и взял поднос. На нем стояли бутылка французского шампанского в ведерке с полурастаявшим льдом, два тонких, звенящих фужера, хлеб, нарезанное ломтиками холодное мясо и большое, прикрытое салфеткой кашпо.

– Я знал, что Ута принесет нам поесть, Дженни, посмотри! – радостно позвал он. Пробка хлопнула в потолок.

– Браво, Габриель Ангел! – Дженни рассмеялась и захлопала в ладоши. – У тебя все получается красиво, ловко и… с большим вкусом.

Он протянул ей фужер.

– Готова снова приступить к изучению итальянского? Наш метод изучения языка – лучший из всех существующих на земле, – сказал Габриель, целуя ее в шею.

– Охотно. Мне нравится вид из окна, – она осторожно отпила глоток пенящегося вина и тихонько хихикнула. – В горле щекотно от пузырьков. Я первый раз пью шампанское.

Агнелли сел рядом на подоконник и прижал Дженни к себе.

– Я привел тебя в этот шикарный отель, под окнами которого раскинулся богатый город. Я угостил тебя первым в твоей жизни бокалом шампанского… – сказал он нарочито насмешливо. Потом смущенно улыбнулся. – И я усыплю твою постель розами. – Он высыпал на тонкие простыни лепестки роз из кашпо. – О чем еще может мечтать женщина?

– Прямо сейчас – ни о чем, – ответила она осторожно. Она решила пока не думать о будущем.

– Что за песню ты пела? Спой ее мне. Научи меня петь ее, а? – попросил Габриель.

И Дженни запела кристально-чистым голосом:

Море широкое не переплыть,

И крыльев нет у меня.

Построй мне лодку для двоих.

Грести будем вместе, любовь и я.

– Я смотрела на восток, Габриель, на Европу. Она так далеко, за океаном. Вспоминала родных. Представила, что сейчас они спокойно спят в теплом, уютном домике, в котором они родились, – все, кроме мамы. Я никогда их не увижу. Я вспомнила себя маленькой девочкой. Об этом я когда-нибудь расскажу Ингри.

– А мне ты и сейчас кажешься маленькой девочкой. Продолжай…

– Вдали виднелись покрытые снегом горы. Когда идешь – даже весь день – к этим заснеженным склонам, они все так же далеки от тебя, как и в начале пути. И я спрашиваю себя, не так ли призрачны мои американские мечты, как те далекие шведские горы.

– В Америке мечты всегда сбываются, – сказал Габриель серьезно. – Если очень захочешь. Но даже если они не сбудутся, здесь теплее, чем в Швеции.

– Ты никогда не видел северного сияния или огромной белой зимней луны, глядящейся в ледяное зеркало нашего озера. Тебе не приходилось выскакивать из жаркой сауны прямо в чистый, белый, как звездный свет, снег. Сауна для нас – священное место. Там рождаются наши дети.

– И я никогда не плясал накануне летнего солнцестояния, глядя в сияющие синие глаза золотоволосой красавицы, и не целовал ее губ – вот так, под луной.

– Наш ландшафт прекрасен и величествен… и я его больше никогда не увижу, – печально прошептала девушка.

– Сможешь увидеть, если выйдешь замуж за богача. Вы съездите в гости.

Дженни бросила на Габриеля безразличный взгляд, но постаралась запомнить его слова. Единственное, что она знала об Агнелли точно, что он так же беден, как и она. «Даже сейчас, когда нам хорошо вдвоем, – подумала она, – его совет выйти замуж за другого – предупреждение, чтобы не рассчитывала на его постоянную привязанность, не говоря уж о замужестве».

– Я никогда не выйду замуж за избалованного богача. Не знаю, смогу ли я вернуться в Лександ, даже если заработаю на билет первого класса, – сказала она.

– Разве ты не хотела бы познакомить своего мужа и детей с теми, кто очень любит тебя? Мне бы хотелось. Я хотел бы увидеть гордость в глазах отца, ласковую улыбку матери, непредсказуемую реакцию деда, когда он увидит первого правнука. Если, конечно, первым родится мальчик. Разве тебе не хочется показать своим братьям и сестрам, тетям и дядям… и всем родственникам своего ребенка?

– Хочется, – Дженни вздохнула. – Но это невозможно.

– Почему? Твоя семья не такая дружная, как моя? – спросил он сочувственно.

– Не в этом дело. Просто у меня нет мужа, у Ингри нет отца, никого, кто бы заботился о ней. – В глазах Габриеля вспыхнул гнев. Он долго и молча смотрел на нее. Потом поднялся и налил в фужеры шампанского. Габриель усадил Дженни на скамеечку в алькове, подтащил стул и сел напротив нее.

– А теперь, Дженни Ланган, не хочешь ли ты рассказать мне о том негодяе, который бросил свою дочку и ее прекрасную, добрую мать?

– Ингри родилась после отъезда Чарльза Торндайка.

– Он знал, что будет ребенок? – Лицо Габриеля горело гневом.

Дженни кивнула.

– Было бы проще, если бы ты рассказала подробнее. Чтобы я мог понять тебя… Или я глухой, или ты… сумасшедшая.

Габриель казался озабоченным. Он откинул волосы, закурил. Дженни подала ему тяжелую стеклянную пепельницу, и он поставил ее на колено.

– Только дурак или негодяй мог бросить тебя, cara, оставить одну, без денег, беременную. Почему ты не поехала домой? Разве родители не приняли бы тебя?

– Пойми, Габриель, – сказала Дженни, когда он встал и начал мерить комнату большими шагами. Она выпрямилась, лицо решительное. – Даже если бы папа… оправился от удара и простил меня, я бы не рискнула везти в Лександ невинную крошку. На нее бы смотрели косо и шептались на каждом шагу. Я не хочу, чтобы Ингри слышала эти разговоры и чувствовала себя виноватой, не зная, почему. Поэтому я уехала из Швеции. Я хочу начать жить по-новому ради Ингри и ради себя. Папа всегда называл меня своенравной, но я просто упряма.

– Ты смелая, жизнерадостная, милая женщина, хрупкая, но очень сильная. Я заставил тебя вспомнить о прошлом. Понимаю, как тебе больно. Извини, Дженни, и прости меня. – Габриель взял ее за подбородок и заглянул в глаза. Слегка улыбаясь, она кивнула. Она рассказала не всю правду. Она никому не сможет рассказать, что произошло на самом деле. Габриель обнял ее, и она склонила ему на плечо золотистую головку. В молчании они допили шампанское.

– Стойкая, – сказал он вдруг.

– Что? – удивленно спросила Дженни.

– Стойкая, а не упрямая, Она улыбнулась.

– О'кей, если тебе так больше нравится.

– Больше всего мне нравится, cara, как ты любишь меня, – сильно, нежно, неистово, – он страстно поцеловал ее. Его руки ласкали ее тело, уже знакомое, но все еще таящее массу неожиданностей, которые раскрывались, когда она тянулась ему навстречу.

– Не пора ли снова заняться любовью? Потому что я думаю о том, что хочу сделать с тобой, и мне становится… ну… очень..

– Caldo? Холодно? – невинно спросила она.

– Совсем наоборот, маленькая крестьяночка.

– Я потрясена, Ангел Габриель, и…

– Я сказал тебе – не спеши, – он задышал ей прямо в ухо, а ее рука скользнула пол полотенце, все еще обернутое вокруг его пояса.

– Вы прервали меня, сэр, когда я собралась сказать, что потрясена и в восторге от пуховой перины и постели из роз, которую ты мне обещал, Габриель.

Он положил ее на постель из роз. Золотистые волосы рассыпались по подушке.

– Давай насладимся любовью, cara, – прошептал он. – Мы должны уйти до прихода утренней смены, до пяти часов, чтобы успели убрать комнату. Если этим двоим из Чикаго будет здесь так же хорошо, как нам, они не пожалеют, что приехали.

* * *

– Ах, как мне не хватает огня молодости и любви, друзья, – швейцар с доброй улыбкой посмотрел на них, дотронулся до козырька и распахнул перед ними двери. Дженни поблагодарила Огги и улыбнулась ему своей сияющей солнечной улыбкой.

ГЛАВА 13

– Габриель, я нашла работу! – Дженни сияла от счастья. – Теперь мы с Медеей и малышами можем переехать в свободную квартиру на первом этаже. Там всем хватит места. И у Софии станет свободнее. Медее будет легче заниматься своим ремеслом. Она сможет выставить в окне объявление.

– У Софии сейчас совсем пусто. Братья Мейхен ушли, не уплатив за неделю. Хорошо, что у нее на пансионе Джоко и Фред. Значит, ты хочешь перебраться в квартиру, где жил старик? Либо Медея настоящая колдунья, либо просто совпадение, что он умер на прошлой неделе, – заметил Габриель.

– Габриель Ангел! Как только у тебя язык повернулся сказать такое о Медее? – возмутилась девушка, но тут же довольно рассмеялась. Агнелли по-мальчишески дернул плечом и ласково усмехнулся.

– Она заприметила эту квартиру – кто знает, с добрыми или дурными намерениями, – как только появилась здесь. Маленькая, но уютная квартирка: две комнаты для вас четверых… и случайного посетителя. Она может стать нашим собственным местом встреч, cara? – Он нежно поцеловал Дженни. Они сидели на крыше своего дома, любуясь закатом. Их песней о любви было тихое воркование голубей. Она ответила на поцелуй, потом вдруг застыла.

– Габриель, я знаю, что хорошо, что плохо. Я знаю, чего хочу – тебя, но твое предложение мне не подходит, – твердо сказала Дженни. Уверенная в себе и восхитительная, она упрямо и вызывающе смотрела на него. Габриель мысленно застонал. – Ты мне напомнил как-то, что у меня уже есть двое детей, которые связывают меня. Я ответила, что не стану рисковать своей судьбой, особенно ради человека, который стремится в Калифорнию. – Она вздохнула, выражение лица смягчилось, в глазах появилась нежность.

– Я не Чарлз Торндайк. Я не брошу женщину, которая носит моего ребенка, – оскорбленно сказал Габриель.

– Ты хорошо знаешь, что я имела в виду не это, – девушка вспыхнула.

– А ты знай, что я буду заботиться о тебе, если возникнет такая необходимость.

– Боже упаси! Ни у кого – ни у тебя, ни у кого-либо другого не будет необходимости заботиться обо мне, Габриель. Благодарю тебя, я справлюсь сама и выращу своих детей. Нам хватит моего заработка, но прокормить еще одного человека мне не по силам.

* * *

Под различными предлогами Дженни не оставалась наедине с Габриелем с ночи, проведенной в отеле неделю назад. Она послала письмо дяде Эвальду по известному ей адресу и каждый день ходила в порт в надежде на встречу с ним. Дядя не появлялся. Она заплатила молочнику за молоко детям последний доллар. Пришло время искать работу. Девушка надела свое лучшее платье с белым воротничком и отправилась в особняк на Пятой авеню. Она подошла к черному ходу и постучала. Дверь открыл тот самый лакей, которого Дженни и Габриель видели у парадной двери, когда из нее выходила элегантная молодая пара. Лакей был в рубашке с короткими рукавами, его расшитая галунами ливрея висела на вешалке позади него… Мужчина молча смотрел на девушку.

– Мне нужно видеть мистера Карвало, если вас не затруднит…

– Которого мистера Карвало? – спросил лакей с явным английским акцентом и отступил вглубь буфетной, безмолвно приглашая ее войти. Высокий, лысеющий мужчина с длинной шеей и выступающим кадыком рассматривал девушку с британским хладнокровием. У нее упало сердце: он напомнил ей Чарльза Торндайка.

– Мне неизвестно его имя… – она торопливо искала в кармане записку Глэдис Райт.

– Если вас прислал мистер Джеси, мисс, – сказал он, – то его отец распорядился не принимать знакомых сына. Сожалею, мисс.

Со вздохом облегчения Дженни протянула ему сложенный листок бумаги. Лакей нацепил на нос очки в металлической оправе и стал читать.

– О, чудесно. Прошу прощения, мисс Ланган, – он приветливо заулыбался. – Я совсем не хотел вас обидеть. Вам нужен мистер Карвало-старший, мистер Алонзо. Вас прислала миссионер. Я уверен, будь он дома, то, несомненно, принял бы вас. Могу я быть вам чем-нибудь полезен?

Двадцать минут спустя Элфрид Грин представил Дженни Эдвидж, своей жене-француженке, поварихе, мисс Хильдегард Мюллер, немке-домоправительнице. Ее доброжелательно встретили, предложили работу помощницы няни самого младшего мистера Карвало за четыре доллара в неделю и обед. Новые коллеги угостили девушку чаем в кухне. Она спросила: «Наши хозяева из Италии?» – И ей тут же рассказали краткую историю семьи.

– Они сефарды,[16] мисс Ланган, самые благородные из иудеев. Их предки приехали в этот город еще тогда, когда он назывался голландским Новым Амстердамом. Они участвовали в войне за независимость, потом стали купцами и финансистами. Сейчас Карвало сказочно богаты. Это культурные и очень гордые люди. – Эдвидж снова наполнила чашки, и Элфрид отрезал Дженни большой кусок торта.

– Некоторые считают их полные достоинства манеры заносчивостью, – сказала Эдвидж. – Но они брали жен и мужей только из самых богатых семей Нью-Йорка. Карвало – настоящие американцы. Они даже молятся по-английски и их священник – его называют «ваше преподобие» – тоже.

– Да, они держат на почтительном расстоянии богатых немецких евреев, что приехали в Америку лет на двести позже них такими же бедными, как и русские, приезжающие сейчас тысячами. – Она замолчала. В дверях кухни стоял безупречно одетый красивый молодой человек с мелкими, правильными чертами лица и яркими голубыми глазами. Однажды вечером Дженни видела этого мужчину выходившим из дома с прекрасной женщиной.

– Меня зовут Джеси Карвало. Вы новая няня? – спросил он Дженни.

– Она помощница няни. Ее имя Дженни Ланган. Ее прислала Глэдис Райт из благотворительного общества. Надеюсь, на этот раз вы не забудете о приличиях, сэр? – Мисс Хильдегард строго посмотрела на юношу. Джеси продолжал разговаривать с Дженни, словно домоправительницы здесь не было.

– Вы поймете, мисс Ланган, что мы – такие же люди, как все. В наши дни признанный авторитет католического духовенства подорван новыми итальянцами и ирландцами из лачуг, съехавшимися сюда, а авторитет немецких евреев покачнулся с приездом русских. Вот почему протестантские миссионеры, как ваша мисс Райт, успешно вербуют новообращенных в Маленькой Италии в Нью-Йорке и в еврейских гетто. Мы, из Испании, были первыми евреями, проложившими путь в Северную Америку. Сейчас мы сторонимся своих немытых, необразованных единоверцев, хотя сами ступили на эту землю нищими. Нас изгнала из Испании и Португалии инквизиция. Мы бродили по Карибскому морю, по Южной Америке в поисках свободы еще до появления там испанцев. Люди все еще стремятся в Америку в надежде обрести свободу и достойную жизнь. А вас, мисс Ланган, Красивую и нежную, как сказочная снегурочка, что привело вас на этот далекий берег?

– Надежда на лучшую жизнь для детей и для себя, мистер Карвало, – ответила Дженни. Она улыбнулась светло и ясно.

– Дети? Вы замужем? – воскликнула мисс Хильдегарт. – Тогда вы нам не подходите. Вы должны быть со своими малютками и мужем. Я не найму вас. Это противоречит моим принципам, – Хильдегард встала, лицо суровое, непреклонное. – Возможно, мистер Грин предложит вам какую-нибудь работу на дому, но мой совет ему – не делать этого.

Улыбка Дженни угасла, лицо побелело. Она радовалась, что нашла работу. И вот внезапное жестокое разочарование. Она потеряла ее в одно мгновение. Дженни была близка к отчаянию.

– Мисс Мюллер, прошу вас. Мне очень нужна работа.

– Какую плату предложила вам наша дорогая мисс Хильдегард? – спросил Дженни мистер Джеси Карвало. – Какой бы она ни была, я позабочусь, чтобы вы получали больше на два доллара в неделю.

– И что она должна сделать для этого, сэр? – беспокойно нахмурившись, спросил Элфрид Грин.

– Внешние данные и хороший английский позволяют мисс Ланган стать продавщицей. Я отвезу ее к своему другу Штраусу. Он руководит отделом фаянсовой посуды в большом магазине Мейси. Он не будет возражать против приема на работу замужней женщины, особенно такой очаровательной и с хорошим вкусом.

Когда Дженни покидала особняк на Пятой авеню в сопровождении мистера Карвало, Эдвидж шепнула ей:

– Загляните к нам потом, дорогая, и будьте осторожнее с этим молодым повесой. Он очень мил, но неисправим.

– Спасибо, что предупредили, Эдвидж, но не беспокойтесь, мой прошлый опыт научил меня остерегаться мужчин подобного сорта, – и Дженни кивнула, готовая в случае необходимости постоять за себя. Но такого случая ей не представилось. Джеси вел себя как джентльмен. Вежливо расспрашивал о доме и семье. Рассказывал о своих сестрах и братьях. Говорил о красавице Бейбет – это ее Дженни видела тем вечером, – которая старше его всего на два года. Сестра поссорилась со своим последним женихом и в тот вечер заставила брата сопровождать ее на бал.

Мистер Штраус встретил их очень любезно, и через час Дженни была принята на работу. Джеси пригласил ее отметить счастливое событие мороженым и содовой в кондитерской Генри Мейларда, а потом сразу отвез ее домой. Ее появление в двухместном экипаже с множеством свертков и бумажных пакетов с конфетами, вызвало переполох в их квартале на Первой авеню. Только что закончился рабочий день, и улицы заполнила армия работниц табачной и швейной фабрик. Усталые, с серыми лицами женщины спешили по домам. Некоторые останавливались и наблюдали, как элегантно одетый джентльмен помогал Дженни выйти из кеба. Из окон домов выглядывали любопытные лица. Громко и подробно обсуждалось событие, нарушившее привычное течение жизни. Мальчишки пытались влезть на запятки и высказывали свое мнение о лошади. Стоя у двери подъезда, Дженни помахала рукой уезжавшему Джеси. Вечером она принесет с собой пакетик конфет на крышу, когда пойдет на свидание.

* * *

– Это тебе, – она улыбнулась Габриелю и положила ему в рот шоколадную конфету.

– Значит, ты понравилась этому распутнику Карвало! – сказал он, прожевав конфету. – Хорошо, что ты не будешь работать в их доме, а то все могло закончиться, как в Стокгольме.

Дженни вспыхнула.

– Я не повторяю своих ошибок, Габриель. Запомни это навсегда. К тому же я повзрослела, поумнела, стала сильнее, и мне надо кормить детей.

Габриель ни на минуту не усомнился в ее словах.

– Сегодня вам удалось найти что-нибудь получше? – Габриель и Рокко работали путевыми обходчиками, а после работы уходили на поиски чего-нибудь более подходящего.

– Кажется, – улыбка скользнула по его лицу, и Дженни с трудом сдержалась, чтобы не погладить веселые морщинки в уголках его глаз. – В Нью-Йорке собираются строить собор. Он будет больше и величественнее собора святого Патрика на Пятой авеню. Он будет огромным, как европейские соборы, но очень американским. Мистер Хантингтон сказал, что это «молитвенный дом» для всех наций. Высокий, выше статуи Свободы, он будет состоять из семи капелл – маленьких церквушек – для приезжающих сейчас в Америку французов и испанцев, англичан и кельтов, скандинавов и итальянцев. Мистер Хантингтон говорит, что они называют будущий собор «Новым Акрополем». Он поднимется в самой высокой точке Манхэттена, на Утренних холмах.

– И в чем заключается твоя работа над этим грандиозным проектом, Габриель? Кто такой Хантингтон?

– Он пастор церкви неподалеку от доков Бэттери и председатель комитета по строительству собора. Я буду давать рекомендации по выбору материала, отделочного камня, а позднее – наблюдать за работой резчиков. Котлован еще не начали копать, но как только заложат угловой камень – говорят, в этом году, – я начну работать с Рафаэлем Густавино и его отцом, тоже Рафаэлем. Их специальность – изготовление черепицы. Мне обещали хорошую работу.

– Какая приятная новость, Габриель! Работа может стать делом всей жизни, великим делом. Но чем ты будешь заниматься до начала строительства?

– Думаю съездить на несколько месяцев в Калифорнию, посмотреть на землю, где хочу поселиться. Есть очень красивое место на Русской речке, – сказал он быстро, не глядя Дженни в глаза.

Если он хочет выиграть пари у деда, – как они условились, в течение года – пора начинать вкладывать заработанные деньги и решиться пойти на риск. Он уже переговорил со Скотом Данлоном о его новом изобретении – резиновой покрышке – и с Уильямом Берроузом о счетной машине, которая умеет вычитать и даже печатать. Скромные инвестиции в производстве обеих новинок могут быстро принести солидные доходы, и он победит в споре с графом Агнелли. После этого Габриель, если сочтет необходимым, сможет распорядиться своим наследством. Вызывала интерес мысль отказаться от наследства только из-за того, чтобы увидать выражение лица деда. К тому же, зная отношение Дженни к «испорченным богатым повесам», он не осмеливался рассказать ей правду о себе, пока они не будут связаны на всю жизнь. Пока они не поженятся, он будет для Дженни трудолюбивым человеком, обязанным всем самому себе, что, большей частью, не противоречило истине. Когда он разбогатеет, то скажет ей о своей любви, увезет ее на запад, купит землю. Они счастливо проживут жизнь в красивом особняке, который он построит для нее.

Но на это потребуется не один день. А что, если Дженни не захочет ждать его, если полюбит другого? Тогда всем его мечтам придет конец. Габриель почувствовал, как в сердце зашевелилась ревность.

– Когда ты едешь? – Дженни отвернулась от заходящего солнца. В алом свете заката ее волосы вспыхнули золотым огнем. – Тебе хватит денег на билет?

– Я сорвал куш на голубиных играх. Вместе с заработком на будущие две недели хватит. Ты будешь скучать по мне? – Его бесхитростная улыбка, мгновенная смена настроения обычно захватывали Дженни врасплох. Но на этот раз она была начеку.

– Конечно, Габриель. Я всегда скучаю, когда уезжает хороший друг. – У нее замерло сердце, но голос звучал ровно, спокойно. Она будет ужасно тосковать по нему. Уже сейчас в его объятиях, ощущая его тепло… упругие мускулы… она грустила по нему. Но Габриелю ни к чему знать об этом. – Через неделю я смогу вернуть тебе часть долга, чтобы ты смог раньше уехать.

– Благодарю, – сухо сказал он. Он злился, что Дженни назвала его «другом», хотя они были более, чем друзья. Его бесили ее холодное равнодушие и желание показать, что он для нее не такой уж близкий и дорогой человек.

– Похоже, тебе хочется отделаться от меня?

– Нет, но твое поведение заставляет меня держаться от тебя подальше. Ты всегда стараешься соблазнять меня, и я должна или забыть тебя, Ангел Габриель, или отказаться от своего будущего.

– Разве твое и мое будущее не могут переплестись, хотя бы ненадолго? – он умоляюще улыбнулся.

– Нет, особенно «ненадолго», – ее быстрый ответ сказал больше, чем ей хотелось. – Габриель, я не хочу обманывать тебя. Мне тоже хочется быть с тобой. Я все время вспоминаю… ночь, проведенную с тобой в отеле. И все же я говорю «нет».

«У этой женщины железная воля, – подумал Габриель, – ласковый голос, шелковистая кожа, мягкие, как пух, волосы и полудетская улыбка».

– Это все, что я могу предложить тебе сейчас, cara. Я уже предлагал тебе отдать эти двадцать долларов, что ты должна мне, тому, кому они нужнее, чем мне или тебе. Бог знает, сколько бедняков в этом городе. Послушай, мне пора идти по делу. Давай встретимся позже?

– Не стоит. Завтра мне нужно быть вовремя на работе. Не хочу опаздывать в первый же день. Лягу сегодня спать пораньше.

Дженни запечатлела на щеке Габриеля легкий сестринский поцелуй и быстро направилась к пожарной лестнице. У нее за спиной Габриель заскрежетал зубами и погрозил кулаком темнеющим небесам. «Сейчас она нужна мне, как никогда раньше», – признался он себе. Возможно, у него начался бред. Его мысли постоянно вертятся вокруг Дженни, семьи, их детей. Может быть, рискнуть и рассказать ей правду о себе, не дожидаясь удобного случая. Если бы Дженни оставалась с ним и теперь, он бы преодолел соблазн рассказать ей правду раньше времени. «Нужно ехать», – сказал себе Габриель. В душе у него зашевелилась ревность и зародились мучительные сомнения в любви Дженни.

ГЛАВА 14

В семь тридцать утра Дженни стояла у главного входа, терпеливо ожидая, когда откроют магазин. Ее била нервная дрожь, но она надеялась справиться с новой незнакомой работой. Девушка не знала, сколько времени она здесь проработает. По ее спокойному, невозмутимому виду трудно было сказать, как сильно она взволнована и обеспокоена. Дженни прошла пешком почти три мили, чтобы не тратить деньги на кеб. Стояло прохладное весеннее утро. Она шла по тихой Пятой авеню мимо спящих особняков. Дом Карвало тоже еще дремал. Только привратник мыл широкие мраморные ступени, да сонная девушка чистила медные перила лестницы. Дженни радовалась, что ей больше не нужно работать служанкой.

Она уже стояла у магазина, когда торопливым шагом к ней приблизились две женщины. Одна – розовощекая, крупная, в платье с оборками, волнистые прядки выбились из собранных на затылке ярко-рыжих волос. Вторая женщина, постарше, была облачена в опрятное черное платье и плащ.

– Эй, ты, наверное, новая продавщица? Пойдем с нами, – запыхавшись, сказала рыжик, энергично жуя резинку. – Таким, как мы, запрещено входить через парадную дверь. Я – Агата Сотелл, а это – Милдред Морган.

– Когда нанимают на работу, обязаны показать, где служебный вход, – заметила Милдред. – Если бы мы случайно не проходили мимо, ты бы опоздала на работу. Не очень хорошее начало. Идем быстрее, уже совсем поздно. Здесь штрафуют на тридцать центов за каждые десять минут опоздания.

– На тридцать центов! О, Господи! Столько стоит молоко для детей на неделю. – И Дженни поспешила за своими новыми подругами Эгги и Милли.

– Они штрафуют за каждую мелочь – за ошибку при заполнении чека, если что-либо разобьешь нечаянно. В магазине есть хорошие администраторы, они делают вид, что кое-чего не замечают. Дорого обходится, если ошибешься, давая сдачу. Ты должна будешь возместить потерю, а платят в неделю всего пять долларов. Есть администраторы, которые с радостью зададут тебе головомойку на глазах у всех продавцов и даже клиентов. Я такая неуклюжая, – рассмеялась Агата, – обязательно что-нибудь разобью, не то что Милдред. За пять лет работы ее ни разу не оштрафовали.

Женщины влились в поток продавцов и вошли в магазин. У входа служащих встречал с видом презрительного высокомерия бдительный управляющий, мистер О'Мелни. Время от времени он окликал одну из женщин и направлял в воспитательный отдел, если считал, что она недостаточно хорошо выглядит, чтобы появляться перед покупателями. Других отсылал в медицинский кабинет, если замечал, что у них грязные шея и воротничок.

– Опять жевательная резинка, мисс Сотелл, – зашипел он на Агату. – Выбросьте ее немедленно. Мне надоело повторять вам одно и то же каждый день.

– Извините, пожалуйста, мистер О'Мелни, – Агата испугалась и проглотила резинку. – Вот и все. Ее больше нет, сэр.

Кое-кто из женщин, не сдержавшись, тихонько хихикнул.

– Идите в воспитательный отдел, мисс Сотелл, – устало зевая, приказал управляющий. – Ваше платье совсем не годится для работы, а волосы в беспорядке.

– Мистер О'Мелни, меня задержат там на двадцать минут и вычтут шестьдесят центов, – запротестовала девушка.

Но управляющий уже смотрел мимо нее. Милдред похлопала Эгги по плечу, предостерегая от дальнейших возражений.

– А вы подойдите ко мне, – сказал он Дженни, когда все продавщицы разошлись по своим отделам. – Я лично покажу вам ваше рабочее место.

Девушка с интересом поглядывала по сторонам, стараясь не отставать от управляющего. Они шли по роскошному первому этажу громадного магазина мимо изящных колонн, широкой мраморной лестницы с великолепной балюстрадой. Чего только не было на прилавках – мужские рубашки и воротнички, белье, чулки и носки, прекрасные кожаные сумочки и ремни, портмоне и кошельки, материя всех цветов радуги на любой вкус, дорогие пушистые ковры. Дженни и О'Мелни шли по центральному проходу к парадному входу в магазин. Продавщицы провожали их любопытными взглядами.

– Вы будете работать в галантерее, мисс Ланган, у стеклянной витрины магазина. Проходящие мимо люди, разглядывающие выставленные в витринах товары, увидят медные люстры, широкую лестницу, прекрасный зал магазина. Они также увидят вас, мисс Ланган. Еще одна очаровательная реклама. Мистер Штраус предложил определить вас в этот отдел, потому что вы смелая, энергичная и необычайно красивая женщина. Будьте рассудительны, обходительны и честны. Здесь можно добиться успеха трудолюбием и преданностью. Помните, вас не должны видеть сидящей. Во время работы нельзя разговаривать с другими продавщицами. Здесь работает Милдред Морган. Она поможет вам.

– Спасибо, мистер О'Мелни. Управляющий молча отвернулся от нее, словно не слышал ее слов.

– В галантерее мы продаем пуговицы, крючки, нитки, иголки, кружева, ленты, воротники, шарфы и шали, – объяснила Милдред. Товары лежат здесь. – Она махнула рукой в сторону шкафчиков с ящиками и полками, показала на коробки, поставленные одна на другую.

– Трудно дотянуться до товаров, особенно тех, что наверху, – заметила Дженни.

– Шкафы отгораживают наш отдел от соседних, где продают перчатки. Клиентам так удобнее – не разбегаются глаза. Сегодня смотри, как я работаю. Обращай внимание, откуда я достаю товар, и быстро запомнишь, что где лежит. Спрашивай обо всем, что тебе неясно, и… будь осторожнее вон с тем человеком. – Милдред взглядом показала на фигуру в клетчатом пиджаке и котелке. – Он детектив нашего магазина. Здесь много тайных агентов. Они все время следят за нами и проверяют нас. – Женщина вздохнула.

* * *

– Девушка, у меня неприятности. Я иду на завтрак и вдруг замечаю, что оторвался крючок на платье, на самом видном месте. Вы можете мне чем-нибудь помочь? – На Дженни смотрела через отделанный перламутром лорнет полная седая женщина в шляпе с широкими полями и цветочной клумбой на тулье, в диковинном, алом, словно маки, платье.

– Красный с оранжевым оттенком, – Дженни вежливо улыбнулась. – Прошу вас, мадам, присаживайтесь. Посмотрим, что можно сделать.

У Милдред двадцатиминутный перерыв на завтрак, и Дженни осталась после трехчасового обучения один на один с клиенткой.

Эта женщина была ее первой покупательницей, и девушка хотела произвести на нее хорошее впечатление. Она помнила, что катушки ниток лежали в высоком узком шкафу. Поиски она начала с нижнего ящика, методично, но быстро, все больше волнуясь, она выдвигала и задвигала ящик за ящиком. Дженни надеялась, что нитки лежат строго по цвету, но к ужасу обнаружила беспорядочную груду разноцветных катушек.

– Мне кажется, эти нитки подойдут, – сказала она, подавая женщине катушку.

Покупательница посмотрела на катушку через лорнет, потом приложила к платью.

– Да, они подходят. – Клиентка устала ждать и была немного раздражена. – Надеюсь, что вы не будете искать крючок так же долго. Я уже опаздываю, мисс.

Еще две женщины ждали, когда их обслужат. Одна нетерпеливо барабанила пальцем по сумочке. Вторая сердито смотрела на Дженни. На этот раз усилия девушки увенчались успехом намного быстрее. Она быстро нашла крючок и петельку нужного размера.

– Мне не нужна петелька, я потеряла крючок, – сказала женщина. – Сколько стоит?

– Мадам, они продаются по три цента за пару.

– Ну, хорошо. Я же не могу заплатить вам полтора цента? Возьмите с меня один цент за крючок. – Покупательница уставилась на Дженни сквозь лорнет слегка косящими карими глазами.

– Да, мадам, – ответила девушка, чтобы успокоить покупательницу, хотя не знала, правильно ли она поступает.

– Отлично. Сколько стоит кусок нитки? – Дженни с трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться вслух.

– Извините, мадам, но нитки продаются только катушками, – она решила, что уже достаточно потакала капризам требовательной покупательницы. – Нитки – семь центов и один цент за крючок. Всего восемь центов. Выписать чек, мадам?

– Да, но сначала пришейте, пожалуйста, крючок, – женщина улыбнулась, показав лошадиные зубы.

– Простите, мадам, но меня ждут другие клиенты. Надеюсь, вы позволите мне обслужить их, а потом закончить ваш заказ?

– Только побыстрее, не то я рассержусь. Я постоянная покупательница в магазине Мейси. Здесь все меня знают. А если вы сомневаетесь, что я могу устроить скандал, спросите обо мне у продавцов, да будет вам известно, я – миссис Элистэр Вандерплогг.

– Я вернусь через минуту, миссис Вандерплогг, – Дженни радушно улыбнулась и повернулась к женщине, которая выбрала себе шарф. Она быстро обслужила покупательницу. Женщина, нетерпеливо барабанившая по своей сумочке, собиралась уходить без покупки. К счастью, вернулась Милдред, и Дженни с облегчением передала ей покупательницу, а сама вернулась к кипящей от негодования миссис Вандерплогг.

– У вас проворные пальчики. Вы хорошая швея, – сказала она, вставая и поправляя шляпку, когда Дженни пришила крючок. – Я довольна вами. Пойду скажу об этом дежурному администратору. Но я еще зайду повидать вас.

– С нетерпением жду вашего следующего визита в наш отдел и с удовольствием снова обслужу вас, миссис Вандерплогг, – ответила Дженни и облегченно вздохнула, когда крупная, полная женщина величаво, словно океанский лайнер, поплыла по залу в поисках администратора, человека с белой гвоздикой в петлице.

– Дженни, да ты заставила улыбнуться скупердяйку Вандерплогг! – одобрительно сказала Милдред. Остальные продавщицы устремились к ним, чтобы поздравить девушку с удачей, – думаю, ты станешь, да нет, ты уже стала хорошей продавщицей.

– Милдред, не можешь ли ты заняться покупателями, пока я разложу товар? Если все рассортировать по цвету и размеру – комплекты пуговиц, пришитых на карточки и все остальное, – мы сможем работать быстрее, обслуживать больше клиентов и больше продать.

Два часа спустя, когда Дженни стояла на коленях среди груды коробок с нитками и раскладывала катушки по цвету, раздался притворный кашель. Она оглянулась, на нее смотрели смеющиеся глаза Джеси Карвало. Инстинктивно девушка поправила и без того аккуратную прическу и улыбнулась.

– Что вам угодно, сэр?

– Мне ничего не нужно, мисс. Но моя сестра ищет ленту, которая будет гармонировать с ее новым весенним костюмом. Я правильно объяснил, Бейбет? – стоящая рядом с ним девушка кивнула, рассеянно оглядывая магазин. Она была очень красива. Крупные черты лица, огромные черные глаза и черные, как вороново крыло, волосы оттеняли прекрасно сшитый желтый шерстяной костюм и темно-красные рубины, сверкающие в ее ушах и на длинных пальцах нежных рук.

– Да, да. С красной лентой костюм будет очень мил, – у нее был глубокий, спокойный голос, плавный, медлительный, с ленцой. Она ласкала пальцами шелковый шарф, лежавший на ближайшей полке. Вдруг ее взгляд упал на тканую шерстяную шаль, небрежно брошенную на спинку стула. – Какая прелесть! Я хочу ее.

– Она ваша, – Дженни улыбнулась.

– Сколько стоит? – спросила Бейбет, открывая кошелек.

– Нисколько. Я дарю ее вам в знак благодарности вашему брату за то, что помог мне устроиться на работу. Это моя шаль. Я соткала ее своими руками.

– Вы сами сделали ее? Я поражена. – Бейбет ощупывала ткань и заинтересованно смотрела на Дженни. – Моему брату и мне, – она улыбнулась Джеси, – будет приятно, если вы пообедаете с нами после работа. Во сколько вы заканчиваете?

– Магазин закрывается в семь. Джеси кивнул Дженни.

– Мы зайдем за вами, мисс Ланган.

– Нет. Я хочу сказать спасибо, я не могу. Мне нужно быстрее идти к детям, я весь день на работе, и они скучают без меня. Благодарю вас, мисс Карвало.

– Тогда завтра? – настойчиво спросила Бейбет. – О, Джеси, посмотри, вот и О'Мелни собственной персоной. Идем. У меня к нему дело. Дженни, мы будем ждать вас у магазина в карете через пятнадцать минут, ровно в семь. Вдруг вы решите присоединиться к нам хотя бы ненадолго.

– У тебя сегодня удачный день, Дженни, – устало улыбнулась Милдред. Вокруг ее глаз пролегли темные круги. – Обслужи, пожалуйста, того мужчину. Надеюсь, что это последний покупатель.

Дженни подошла к человеку, одетому в отлично сшитый черный костюм, в сдвинутом на Затылок цилиндре. Клиент нетерпеливо постукивал по полу элегантной тростью.

– Что вам показать, сэр, пока магазин не закрылся? – спросила его Дженни.

– Понимаете, я ищу подарок для маленькой девочки. Не слишком дорогой. И для молодой женщины с прекрасными золотистыми волосами и ясными синими глазами. Может быть, кружевной воротник для малышки и… – мужчина повернулся к Дженни.

– Ты! – от страха у нее подкосились ноги.

– Дженни Ланган! Вот те на! Я проделал длинный путь до Нью-Йорка, чтобы найти тебя… и свою дочь. Не успел я приехать сегодня, как ты оказалась рядом… так быстро.

Чарльз Торндайк хотел погладить ее по щеке, но Дженни оттолкнула его руку.

– Я понимаю твои чувства и хочу загладить свою вину. Я вел себя отвратительно. Наверное, на меня подействовала ужасно холодная зима в Стокгольме и долгие, отчаянно скучные, лишенные солнца дни. Они толкнули меня на безрассудные поступки, Дженни. Я вел себя как последний негодяй. Ты позволишь мне загладить мою вину перед тобой? Я приехал, чтобы позаботиться о своем ребенке… и жениться на тебе. Ребенку нужен отец, тебе – муж. Пожалуйста, Дженни, не прогоняй меня. Дай мне возможность все исправить. Позволь мне встретиться с малышкой, хотя бы один раз и потом… Я поступлю так, как ты скажешь. Пожалуйста, Дженни?

Со слезами раскаяния на глазах Чарльз казался подавленным и огорченным. Таким она увидела его впервые в Стокгольме, и они подружились.

– Послушай, Дженни, я чувствую себя ответственным за нее. У каждого человека есть право увидеть собственного ребенка.

– Право? Ответственность? Как ты смеешь произносить эти слова? Где ты был, когда мы страшно нуждались? Боже мой, Чарльз, ты даже не дал ей свою фамилию. Ты не имеешь никакого права появляться здесь и заявлять, что ты мой любящий муж и, кроме того…

– Ты не отрицаешь, что я отец Ингри, Джен? Она бросила на него быстрый взгляд.

– Нет. – Но видя его молящие глаза, огорченное молодое лицо, Дженни едва не поддалась искушению поверить ему и разрешить встретиться с малышкой. Внезапно нахлынули воспоминания о его холодных, влажных руках, касающихся ее неподвижного, застывшего тела, о чувстве омерзения, когда его мокрый рот прижался к ее крепко сжатым губам, стыде и позоре, которые он навлек на нее. И она отрицательно покачала головой.

– И о моей бедной сестре ты тоже позаботишься, Чарльз? Так же, как и тогда, в Стокгольме?

Выражение его лица мгновенно изменилось. Оно стало раздраженным, почти озлобленным.

– Твоя сестра знала, что я люблю тебя. Я не скрывал от нее своих чувств. И все равно она бросилась в мои объятия. Что оставалось делать бедному мальчику? Все, что случилось, произошло по ее вине. В любом случае, она мне не нужна. Мне необходимы ты и мой ребенок.

– Ни Ингри, ни я не нуждаемся ни в чьей заботе. До свидания, Чарльз. Прошу тебя, не беспокой меня больше.

– Дженни, я предупреждаю тебя… – начал Торндайк, но замолк. Тонкие губы сжались в узкую презрительную полоску. Он повернулся и оскорбленно удалился.

* * *

В пять минут восьмого уставшая и расстроенная Дженни вышла из магазина. На тротуаре стоял Торндайк. Вглядываясь в лица продавщиц, он искал ее. Зная его упрямый нрав, девушка поняла, что он пойдет за ней до самого дома. Когда их глазах встретились, она решительно направилась к ожидавшей ее карете.

– Мисс Карвало, оказалось, что я могу принять ваше любезное приглашение.

Дженни улыбнулась и мельком взглянула через плечо. Она готова была на все, лишь бы расстроить планы Торндайка и обезопасить Ингри. Когда она увидела, что Чарльз нанимает экипаж, решила, что не покажет ему дорогу к особняку Карвало, и заставит погоняться за ней.

– Мистер Карвало…

– Джеси. Зовите меня Джеси, – настоятельно попросил он.

– Джеси и Бейбет, – Дженни вздохнула. – Мне бы очень хотелось прокатиться по парку после утомительного рабочего дня. Если вас не затруднит, не могли бы вы показать мне Нью-Йорк. У меня не было возможности осмотреть город.

Брат и сестра с удовольствием согласились с предложением девушки. Когда они отъехали от тротуара, Дженни взглянула в заднее окно. За ними двигался экипаж Торндайка. Она не обратила внимания на кеб, который влился в поток экипажей и катил позади Чарлза. В кэбе, довольный собой, восседал Гьерд Зорн.

ГЛАВА 15

Дженни вышла из оплаченного Джеси Карвалом экипажа. Габриель ждал ее у подъезда, нервно меряя шагами тротуар.

– Где ты пропадала весь вечер? Я беспокоился.

– Не смей задавать мне подобные вопросы, Габриель Агнелли, особенно в таком тоне. Я не твоя… собственность, – раздраженно сказала она, проходя мимо. Агнелли грубо схватил ее за руку и резко повернул к себе.

– Габриель, у меня нет настроения выслушивать всякую чепуху. День был длинный… очень трудный.

– Зато у меня есть настроение поговорить с тобой, cara.

Он хотел добавить: «Я хочу иметь право спрашивать тебя обо всем», но сдержался, внимательно всматриваясь в ее лицо, освещенное тусклым светом далекого фонаря. У Дженни был утомленный вид. Казалось, что она сейчас разрыдается или потеряет над собой контроль. Габриель был потрясен до глубины души.

– Извини, Дженни. Что-нибудь случилось, cara?

Дженни вошла в подъезд и прислонилась к двери своей квартиры на первом стаже.

– Ничего не случилось. Просто закончился первый рабочий день. Я провела на ногах почти двенадцать часов. Нам запрещается сидеть во время работы. Я еще к этому не привыкла. Несколько недель я бездельничала, как знатная дама, греясь на солнышке на палубе океанского парохода. Потом любовалась видами Нью-Йорка, пока няня ухаживала за детьми…

Она старалась спрятать за ироническим тоном и натянутой улыбкой свою тревогу. Перед Габриелем стояла новая, незнакомая Дженни. Напряженная, неспокойная, ранимая, словно она исчерпала все запасы стойкости и терпения. Он не собирался настаивать или чего-то требовать от нее, хотя весь день умирал от желания увидеть ее милое лицо, обнять мягкое, гибкое тело. Ему хотелось сказать, что он желает разделить с ней все ее тревоги и заботы.

– К утру выспишься и почувствуешь себя лучше. Пришла весна, Дженни. Каждый день раскрываются сотни… тысячи новых зеленых листочков, расцветают цветы. Ты отдохнешь и завтра засияешь, как маргаритка, умытая утренней росой.

Черные глаза нежно смотрели на нее. Его губы мягко, немного умоляюще, коснулись ее рта.

– Пока я ожидал твоего возвращения домой, Дженни Ланган, я приготовил для тебя подарок.

Габриель положил ей на ладонь простое, невесомое, гладкое деревянное кольцо.

– Я сделал его из американской липы. Она легко гнется. Чаще всего из нее делают шкатулки, – он надел ей колечко на правую руку. – У меня есть еще один подарок для тебя, побольше. Я… подарю его тебе потом.

– Спасибо, Габриель…

Ему показалось, что она сказала не все. Он кивнул, постоял в нерешительности и стал подниматься по лестнице.

– Всего доброго, Дженни. Ложись спать. Спокойной ночи, любимая.

– Габриель… – позвала она. Он остановился. – Мм… Я надену твое кольцо завтра на работу, – сообщила Дженни.

Не оглядываясь, он махнул ей рукой. Если он оглянется и посмотрит на нее, то не сможет уйти. Он не увидит ее целых двадцать четыре часа, до следующего вечера.

– Габриель! – настойчиво позвала она.

Он опустился на одну ступеньку и взглянул на нее. Она светилась даже в полумраке коридора. Дженни тряхнула гривой золотых волос.

– Что, cara?

Ему необходимо узнать – иначе он не успокоится, – где и с кем она провела вечер. Но Габриель постарался скрыть от девушки свой интерес и не докучать ей вопросами.

– Как прошел твой день? – тихо спросила она.

– Все о'кей. Спасибо, Дженни, – терпеливо ответил он. – Мы с Рокко прошли двадцать миль по железнодорожному пути. Славная работа на свежем воздухе, даже если оплата, низкая. Дженни?

– Спокойной ночи, Габриель, – быстро сказала она.

Он встал, помедлил, поднялся еще на один лестничный марш, остановился и прислушался. Ничего не услышав, Габриель разочарованно вздохнул и медленно поплелся дальше. Он не остановился у своей двери, а поднялся на крышу, шагая через две ступеньки. Он знал, она будет сниться ему всю ночь, если, конечно, он сможет уснуть.

Освещенный яркой, как фонарь, луной, перед ним расстилался недремлющий город. Сидя на крыше, Габриель слышал его низкий незатихающий гул. К югу Манхэттен сиял мириадами мерцающих, словно алмазная россыпь, огней. На востоке на фоне неба вырисовывался красиво изогнутый силуэт Бруклинского моста. В северной стороне расстилалось огромное, темное пространство. Через несколько лет там вырастут новые высокие дома, загорятся окна, засияют радостью лица тысяч нью-йоркцев, которые будут в них жить. Медленно, год за годом станет подниматься и расти в западной части города удивительный, невиданный в Новом Свете собор. Его шпили взлетят высоко в небо. Его клирос и алтарь в окружении небольших капелл для разных наций подчеркнут многоликость города, рожденного мечтой и напряженным трудом.

Погляди – пароходы плывут через мои поэмы,

Погляди – иммигранты прибывают и сходят на берег,

Погляди – вон в моих поэмах большие, прочно построенные

Города, здания в них из железа и камня…

Погляди – вон в моих поэмах пастбища и лесные чащобы…

Погляди – вон фермер на ферме…[17]

Габриель прочел всплывшие в памяти строки поэмы Уолта Уитмена. Он всегда вспоминал их, когда задумывался о городе и о своем будущем в бескрайних просторах на западе страны.

– Габриель, чьи это слова? – послышался голос Дженни.

Он оглянулся в восторге, что она пришла. Они бросились в объятия друг другу.

– Так сказал Уолт Уитмен, американский поэт. Он умер несколько недель назад. Возможно, в тот день, когда мы прибыли в Нью-Йорк.

Дженни вздохнула, на ее ресницах блеснули слезинки. Его невозмутимая, прекрасная, самостоятельная скандинавская богиня тихо плакала у него на груди.

– Из твоих глаз падают капельки золота, – Габриель поцеловал заплаканные глаза, – как у твоей богини любви. Что произошло, Дженни? Скажи мне.

Но она молча пожала плечами.

– Ну, хорошо… – Он прислонился к ограждению крыши и прижал девушку к себе, – расскажи мне о… – он жадно прильнул к ее губам. – Где ты была вечером? Или это тайна, а?

– Никакой тайны нет. Мистер Карвало и его сестра пригласили меня пообедать. Знаешь, Габриель, они такие славные, добрые. Я знаю, они тебе понравятся. После обеда мы играли в настольные игры. Очень интересные. Надо первым набрать как можно больше очков. Приходится шевелить мозгами. Они учат обращаться с деньгами, развивают и другие способности человека. У них есть игра «Быки и медведи на Уолт-стрит». На одной картинке «Бык»[18] и «Медведь»[19] стригут овцу. Бейбет сказала, что это обычные люди. Знаешь, Габриель, мне никогда не приходилось бывать в таком элегантном и в то же время скромном доме. Сколько там бесценных, бесподобных вещей! Каждая на своем месте.

– Рассказывай дальше.

Габриеля умиляло, как по-детски непосредственно Дженни восхищалась увиденным в доме Карвало.

– Бейбет – первый ребенок в семье. Ее мать старше дочери всего на пятнадцать лет. Кстати, Бейбет изучила основы архитектуры, прежде чем начали строить их особняк. Карвало придерживаются, как они сами говорят, принципа соразмерности. Нигде нет излишних украшений, ничто не нарушает строгого расположения комнат. Все это напоминает простой шведский стиль – никакого хаоса, четкая, приятная для глаз форма.

– Твои формы самые приятные для глаз из всех, что я когда-либо встречал, cara, – нежно прошептал Габриель. Его руки переместились с талии на мягкие ее округлые ягодицы. Дженни бросила на него быстрый взгляд и попыталась отодвинуться.

«Он не заставит меня снова потерять голову, – сказала она себе, – своими ласками и нежным поглаживанием». Но он умеет возбудить ее чувства. Она даже не осознает, что происходит, пока не начинает желать большего и согласна на все, что он – да и она тоже – хочет больше всего.

– Бейбет считает, что вещи должны быть практичными, не требовать постоянного ухода, например, кованые железные подставки для дров в камине, а не медные, которые надо изо дня в лень натирать до блеска. И все остальное в том же духе.

– Совершенно согласен с ней, cara, – Габриель притворялся заинтересованным. На самом деле он внимательно наблюдал за Дженни. Воспоминания о вечере у Карвало захватили ее, и он воспользовался удобным случаем, чтобы обнять девушку еще крепче, и ее близость вызывала страстное и острое желание.

– Простота и практичность – хорошие качества, cara. Но я предпочитаю итальянский стиль, особенно, в бальных и парадных залах. Мне нравятся стены, покрытые лепными орнаментами – венками, гирляндами и цветами; живописные панно с изображениями фантастических и прекрасных садов. Представь себе, cara, бал-маскарад в романтической обстановке, когда сверкающие хрустальные люстры освещают таинственным светом танцующие пары. Когда-нибудь мы с тобой сходим на маскарад.

– Не думаю, чтобы в Айове устраивали маскарады. Кстати, о лепных орнаментах, уберите руки, мистер Ангел. Стены дальней залы у Карвало украшены зеркалами и расписаны птицами, бабочками, гирляндами цветов. Бейбет играла на рояле и…

– И ты танцевала с ее братом? – внезапное сильное чувство ревности охватило Габриеля и он отодвинулся от Дженни.

– Нет. Я не умею танцевать вальс. Но он показал мне несколько «па».

– Вот как… Почему ты не попросила меня? Я бы научил тебя танцевать вальс, – он крепко схватил Дженни за руку, черные глаза задумчиво смотрели на нее. Габриель обнял девушку за талию и, громко отсчитывая такт, начал вальсировать.

– Посмотри, у нас хорошо получается. – Дженни мило улыбнулась. Она тихонько напевала, и они кружились в вихре вальса и счастливо смеялись. Рассерженно ворковали разбуженные шумом голуби. Габриель хотел сказать, что у них «всегда и все хорошо получается», но не осмелился. Они внезапно остановились и застыли в испуге на самом краю неогороженной части крыши. Смех и пение резко оборвались.

– Боже мой, Габриель, я не должна пускать сюда Ингри одну! – от страха Дженни бросило в дрожь. – Я и не замечала, как здесь опасно.

– Город опасен для детей, Дженни. Опасности подстерегают их не только на крышах, но и на улицах. Вчера я видел, как маленький мальчик попал под повозку. Такое часто случается. Этот мир оказывается коварным местом. Однажды я нашел парнишку лет двенадцати, который утонул в заполненном водой старом карьере. Жизнь жестока к малышам, матери которых вынуждены работать по двенадцать, а то и шестнадцать часов в день, чтобы прокормить их.

– Скоро я увезу детей в Айову. Конечно, на ферме их тоже подстерегают опасности, но там они будут у меня на глазах день и ночь.

– Эй, Дженни, не хочешь ли ты быть рядом со мной день и ночь? – Габриель негромко рассмеялся.

– Как близко, милый? – Дженни тоже рассмеялась и направилась к лестнице. – Ты же знаешь, что я согласна, но ты ведь не фермер. Если бы ты был… Кто знает, возможно, мы были бы вместе. Сейчас я чувствую себя лучше. Спасибо тебе, Габриель. Ты поднял мне настроение. Все мои проблемы кажутся мне сейчас незначительными.

– Какие проблемы? Что произошло, Дженни?

– Теперь уже все в порядке. Думаю, что сама смогу все уладить, Габриель.

Он приблизился к ней – в душе зародилась надежда – и осторожно поцеловал.

– Дженни, у меня сердце сейчас выскочит из груди, – сказал он хриплым голосом. – Что еще тебе надо от меня?

– Можешь ты дать мне книгу Уолта Уитмена?

* * *

Дженни ушла. Габриель выкурил сигару и собрался идти спать, – если, конечно, ему удастся уснуть этой ночью. Он решил спуститься по пожарной лестнице и влезть в комнату через окно. Не хотелось идти через кухню, чтобы не разбудить девочек. Он уже был у окна квартиры Софии, когда в ночной тишине раздался цокот копыт. На углу остановился экипаж. Послышались медленные, осторожные шаги. Человек подошел к дому слишком близко, и Габриель не смог увидеть его лица. Он замирал у двери каждого подъезда, и, наконец, остановился прямо под Габриелем. Агнелли увидел, как из окна первого этажа выпрыгнули котята Медеи и стремительно понеслись по улице. Раздался сдержанный стук. Внизу появилось золотое свечение.

Дженни! Она стояла на тротуаре, закутавшись в шаль… босиком… и с другим мужчиной. Они разговаривали. До Габриеля доносился звук их голосов, но он не мог разобрать слов. Они вместе вошли в подъезд. Агнелли оцепенел от потрясения. И ревность, таившаяся в его груди, болью сжала сердце. Лицо его побагровело от ярости.

– Из моих объятий прямо в его! – прохрипел он. – Я отправлю этого Карвало в ад, а она сама найдет туда дорогу.

ГЛАВА 16

– Габриель, что случилось? За весь лень ты не проронил ни слова, – спросил Рокко.

До конца рабочего дня оставался всего час. Он и Габриель отшагали сегодня по железнодорожным путям, затягивая болты, много длинных утомительных миль. Габриель разогнулся и вытер лоб рукой. На лице осталась широкая, как лента, черная полоса.

– Жарко.

Такой ответ не устраивал мальчика.

– Раньше ты не замечал этого, Гейб.

– Устал. Спал плохо. Подай-ка мне, малыш, масленку и ключ.

– Раньше тебя не беспокоило, что ты мало спал. Возьми ключ.

– Спасибо.

– Что-то злит тебя, Гейб?

– К тебе это не имеет никакого отношения, братишка.

Габриель ничего не объяснил, но дал понять, что это не его дело. И Рок решил оставить все как есть. Агнелли едва сдерживал свою ревность и гнев с тех пор, как увидел два дня назад, что Дженни пригласила Карвало в свою квартиру. Мужчины молча работали, лишь стук инструментов нарушал установившуюся тишину. Габриель снова погрузился в мрачные размышления.

Немного позже, когда на переезде они, стоя на коленях, пытались затянуть ржавый болт, послышался свисток локомотива, и рельсы задрожали. Быстро, с приобретенной уже сноровкой, они собрали инструмент и готовы были отойти на безопасное расстояние, когда снова раздался свисток, потом еще один совсем близко.

– Этот машинист любит трубить в рог, – засмеялся мальчик. – Наверное, идет из Олбани.

Он отошел в сторону, чтобы пропустить грохочущий состав, по другую сторону пути Габриель – с ключом в руке – нетерпеливо ожидал, когда пройдет поезд. Рокко с озадаченным видом изучал лицо кузена, пытаясь понять, почему всегда веселый и спокойный человек вдруг стал таким раздраженным и злым. Вдруг глаза Габриеля расширились от страха. Он что-то крикнул, но его слова заглушили свист и грохот подходящего поезда.

– Что? – крикнул Рокко, приложив руку к уху. – Я… не слышу… тебя…

Он ужаснулся, увидев, как Габриель отбросил свой любимый ключ и бросился наперерез мчащемуся локомотиву. Раздался резкий свист, и Рокко застыл от ужаса. Едва не попав под колеса, Габриель с криком устремился к мальчику. Его лицо искривила гримаса боли и отчаяния. Он с силой дернул его за рубашку, обхватил руками и прижал к себе. Так они и стояли, крепко обнявшись, обдуваемые мощными вихрями, оглушенные стуком колес и свистом локомотивов, перепуганные до смерти, между двумя проносящимися мимо них в разных направлениях грохочущими поездами. Составы мелькнули и исчезли вдали, возмущенный воздух успокоился, но Габриель и Рокко все стояли на том же месте, не в силах разжать руки. Затем они одновременно перемахнули через рельсы, скатились с насыпи и упали в траву среди первых весенних цветов, ловя ртом воздух. К ним бежали несколько мужчин, работавших неподалеку.

– На волосок от гибели, Рок. – Габриель встал, протянул руку мальчику, помогая ему подняться.

– Да, Гейб. Я стоял на другом пути и не слышал свистка второго локомотива.

– Трудно понять, что их два, когда поезда идут в одно время, – Агнелли стряхнул золу с плеча Рокко.

– Эй, вы, бездельники! – раздался грубый, хриплый голос. – Я высчитаю из вашего заработка штраф за этот час. Это вам не лагерь бродяг, а Центральная железная дорога.

Габриель медленно повернулся, с недоверием глядя на десятника. На его лице застыла маска дикой ярости. Копившиеся днями боль, злость и раздражение выплеснулись наружу. Ослепленный гневом, он обрушился на десятника.

– Моя жизнь и жизнь этого мальчика намного дороже ваших поганых тридцати пяти центов в час, – кулаки Габриеля то сжимались, то разжимались. – Передай это своей Центральной дороге, идиот. Подавись своими тридцатью пятью центами. Мы увольняемся.

Десятник неуклюже двинулся к Габриелю. Это был здоровый, грубый мужчина с хитрыми маленькими глазками под красными опухшими веками. Его лицо огрубело от многолетней работы на путях под открытым небом. Изуродованное ухо говорило о буйном нраве.

– Как ты назвал меня? Ты… как? Ты… увольняешься? Убирайся отсюда, дурак. Я уж постараюсь, чтобы ты не увидел своей зарплаты за всю неделю, – Габриель повернулся к нему спиной, словно собрался уходить. Затем резко повернулся и нанес удар от плеча прямо в подбородок десятнику. Тот упал и покатился по земле. Агнелли, не глядя на распростертого в грязи босса, пошел к городу. За ним потянулись с полдюжины обходчиков.

– Вернитесь! Сейчас же вернитесь, не то я сам закончу работу! – закричал десятник. От злобы и гнева у него на шее вздулись жилы.

– Приступайте к работе, босс, – смеясь, крикнул Рокко, – или вам придется остаться здесь до утра.

– Я напущу полицию на вас, иностранные агитаторы! Ты мне еще попадешься, Агнелли, я рассчитаюсь с вами обоими, не будь я Хорас Дейк! – орал он, но Габриель уже был далеко и не слыхал его угроз.

Дейк привык иметь дело со сговорчивыми, часто отчаявшимися людьми, которые как за единственную надежду, цеплялись за эту работу. Он был жестоким, злобным человеком, для которого насилие составляло часть жизни. После сокрушительного удара Габриеля он долго не мог прийти в себя. С трудом встав на колени, он потряс головой, чтобы прояснились мысли, и выплюнул зуб. С помощью одного из нанятых в этот день рабочих, он тяжело поднялся.

– Ты проследи за Агнелли, узнай, где он живет. Я оплачу тебе это время как рабочее. Несколько парней и я подстережем его как-нибудь вечером и расквасим эту красивую мордашку… выбьем пару зубов, – с отвращением он выплюнул еще один зуб.

– Босс, я знаю, где он живет. Я уже проследил за ним, – Гьерд Зорн злобно оскалился. – У меня на это свои причины. Наши цели совпадают – отомстить Габриелю Агнелли и некой блондинке, его подруге. Я встретил одного англичанина… мы, вернее, мой кеб наехал на его экипаж однажды вечером в парке, когда мы оба следили за подругой Агнелли. Мистер Торндайк интересуется Дженни Ланган. Я уже работаю на него. Я показал ему, где она живет. Они с Агнелли живут на одной улице. Ну, не странное ли стечение обстоятельств, мистер Лейк?

* * *

В субботний день в конце апреля стояла необычайно теплая погода. После работы Дженни поднялась к Софии поболтать о магазине и новых подругах. В кухню вошел Габриель, разгоряченный, потный, с пылающим лицом. Он избегал Дженни со времени последнего свидания на крыше. Габриель взглянул на нее, и в его душе снова проснулась ревность, когда он представил ее в объятиях другого. И опять его охватило негодование, родилось сомнение. Глядя на румяное, суровое лицо Габриеля, Дженни и не догадывалась, какая буря бушует в его груди. Она засуетилась вокруг него. Продолжая разговаривать с женщинами, она встала, налила кружку пенящегося пива из стоявшего в углу почти пустого бочонка, подала Габриелю, взяла его за руку и усадила рядом с собой. Как только Рокко появился в дверях комнаты, Дженни сунула ему в руку четверть доллара. Мальчика не надо было ни о чем просить, он знал, что нужно делать. Широкая улыбка озарила его лицо, он схватил бочонок и побежал в бар на углу.

Дженни была оживлена, но немного напряжена. Однако в ней не чувствовалось усталости и подавленности, как той ночью. «Как она красива», – подумал Габриель. Он смотрел на девушку злыми глазами. Ее вид, звуки ее голоса, без которых он чертовски скучал, взволновали его. Он и сомневался в ней, и верил ей одновременно. Он уговаривал себя, что, возможно, ошибался, Дженни не изменяла ему, и что, скорее всего, есть очень простое объяснение ее поступку. Да, но он видел собственными глазами, как ночью она повела Карвало в свою квартиру. Как это можно объяснить? Габриеля снова охватили подозрения.

– Извини, что прерываю тебя, Дженни. О чем ты рассказываешь? – спросил он.

– Уволили Милдред Морган без всякой причины. Уволили бедную вдову, у которой на руках трое детей. После пяти лет безупречной работы! – сказала девушка, удивляясь и негодуя. – Хотелось бы знать, за что? – требовательно спросила она и стукнула кулаком по столу. Все присутствующие – Саверио, София, Медея, девочки, Фред Фостер и Джоко Флинн – согласно кивнули головами. – Представляете, ей даже не выплатили полагавшуюся прибавку к зарплате! Она научила меня работать, рассказала, как хранить товар, а они ее выгнали. – Послышались тяжкие вздохи, восклицания, и возмущение. Габриель решительно прервал стенания родственников и друзей.

– Итак, Дженни Ланган, теперь ты видишь, как жестоко обошлись с хорошим работником. Теперь ты знаешь, что и в Америке существует несправедливость.

– Ах, Габриель! Ты хочешь сказать, что я наивна? – воскликнула девушка. – Послушай, самоуверенный нахал, я расскажу обо всем Джеси. Он славный, добрый человек и попытается что-нибудь сделать для Милдред.

– Джеси? – Габриель рассвирепел.

– Джеси Карвало. Человек, который нашел мне эту работу. Я получаю шесть долларов в неделю и могу заплатить за квартиру и прокормить детей. Каждый день он приходит в магазин узнать, как я справляюсь с работой. В понедельник я расскажу ему о Милдред и…

– В понедельник я могу привести к магазину людей, которые будут протестовать против ее увольнения. Чтобы поддержать славного, доброго Джеси. Надеюсь, ты меня понимаешь?

– В понедельник? Ты что, не пойдешь на работу? – спросила Велентайн. Она сидела рядом с Джоко, который обучал ее арифметике и биологии в надежде сделать из нее врача, так как ее брат не воспользовался благоприятной возможностью. Пятнадцатилетняя девочка влюбилась в своего учителя, который был старше ее в два раза. Единственным в доме, кто не обращал на ее чувства внимания, был сам Джоко.

– Нет… Мне не нужно идти на работу, – ответил кузине Габриель.

– Почему нет? – задала свой любимый вопрос Медея.

– Мы уволились… поэтому я свободен и могу пикетировать магазин в понедельник.

– Нет, нет! Тогда я тоже потеряю работу, и никому от этого не станет лучше. Как ты говорил, Габриель, я отдала отчаявшейся Милдред часть денег, что должна тебе. Сколько смогла. И еще отдам из следующей получки.

– Разделяй и властвуй. Этого твердого принципа придерживаются все хозяева – и железной дороги, и шахты, и магазина, – Габриель удрученно покачал головой. – Вы, работающие леди, должны устроить забастовку в защиту Милдред Морган.

– Гейб! Не начинай снова вести разговоры, из-за которых ты попал в беду в Италии, – строго сказал Саверио.

– Вся эта политика – вина твоего брата, Саверио, – София погрозила пальцем мужу, потом сложила руки на полной груди и огорченно закатила глаза. – Дженни, брат Саверио Никола, отец Габриеля, влюбился в Альбу Занги, дочь профессора. Она очень красива и богата. У нее много прекрасной одежды, – она на мгновение задумалась, вспоминая модные наряды невестки. – Габриель похож на свою мать, но легко возбудим, как и его отец. Знаешь, что происходит с человеком, когда он очень вспыльчив и много читает?

Несчастье. Боже мой, Габриель, – София печально вздохнула. – Что теперь будет?

– Гейб, мой мальчик, – вступил в разговор Джоко. – Ты был сегодня в квартале профсоюза? Такое впечатление, что толпа возбуждена «подмазанным» уличным оратором, стоящим на ящиках из-под мыла. Смотри, не притащи сюда какого-нибудь из этих радикалов с безумным взором. – От одной только этой мысли румянец сбежал с его щек, и он побледнел как мел. С тех пор, как Джоко поселился у Агнелли, он никогда не уходил из дома днем. Весь день он занимался с Велентайн или сворачивал сигары. Обычно он уходил после полуночи и возвращался на заре.

– Бунтовщики с безумным взглядом ближе тебе, Джоко, – Габриель безжалостно улыбнулся. – Твои фанатичные фении, вероломные убийцы из Ирландии только тем и занимаются, что выслеживают друг друга по всему Нью-Йорку.

– Фанатичные? Кто, черт тебя побери, фанатик? – Джоко вскочил на ноги и попытался ударить Габриеля через стол.

Вошедший с бочонком холодного пива Рокко обхватил сзади вспыльчивого школьного учителя и с трудом усадил на место.

– А ты бы помалкивал. Горшку перед котлом нечем хвалиться, отпусти меня. Я ему сейчас задам, – Джоко не слишком решительно вырывался из рук мальчика.

– Почему нет? – спросила Медея, укачивая Эллиса, проснувшегося от громких криков. Даже котята, гонявшие по полу кухни жука, испуганно выскочили в соседнюю комнату, а Дженни усадила Ингри на колени.

Фред потягивал красное вино и нежно протирал своего Страдивари мягкой тряпочкой. Он взглянул на них спокойными, умными глазами, откашлялся, поднял скрипку и заиграл. При первых же звуках музыки умолкли доносившиеся через вентиляцию невнятный говор и назойливый шум – стук посуды, жужжание швейной машинки, смех и крики. Пока Фред играл, в доме стояла мертвая тишина. Изумительные, глубокие звуки плыли в вечернем воздухе, взлетая все выше и выше к небесам. Скрипка плакала и смеялась, о чем-то пела и говорила на всем понятном языке. В глазах у слушателей стояли слезы. Закончился долгий, утомительный рабочий день, настало время для раздумий, воспоминаний о потерянной любви, о прошлом. Чарующая музыка всколыхнула глубокие, доселе неясные чувства. Люди улыбались сквозь слезы.

– Нет ничего правдивее музыки, – сказал задумчиво Джоко.

– Она успокаивает даже скандалистов, – Дженни неуверенно улыбнулась Габриелю, который казался совершенно спокойным. Ингри сползла с ее колен и стала гоняться за котятами. Дженни встала. – Габриель… приглашаю тебя к себе на ужин.

Он не сразу принял ее приглашение.

– Ты уверена, что хочешь пригласить именно меня, cara? – спросил он сухо и сразу же пожалел о своем ответе. Помимо желания узнать, какую роль в жизни Дженни играет «тот другой мужчина», ему хотелось стереть боль в ее глазах, вызванную его саркастическим ответом. Габриель не мог ни сердиться на нее, ни быть от нее вдалеке. Он подмигнул девушке. – С удовольствием принимаю ваше приглашение, мисс Ланган.

Она кивнула, все еще не понимая, что с ним происходит.

– Приходи через час. Я должна сходить на рынок.

– Почему нет? – ответил Габриель, когда Медея кивнула ему головой.

– Почему нет? – как эхо, повторила старушка. – Я останусь здесь, послушаю музыку, спасибо.

– Спасибо тебе, бабушка. – Габриель сделал большой глоток холодного пива. Он был счастлив, что останется с Дженни наедине.

ГЛАВА 17

Через полчаса, а не через час, как велела Дженни, Габриель направился в ее квартиру. Он не мог ждать больше ни минуты.

– Какой изменчивый человек! Эмоциональный, добрый и такой сильный, решительный, – сказал Джоко, когда затих звук шагов Габриеля. – И она – спокойная, сдержанная, элегантная и нежная. И такая же сильная и решительная. Несомненно, все предопределено на небесах: ее муж умер, его невеста сбежала.

Все, кроме Медеи, скептически смотрели на него.

– Почему нет? – изрекла Медея.

Вошла Марелла с дочуркой на руках. Держась за ее юбку, вслед тащились еще трое из ее шести детей. Ингри радостно бросилась им навстречу. Женщина стала кормить Эллиса.

– Дженни и Габриель? Им предопределено встретиться не только небесами, мой друг, – сказал Фред. – Два таких сильных решительных человека? Не знаю, не знаю… – Он покачал головой.

Велентайн равнодушно взглянула на Фреда и затем мечтательно уставилась на своего кумира Джоко.

– Я буду хорошей женой человеку, за которого выйду замуж. Преданной… прилежной, – она улыбнулась. За ее спиной младшая сестра состроила смешную рожицу. Ее брат Рокко тяжело вздохнул.

– У тебя весенняя лихорадка, Вел? – спросил он насмешливо. – Какая же ты глупая. Ну, кто на тебе женится?

– Твоя сестра совсем неглупая девушка, – галантно заступился за свою единственную ученицу Джоко. – Будь уверен, какому-то парню очень повезет, когда она выйдет за него замуж.

Ее улыбка угасла.

– Какому-то парню? Мне не нужны глупые мальчишки, Джоко. Меня интересует… настоящий мужчина, который всегда будет заботиться обо мне..

Рокко снова застонал и резко поднялся.

– Я лучше пойду. Чао.

– Подожди, Рокко. Боже мой, ты ведь еще не поел, – запричитала его мать.

– Рок, ты тоже ушел с железной дороги? Вместе с Габриелем? – спросил Северио, но мальчик уже был за дверью. Его каблуки громко стучали по ступенькам.

– Он такой хороший мальчик… такой добрый, но у него плохие друзья, – пожаловалась София, – мальчишки, что живут на углу. Я очень беспокоюсь за Рокко.

– Они все хорошие ребята, пока не сойдутся вместе. Потом появляются один или два крутых парня, и все попадают в беду, – добавил Саверио. Добрый, трудолюбивый мужчина с большими печальными глазами и обвислыми усами, он обожал своего единственного сына, который был для него загадкой. Чем старше становился Рокко, тем заметнее было, что он наполовину американец, а наполовину итальянец. – Что будет с этими молодыми людьми, кто еще не стал частью Нового Света и не полностью оторвался от Старого?

– Он твой сын. Саверио, и он преуспеет в любом месте, – важно сказал Джоко. «…Стремительное развитие Соединенных Штатов, а также и характера народа – результат естественного отбора, так как только самые энергичные, самые неугомонные и смелые люди из последних десяти или двенадцати поколений эмигрировали из Европы в эту великую страну и достигли успехов». Так сказал Чарльз Дарвин в своей работе «Происхождение человека».

Рокко сбежал с лестницы, еще не зная, куда пойдет. Он остановился у квартиры Дженни, прислушался к тихим голосам, доносившимся из-за двери, вдохнул восхитительный аромат готовившихся блюд и поднял руку, чтобы постучать, но вдруг передумал. «Пусть Гейб побудет с ней наедине», – сказал он себе, улыбаясь, и вышел из подъезда. На улицах Нью-Йорка царило привычное оживление. Было девять часов вечера. Суббота, день выдачи зарплаты. У него не было ни цента, но была хорошая репутация. Всегда найдется кто-нибудь, кто угостит его пивом.

* * *

– Ты – волшебница, Дженни Ланган. Эту квартиру совсем не узнать. Она стала опрятной и уютной, и очень милой. Как тебе это удалось? И времени у тебя было мало, и денег, – говорил Габриель, входя в комнату, вдыхая аромат свежего хлеба и с удовольствием оглядываясь вокруг.

– Я ничего не украла, а что-то попросила, что-то одолжила и заглянула в свою плетеную корзину, – Дженни улыбнулась, связала волосы красной лентой и поправила фартук. – Некоторые эти вещи из моего приданого. Я люблю удобно устроиться, как птицы весной. Мне хотелось превратить эту квартиру в уютный дом для Медеи и детей. Неважно, сколько мы проживем в нем. Кроме ступки и пестика моей матери, я привезла из Швеции занавески и этот маленький коврик.

На окнах висели льняные и кружевные занавески, не позволявшие любопытным прохожим заглядывать в комнату. На потертом, неровном полу лежал толстый, пушистый шерстяной ковер. По белому полю разбросаны красные и желтые цветы, летящие птицы. На стенах живописно расклеены полосы и квадраты ярких обоев, прикрывавших трещины и пятна, которые Дженни не смогла соскоблить со стен.

– Если бы здесь был мой ткацкий станок, сколько бы красивых вещей я смогла выткать. Чем больше прикроешь стены этой комнаты, тем лучше она будет выглядеть.

– Неужели все это ты сделала своими руками? – Габриель был поражен. Его тети и Фиамма были искусные рукодельницы, но ему не доводилось видеть такой прекрасной работы. – Это все из сундука с приданым?

– Медный чайничек – не мое изделие, Габриель. Я привезла его с собой. И это тоже, – Дженни приподняла край кружевной скатерти, белопенной волной растекавшейся по грубому дощатому столу. – Маленький коврик я обменяла на… ну, лучше сам посмотри в другой комнате. – Она смущенно улыбнулась.

Габриель открыл двери в маленькую спальню. Почти всю комнату занимал громадный, роскошный, толстый матрац, устланный простынями, вышитыми руками Дженни. Но это еще не все. В углу комнаты стояла большая цинковая ванна, наполненная до краев водой, над которой поднимался пар.

– Раздевайся. Я приготовила это для тебя, – она стояла на пороге, глядя на Агнелли.

– Для меня? Что ты имеешь в виду – ванну или… постель? – Он обнял Дженни. – От тебя пахнет очень приятно… сиренью и лавандой… и волосы такие душистые.

– А от тебя брр… ужасно. О, нет! Опять не то слово. – Она вспыхнула. – Я хотела сказать, что запах очень сильный… едкий. Нет, не то… мужской. Вот, Теперь правильно. От тебя пахнет потом, пылью и тяжелой работой… а у губ вкус пива, – добавила она после поцелуя. От его пальцев на щеках Дженни остались пятна сажи.

– Гейб, если хочешь попробовать мой «шведский стол», лезь в ванну. Полежи в горячей воде, отведай из маленького стаканчика «живой воды», чтобы потом лучше почувствовать вкус шведских кушаний.

– Ты – мое любимое шведское кушанье, – усмехнулся Габриель.

Дженни ласково улыбнулась ему и расстегнула верхнюю пуговицу под его воротничком. Он сам снял рубашку. Потом расстегнул брюки, и она стащила их с его бедер. Ее глаза впитывали красоту его сильного тела. Габриель встал в ванну, и Дженни аккуратно вылила на него кувшин воды, стоявший на краю плиты. Она следила взглядом, как ароматные струйки стекают с шеи на широкие плечи, на грудь, на узкие бедра. Ее синие глаза потемнели от желания.

– Эй, ты, кажется, изменила свое решение? – спросил Габриель хриплым шепотом. У него перехватило дыхание. Он был наэлектризован, его возбуждение росло. Габриель быстро согнулся и сел в воду. – Что ты готовишь для меня, cara? – Он задорно улыбался.

– Я передумала. У меня верное сердце, Гейб. Ты показался мне таким… обиженным и сердитым, что я почувствовала…

– Славное сердце для мужчины, которому ты отдашь его, cara. И вообще, с чего ты взяла, что я злюсь? – спросил он язвительно.

На ее милом лице промелькнуло выражение раскаяния. Габриель подумал, что она хочет рассказать ему о свидании с Карвало. Но он ошибался. Дженни словно и не заметила его вопроса.

– Я подумала, что должна успокоить тебя, если у меня получится. Ты ведь не раз утешал меня. И я ужасно скучала без тебя и… а готовлю я настоящий шведский… пир. – Она облизала губы, влюбленно глядя на Габриеля. – Англичане считают, что «шведский стол» – это хлеб с маслом. У меня для тебя кое-что вкусненькое – Inlagd sil, что значит «соленая сельдь», черный и белый хлеб и, конечно, масло, копченый угорь и печеный картофель «Гассель». Я не достала мяса северного оленя, так что тебе придется довольствоваться телятиной, пюре из курицы и «кетбударом» – мясными тефтелями по-шведски.

Он прищурился.

– Я буду доволен, если ты… потрешь мне спину, Дженни.

– Подожди минутку. Я посмотрю, чтобы ничего не пригорело.

Она торопливо подошла к плите. Габриель ловил взглядом каждое ее движение. Дженни сняла с огня кипящую кастрюлю и подняла крышку. От пахнущего пряностями горячего пара ее лицо разрумянилось. Стоя за спиной Габриеля, она стала массировать ему шею, разминать сильные мускулы плеч, ощущая, как под ее пальцами с него спадает напряжение. При первом же прикосновении ее рук из его памяти улетучились и подозрение, и гнев. Осталось одно только желание. Он страстно хотел Дженни. Габриель откинулся назад и посмотрел на нее.

– Теперь я понимаю, почему так много говорят о шведском массаже. Он очень хорош. Пока ты массируешь меня, cara, расскажи мне о… – Дженни поцеловала его, заставляя замолчать.

– Молчи. Ничего сейчас не говори.

Он закрыл глаза и постарался сосредоточиться на вкусе вина и сильных, нежных пальцах, мнущих, поглаживающих и поколачивающих его плечи и спину. Габриель успокоился и почти задремал от удовольствия. Вдруг на него обрушились каскады воды, и он широко раскрыл глаза. Дженни отжимала губку у него над головой.

– Закрой глаза. – Она держала в руке большущий кусок сваренного Софией мыла. – Сейчас я вымою тебе голову. У тебя в волосах зола… – От мыльной пены голова Габриеля стала белой, – … и сажа на лице… – Дженни смыла грязь с его высокого лба, щек, твердого подбородка. Вторая рука ласково скользила по гладкой, смуглой коже шеи, плеч, по спине вдоль лопаток. У него сильные руки, длинные красивые пальцы, широкая грудь. Она с удовольствием мыла его.

– Встань, но не открывай глаза, а то мыло попадет и будет щипать, – приговаривала Дженни, будто купала ребенка. Габриель встал. Он был великолепен. Она прошлась губкой по его крепким ягодицам, сначала по одной, потом по другой икре, по одному бедру… по другому… между ними… Он шумно вдохнул воздух.

– Тебе лучше сесть, – сказала Дженни смеющимся голосом.

– Ты лучше побыстрее смой с меня это проклятое мыло, – пробормотал он, опускаясь в воду.

– Сейчас-сейчас. Не открывай глаза, я принесу еще теплой воды. Еще не открывай. – На него полилась вода, – … в волосах еще осталось мыло.

Еще нет… еще рано…, – повторяла она и лила на него теплую воду. – Вот теперь можно. – Габриель открыл глаза, на длинных черных ресницах блестели бриллиантовые капельки. С воплем восторга он выскочил из ванны и обхватил ее мокрыми руками. Его сверкающая влажная кожа прильнула к ее обнаженному шелковистому телу. Его губы прижались к ее рту. Их объятие было таким крепким, что вытеснило воду… «Вода испарилась от жаркого, страстного поцелуя», – подумал Габриель.

– Габриель, в мои планы… это не входило. Искушение…

– Помолчи, любимая, – велел он, и она замолчала. Потом, еще влажные, они оказались в постели, погруженные в глубину своих чувств. Дженни слизывала капельки воды с его шеи, изгиба рук, с его груди. Он гладил, ласкал ее тело, и она мгновенно почувствовала нарастающее желание. Ее язык, губы, нежные ловкие пальцы исследовали каждый дюйм его тела.

– Теперь ты больше не будешь скучать по мне, а? – страстно прошептал он ей на ухо. Спустя долю секунды, он вошел в нее. Она жаждала его, ощущала его всего.

– Мне еще недостаточно… еще не хватает тебя… – выдохнула она и участила движения. Он вошел глубже. Их тела горели от возбуждения, они вместе подошли к моменту сладострастного восторга, поднимаясь все выше и выше на волнах блаженства. Габриель снова и снова повторял ее имя. Затем, утомленные, они долго лежали в объятиях друг друга.

– Дженни… Дженни… нам нужно поговорить… о тебе и… обо мне, – заговорил он позже прерывистым шепотом.

В комнате стемнело, и только косой луч света из-под двери проникал в сумеречную спальню.

– Да, но я не знаю, что тебе ответить, – Дженни тяжело вздохнула и крепче прижалась к его груди. – Так не может продолжаться, и в то же время мы не можем устоять против искушения. Мне кажется, пока мы будем в одной комнате, в одном доме, на одной улице и даже в одном городе…

– Или на одной и той же земле? Мы принадлежим друг другу, – Габриель приподнялся, опершись на локоть и заглядывая ей в глаза. Но было так темно, что он не увидел ничего, кроме синего небесного блеска. – Это как раз то, что нам надо.

– Ну, вот, все начинается сначала – поспешные выводы, решения. И что значит твое «это как раз то, что нам надо?» А у меня ты спросил, чего я хочу?

– Что ты хочешь этим сказать? Я не представляю, что теперь может быть по-другому. С этой минуты я все беру на себя. – Его самоуверенный тон задел ее самолюбие. Дженни сжала губы в притворном гневе.

– А я не могу представить себе, смогу ли я прожить до конца своих дней с таким… нахальным… властным… замечательным человеком.

– О, спасибо за такой милый комплимент, – сказал он с лицемерной улыбкой. – Знаешь, ты очень привлекательна, но со слухом у тебя что-то не в порядке. Кто говорит о жизни до конца дней… а? Ты не можешь подождать, когда я буду готов сделать предложение? – заворчал недовольно Габриель. Дженни вышла из себя и запустила в него подушкой.

– Будешь ли ты когда-либо готов? А как насчет меня? Когда я буду готова? Ладно, стоит ли беспокоиться. Сейчас я не хочу спорить. Давай сначала поедим.

ГЛАВА 18

– Счастлив будет мужчина, который проживет с тобой всю жизнь, Дженни, – черные глаза Габриеля с нежностью смотрели на нее. Он доел изумительный шведский десерт из молока, сахара и риса, запеченного в духовке и посыпанного корицей, и теперь, закинув руки за голову, откинулся на спинку стула, улыбающийся и довольный. Из-под полуопущенных век он наблюдал, как плавно и грациозно она ходит по комнате. – Красавица, прекрасно готовит, может устроить замечательный праздник на скудный заработок и превратить в уютный дом такую конуру, как эта грязная квартира! Повезет мужчине, за которого ты выйдешь замуж. И шить ты умеешь, и ткать, и… ммм… делать многое другое… – Он бросил на Дженни пылкий взгляд. – С большим вкусом. Благословен мужчина, который завоюет тебя.

– Какой ты милый, Габриель. Сегодня ты бурно проявляешь свои чувства, – Дженни весело смеялась, убирая со стола посуду. – Хорошая еда чудесным образом меняет настроение человека. Сейчас ты не похож на того мрачного ворчуна, который вошел сюда совсем недавно.

– Гм. Нет, я тот же самый мужчина, и я хочу ту же самую женщину, с которой совсем недавно занимался любовью в своей постели, – он схватил Дженни за талию и усадил на колени, – Я хочу ее сию же минуту. Оставь в покое тарелки.

Это моя постель. Кстати, о вкусах. Когда я увидела тебя впервые, Габриель, я поняла по тому, как красиво наброшен твой шарф, что ты следишь за модой и у тебя есть вкус, что ты, возможно, знаком с роскошной жизнью. И я оказалась права. Твоя мать – женщина с достоинствами и возможностями, – Дженни выскользнула из объятий Габриеля и занялась посудой.

– Немного роскоши мы видели, живя на зарплату рабочего, мастерового, как мой отец. Мы жили скромно в доме, заполненном разговорами, планами, идеями, политическими дискуссиями. Моя мать из богатой семьи, но она ушла из своего дома, когда полюбила резчика по камню. В юности она была горячей сторонницей Гарибальди, вождя, объединившего Италию двадцать лет назад и превратившего ее в настоящую страну. Мама научила своих троих сыновей горячо любить Италию, привила им стремление к справедливости для рабочих, таких, как мой отец. Моя элегантная мама научила своих сыновей одной очень важной вещи – красиво носить воротнички, галстуки, шарфы. – Он озорно улыбнулся. – Теперь ты знаешь, кто приучил меня так изящно набрасывать шарф. Дженни… иди ко мне, – требовательно позвал он.

– Но мы еще не поговорили о нас. О том, что случилось с нами, или сколько это будет продолжаться и где.

– Теперь, когда мы поели, ты собираешься спорить? У меня другое на уме.

– Нет, нет. Скоро Медея приведет детей. Пора их укладывать спать. Послушай меня, Габриель. Не сегодня-завтра я уеду в Айову. Давай решим нашу проблему, заключим временное соглашение – внесем ясность в наши отношения – или расстанемся прямо сейчас.

– Единственное, что я знаю точно, Дженни, – я хочу тебя… ты нужна мне сейчас. Каждый день я просыпаюсь с мыслью о тебе. Каждый вечер я засыпаю с мыслью о тебе.

– Ага. Значит, ты согласен, чтобы мы занимались любовью здесь и прямо сейчас. Так?

– Ну, не совсем точно, но… – начал Габриель нетерпеливо, но Дженни прервала его. Он задел ее самолюбие. Она пыталась рассказать ему, о чем думает, чего ждет от него, но он ее не понимает. Она недовольно загремела посудой.

– Мне все ясно. Я уже говорила, что мы совсем разные. И у нас разные цели в жизни. Кто знает, где мы окажемся завтра, через неделю, месяц. У нас нет будущего, хотя я все время думаю о тебе, Габриель, – Дженни опустилась на краешек стула напротив него. – Послушай, – он перебирал пальцы ее руки, пока она говорила. – Несколько ночей я вижу тебя во сне. И это один и тот же сон. В лунном свете ты стоишь с женщиной, но я не вижу ее лица. Не могу сказать, была ли это я или другая.

– Несомненно, это была ты, cara! Мы видим одинаковые сны. В моих снах нет никого, кроме тебя. Теперь у меня нет другой любви, но я предупреждал тебя, что совсем не ангел. Дженни, сознательно я никогда не обижу тебя, не солгу тебе, – сказал он ей, но про себя подумал, что один факт он все-таки утаит. – Поэтому, я думаю, мы можем заключить временное соглашение, о котором ты говорила. Я – твой, ты – моя, пока кто-либо из нас не передумает или не полюбит другого. И тогда мы спокойно расстанемся. Что ты скажешь об этом? – Габриель старался говорить легко, небрежно, будто для него не имеет решительно никакого значения, если Дженни уйдет с другим.

– Я еще раз повторяю, Габриель, мои чувства неизменны. Если случится, что это безумное влечение перерастет в любовь, для меня это чувство будет постоянным, а не мимолетным. Я буду… ну, надолго. Ты просишь меня принять очень рискованное предложение, но… – Она задумчиво посмотрела на Габриеля. – Я попробую. Мы обещаем быть преданными и честными друг с другом, пока один из нас или мы оба не решим, что пора расстаться. Договорились?

– Решено. Похоже на сделку. Дай я тебя поцелую, чтобы скрепить договор, – Габриель поцеловал Дженни.

– У меня хорошие новости. Вот, возьми. Эту коробочку тонких сигар я приготовила специально для тебя. Кури и слушай, что я скажу тебе.

– Спасибо. Какой широкий и дорогостоящий жест, Дженни, – он метнул на нее быстрый, подозрительный взгляд. – Сигары «Панателла». Откуда у тебя деньги на все это? – Он махнул рукой в сторону стола с остатками обеда.

– Однажды Бейбет Карвало зашла со своим братом в наш магазин. Она хочет завязать со мной деловые отношения, поэтому выдала мне аванс в счет будущих доходов, – Дженни сияла от счастья. Она и не подозревала, как сильно Габриеля задело упоминание фамилии Карвало.

– Ага, понятно. – Он нахмурился. – И что это за дело? И какова роль ее брата в этом предприятии?

– Бейбет понравилась шаль, в которой я ходила на работу в первый день. Ну, та, с рисунком в виде северного сияния. Я подарила ее ей. Шаль понравилась многим ее подругам, и они тоже хотят приобрести подобные. Бейбет спросила меня, могу ли соткать такие шали, сколько и быстро ли. Она сказала: «Дженни, у меня идея, которая может заинтересовать тебя и принести доход». Габриель, Бейбет хочет, чтобы я ткала шали и коврики на продажу. И мне нужен станок. Как только я отыщу человека, который сделает ткацкий станок, я начну работать. Но самое хорошее в том, Гейб, что даже после отъезда в Айову, – если, конечно, наши изделия будут иметь успех, – я смогу присылать их Бейбет. Она будет предлагать их магазинам для продажи.

– Я помогу тебе добиться успехов, Дженни. Я сделаю тебе станок. Но ты не ответила на второй вопрос, cara. Какова роль ее брата в этом деле? – требовательно спросил он, попыхивая сигарой. Окутанный дымом, он напоминал ей огнедышащего дракона.

– Так вот что тревожит тебя! – воскликнула она. – Честное слово, Габриель Ангел, трудно вынести такую быструю смену настроения. Когда у человека подобный характер, не знаешь, что можно ожидать от него через минуту! – Ее глаза метали молнии. Он сжал губы.

– Как-то ты сказала, Дженни, что ты не моя собственность. Тогда ты была права. Сейчас, когда мы заключили временный договор, я имею право задавать любые вопросы. Мы не будем возвращаться к прошлому ни близкому, ни далекому, а начнем с этой минуты. Что скажешь, cara?

– Хорошо, – она никак не могла понять, за что он набросился на нее.

– Но… я должен задать тебе еще один вопрос, – Габриель твердо стоял на своем. Он встал и прошелся по комнате.

– Хорошо, давай, – Дженни пожала плечами.

– Разве авантюра с ткацким производством уважительная причина, чтобы Карвало навешал тебя поздно ночью? – гневно спросил он. Дженни изумленно уставилась на него. Затем на смену удивлению пришла холодная ярость.

– Ты шпионил за мной? – она вскочила со стула. Теперь они стояли лицом к лицу. – Мне не нужен мужчина, который будет следить за мной, вынюхивать, вмешиваться в мои дела! Габриель Ангел, я отказываюсь от нашего соглашения!

– Не так-то просто это сделать. Мы скрепили наш договор поцелуем, – он обнял ее и поцеловал, пока она не перестала сопротивляться и не стала отвечать на его поцелуи. Ее руки обвились вокруг его шеи, тело прильнуло к нему. Дженни взяла его лицо в ладони и стала целовать, исследуя его рот языком. Он в ответ проник языком в ее рот, и у нее закружилась голова. Она почувствовала, как напряглись мускулы его бедер. Он прижал ее живот к своему, и она ощутила силу его оживавшего мужского естества. Ее сердце забилось быстрее, возбуждение росло. Она чувствовала, что млеет, тает от желания.

– Габриель, – простонала она. – Мы снова хотим, но…

– К черту «но», «может быть» и всякие условия. Поняла? – Он подхватил Дженни на руки и понес в спаленку, ударом ноги захлопнув двери. И прежде чем донесся звук закрывающейся двери, они упали на широкую постель. Их жаждущие тела слились в неистовой, пламенной, бурной страсти. Скоро должна прийти Медея… Риск распалял их еще больше.

Когда старушка с детьми вернулась домой, Габриель и Дженни, утомленно улыбаясь друг другу, пили кофе за кухонным столом.

– Спокойной ночи, cara, – Габриель с трудом сдерживал зевоту. – Увидимся завтра, а? – Дженни кивнула, ее ясные глаза нежно смотрели на него, когда она брала Эллиса у Медеи.

– Завтра воскресенье. Медея будет занята весь день. Женщины в черных шалях слетятся сюда, как стая ворон, возвращающихся домой из церкви. Они захотят узнать свое будущее, попросить совета. Я уйду гулять с детьми почти на весь день. Мы сходим к реке или в парк. Мне нравится пройтись по Пятой авеню, полюбоваться особняками.

– Тебе хочется иметь собственный красивый особняк? Что ты скажешь, если я смогу построить его для тебя?

Дженни помедлила с ответом.

– Ты уже спрашивал об этом, милый, и я сказала, что мне не нравятся невыполнимые обещания и неосуществимые мечты. Ингри, моя красавица, принеси, пожалуйста, корзину малыша из другой комнаты. – Дженни разговаривала с девочкой на смешанном англо-шведском языке, чтобы малышка могла ее понять.

– Я совсем забыл. У меня есть кое-что для мальчика, – глаза Габриеля стали добрыми – Идем, Ингри, поможешь мне принести сюрприз. – Он присел на корточки и протянул сильную смуглую руку малышке. Крохотная ручка утонула в его большой ладони. Через несколько минут они вернулись с резной деревянной колыбелью на изящной качалке.

– Габриель, какая прелесть! – Глаза Дженни восторженно смотрели на него, – в такой колыбели Эллис будет спокойно, крепко спать. – Она ласково провела рукой по тонкой резьбе. Потом с нежностью погладила Габриеля по щеке.

– Говорят, что у дерева есть душа. Колыбель сделана из американского ясеня для нового маленького американца. А теперь спокойной ночи, Джен. Приводи детей на крышу после службы. Там будут голубиные игры. А потом я погуляю с вами. Мы будем как одна семья? А в понедельник я отправлюсь на поиски работы. Cara, проводи меня до лестницы, чтобы… Какого черта? – вдруг заорал Габриель.

С улицы чья-то рука раздвинула портьеры. На мгновение в окне мелькнуло чье-то лицо и пропало.

– Карвало! – прошипел Агнелли и бросился к окну. Дженни едва сдержала крик, чтобы не напугать детей. Донесся топот бегущих ног, глухие удары, проклятья и злые голоса. Она услыхала яростный крик Габриеля, застыла на мгновение, потом быстро сунула ребенка Медее в руки и бросилась на улицу. Дженни выскочила на тротуар с тяжелой скалкой в руке. Последний из убегающих хулиганов с силой швырнул ее на двери подъезда. Она ударилась головой, и улица закружилась и поплыла у нее перед глазами. Теряя сознание, она увидела лицо нападавшего, но не заметила того, кто стоял у него за спиной.

– Гьерд Зорн, презренный трус, ты не уйдешь… Страшный удар обрушился на нее, и она рухнула на землю. Зорн перепрыгнул через Дженни и бросился наутек.

Дженни очнулась на тротуаре на руках у Габриеля. На лбу влажный холодный компресс, к синяку приложено что-то холодное. В ушах звенело. Рядом слышались взволнованные голоса. Ее окружили обеспокоенные Саверио и София, Фред, Джоко, Вероника и Велентайн, Медея и Ингри. «Вся моя семья», – подумала она. На некотором расстоянии от них собрались соседи и прохожие. Среди взрослых крутились мальчишки из соседнего квартала, которые редко отходили так далеко от своего угла. Дженни показалось, что среди взволнованных и любопытных лиц мелькнуло лицо Мика Мейхена.

– Что случилось? – спросила она и попыталась сесть. Потом с большим трудом встала на ноги. Габриель и Джоко поддерживали ее под руки.

– Скажи, ты заметила кого-нибудь перед тем, как тебя ударили? – заботливо глядя на нее, спросил Джоко. Не поднимая головы, он бросил быстрый внимательный взгляд на толпу. – У тебя громадная шишка на затылке, Дженни.

– Когда я доберусь до этого негодяя, он сполна заплатит за то, что ударил женщину, – Габриель был в ярости.

– Думаю, он не допустит этого, Габриель. Я вспомнила, кто это был – Гьерд Зорн. Он убежал с другими мужчинами. Я заметила у одного маленькие злобные глазки и изуродованное ухо. Мне кажется, они искали кого-то другого, а тут подвернулась я, и они сбили меня с ног… Посмотри, это же Мик! – вскрикнула она вдруг. От толпы отделился человек в натянутой на лоб кепке и бросился бежать.

– Как ты думаешь, Джоко, что с ним случилось? Почему он не захотел поговорить с нами? – озадаченно спросила Дженни, но Флинна уже не было рядом. У нее сильно болела и кружилась голова.

– Пойду прилягу, Габриель. Мне с утра на работу.

Он тревожно взглянул на нее.

– Завтра не нужно идти на работу, Дженни. Завтра воскресенье. В понедельник я провожу тебя в магазин, cara, чтобы убедиться, что тебе ничего не угрожает, – он положил прохладную руку на ее лоб.

Габриель проводил ее в комнату. Ему явно было не по себе, он переживал за Дженни. В его душе кипел гнев на ее обидчика.

– Уверен, у Медеи найдется лекарство от головной боли и какие-нибудь снадобья от синяков и шишек.

– Почему нет? – Старушка открыла сундучок, в котором стояли пузырьки и баночки, лежали льняные мешочки с сухими травами. – Violetta-azzuro violetta, – бормотала она себе под нос.

Габриель перевел:

– «Фиалка помогает от головной боли и давления». – Он наклонился и поцеловал Дженни в лоб, потом в губы. Опустившись на колено, он взял руку Дженни и поднес к губам.

– Медея – добрая колдунья. У нас дома, на холмах, бродит много похожих на нее женщин. Они знают травы, заговоры и древние способы лечения.

– Я видела, что она положила в новую колыбельку Эллиса три кусочка хлеба. Наверное, у нее была для этого причина, – Дженни выпила воду и протянула стакан Габриелю, чтобы он наполнил его.

– Хлеб кладут для трех фей, которые предопределяют судьбу ребенка. Обычно так поступают, когда ребенок рождается. Думаю, новая колыбель напомнила Медее о феях судьбы. Дженни, если ты обойдешься без меня, то я пойду подышу свежим воздухом.

На пороге Габриель помедлил, посмотрел в одну сторону, потом в другую. Улица была пуста. «Неужели Дженни действительно видела Мейхена, или глаза подвели ее?» – подумал он. Ему не хватало непочтительных мнений и развязных манер Мика. Ему понадобятся железные кулаки его друга, когда он встретится лицом к лицу с Зорном. Он не замечал, чтобы кто-либо из братьев Мейхен уклонялся от боя. «Придется заставить Джоко найти его», – подумал Габриель. Он дошел до угла, но Рокко нигде не было видно. Лицо Агнелли потемнело от гнева. Он не мог представить себе, как Дейку и его банде, к которой примкнул Зорн, удалось узнать, где он живет. Дженни была права. Она случайно оказалась у них на пути. Все может повториться с еще худшими последствиями, если сейчас не принять никаких мер.

ГЛАВА 19

– Дженни, мой брат влюблен в тебя, – беззаботно сказала Бейбет Карвало, – но он никогда не откроет тебе свое сердце, потому что не сможет жениться на тебе из-за социального положения, а не из-за нашей религии. Нас ожидает равный брак в своем кругу.

– Да… конечно, – ответила Дженни смущенно. Она взволнованно ходила по зимнему саду в особняке на Пятой авеню. Они приехали сюда после бурного дня в магазине, стоившего Дженни и Эгги работы.

Все воскресенье Габриель провел в поисках Лейка и Зорна или Рокко, но никого из них не нашел. Потому в понедельник утром, не слушая возражений Дженни, он пошел проводить ее на работу.

– Тебе нужно больше беспокоиться о Рокко, чем обо мне, Габриель, – Дженни стояла перед треснувшим зеркалом, прислоненным к стене в ее комнате. – Как ты думаешь, где он может быть?

– У Розы, одной из проституток, которая питает к нему слабость. Не волнуйся за Рокко. У него нет работы и некуда спешить сегодня.

– Куда ты пойдешь сегодня искать работу? – спросила Дженни, когда они прощались у служебного входа под пронзительным взглядом мистера О'Мелни. В хорошую погоду он всегда встречал служащих на улице. Лицо холодное, надменное, руки скрещены на груди.

– Мисс Ланган, не слоняйтесь без дела на улице. Создается дурное впечатление о нашем магазине, – нетерпеливо бросил О'Мелни, устремив взгляд в небо. Каждый день он любовался, как плавно и женственно покачивались бедра Дженни, когда она шла по улице к нему, легко и грациозно переступая длинными стройными ногами. – Занимайтесь личными делами в свободное время.

Управляющий презрительно уставился на Габриеля. Самоуверенный, грозный взгляд Агнелли заставил управляющего отвести глаза, и он набросился на очередную жертву.

– Мисс Сотелл, вы, как всегда, похожи на шлюху. Еще одно замечание, и я вас уволю, отправляйтесь в воспитательный отдел… быстро-быстро, поторапливайтесь, мисс Сотелл! – О'Мелни хлопнул в ладоши.

– Кто этот хам? И кто эта румяная девушка, на которую он нападает? – спросил Габриель.

– Он – управляющий магазином, а девушка – моя подруга Агата, – прошептала Дженни. – Он точно уволит ее, потому что она отвергает его ухаживания. Я должна идти. Спасибо, Габриель, что проводил меня. Теперь все будет в порядке. – Она улыбнулась ему сияющей улыбкой, а на О'Мелни даже не взглянула.

– Мисс Ланган, я не повторяю своих приказов дважды! – зашипел управляющий.

Дженни устремилась к двери. У входа она покачнулась, у нее еще кружилась голова от ушиба.

– Я зайду за тобой, Дженни, – крикнул ей вслед Габриель.

– Сегодня этот осел в львиной шкуре снова обойдется мне в семьдесят центов, – прошептала Агата, проходя через отдел Дженни, – но это лучше, чем совсем вылететь из магазина, как Милли Морган.

– Мой друг Джеси постарается помочь ей вернуться на работу. Эгги, если О'Мелни увидит тебя здесь, он точно уволит тебя, – предостерегла ее Дженни. Чтобы попасть в отдел ковров, Агата должна была пройти через галантерейный отдел. На втором этаже большого магазина лежали груды ковров. Весь день бедные женщины были вынуждены поднимать, переносить, разворачивать огромные тяжелые ковры перед покупателями. К вечеру болела спина, и были обломаны ногти на руках.

– Он шантажирует меня, заставляя работать в самом ужасном отделе. Но я не уступлю ему, – Агата задорно улыбнулась и громко щелкнула жевательной резинкой. Когда взгляд О'Мелни остановился на ней, она проглотила резинку, улыбнулась ему ангельской улыбкой и легко взбежала по лестнице, оставив Дженни с первыми в этот день покупателями.

Через несколько часов Дженни подняла голову. Перед ней стоял Джеси Карвало, терпеливо ожидая, когда она заметит его.

– Чем могу быть полезна, сэр? – Дженни приветливо улыбнулась ему.

– Понимаете, мисс, у меня новый, и как видите, модный пиджак. Мне нужен шелковый платок в нагрудный карман, сюда, на сердце, – Джеси мягко улыбнулся ей в ответ. – Белый не подойдет. Но я надеюсь, вы поможете мне выбрать подходящий цвет.

– Постараюсь помочь вам, сэр. Сделаю все возможное, чтобы вы остались довольны, – она подошла к корзине с маленькими шелковыми квадратиками разного цвета и рисунка. – Этот подойдет, сэр? – Дженни показала Карвало пестрый платочек с золотой каймой. Джеси небрежно засунул его в карман.

– Не поможете ли вы расправить его красивыми складками? – Знаете, когда это сделают женские пальчики… – Дженни протянула руку, и Джеси прижал ее к своей груди. – Это из-за вас так сильно бьется мое сердце, – прошептал он.

Она вспыхнула. Карвало отпустил ее руку.

– Извините, Дженни. Это произошло… случайно. Забудьте мои слова. Они ничего не значат.

– Разве? – раздался низкий угрожающий голос. Джеси беспокойно оглянулся. От колонны с каннелюрами[20] к ним шел Габриель Агнелли.

– Ты обещал, что не будешь шпионить за мной, – прошептала Дженни. В ее глазах стояли слезы гнева и боли.

Габриель пожал плечами и ничего не ответил. Он обратился к Джеси.

– Должно быть, вы – «славный, добрый Джеси Карвало», как мисс Ланган называет вас, – мрачно сказал он.

– Благодарю за комплимент, – холодно промолвил Джеси. – А кто вы такой, черт побери? И почему вы пристаете к мисс Ланган?

– Пристаю к мисс Ланган? – скептически повторил Габриель. На его липе появилось свирепое выражение. Они стояли, глядя друг другу в глаза, словно пара бойцовых петухов.

– Джеси, не надо. Все в порядке. Это… мой друг, мой сосед, Ангел Габриель, то есть, Габриель Агнелли, – вмешалась расстроенная Дженни, – он… здесь, потому что мы хотели… я хотела попросить о Милдред Морган.

– Кто это? – спросил Джеси. Теперь он был похож на надутого павлина, а не на бойцового петуха. Габриель же напоминал тощего волка, готового к прыжку.

– Милдред Морган – вдова, которая работала в этом отделе до меня. Она честно трудилась здесь пять долгих лет, пока в прошлую субботу мистер О'Мелни не уволил ее, мотивируя тем, что… – Дженни замолчала. Кровь отлила от ее лица. К ним подходил стройный узколицый мужчина в котелке. Он опирался на трость.

– Осмелюсь попросить вас, мисс, если вы закончили обслуживать этих… джентльменов, подойти ко мне, – мужчина окинул Габриеля подозрительным взглядом.

– Конечно, – ответила Дженни ледяным тоном. Она извинилась перед Джеси и Габриелем и повернулась к покупателю. – Вам нужны перчатки? Прошу вас, идите сюда. – Она провела его к другому концу прилавка.

– Чарльз Торндайк, ты обещал, что оставишь меня в покое, если я позволю тебе взглянуть на Ингри, а сам уже дважды побывал в моей квартире, – выпалила она. – Теперь я знаю, что тебе нельзя верить. Что еще тебе нужно от меня?

– Мою дочь. Теперь, когда я увидел хорошенькую Ингри, я хочу ее, – прошептал Торндайк. – Предупреждаю тебя, я пойду на все, чтобы получить ее… и тебя. Я не уеду отсюда без вас обеих. Хотя я могу отказаться от тебя, если ты вернешь мне моего ребенка.

Дженни шагнула к нему, пальцы непроизвольно сжали ножницы, висевшие на ленте у нее на поясе.

– Ты не получишь Ингри, – твердо сказала она, чувствуя, как мороз пробежал у нее по коже. – Предупреждаю тебя, Чарльз, я сделаю все, что от меня зависит, чтобы ты больше никогда не увидел ни ее, ни меня. А теперь уходи.

– Мисс! – громко сказал Торндайк. – Я хорошо помню, куда положил бумажник. Сейчас его там нет. Он пропал. Вы украли его.

Покупатели стали оборачиваться в их сторону. Понизив голос, Чарльз добавил:

– У тебя будут серьезные неприятности, Дженни. Ты никуда не устроишься на работу в этом городе, если не согласишься встретиться со мной наедине.

– Чарльз, не делай этого, – Дженни казалась совершенно спокойной, но была смертельно бледна. У нее закружилась голова, и Дженни схватилась за колонну, чтобы не упасть. В это время из-за угла вышли Джеси и Габриель.

– Возьмите пятьдесят долларов, если вам так нужны деньги, но верните мой бумажник немедленно, или я обращусь к дежурному администратору и в полицию.

Услышав непривычный и неподобающий крик в магазине, О'Мелни уже направлялся в их сторону.

Габриель был готов дать волю своему крутому нраву и пустить в ход крепкие кулаки, но Джеси Карвало успокаивающе положил руку ему на плечо. Двое мужчин, которые минуту назад были заклятыми врагами, сейчас стояли плечом к плечу.

– Мне знакомо отношение некоторых англичан к продавщицам. В нашей стране к ним относятся с уважением, – Джеси стал на одну сторону от Торндайка, тогда как Габриель подошел и стал с другой стороны.

– Послушайте, в чем дело? Я дипломат, гость в вашей стране. Я состою на службе у Ее Величества. Эта молодая женщина украла мою собственность, – тяжело дыша, кричал Торндайк, – и я требую, чтобы мне его вернули. Управляющий!.. Управляющий! На помощь… вор-карманник… хулиганы… – вопил он. Джеси прижал его к колонне, а Габриель извлек бумажник дипломата у него из кармана. – О… Теперь я вижу… что ошибся, напрасно обвинил девушку. Все мои деньги на месте, – нервно хихикая, Торндайк поправил воротничок и поднял с пола котелок. – Управляющий, на этот раз я не стану обращаться в полицию, но, не сомневайтесь, все узнают, что ваш магазин часто посещают хулиганы.

В это время в магазин ленивой походкой вошел Джоко Флинн.

– Сохрани и помилуй нас! – воскликнул он, в ужасе глядя на Торндайка. – Проклятый ублюдок, подлый убийца в шкуре дипломата! Ты выследил меня и здесь! Но теперь я не в твоем королевстве, Хэролд Элвуд!

Торндайк, он же Элвуд, смотрел на Джоко злыми глазами. И вдруг узнал его.

– Не обольщайся, Флинн. Ты и гроша ломаного не стоишь, чтобы из-за тебя ехать в эту дикую страну, – презрительно сказал Торндайк. – Я ловлю рыбку покрупнее. Я здесь по личному делу – из-за нее. – Торндайк небрежно ткнул изящной тростью в сторону Дженни.

Этого Габриель не мог стерпеть.

– Катись ко всем чертям, Элвуд, – он схватил мужчину за воротник, тряхнул его и отшвырнул в сторону с такой силой, что англичанин проехал на спине по гладкому мраморному полу через весь магазин и ударился о нижнюю ступеньку лестницы, на которой стоял О'Мелни в. окружении охраны магазина. Они изумленно уставились на распростертого у их ног Торндайка.

– Сэр, если вы управляющий, прикажите арестовать эту деревенщину! – прохрипел англичанин, когда ему помогли подняться и отряхнули пыль с его костюма. Он злобно стучал тростью с дорогим, как заметил О'Мелни, серебряным набалдашником. – И эту блондинку продавщицу тоже арестуйте. Она пыталась украсть у меня бумажник… Он напал на меня.

О'Мелни был согласен с Торндайком, но не успел ничего ему сказать. Раздался пронзительный свист, и в магазин ввалилась группа оборванцев. Они выкрикивали лозунги, написанные крупными буквами на плакатах, которые несли в руках.

«О'Мелни несправедлив к вдовам!»

«Верните Милли ее работу!»

«Не дайте сдать сирот миссис Морган в приют!»

– Эй, Гейб, как у нас получается? – спросил один из безработных обходчиков. – О, черт! – воскликнул он, благоговейно разглядывая кожаные изделия. – Ну, прямо как в королевском дворце, – потом очнулся и завопил истошно: – Верните Милли ее работу!

И тут в торговый зал величаво вплыла любимая всеми продавцами клиентка, миссис Вандерплогг. Она быстро осмотрелась, громко позвала мистера О'Мелни и осторожно опустилась на стул.

Услышав шум в зале, Эгги выскочила на лестницу и застыла на полдороге.

– Боже мой, наконец-то старая крыса попалась в свой собственный капкан, – она хлопнула себя по коленям и покатилась со смеху. – О'Мелни несправедлив к вдовам? О! Черт побери! О'Мелни несправедлив ко всем вокруг! – она выхватила плакат у одного из обходчиков, и он галантно взял ее под руку. Они торжественно прошли между прилавками торгового зала, скандируя лозунги. Дженни, обеспокоенная, но в то же время чрезвычайно довольная, смотрела на шумную компанию. Проходя мимо, Эгги подхватила ее под руку и потащила вслед за кричащей толпой. Крики стихли, когда через парадный ход в магазин ворвался наряд полиции. Полицейские в касках пронзительно свистели. Над головами людей взлетали дубинки. Габриель со своим отрядом железнодорожных обходчиков бросился к служебному ходу. Джеси, Джоко, Дженни и Эгги побежали за ними. Миссис Вандерплогг опомнилась от потрясения и, воодушевленная всеобщим стремлением к справедливости, бросилась вслед за пикетчиками.

– Обожаю скандалы. Мне никогда не нравилась эта дохлая рыба О'Мелни, – хихикнув, сказала она Дженни. – Посмотри, сколько людей собралось здесь! В толпе какой-то мужчина играет на скрипке.

На тротуаре перед магазином толпилась еще одна ватага путевых обходчиков. У них в руках были палки и совки для угля. Руководил этим войском Хорас Дейк. Среди них крутился Гьерд Зорн. Подстрекаемые им рабочие с руганью и угрозами стеной шли на Габриеля и его друзей, и когда они сошлись как две вражеские армии, началось дикое, яростное побоище. Со звоном разлетелась зеркальная витрина. Испуганно ржали лошади, слышались ругань и проклятия. А среди всего этого безумия Фред продолжал играть на скрипке. Он играл Бетховена, сонату «Аппассионата», аранжированную для скрипки.

Когда темп боя ускорился, он заиграл «Польку-Мазурку», в которой слышался быстрый перезвон колокольчиков. Закончил Фред медленной, плавной популярной песней о Нью-Йорке: «В городе, где всем на все наплевать». Драка прекратилась только тогда, когда полиция, – которой не на все было плевать, – разняла скандалистов. Некоторых мужчин, в том числе избитых Габриеля и Джоко, полицейские кареты увезли в тюрьму. Тех, кто сильно пострадал, – в санитарных каретах в госпиталь Беллевью.

* * *

– Хотя ваш отец и является совладельцем магазина, а ваша сестра – моя лучшая клиентка, вы, мистер Карвало, с этой минуты персона нон грата в нашем универмаге, – произнес О'Мелни. Он пытался держаться с достоинством, хотя кровь из разбитого носа капала на отвороты его пиджака. – Сию же минуту покиньте магазин. И заберите с собой мисс Ланган и мисс Сотелл. Они обе уволены. До свидания, сэр.

Вот так Дженни и Агата оказались в особняке Карвало на Пятой авеню. Джеси завез их домой, а сам отправился в тюрьму выручать друзей.

* * *

– Да, Джеси влюблен в тебя, – повторила Бейбет.

– Мне очень жаль, – Дженни покраснела. Лицо ее было печальным. – Но откуда ты знаешь?

– По его сдержанности. Любую другую понравившуюся ему женщину он бы, как обычно, уже попытался соблазнить. Они всегда ему уступают.

– Он мог бы добиться успехов у меня. Его бы это нисколько не затруднило, – заметила Эгги. – И этот черноглазый Габриель с изумительной фигурой тоже… Но я знаю, ему нравишься ты.

Дженни неопределенно пожала плечами.

– Любой привлекательный парень может получить у меня все, что хочет. – Агата тяжело вздохнула. – Даже блондины, – она уселась ногами на канапе, сбросив на каменный пол туфли. Откинувшись на спинку диванчика, Эгги с удовольствием пила горячий шоколад со взбитыми сливками и поглощала сахарное печенье, только что испеченное Эдвидж Грин. – Эта застекленная комната называется зимним садом? Очень мило, – болтала она. – Всю зиму здесь солнце и цветы. Не надо беспокоиться о тепле или пище, или о любви. Знаете, не представляю, что я теперь буду делать. Пожалуй, лучше скручивать сигары, чем до конца жизни видеть перед собой кислую физиономию О'Мелни.

– Через пять лет ты вылетела бы, как бедняжка Милли, – промолвила Дженни. Она беспокойно бродила по комнате, вспоминая об угрозе Торндайка отнять Ингри, и о Габриеле, который сейчас в тюрьме. Потом цветы привлекли ее внимание. – Вот эти желтенькие напоминают мне подснежники. Они расцветают ранней весной под снегом, и снег тает вокруг них.

– Ты тоже ботаник, как и я, – улыбнулась Бейбет. – Это здоровое, полезное, благородное занятие для благовоспитанных девушек. Мой врач утверждает, что прогулки на свежем воздухе весенними и летними днями благотворно влияют на здоровье и настроение.

– Выходит, ты несчастлива и больна? – Эгги недоверчиво смотрела на Бейбет. – И это с твоими-то деньгами, изумительным домом, полным слуг? А сейчас ты счастлива?

– Не особенно. Сейчас, когда я занялась своим здоровьем, стала много гулять, у меня улучшилось настроение. И все же моя жизнь… пуста. Женщин, любительниц ботаники, никто не принимает всерьез. Над ними посмеиваются. Мне нужно более серьезное занятие. Идемте, я покажу вам свой самый ценный цветок, дерево из Индии. Он расцветает ночью. – Бейбет печально улыбнулась. – Это подарок бывшего знакомого, морского офицера. Он ухаживал за растением, когда возвращался ко мне из похода, из Индии.

– Бывшего знакомого? – глаза девушек встретились. Взгляд Бейбет затуманился. Она кивнула, не желая продолжать разговор.

– Вот этот? – Эгги разочарованно разглядывала ценное растение.

– Да, сейчас оно не кажется красивым. Вьющийся стебель с несколькими листочками. Наклонись, посмотри внимательнее. Видишь, по краям листьев маленькие перламутровые бутоны?

– Теперь вижу. Я бы ни за что их не заметила, если бы ты не сказала. Может, и мне стать ботаником?

– С удовольствием буду твоим лектором по ботанике, то есть учителем. Эти крохотные жемчужинки будут расти, пока не станут такими большими, как яблоки… грейпфруты, как дыни. И однажды ночью… – сказала Бейбет, но Дженни уже бросилась из комнаты на звук мужских голосов.

ГЛАВА 20

– Итак, мистер Фассано, мне рассказали, что вы пиликали на скрипке, когда, скажем так, загорелся универмаг Мейси.

– Сеньорита Карвало, меня зовут мистер Фостер. И я «пиликал» на скрипке, а не дрался, чтобы не повредить свои чуткие, великолепные руки музыканта. Но я принимаю участие во всех событиях по-своему. Я выражаю свои чувства в музыке. Мой Страдивари поет, как сто пятьдесят ангелов. Как только мы выйдем из-за стола, ломящегося под тяжестью яств, которых я не едал со времени отъезда из Сиены, я сыграю для вас. Вы поймете мои чувства, узнаете тайны моего сердца.

– Жду с нетерпением, – сказала Бейбет, вежливо, но с растущим интересом разглядывая эксцентричного, эгоцентричного и удивительно обаятельного мужчину.

Что-то в нем привлекало девушку – то ли седая челка Фреда, то ли правильные черты лица, то ли несомненно тонкий вкус. Он был одет в потертый черный пиджак, какие носило большинство иммигрантов, из-под которого виднелся изношенный, но чистый воротничок рубашки.

– Жду с нетерпением вашей игры, но у меня нет желания узнать тайны вашей души или еще чьей-либо, мистер Фостер, – Бейбет повернулась к дворецкому, который неслышно ходил вокруг стола.

– Элфрид, пожалуйста, наполни тарелку мистеру Фостеру и налей вина. И мне тоже. У мисс Ланган тоже пустой бокал.

Дженни разрумянилась и была необычайно прелестна то ли от выпитого вина, то ли из-за сидевшего рядом удивительно красивого молодого итальянца Агнелли.

– Я бы предпочел глоток крепкого «Брунелло ди Монталчино», старого вина из моего города Сиена, этому… французскому кларету из Бургундии, – заявил Фред с чувством превосходства.

– Прошу прощения, сэр, но вы пьете одно из лучших вин из подвала мистера Карвало, – ответил Элфрид оскорбленно. Он наклонился и прошептал Бейбет на ухо: – Мисс Карвало, лучше не спаивать этот простой люд. – Он бросил отчужденный взгляд на сборище странных гостей за столом под крышей дома Карвало. «Какое счастье, – подумал он, – что родители с младшими детьми уехали в Европу». Помимо кичливого музыканта, который мало чем отличался от нищего, за столом сидели продавщицы, изгои общества, рабочие, арестанты. Некоторых из них настолько поразила окружавшая их роскошь, что они боялись поднять от тарелки взгляд и не осмеливались сказать даже слова. Другие, напротив, высказывали свое мнение по любому поводу, начиная с вина и кончая блюдами и интерьером. Эти люди – старые и молодые, чистые и грязные, стриженые и косматые, бритые и заросшие – были представителями нескольких национальностей. Как Элфрид понял по их разговорам, среди них были даже анархисты. Большинство из них ели жадно, неаккуратно. По привычке, выработанной долгим проживанием в пансионах и меблированных комнатах со столом, они быстро расхватывали хлеб с серебряных подносов, обсыпали друг друга солью. Без сомнения, приличные манеры были не только у хорошенькой мисс Ланган и ее друга, но и у тощего ирландского фения, который вежливо ухаживал за крупной рыжеволосой Агатой Сотелл.

– Сотелл? Откуда взялась такая странная фамилия, Агата? – Джоко с умилением наблюдал, как девушка ела говядину, аккуратно подбирая соус хлебом, пока тарелка не стала совсем чистой.

– Точно не знаю, – пробормотала она с набитым ртом. – Предки моей матери, канадцы, смешались с англичанами, ирландцами, французами и еще бог знает с кем. Чья только кровь не течет в моих жилах, Джоко. У меня нет ни родословной, ни свидетельства о рождении.

От того, что Элфрид видел и слышал, ему становилось очень неспокойно. Но он был вышколенным дворецким, хорошим слугой. И когда мисс Бейбет едва не испепелила его взглядом, который говорил больше слов, он постарался скрыть свое негодование.

– Спасибо, Элфрид, – сказала Дженни, когда он налил ей вина.

Ее очаровательная улыбка принесла дворецкому утешение и пленила Габриеля. Он был весел и счастлив, несмотря на кровоподтек на правой щеке и разбитые, опухшие губы. В его глазах светилась радость.

– Я беспокоилась за твой несдержанный характер, когда тебя забрала полиция. Я очень боялась за тебя, Габриель.

– Я здесь, cara, живой и здоровый. Я держал себя в руках, и меня никто не трогал. Мне кажется, Элвуд больше не будет беспокоить тебя, даже когда выйдет из больницы, – Габриель сжал руку Дженни под снежно-белой скатертью. – Зорн и Лейк тоже не скоро окажутся на свободе. По показаниям Джеси и миссис Вандерплогг судья засадил их на тридцать дней. Тебе не кажется, что сегодня одним ударом мы убили трех зайцев? – Дженни рассмеялась и налила ему вина из своего бокала.

– Мне все не выпить. От этого ушиба у меня сильно кружится голова. Да, кстати, ты так и не нашел Рокко?

Лицо Габриеля омрачилось.

– Попробуем найти его, когда пойдем домой. До сих пор он никогда не исчезал так надолго. Думаю, София очень беспокоится… Послушайте нашего хозяина. У него для вас хорошие новости.

Джеси Карвало откашлялся и встал.

– Мой друг Уилли Уолдорф Астор снес свой громадный дом и на его месте строит отель. Ему нужны хорошие рабочие – подносчики кирпичей, каменщики, плотники, каменотесы. Уилли сказал мне, что, начиная с завтрашнего дня, он примет на работу каждого, сидящего за этим столом.

Раздались громкие крики радости.

– А что будет с нами, со мной и Джен? Уильям Астор найдет работу для двух сильных девушек? – спросила Эгги. – Я уплатила за комнату до конца недели, но мне ведь нужно еще и есть.

– Того, что ты съела сегодня, тебе хватит надолго, – грубо захохотал один из обходчиков.

Джоко сердито сверлил его взглядом, готовый разразиться бранью, но вмешался Джеси.

– Дженни хочет о чем-то рассказать вам, – он кивнул ей головой и сел.

– Я расскажу вам о новом деле, которое Бейбет и я собираемся начать. Мастерская будет находиться прямо здесь, в зимнем саду. Вдвоем нам не справиться, и мы хотим нанять тебя, Агата, и миссис Морган, если она не будет против поработать с нами. Сначала зарплата будет небольшой, но если дела пойдут хорошо… Что ты скажешь об этом, Эгги? – Изумленная Агата только молча кивнула.

– Теперь я заплачу за квартиру за веселый месяц май. Спасибо тебе, Дженни… Мисс Карвало.

– У тебя есть комната? – заинтересовался Джоко. – И где она находится?

– Она больше похожа на чулан, чем на комнату. Там полно клопов. Она на Байярд-стрит под надземной дорогой, неподалеку от Чателл-Сквер. Знаешь, я люблю гулять по выходным и вечерами. Я брожу по улицам, захожу в комиссионные магазины, рассматриваю одежду, украшения, хотя редко покупаю. Я живу в очень удобном месте – оттуда рукой подать до Китайского квартала на Мотт-стрит, немного дальше до итальянского рынка и до еврейских лавчонок на Делакси и Очард.

– Прямо как у Чарльза Диккенса. Пять точек… Пожалуй, они могут сослужить хорошую службу, – пробормотал задумчиво Джоко.

– Говорят, что самые страшные трущобы на Байярд-стрит. Их собираются сносить, так что к концу года я могу оказаться на улице. Но пока комнаты там самые дешевые, хотя и очень шумно, – постоянно болтают соседи.

– Как и ты, Эгги. Много болтаешь, но не…

– О'кей, Флинн, – Агата усмехнулась. – Я знаю, кто я. И шумная, и болтушка, и дешевка… Меня обзывали и хуже.

– Не говори так о себе! – Джоко разозлился и покраснел. – Ты – земная женщина, Агата. Можно мне проводить тебя домой? – он застенчиво улыбнулся.

– Конечно, – широкая улыбка озарила ее лицо. – Но сначала я загляну к Милли. Обрадую ее насчет работы. Теперь не придется сдавать детей в приют.

– Нам тоже пора уходить, Бейбет. Дети ждут, и Медее, которая ухаживает за ними, нужен отдых. Она уже немолода. Джеси… мистер Карвало, мисс Карвало, трудно найти слова, чтобы выразить вам нашу благодарность за вашу помощь… ваше великодушие и доброту… ваше…

– Пожалуйста, не надо, Дженни. Мы чувствуем себя неловко от твоих слов.

– Моя сестра сдержанная и скромная женщина. Она всегда скрывает свои чувства. Но я благодарю вас, Дженни, за добрые слова, – улыбка скользнула по лицу Джеси. – Габриель, когда я увидел тебя сегодня в магазине, мне и в голову не пришло, что мы станем друзьями. Сейчас я с уверенностью могу сказать, что ты – мой друг. Тем не менее, будь начеку. Я украду твою жемчужину… – Он подмигнул Габриелю. – Если смогу.

– Даже и не думай! С моей девушкой ты нигде не спрячешься от меня, Карвало, – Габриель говорил добродушным тоном. Он, улыбаясь, пожал руку Джеси, но его сердце терзала ревность. Он был не в силах совладать с темной стороной своей души. Дженни, довольная, что Габриель назвал ее своей девушкой, не заметила, что у него изменилось настроение.

Габриель и Дженни простились с друзьями. Они шли домой в итальянский гарлем по оживленным улицам Ист-Сайда. Стоял теплый весенний вечер. Чем ближе они подходили к реке, тем многолюднее и шумнее становились улицы.

– Габриель, ты будешь работать у друга Джеси, Астора? – Они стояли на перекрестке, ожидая, когда в клубах дыма с грохотом пронесется поезд по открытой магистрали.

– Сначала я сделаю тебе ткацкий станок, – Габриель подхватил Дженни на руки и пошел по переходному мостику над путями. – Я чертовски рад, что мне больше не нужно ходить по проклятым путям коммодора Вандербильта.

– А я буду скучать по магазину. Мне нравился красивый торговый зал с мраморными колоннами, деревянные прилавки, красивые вещи. Мне будет не хватать моих клиентов, особенно, миссис Вандерплогг. А вот о мистере О'Мелни мне даже не хочется вспоминать. Я многому научилась там – как показать товар и продать, как заставить людей купить то, что они видят; они капризничают, но покупают даже то, что им совсем не нужно.

– Мне кажется, кто-нибудь – надеюсь, что я, – сможет окружить тебя красивыми вещами. Дженни, я теперь понимаю, что ты – единственная женщина, которая нужна мне. – Габриель поцеловал ее. – Нам нужно отыскать Рокко, прежде чем я поддамся порыву своих чувств. Он был не против поработать на строительстве отеля Уолдорфа.

– Как ты думаешь, где он может быть?

– Я знаю несколько… сомнительных мест. Лучше сначала я отведу тебя домой.

– Нет, я подожду тебя на улице, а ты зайдешь и спросишь.

– Тебе нельзя стоять у этих домов.

– Ну хорошо, тогда я пойду вместе с тобой. Габриель скептически посмотрел на нее.

– Ты уверена, что хочешь пойти? – осторожно спросил он. Дженни не представляла себе, куда он поведет ее, и уверенно кивнула головой.

– Я знаю, с тобой мне нечего бояться, Габриель.

Он почувствовал себя сильным и гордым оттого, что такая необыкновенная красавица безгранично доверяет ему. С этой минуты единственной и самой важной целью в жизни Габриеля стало желание оградить Дженни Ланган от всех бед и опасностей. Впервые серьезно он подумал о том, что пора сделать ей предложение – сейчас, а не тогда, когда он выиграет пари у графа Агнелли.

Они свернули на Вторую авеню. Дженни подумала, что эта улица темнее и грязнее всех остальных. Сотни женщин в широких кимоно и поношенных домашних туфлях сидели на крылечках или стояли в полумраке у стен домов, высматривая мужчин и предлагая им свои услуги. Некоторые женщины вязали, сидя на подоконниках, другие болтали, расставив на тротуаре стулья. Они сидели, вытянув ноги поперек тротуара и мешая прохожим.

– Проститутки, – прошептала Дженни.

Габриель молча кивнул.

– Домовладельцы дерут с них за комнаты намного больше, чем могли бы заплатить семьи бедняков. Городские власти следят, чтобы полиция не беспокоила девушек и их сутенеров. Рок ходит обычно в этот дом.

На первом этаже в тускло освещенном коридоре сидела, сгорбившись, женщина с впалой грудью и ярко накрашенными губами. Она смотрела на Габриеля и Дженни сонными глазами.

– Эй, Агнелли, почему ты никогда не заходишь ко мне? Пришел бы просто взглянуть на свою маленькую кузину.

– Я занятой человек, Хэриет, но я точно знаю, что ты самая красивая девушка на этой улице. Где Рокко? Он здесь, Хэриет?

– Нет, – ответила она, разглядывая улыбающуюся Дженни.

– А в субботу он приходил, Хэриет?

– Нет.

– Спасибо, Хэриет, – Габриель встревожился. Он схватил Дженни за руку и потащил из подъезда. – Надо посмотреть, может быть, он уже дома. Возможно, он вернулся сегодня днем…

– А если не вернулся? – тихо спросила Дженни. Габриель ничего не ответил.

ГЛАВА 21

– Парни, кто-нибудь из вас видел сегодня Рокко? – спросил Габриель у ребят, которые сидели на краю дамбы, излюбленном месте отдыха жителей квартала. Маленький итальянский оазис. Дамба давала кратковременную передышку от шумных улиц и перенаселенных квартир. Летним вечером здесь можно было вдохнуть глоток свежего воздуха, спасаясь от жара кухонных плит. С июня по сентябрь каждый уик-энд до одиннадцати вечера здесь играл оркестр. Семьи, влюбленные пары, группки мальчишек чуть старше десяти лет, девочки парами, юноши по двое текли по дамбе медленным потоком, сплетничая, рассказывая небылицы, упиваясь редким спокойным, беззаботным летним вечером.

На дамбе было немноголюдно тем майским вечером, когда Дженни и Габриель забрели туда в поисках Рокко. Несколько прильнувших друг к другу парочек уединились в темных уголках, ватага дрожавших от холода ребят, рисуясь друг перед другом, ныряла с дамбы в еще холодную воду реки.

– Роберто, ты хочешь простудиться и умереть? – Габриель увидел приятеля Рокко.

Парнишка смотрел на него встревоженным взглядом.

– Г-Г-Гейб, – у Роберто зуб на зуб не попадал. – Где ты был? Мистер Аг… Аг-г-нелли искал тебя повсюду. Миссис Агнелли в таком горе. Рокко сильно избили. Его увезли в больницу. – Последнее слово парнишка произнес с ужасом и отвращением.

Большинство больниц были маленькими благотворительными учреждениями, которые содержались на пожертвования богачей. Состоятельные люди предпочитали лечиться дома. Больницы предназначались для их слуг и бедных соотечественников. В городе много больниц: Святого Винсента, методическая, лютеранская, еврейская, норвежская, шведская и другие. Для негров открыта больница Линкольна. Большинство иммигрантов боялись и избегали этих лечебниц. И тогда вмешивались американские власти..

– Знаешь, Гейб, полицейская санитарная карета увезла Рокко, – добавил Роберто.

– Что с ним произошло? – Габриель схватил его за плечо.

– Рокко сильно избили и порезали. Никто не знает, кто это сделал. Он опоздал сегодня на голубиные игры, и Кривой Джек полез к нему на голубятню узнать, в чем дело. Рокко едва дышал и…

Габриель и Дженни не дослушали Роберто и бросились бежать к дому. Они пронеслись через входную дверь, и она с шумом захлопнулась за ними, стремительно пролетели шесть лестничных маршей.

На площадке перед дверью в квартиру Агнелли собралась толпа. В квартире, кроме Мареллы с малышами и Фреда, не было никого. Фостер в смятении бросился к Габриелю, схватил его за руки и, захлебываясь от волнения, заговорил:

– Какие-то подонки едва не убили мальчика, Гейб! Но могли убить! Кто его знает, может быть, он уже мертв! – слезы текли по щекам Фреда и падали на скрипку. Он играл гаммы, похожие на рыдание.

Дженни охватила глубокая печаль. Она опустилась на колени и прижала к себе Ингри.

– Ингри, моя любимая малышка, ты уже стала большой, помогаешь нянчить Эллиса. Как себя чувствует сегодня наш мальчик?

– Хорошо, мама, – сказала серьезно девочка. Тревожное настроение взрослых передалось ребенку. – Посмотри, мама.

Она взяла Дженни за руку и повела к колыбели. Увидев Дженни, малыш весело заворковал и загукал, стал размахивать ручками, улыбаться. Она подумала о Софии. Как тяжело в эту минуту бедной женщине стоять у постели сына, который, может быть, умирает. И Дженни тихо заплакала.

– Кто это его так? – сурово спросил Габриель. Его лицо стало жестким.

Фред пожал плечами. – Никто точно не знает, но ходит много слухов и предположений. Одни говорят, что это фении, которые охотятся за Джоко. Другие – что это Мик Мейхен или те, кто побил Дженни, или…

– Это ублюдок Хорас Лейк. Когда все случилось?

– Саверио думает, что в субботу ночью. На крыше, у голубятни. Они все в Белевью… и девочки, и София с Саверно, и Медея.

– В городской больнице? Боже мой, мой кузен не нищий и не преступник! – в бешенстве крикнул Габриель и бросился вниз по лестнице.

– Дженни Ланган, пожалуйста, пойдем со мной. И она побежала за Габриелем.

* * *

– Прежде здесь была больница для заразных больных, настоящая тюрьма. Сейчас лечебница всегда переполнена. Пациентов кладут по трое на две сдвинутые кровати или по двое на одну. Кормят отвратительно. Еда всегда несвежая. Эти врачи и сиделки относятся высокомерно и с презрением к таким людям… как мы, – рассказывал Габриель, пока они шли в палату, где лежал Рокко.

Парнишка лежал один в чистой постели. По одну сторону кровати стояла сиделка в белоснежной шапочке, по другую – вся в черном Медея. Рокко был без сознания, но Медея что-то говорила ему, может быть, заклинание. София и ее дочери потихоньку плакали. Сиделка недоверчиво и недовольно смотрела на суеверных иностранцев.

– Спасибо. Мы сами позаботимся о нем, – сказала Дженни молодой женщине.

Сиделка вздохнула с облегчением.

– Я не понимаю их. Не могу понять ни слова из того, что они говорят, – объяснила она беспомощно. – Я не в силах разобрать ни слова, даже когда они пытаются говорить по-английски. Как я могу помочь, если я их не понимаю?! Я думаю, что ему… можно помочь.

Дженни взглянула на Рокко. Голова забинтована, белый как мел, он лежал неподвижно. Видимо, был без сознания.

– Я помогу ему, если вы скажете мне, что нужно сделать. У него очень плохое состояние? Чего можно ожидать?

– Он молод и здоров… Возможно, у него есть шанс, – сиделка ушла.

– Возможно? – гневно выкрикнул Габриель. – Но только не здесь. Давай пойдем, а?

Он сгреб кузена вместе с простынями и одеялом и большими шагами устремился к выходу из палаты. В коридоре его окружили взволнованные сиделки и медсестры. Они уговаривали его, угрожали ему, но Габриель их не слушал.

– Прошу вас, леди, уйдите с дороги, – он улыбался сурово и угрожающе.

Помявшись, те все же отступили.

– Здесь он умрет. Дома у него будет шанс выздороветь, – убеждал он Саверио, который молча кивал головой, слишком встревоженный, чтобы говорить. А София все плакала.

– Клянусь честью Агнелли, я найду тех, кто сделал это. Они дорого заплатят за все.

Вероника и Велентайн поддержали своего кузена, с которым всегда и во всем были согласны.

– Гейб, это Америка. Пусть все идет своим чередом. Пусть преступников ищет полиция и осудит их по закону. Ни к чему начинать здесь вендетту, – сквозь слезы проговорила София. Ей никак не удавалось взять себя в руки.

– Это я виноват в том, что случилось с Рокко. Те, кто напали на мальчика, искали меня.

– Габриель, почему ты решил, что все из-за тебя? – спросила Дженни. Она поддерживала Софию под руку. Ей вспомнились Гьерд Зорн и Чарльз Торндайк. Она мучилась и переживала из-за того, что не рассказала Габриелю об угрозах англичанина после того, как позволила тому увидеть Ингри. – Возможно, искали Джоко или Мейхенов, или… меня.

Агнелли бросил на нее внимательный взгляд, прищурился. Он выяснит все немного позже.

* * *

Спустя неделю Рок уже мог сидеть. Габриель ставил стул у окна, выходящего на улицу, и устраивал паренька поудобнее. За время болезни мальчик замкнулся в себе. Его лицо приобрело болезненную бледность. Спокойно и задумчиво он смотрел, как по эстакаде проносятся поезда, прислушивался к пронзительным крикам на улице.

– Гейб, я не знаю, кто это был. Я ничего не помню. Я искал Роберте и ребят, чтобы весело провести субботний вечер, а потом…

У него еще была забинтована голова и один глаз. Грубый, рваный шрам проходил от левого уха к правому под подбородком. Девая нога, в синяках и кровоподтеках, отекла от колена до ступни. Казалось, нападавший старался, хоть и безуспешно, сломать ему ногу.

Джеси и Бейбет прислали к Агнелли домашнего врача семьи Карвало. Каждый день доктор Перси Ферлонг, немолодой уже человек, взбирался по крутым ступенькам лестницы на четвертый этаж, чтобы осмотреть Рокко. Вытирая пот с высокого лба и водружая на тонкий прямой нос патриция очки в тонкой золотой оправе, доктор принимал бокал вина из рук Софии и ласково говорил с ней до осмотра больного и после него.

Доктор – человек занятой. У него большая практика, и он пользовался популярностью в семействах, принадлежавших к высшим слоям общества Нью-Йорка. И все же этот элегантный человек находил время по дороге от одного богатого пациента к другому остановиться у подъезда перенаселенной многоэтажки.

Он не спеша поднимался по лестнице, останавливался на каждой площадке у полуоткрытых дверей и отвечал на вопросы, которые ему задавали тихими, неуверенными голосами, осматривал маленьких детей и стариков, открывал свой небольшой черный чемоданчик и раздавал лекарства. Он помогал всем бесплатно, лечил от всех болезней, начиная с потницы у младенцев и кончая туберкулезом. Доктор сумел отправить молодого человека, который жил в сырой комнате на втором этаже, в санаторий на Лонг-Айленд.

– Не требуйте у Рокко немедленного ответа, мистер Агнелли, – предупреждал врач Габриеля. – Он может никогда не вспомнить, что с ним стряслось. Такие тяжелые травмы часто стирают память. Хотя в один прекрасный день в его памяти, возможно, откроется окошечко и всплывут воспоминания о том страшном дне. Дайте ему время.

У Рокко было много времени, но оно его не радовало. Только через месяц его физические травмы были залечены. Теперь он мог самостоятельно бродить по квартире и даже пойти погулять. Но он по-прежнему оставался в комнате, которую родители выделили ему, и отчаянно цеплялся за свой стул, не желая и страшась выйти из дома.

* * *

В светлой солнечной комнате в особняке Карвало Габриель работал над ткацким станком для Дженни. Работа близилась к концу. Он сделал раму из абрикосового дерева и установил ее на дубовых стояках. Из яблони вырезал ремизку и планки. Из вишневого дерева, самого ценного для столяра-краснодеревщика, изготовил челнок, ткацкий навой[21] и скамью для ткачихи. Отполированное дерево светилось теплым красноватым цветом. В его старом, с щербинами, прочном деревянном ящике, среди множества инструментов Дженни увидела складную деревянную линейку, ручную пилу с вырезанной на конце рукоятки оскаленной головой пантеры и прекрасный фуганок Стенли 35. Габриель показал ей, какую тонкую стружку он снимает и какая гладкая поверхность остается после работы.

Ему нравилась эта работа, а Дженни нравилось смотреть, как ловко и умело он действует. Ей нравился запах свежей стружки, острый, смоляной, пьянящий больше вина. Ей было приятно слышать постукивание тесла и мягкое жужжание пилы. Габриель негромко насвистывал и напевал во время работы:

Я прислонился спиною к дубу,

Думал, что он надежен.

Но он согнулся, потом сломался.

Так и любовь проходит.

– Габриель, что за песня! – укорила она его, когда расслышала слова. До сих пор она прислушивалась к мелодии, голосу Габриеля, наблюдала за его движениями, за тем, как он держит инструмент, поглаживает дерево.

– А? Что? – спросил он рассеянно, поглощенный своей работой. Он стер пот со лба рукой, в которой все еще держал тесло, отбросил назад прядь черных волос. Потом усмехнулся, заметив, что они одни в комнате, и решительно шагнул к Дженни.

Она шила Эллису платьице ко дню крещения. Габриель поднял ее со стула и обнял за талию, все еще держа в руках тесло. Вторая рука принялась ласкать ее ягодицы. Он прижал Дженни к своему телу, и она ощутила твердую выпуклость внизу живота. У нее перехватило дыхание. Кровь бросилась ей в лицо и хлынула по венам. Ее тело затрепетало. Она обняла Габриеля за шею и теснее прильнула к нему.

– Гейб, у этой комнаты стеклянные стены, – слабо протестовала она. Ее переполняло острое желание. Оно поднималось от самого центра ее существа к отвердевшим грудям.

– Опасность щекочет мне нервы, cara. Знаешь, чего я хочу? – Он вздохнул, слегка покусывая мочку ее розового ушка. Потом отступил на несколько шагов. – Пригласить тебя в отель «Мария-Антуанетта». Там никто не знает нас, кроме Огги и Уты. Там не будет ни детей, ни кузин, ни милых старых колдуний, ни друзей, ни родственников. Никого, кроме нас двоих…

Послышался легкий шорох открывавшейся двери. Придерживая рукой, затянутой в перчатку, черную шляпу с широкими полями, в комнату вошла Бейбет. Огромные карие глаза понимающе взглянули на Дженни и Габриеля.

– Как у нас идут дела? – спросила она, как обычно, сдержанно. – А, вижу, что хорошо. – Она осторожно, даже с некоторой опаской, словно прикасаясь к жеребенку чистых кровей, провела рукой по раме станка. – Надеюсь, на нем уже скоро можно будет работать? Сегодня я приобрела самую лучшую в мире шерстяную пряжу. Купила весь доставленный на судне груз и самый дорогой. У нас нет наличных денег, и я предложила наши акции торговой фирме «Грэнд Сентрал Сток» под обеспечение ссуды. – Бейбет криво усмехнулась.

– Наши акции? Чьи это? – спросила Дженни. Габриель усиленно копался в ящике с инструментами, стараясь скрыть возбуждение.

– Ты очень практичная, Джен. Ты обратила внимание на самое главное. Теперь владельцем акций является… друг нашей семьи. Они принадлежали Джеси и мне. Брат ничего не знает о нашей договоренности. Я расписалась за него.

– Это подлог, – сказал Габриель, доставая шило. – Сделка может оказаться незаконной, если ваш «друг семьи» обжалует ее. Тогда вы потеряете акции.

– Не думаю, чтобы он пошел на это, – Бейбет неторопливо снимала длинные белые перчатки, осторожно сдергивая их с пальцев. Потом схватила их правой рукой и шлепнула ими по левой ладони. Было видно, что ее решение отняло у нее много сил и выдержки.

– Если хотите, считайте это подлогом, пока брат не узнает о том, что я сделала. Он никогда не узнает, если мы не прогорим. Тогда я потеряю все, а главное, доверие своего брата. Поэтому мы просто не прогорим.

– Бейбет, зачем тебе все это? – спросила Дженни.

– Как зачем? Посмотреть, смогу ли я сделать что-нибудь полезное в жизни…

На пороге комнаты появился ее брат. Джеси был одет по последней моде: синий костюм в белую полоску и соломенное канотье. Он картинно размахнулся, и шляпа полетела по комнате.

– У моей сестры обостренное чувство вины за то, что у нее есть наследство. Смотри на жизнь проще, Бейбет. Видишь, у меня нет комплексов. – Он ласково улыбнулся сестре и поцеловал ее в лоб. Потом наклонился и хотел было поцеловать Дженни, но в самый последний момент сдержался. – Я уже привык видеть здесь Дженни, когда возвращаюсь домой. Порой мне кажется, что она – член нашей семьи.

Габриель не оставил случившееся без внимания. Ревность, как всегда, когда дело касалось Дженни, закипала в нем. Единственный способ избавиться от нее – пересмотреть их с Дженни «соглашение». Единственный способ успокоиться – сделать Дженни своей собственностью, женившись на ней. И чем скорее, тем лучше. Но это не так-то просто. Хотя она и отдала ему свое роскошное, чувственное тело и – у него были основания так считать – свое нежное сердце, может оказаться нелегко завоевать ее руку.

ГЛАВА 22

Габриель начал думать, как ему поступить, чтобы завоевать Дженни. А пока он продолжал играть роль свободного мужчины, ненадолго увлекшегося красивой женщиной. Но с каждым днем его сознание все настойчивее напоминало ему о том, что сердце знало с самого начала: любовь поймала его в свои сети навсегда. Он все больше склонялся к мысли просто попросить Дженни стать его женой. Признаться ей, что он безумно любит ее, что его сердце и тело жаждет ее, стремится к ней. Объяснить, что невинный восхищенный взгляд другого мужчины, брошенный на нее, сводит его с ума, потому что она принадлежит ему лишь на время, а не на всю жизнь. Потом он решил, что все это не годится. Таким путем ему не заполучить Дженни. Он знал, она все еще не доверяла ему. Дженни считала, что он не способен обеспечить ей размеренную, не знающую тревог жизнь в сельской местности, жизнь, о которой она мечтала. И все же Габриель не был уверен, что ей хотелось именно такой жизни. Ему казалось, что Дженни убегает от кого-то, ищет безопасное место, где можно спрятаться. Но… от чего? Или от кого? Сначала он хотел без околичностей спросить ее, но удержался. Габриель наблюдал за ней, слушал, что она говорит, пытался понять ее.

Ему все нравилось в Дженни. Она никогда не унывала, верила в лучшее будущее, была умна и держалась независимо. В ней чувствовалась решимость самой справиться со всеми трудностями в чужой стране. Она преданно и терпеливо ухаживала за обоими детьми, выглядела очаровательной и забавной, когда подшучивала над ним, вздернув хорошенький подбородок. У нее были удивительно умные и живые глаза. Ее тело горело страстным огнем, когда она лежала в его объятиях, готовая к любви. Занимаясь любовью, она была еще прекраснее, нежнее, смелее других женщин, с которыми ему доводилось заниматься сексом. Дженни дарила любовь с радостью.

Он страстно желал и должен быть рядом с нею всегда. Все время видеть ее, разговаривать с нею, спорить, любить. Поэтому, когда станок был готов и Дженни начала ткать, он каждое утро провожал ее и детей в особняк Карвало. Если бы его спросили, – но никто не интересовался, и меньше всех Дженни, – почему он делает это, он бы ответил, что ради ее безопасности.

– Посмотрите-ка только на это прелестное семейство! – приветливо встречала их Милдред Морган. – Эллис растет прямо на глазах, Дженни. Я никогда не видела более жизнерадостного ребенка. Ингри, моя девочка, иди поцелуй меня.

Розовая, улыбающаяся малышка вприпрыжку бежала к ней через всю комнату.

Бейбет наняла Милдред вести бухгалтерский учет: следить за расходованием средств и счетами их «The Enterprise»,[22] так они назвали свое смелое и рискованное дело. К счастью для Милдред, которая была очень слаба, заказов еще было немного. Она усиленно лечилась от анемии. Врач обещал, что постепенно она полностью выздоровеет, если будет хорошо питаться и принимать прописанные лекарства. Милдред через силу заставляла себя есть и пить лекарства. Она стремилась помочь каждому в его работе, чтобы быть хоть чем-нибудь полезной. Часто она приводила с собой своих младших ребятишек и поручала им посильную работу. После обеда приходили Вероника и Велентайн. К этому времени они заканчивали делать цветы и полировать пуговицы. Девочки с удовольствием включились в работу нового предприятия.

– Это лучше, чем кружок кройки и шитья, – проронила Милдред.

– Почему нет? – ответила Медея своей излюбленной фразой.

– Привет, Гейб, – весело пропела Эгги. – Иди сюда, поработай-ка немного для общего блага. Вытяни руки и послужи Милдред моталкой для шерсти. Ой, чуть не забыла, Джоко передает тебе привет. Он зайдет ко мне, и вы увидитесь.

Дженни учила ткать всех, кроме Эллиса. Габриель сделал для нее большой ткацкий станок с ножной педалью и несколько маленьких, простых по конструкции станочков, на которых нити основы наматывались в виде восьмерки. Так что работы хватало всем.

– Ткачество похоже на хорошую музыку. Насколько я понимаю, работа на станке – настоящее искусство, – заключил Фред, наблюдая за Дженни.

Челнок летал в ее ловких руках, нити основы поднимались и опускались, когда она нажимала педаль. Чтобы внести некоторое разнообразие в свою жизнь, Фред по дороге на свой любимый угол неподалеку от Карнеги-холл, где он играл на скрипке, тоже заглядывал в особняк, чтобы повидаться со своим милым другом Бейбет. Девушка редко бывала дома. Но если она была здесь, они с удовольствием болтали. Фред ждал ее, если она отсутствовала, молча наблюдал за работой и прислушивался к разговорам, тихо журчавшим в комнате.

– Я вижу, что поднимая и опуская планку, Дженни изменяет натяжение нити, – заключил он однажды днем.

– Так Дженни меняет узор и определяет плотность ткани – насколько она мягкая и хорошо ли драпируется, – гордо объяснил Габриель. – Как и ты Фред, Дженни – артист.

– Ну… она скорее ремесленник, как ты, Гейб, а не артист, как я, – пробормотал Фостер в раздумье. – Музыка – прекраснейшее из всех искусств. Это – голос самого Бога.

– Федерико, в мире нет ни единого человека, похожего на вас, – заявила Бейбет, бесшумно входя в комнату.

Вслед за ней вошли Эдвидж и Элфрид, кухарка и дворецкий с подносами, заваленными сэндвичами, печеньем, фруктами и уставленными кружками с чаем. Для Милдред принесли бокал шерри: это доктор Ферлонг прописал ей тонизирующее средство. Эдвидж принесла молоко детям.

– А, Габриель. Хорошо, что вы здесь. У меня есть для вас работа, если, конечно, вам не поручили другого дела, – сказала Бейбет.

Габриель лежал, растянувшись на толстом ковре подле Эллиса, и играл с ним. Схватив его за палец, малыш пытался встать на ножки.

– Мое единственное занятие в настоящий момент… – Габриель бросил на Дженни быстрый взгляд, – развлекать маленького атлета. Посмотрите, какой он сильный, а ведь ему еще только три месяца.

– Три с половиной, – с гордостью поправила Дженни. – Он замечательный и очень красивый.

Она подошла к малышу. Эллис и Габриель улыбнулись ей одинаковыми очаровательными улыбками.

– Ты, несомненно, говоришь обо мне. Это я замечательный? – Габриель весело рассмеялся. – Мы оба знаем, что я необыкновенный, но окружающим совсем необязательно знать об этом. – Она ласково прикоснулась кулачком – любимый жест Габриеля – к его подбородку. Он схватил Дженни за руку и легко вскочил на ноги.

– Сеньорита Карвало, я к вашим услугам. Чем я могу помочь вам?

– Сделайте мне прялку. Я хочу научиться прясть, чтобы я смогла… внести посильный вклад в наше дело. Вязаная одежда не только защищает от холода и прикрывает тело человека, но и украшает его. Хочу проверить, есть ли у меня талант.

– Отлично. По традиции пряхами в семьях всегда были незамужние женщины.

– Ой, Бейбет! Ты – пряха? – рассмеялся Джеси, медленно входя в комнату. – Не могу представить тебя за прялкой. Гейб, когда ты выполнишь важный и странный заказ моей сестры, скажи мне. У меня тоже есть для тебя работа. Я буду рад, если ты сделаешь мне ящик для инструментов столяра-краснодеревщика и заполнишь его лучшими инструментами.

– Ты работаешь по дереву, Джеси? – Габриель удивленно взглянул на Карвало.

– Нет, но если у меня будет элегантный верстак и прекрасные инструменты, как у тебя, я быстро научусь этому, – объяснил Джеси. – Если моя сестра хочет научиться прясть, разве я не смогу пилить и стучать теслом? О, Бейбет, у меня новости. Приехали мама и папа с детьми.

Не успел он договорить, как в комнату ввалилась куча детей от пяти до пятнадцати лет. Румяные, с глазами, горящими от любопытства, с шумными восклицаниями и смехом, они заполнили комнату. Следом вошла стройная, элегантная, равнодушная, величественная пара. Все прекрасно одеты. Мать и дочери в шелках, кружевах, изящных шляпах. Маленькие мальчики – в коротких штанишках. Мальчики постарше – в модных пиджаках с разрезами по бокам и длинных, взрослых брюках. Они держали шляпы в руках. Бейбет и Джеси радостно бросились обнимать своих младших братьев и сестричек. Посыпались вопросы о путешествии, оставшиеся без ответа.

– Мама, как я рада вас видеть. Мне нужно поговорить с вами. Мне так вас не хватало. Столько всего случилось. Мама, я решила стать пряхой.

Миссис Карвало побледнела. Мистер Карвало нахмурился.

– Поговорим об этом позже, дорогая, – Элен Карвало с любопытством и подозрением смотрела на непонятные сооружения и незнакомцев, расположившихся в ее комнате.

– Нет, мы не будем говорить об этом, – строго сказал ее муж, не допуская даже мысли о прядении. – Только не моя дочь. Моя дочь – красавица, конечно же, не станет прясть. Тебе предстоит найти хорошую партию, Бейбет, раз уж ты отказала этому, как его там, Чапику. Это – мое последнее слово, – сурово сказал он. – Джеси, скажи мне, что это за люди и что они делают в моем зимнем саду?

– Небольшое надомное производство, папа. Мы…

Через сад быстро бежал черноволосый, краснолицый мужчина. Он осторожно постучал в стеклянную дверь. Было видно, что он кричит изо всех сил, но в комнату не долетало ни звука.

– Еще один. А это кто? – раздраженно спросил Карвало-старший, багровея. – Впустите эту личность в дом, пока он не сошел с ума от крика.

Элфрид открыл двери, и в комнату влетел взъерошенный Джоко Флинн.

– Боже мой, эти Мейхены выследили меня! Я наткнулся на твоего друга, Гейб, когда он пробирался по Чатем-сквер.

– Успокойся, добрый человек, не то с вами случится удар, – заявил мистер Карвало. – Полагаю, вас возмутил один из ирландских борцов? Мы только что вернулись из Англии. Нам кое-что порассказали о вашем лидере, Парнелле.[23] Он навлек на себя позор из-за какой-то женщины. А вы за или против Парнелла, мистер?..

– Отец, позволь представить тебе мистера… – но Джоко нетерпеливо прервал Джеси.

– Парнелл раздробил движение за ирландскую независимость, но меня это не касается. Я простой школьный учитель. Мне совершенно наплевать, извините меня, леди, на политику. Но, когда ты начинаешь толковать об этом некоторым горячим головам, они не желают ничего понимать, а жаждут убить тебя, как этот кровожадный негодяй Элвуд. – Щеки Джоко стали пунцовыми. Он все еще тяжело дышал.

Элфрид, настоящий английский дворецкий, протянул ему бокал шерри.

– Джоко, дорогой, что заставляет тебя думать, что Мик Мейхен выслеживает тебя? Возможно, он считает, что тебя послали найти его, и вы оба беспокоитесь без всякого повода, – высказала Дженни свое предположение.

Ее тихий ласковый голос успокоил Флинна. Но услышав об Элвуде, то есть о Чарльзе Торндайке, она встревожилась.

– Мики и его братья исчезли сразу же, как только ты появился в Нью-Йорке, – добавил Габриель.

– Да-да, но послушай, он сразу же начал следить за мной. Почему? Вот что я хотел бы знать.

– Может быть, ему кажется, что ты следишь за ним, думаю, вам двоим нужно встретиться и поговорить, – серьезно сказала Дженни. Сначала Джоко посмотрел на нее с ужасом. Потом подумал и скорбно улыбнулся.

– Умная девушка. Блестящий ум. Действительно, почему бы и нет? Он не станет убивать меня у вас на глазах. Нужно только воспользоваться удобным случаем. Первый, кто увидит его или одного из его братьев, договорится о встрече. Мы останемся наедине в одном известном мне месте в Китайском квартале, где разбираются в политических разногласиях. На всякий случай мистер Кау Ли посадит меня так, чтобы у меня за спиной были стены.

– Я буду присутствовать при вашей встрече, – Алонзо Карвало. Среднего роста, стройный, с волнистыми седыми волосами и пронзительным взглядом, он держался с большим" достоинством и поэтому казался выше, чем был на самом деле, и с его мнением всегда считались. – Мой долг, как уважаемого жителя города, сделать все, что в моих силах, и положить конец конфликтам, перенесенным сюда из Старого Света – Ирландии, Италии, Китая, – которые ведут к кровопролитиям на улицах Нью-Йорка. Сообщите мне время и место встречи, и я приду.

С этими словами мистер Карвало вышел из зимнего сада. Вслед за ним удалилась его жена с весело болтавшими детьми и няня-англичанка с младенцем на руках, Дженни могла только порадоваться, что ей не удалось получить работу няни в особняке Карвало.

ГЛАВА 23

– Хочу пригласить тебя в одно великолепное местечко, Дженни. На Кони-Айленд. Там открылся новый аттракцион – «русские горки». Попробуем прокатиться? А неподалеку, на Брайтон-Бич, cara, есть… отель… – Голос у Габриеля стал хриплым – … на взморье. Белый мягкий песок и море – такое же синее, как твои глаза. Мне нужно сказать тебе что-то очень важное, Дженни.

– Габриель, ты, должно быть, тратишь все заработанное у Джеси и Бейбет. Если ты не начнешь беречь каждую копейку, ты никогда не уедешь в Калифорнию… и от меня. Хотелось бы мне знать, ты, действительно, хочешь туда поехать?

Из-под трепещущих золотистых ресниц на него насмешливо смотрели веселые синие глаза.

– Мы возьмем с собой на остров детей?

– Нет! – испуганный голос Габриеля прозвучал так громко, что на них с любопытством стали оглядываться прохожие. Они возвращались домой с работы у Карвало. Дженни несла на руках Эллиса. Ингри гордо восседала у Габриеля на плечах и с интересом смотрела на оживленные многолюдные улицы, кареты и экипажи, снующие по дороге.

– Понятно, – Дженни кивнула. – Только мы вдвоем на белом песочке у моря рядом с хорошеньким уютным отелем?

В воображении непрошенно всплыло воспоминание о загорелой спине и длинных ногах Габриеля на белых простынях, когда ее рука настойчиво ласкала его бедра изнутри, разжигая в нем страсть и пробуждая его от сна к стремительному взрыву утренней любви. Ее тело затрепетало. Огорченная своими мыслями, Дженни пересадила Эллиса с левой руки на правую.

* * *

Вот уже несколько недель Габриель и Дженни были рядом каждый день, но вместе не провели ни единой ночи. Дженни тосковала по нему, но благоразумие и рассудительность не позволяли ей уступить. «Он – само искушение», – думала она. Их постоянное дружеское общение не позволяло забыть проведенную вместе ночь. Более того, взрыв страсти, всепоглощающее желание, которые Габриель заставил ее испытать в ту ночь, захватили ее. Она просыпалась в темноте ночи вся в поту, страстно желая его. Ее груди отвердели от возбуждения. Даже прикосновение простыни отзывалось болью в поднявшихся чувствительных сосках. Дженни знала, что Габриель рядом, в квартире на четвертом этаже, и стоит ей подняться на крышу, она, возможно, найдет его там. От этой мысли искушение становилось еще сильнее.

Что, если пойти на крышу и посмотреть издали, там ли он. Если Габриель там, она увидит в темноте мерцание тонкой сигары, и потом, когда он заметит ее, блеснет белозубая, обольстительная, приглашающая улыбка. В теплой летней ночи прозвучит его хрипловатый шепот «cara». Габриель, несомненно, курит на крыше, прислонившись к парапету, ждет ее, уверенный, что она придет, готовый для любви. Его улыбка станет широкой, уверенной, самодовольной. Эта мысль всегда останавливала ее, не позволяла совершить необдуманный поступок. Сейчас между ними шла скрытая борьба: сможет ли она устоять перед искушением или уступит его страстному желанию и упадет в его объятия.

Она ни разу не поднялась на крышу, но и не смогла отогнать мысли о Габриеле.

* * *

Несколько кварталов они прошли в молчании. Грустно вздохнув, Дженни отбросила воспоминания и вернулась к действительности.

– Что это? – Дженни остановилась у двери, перед которой стояла детская кроватка ажурного плетения.

– «Нью-Йоркский приют». Женщина, которая не в силах прокормить и воспитать своего ребенка, оставляет его здесь, – ответил Габриель.

– Прямо… на улице? – Дженни была потрясена.

Габриель подошел к ней и положил руку ей на плечо.

– За дверью день и ночь дежурит монахиня. Дженни непроизвольно подняла дверное кольцо, и оно упало с глухим стуком. Двери отворила старая, согбенная женщина в черном.

Ее маленькое личико было испещрено глубокими морщинами.

– Чем я могу помочь вам? – Она внимательно рассматривала Габриеля и малышей.

– Нет, нет, речь идет не о моих детях, – быстро ответила Дженни. Я всегда буду заботиться о них сама. Я хотела узнать, не приходила ли к вам женщина. Ее имя Виолетта Венти. Не искала ли она младенца, мальчика? – Ожидая ответ, она подошла поближе к Габриелю.

– Никакая женщина к нам не обращалась. Но однажды приходил мужчина. Несколько месяцев назад. – Монахиня задумалась. – Да, он спрашивал о младенце, хотя он точно не знал, девочка это или мальчик. Он назвал два имени. Кажется, одно из них было Венти. Но мы не смогли помочь ему. Мы почти никогда не знаем, кто наши питомцы. Их имена нам неизвестны. В это трудное время многие женщины и девушки покинули свой родной дом, своих матерей. Они одиноки в этом огромном городе, живут в бедности. Здесь не задают вопросов. Каждая мать, которая приняла страшное решение оставить своего ребенка и больше никогда в жизни не увидеть его, может принести его ночью. Она знает, что мы будем хорошо заботиться о ее ребенке. Как видите, я ничем не смогла помочь тому мужчине. Он больше не приходил. Вы можете рассказать мне, дорогая, если хотите, почему вы спрашиваете об этом?

– Если этот мужчина упоминал имя Венти, то значит, его сын у нас, – Дженни смотрела на Эллиса с любовью. Она рассказала монахине историю рождения малютки, продиктовала ей свои имя и адрес. На всякий случай Дженни попросила записать и будущее место жительства – Новая Швеция, штат Айова, и обещала наведываться в приют до отъезда из Нью-Йорка.

– Вы чудесная пара, делаете богоугодное дело, выполняете за нас нашу работу. Я вижу, вы любите несчастного малютку как своего собственного ребенка. – Старушка ласково улыбнулась Ингри. – Вы будете счастливы. Да благословит Бог ваш союз.

Габриель поймал взгляд Дженни. На его губах играла улыбка. Она улыбнулась в ответ, смущенная тем, что ввела в заблуждение монахиню. Ей не нравилось лгать. Даже свое молчание она считала ложью.

– Хорошо, мои дорогие, если мужчина будет интересоваться маленьким Венти, я пошлю его к вам.

В молчании Дженни и Габриель отправились дальше.

– Эй, милая Дженни, вернись ко мне. О чем ты так глубоко задумалась? – Он обнял ее за плечи.

– Я не хочу ехать на Кони-Айленд. Я не хочу разлучаться с малышами и оставлять их с Софией и Медеей.

– Значит, так? О'кей, я все понимаю, – сказал он, нежно улыбаясь. Ее забота о детях покорила его еще больше. – Хорошо, мы возьмем их с собой. И Медею тоже, а?

– Правда, Габриель? Как мило с твоей стороны, но если мы уедем в субботу вечером, мы пропустим воскресные «голубиные игры». – Она взяла его под руку.

– Твой любимый спорт, а? Брось разыгрывать меня, Дженни! У меня более серьезные намерения.

– У меня тоже. Я говорю совершенно серьезно. Хочу попытаться вытащить Рокко из его комнаты. На первый раз хотя бы недалеко, на крышу, к его любимым голубям. Кривой Джек собирается выпустить своего громадного голубя Гу. Возможно, это заинтересует Рокко. Ты не будешь против поехать на Кони-Айленд на следующей неделе?

Габриель ничего не ответил, но нахмурился. Он вздыхал, пожимал плечами, раздумывая, как поступить. Он не хотел ждать еще неделю. Он горел желанием заманить ее в романтический уголок и там сделать ей предложение. Черт побери, он, конечно, может спросить ее, хочет ли она выйти за него замуж, прямо сейчас, и покончить с этим, решил он. Но тут Ингри увидела женщину, торгующую на углу лимонадом.

– Пить, Гейб, пить – потребовала она, показывая пальчиком на продавщицу и колотя по груди Габриеля пятками. Забеспокоился проголодавшийся Эллис и заплакал, засунув в рот палец. Дженни заворковала над ним, пытаясь успокоить, и посадила на плечо, надеясь, что его отвлечет суматоха на улице.

– Пожалуйста, идем быстрее, не то дети поднимут страшный шум, – она ускорила шаги.

– Дженни, послушай. Я хочу спросить тебя кое о чем. Я не могу ждать еще целую неделю… – Габриель схватил Ингри за ножки, чтобы она не упала, – …поэтому я спрашиваю сейчас, хочешь ли ты…

– Пить! Хочу пить! – Ингри завертелась у него на шее, и Эллис тут же заплакал, требуя молока. Дженни достала из кармана сахар, завернутый в тряпочку, и сунула в раскрытый ротик. Когда они собрались перейти через дорогу, у тротуара споткнулась и упала на одно колено лошадь с большими печальными карими глазами. Страшно ругаясь на каком-то незнакомом языке, хозяин схватил ее под уздцы и начал жестоко избивать несчастное животное.

– Сейчас же прекратите! – Дженни с Эллисом на руках бросилась вперед и стала между мужчиной и пытающейся подняться лошадью. – Как не стыдно избивать бедное беспомощное животное!

Свирепого вида, тощий – кожа да кости – мужчина с ярко-рыжими волосами и злобными водянистыми глазками оскалил почерневшие зубы. Он смотрел на Дженни как на сумасшедшую. Потом возчик потихоньку выругался и снова схватился за кнут, но уже с меньшей злостью. Дженни сунула Эллиса Габриелю в руки и подошла к лошади. Вокруг уже начала собираться любопытная толпа.

– Если эта кляча не встанет, придется сдать ее на бойню, – процедил сквозь зубы возчик.

Дженни взялась за узду и стала ласково уговаривать животное. Лошадь с трудом поднялась на дрожащие ноги и тихо, жалобно заржала.

– Вы едва не убили бедную старую кобылу, сердито сказала Дженни. – Когда вы ее кормили последний раз? Из вас двоих, сэр, вы – настоящее животное.

Большинство зрителей поддержало Дженни. Несколько человек были на стороне возчика. Они смеялись над молодой женщиной за то, что она подняла шум из-за такого пустяка, как это глупое животное.

– Дженни, ты не в силах спасти каждое несчастное животное и каждого брошенного ребенка, – Габриель тяжко вздохнул с отчаянием в голосе. Эллис извивался у него в руках, Ингри взволнованно прыгала на плечах. Глаза Дженни были полны жалости к бедной лошади. У него дрогнуло сердце. – Дженни, пойдем отсюда. Я куплю эту горемычную кобылу, если хочешь…

– Да, мы купим ее. Сколько? – спросила Дженни рыжего возчика. Мужчина был потрясен и никак не мог поверить, что он правильно ее понял. Когда до него дошло, что это не шутка, он поднял три пальца.

– Нет, нет! Лошадь едва жива и, может быть, долго не протянет. Два доллара вполне достаточно.

– Да, да! – кивнул рыжеволосый. Габриель закрыл глаза и начал считать до десяти, конечно, по-итальянски.

Дженни повернулась к нему и спросила самым нежным, чарующим голоском, умоляюще глядя на него громадными синими глазами.

– Габриель, вместо отеля на Брайтон-Бич, пожалуйста?

Молча стиснув зубы, он отдал ей капризничающего Эллиса и поставил Ингри на землю.

– Сегодня не будет лимонада, Ингри, – он положил в жадную ладонь возчика деньги.

– Почему, Гейб? – спросила девочка, и уголки ее губ опустились.

– Вместо лимонада твоя мама купила тебе вот эту хорошенькую лошадку. Дженни, послушай, – упрямо твердил Габриель. Плакали дети. Из толпы неслись одобрительные возгласы и аплодисменты. Рыжеволосый возчик смеялся как ненормальный, потрясая вскинутыми кулаками. Не обращая внимания на весь этот гвалт, Габриель упорно твердил: – Дженни, Дженни Ланган, я хочу жениться на тебе. Ты будешь моей женой?

Поднялся невообразимый шум, когда его слова стали передавать от человека к человеку, переводить на разные языки. Потом вдруг наступила мертвая тишина. Даже ошарашенного возчика тронул жизненно важный вопрос Габриеля, и он захлопнул рот, спрятав свои ужасные зубы. Толпа напряженно молчала. Все как один затаили дыхание в ожидании ответа Дженни. Она смотрела на Габриеля изумленными глазами. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Все ее существо, каждая клеточка молили ее произнести только одно короткое слово. Счастливая улыбка заиграла у нее на губах. Но она колебалась, глядя на него, словно видела впервые. Словно перед ней стоял незнакомец и держал за руку ее Ингри, будто она его дочь. Необычайно красивый мужчина с твердым подбородком, большими, блестящими, полными надежды глазами. Высокий, стройный, гибкий. Длинные сильные ноги обтянуты узкими брюками. Упругие мускулы выделялись под тонкой тканью чистой рубашки, расстегнутой на груди.

– Ну так, как? Да или нет, а? – настойчиво спросил Габриель.

Она вспомнила свое первое впечатление о нем. Он показался ей жизнерадостным и обаятельным и в то же время опасным. Дерзкий, черноглазый, сладкоголосый соблазнитель, немного поэт, но больше любовник, он был кем угодно, но только не домоседом. А ей был нужен спокойный, надежный дом в Айове. Дядя Эвальд писал, что у них много холостых фермеров, которые бросятся наперебой ухаживать за молодой красивой женщиной, приехавшей с родины. Несомненно, там найдется для нее надежный и верный мужчина. Она вспомнила, что Габриель был бы не против шестерых детей, как ей хотелось, но тогда она считала, что он не сможет стать хорошим отцом. Теперь она знала, что ошибалась. Наблюдая за ним, Ингри и Эллисом, она поняла, что он любит детей и умеет обращаться с ними. Дети тоже любили его. И все же…

– Нет, Габриель… Нет.

В толпе пронесся стон разочарования.

– Прости меня, пожалуйста. Мне, действительно, очень жаль, – Дженни тяжело вздохнула. Да, ей было жаль. Ее сердце плакало от боли.

– Нет, а? – повторил он, нахмурясь, не веря услышанному. Он не мог поверить, что она отказала ему. Габриель посадил Ингри на плечи. – Ты больше думаешь о первом встречном коте с помойки, чем обо мне.

– Ты не прав, Габриель. Я люблю тебя и беспокоюсь о тебе, как о… нет, больше, чем я волновалась когда-либо или буду волноваться о любом другом мужчине, – в ее глазах стояли слезы. Ее милое лицо вспыхнуло. Она поступила разумно, обдумала все здраво. Ее сердце, однако, не было согласно с доводами разума.

– Тогда, почему нет, Дженни? Твой ответ не сделал меня счастливым. И тебя тоже, cara. У тебя на глазах слезы, – Габриель нежно погладил ее по щеке, – идем домой. Нам нужно найти конюшню для твоего благородного коня, накормить детей и поговорить. И я устал быть марионеткой на вечернем спектакле на этом углу. С меня довольно. – Он улыбнулся и поклонился, и толпа расступилась перед ними. – И все же, почему ты не хочешь выйти за меня замуж?

– Габриель, – сказала Дженни, глотая слезы. – Ты же знаешь, я хочу в Айову, а ты – нет. Даже если бы ты захотел, это ничего бы не изменило. Мы слишком разные. Ты авантюрист, отчаянный игрок. А мне нужна твердая почва под ногами. Ты слишком… я хочу сказать, ты не… о! – У нее дрожали губы.

– Во мне слишком много одного и слишком мало другого? Ответь мне, Дженни.

– Больше не о чем говорить. Ничего уже не поможет. Все решено, – ответила она быстро, взяла под уздцы свою новую собственность, и они пошли по дороге, спотыкаясь о булыжники мостовой, кобыла – от слабости, Дженни – от слез, застилавших глаза.

Лошадь будто понимала ее состояние. Она тыкалась носом ей в шею, хватала губами длинные пряди соломенно-желтых волос.

ГЛАВА 24

– Ты разбиваешь мое сердце, Дженни.

– Разбиваю сердце? Прости меня, Габриель, – Дженни печально вздохнула. – Никогда бы не подумала, что такое может случиться с одним из нас. – Ее глаза были полны печали и боли, но это не заставило его отказаться от решения добиться своего всеми доступными средствами. Он пойдет на все, чтобы получить ее, даже если ему придется злоупотребить ее добрым, доверчивым сердцем, как обычно поступают беспризорные дети и бездомные животные.

– Нет, я имел в виду трещину в сердце, – Габриель тяжело вздохнул. – Так столяры называют прямую трещину в сердцевине крепкого дерева. – Его голос стал низким и хриплым. – Похоже на глубокий шрам. Дерево всю жизнь сохраняет эту метку, но оно все еще прочное. Я проживу свою жизнь и без тебя, перенесу боль потери. Возможно, моя жизнь изменится, но… я уже никогда не женюсь.

Прищуренные черные глаза внимательно следили за выражением ее прекрасного лица. Дженни была бледна. В ее глазах таилось безграничное страдание, хотя она мужественно старалась сохранить выдержку и спокойствие.

– Знаешь, Дженни, если в моей жизни случаются счастливые события, я стараюсь не упустить их и использовать наилучшим образом. Разве это делает меня отчаянным игроком? – Он повел плечом.

Дженни поднялась на крышу, чтобы встретиться с Габриелем. Пока она кормила детей и укладывала спать, ей удалось немного прийти в себя. И теперь внешне она казалась спокойной, хотя в сердце бушевала буря.

Габриель курил, прислонившись спиной к парапету, совсем как в ее ночных видениях. В полутьме мерцал красный огонек сигары. На мгновение Дженни остановилась, не зная, на что решиться. Потом неторопливо двинулась к нему, прямо в его распростертые объятия. Его руки сомкнулись у нее за спиной. Габриель прижал к себе ее покорное гибкое тело с такой силой, что она ощутила каждый напряженный мускул, от груди до твердых бедер. Инстинктивно она обхватила его за плечи, ее бедра прижались к выпуклости, ожившей от ее прикосновения.

– Прошу тебя, Габриель, не делай этого, – просила трепещущая в его руках Дженни. – Не заставляй меня снова испытывать подобные чувства. Ты сказал, что нам нужно… поговорить.

Агнелли отпустил ее, но продолжал держать за руку. Он бросил сигару на крышу и яростно раздавил каблуком, потом осторожно притянул Дженни к себе. Его глаза стали жесткими. Он медленно наклонил голову и прижался твердыми губами к ее доверчивому полураскрытому рту. Он засунул язык ей в рот, и она начала отвечать ему, как прекрасная экзотическая птица-лебедь или белый фламинго. Она пробовала его на вкус, чувствовала, что пьет его. Ее тело страстно желало его, а руки обнимали его плечи, но Дженни не позволила себе никаких ласк. Габриель застонал.

– Дженни, не поступай так со мной, с нами. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Я не говорил этих слов ни одной женщине на земле. Я знаю, что нужно… мне и тебе. Я хочу тебя. Это так. И это правильно… – Он смотрел на нее глазами, полными огня и желания. Он не обманывал, а говорил правду. Его сердце и душа были открыты для нее. Он все еще держал ее за руку. Дженни чувствовала, что за его тоскующим видом скрывался быстро вспыхивающий гнев. Она содрогнулась. Синие глаза ярко сверкали на бледном лице. В них вспыхнули дерзость и упрямство.

– Я не нуждаюсь в том, чтобы мне указывали, что хорошо для меня, Габриель Ангел.

– Агнелли. Меня зовут Агнелли, cara. Когда ты сходишь с ума по мне, ты всегда неправильно произносишь мою фамилию. – Уголки его обольстительных губ изогнулись от сдержанной улыбки.

Она была восхитительна в своей непреклонности. Габриель видел, что Дженни возбуждена, жаждет его, но борется с собой, со своими чувствами. Ее выдал горячий блеск глаз, похожий на молнии в синем небе. Она была напряжена и изо всех сил старалась держаться равнодушно и отчужденно. Габриелю не хотелось, чтобы его улыбка рассердила ее еще больше.

– И оттого, что ты никогда никому не делал предложения, ты решил, что я – женщина легкого поведения… – Дженни покачала головой, и ее золотистые волосы разметались по плечам и по спине, как солнечные лучи. – Нет, нет… я не то хотела сказать. Легкая добыча для тебя? А как же Фиамма?

– Я никогда не просил ее стать моей женой. Всю мою жизнь она – да и все окружающие тоже – говорили мне, что я должен жениться на ней. Как и ты, Дженни, я не люблю, когда мне указывают, что делать. Я же не женился на ней! Я не смог, хотя думал, что когда-нибудь… но не смог. Я искал тебя, cara. – Его голос прервался от волнения. Он приблизился к ней. – Ах, Дженни Ланган, чего ты хочешь? Скажи, и если я смогу, я сделаю это для тебя.

– Ты не сможешь дать мне то, что я хочу. Мне нужна такая жизнь, какой я жила дома, в Швеции. А что ты знаешь о ней? Я попытаюсь построить такую жизнь в Айове. Там живут люди с моей родины. Мы будем вместе вспоминать родной дом. Мне нужна ферма с жирной плодородной землей. Я хочу, чтобы у меня был хороший бревенчатый дом, корова в хлеву. Когда я закончу домашние дела, я буду любоваться вечереющим небом, пшеничным полем, каштаном, раскинувшим свои ветви. Швеция – маленькая страна, но некоторые места кажутся почти необитаемыми. Видны только следы жизни – штабеля бревен у узких дорог, вдали дымок, курящийся из труб. Но нигде не видно людей. Габриель, там были уединенные места, где можно было отдохнуть, подумать… помечтать.

– Но там нечего было есть, Дженни. В этом шумном, полном народа городе люди тоже мечтают. Мечтаю и я. Ради тебя, cara, я попробую стать фермером.

Габриель казался таким искренним, рассудительным, что ей захотелось согласиться со всем, кроме одного. Ей не понравилось, что он сказал «попробую». От печали и боли сдавило горло. Вместо того, чтобы сказать: «Я люблю тебя, ты моя единственная любовь в жизни. Но я боюсь… не могу искушать судьбу с тобой, сумасбродный Ангел Габриель. Я не хочу, чтобы ты пытался стать фермером. Вдруг не получится?», – она, ничуть не сомневаясь в нем, ответила:

– В действительности ты не хочешь этого, – и решительно поджала губы.

– Нет! О Господи! Теперь ты говоришь мне, чего я хочу! – насмешливо уколол он ее. – Дженни, ты уверена, что встретишь в Айове или вообще где-либо на земле мужчину, который заставит тебя испытать такие чувства, как я? – Он говорил серьезно. И снова в его глазах вспыхнуло пламя желания, дерзкое обещание чувственных наслаждений. Каждый нерв ее тела напрягся, перехватило дыхание. В его низком голосе послышались нотки раздражения. Лицо Дженни вспыхнуло. Она опустила голову.

– Не имеет значения, какие чувства ты вызываешь во мне… на несколько минут… часов… несколько лет, – она лгала ему. – Я хочу большего. Думаю, что от тебя я не получу этого. – Ее голос дрожал от сдерживаемых рыданий. Сейчас она не лгала. – Мне очень жаль, Габриель.

– Эй, не волнуйся зря. Я не придаю этому серьезного значения. Это была просто попытка, – Габриель беззаботно пожал плечами. – Возможно, ты права. Долго это не продлится. Может, сорок… пятьдесят лет. Потом я устану от тебя, а? – Он холодно усмехнулся. В горячих черных глазах стояла боль. – Значит, пусть все остается, как было до твоего отъезда в Айову или моего в Калифорнию.

– Как было? – Дженни была разочарована, что Габриель так быстро согласился с ней. Габриелю она казалась далекой и чужой. – А что было раньше?

– Мы были друзьями. Разве не так? Мы не были любовниками с…

– Друзьями? О'кей, – Дженни не смогла скрыть разочарование и желание. – Но, Габриель, нужно скрепить наш договор… поцелуем. Поцелуй меня. – Она застенчиво улыбнулась.

Он даже не потрудился ответить. Подошел к ней медленно и лениво, небрежно улыбаясь и покачивая узкими бедрами. Луна осветила половину его угловатого лица, подчеркнув мужественные черты. Вторая половина скрывалась в тени. Он производил странное, немного пугающее впечатление. Дженни вдруг показалось, что она совсем не знает этого мужчину. Но теперь это ничего не значило. Габриель быстро провел языком по нижней губе, словно вспоминая вкус ее последнего поцелуя. Она шагнула ему навстречу. Его объятие было сильным и грубым. Жесткие чувственные губы с силой прижались к ее рту. У нее перехватило дыхание. Дженни замерла, чувствуя тяжесть его возбужденного тела, прижимающегося к ней. Ее руки сомкнулись у него на шее. Обняв за талию, он приподнял ее. В ней не осталось ни застенчивости, ни скромности. Их поцелуй длился бесконечно. Их тела трепетали от желания. Его рука начала поднимать складки ее юбки, легла на ягодицы. Он крепко прижал ее к своему животу.

– О Боже! Габриель Ангел, неужели ты осмелишься оставить меня в таком состоянии? – простонала Дженни, когда он внезапно прекратил ласки и опустил ее на крышу. Габриель не шевелился, только смотрел на нее укоризненным, полным отчаяния взглядом, с трудом переводя дыхание. Дженни прижалась лбом к стене голубятни.

Габриель остановился у нее за спиной и прильнул к ней всем телом. Его руки скользнули под блузку. Он обхватил ладонями ее поднявшиеся груди. Его губы коснулись ее затылка, начали скользить по шее. Дженни закрыла глаза, откинулась ему на грудь. Потом вскинула руки и обняла его за шею. Ее груди и соски под его ласкающими пальцами запылали как в огне.

– Cara, друзья не ведут себя так, как мы. Габриель разжал объятия и нервно заходил по крыше, вдыхая прохладный ночной воздух. Дженни неподвижно стояла у стены. Ее тело трепетало, сердце бешено билось. Она чувствовала, как пульсирует кровь в висках. Ее желание было безмерным, всепоглощающим, удивительным. Она медленно приходила в себя. Дженни была в ярости. Она злилась на Габриеля за его власть над ее чувствами. Однако ее самоконтроль не уступал этой власти, и даже тот, кто читает чужие мысли, вряд ли узнал бы, что она думает и чувствует. Дженни одарила Габриеля чарующей жизнерадостной улыбкой и протянула нежную, слегка дрожащую руку.

– Как по-итальянски «друг»?

– Ты будешь моим arnica, раз не хочешь быть моей amante, Дженни, – Габриель нахмурился, закурил тонкую сигару. Огонек спички осветил высокие скулы, твердую линию подбородка.

– Amante?

– Моей любовницей, Дженни. Не думай, что между нами все кончено. – На его губах мелькнула чувственная улыбка.

Сердце Дженни забилось, лицо вспыхнуло. Габриель погладил ее по горящей щеке, внимательно глядя ей в глаза.

– В твоих чистых синих глазах, cara, я вижу моих нерожденных детей. Эй, Дженни, я еще вернусь к этому вопросу. Я тот человек, кто не привык отказываться от своих намерений ни при каких обстоятельствах и, особенно, из-за твоего нерешительного «нет». Твои поцелуи… говорят мне больше о твоих чувствах, чем ты сама, – Габриель положил руку ей на грудь. Ее сердце забилось, как пойманная птица.

– Твои спички, может быть, изготовлены в Швеции, – Дженни старалась перевести разговор на другую тему. – Знаешь, Гейб, мы делаем лучшие спички в мире… Спокойной ночи, друг. – Она поднялась на цыпочки, сдержанно поцеловала его в щеку и стремительно бросилась к лестнице, прежде чем он успел протянуть руку.

– Эй, Габриель! – бросила она шепотом через плечо. – Ты еще увидишь, какой решительной я могу быть. Чао, друг. Спи спокойно.

Габриель подозревал, что ему не уснуть этой ночью. Он прислушался к стуку двери, ведущей на крышу, и к звуку удаляющихся шагов Дженни.

ГЛАВА 25

На следующее утро Дженни поднялась с детьми на крышу. Эллис весело вертелся у нее на руках, Ингри крепко держалась за руку матери.

– Эй, Дженни Ланган! – Габриель приветливо улыбнулся ей.

– Хей, – ответила она. – По-шведски это значит «привет».

Ей было приятно снова увидеть его красивое лицо. Габриель смотрел на Дженни, словно видел ее впервые. Ее светящаяся, сияющая красота всегда поражала его. Дженни повязала голову голубым шарфом, и золотистые волосы ниспадали шелковым водопадом ей на спину. Она надела выходное платье из хлопка. По бледно-желтому вороту и манжетам вышиты изящные цветы полевой фиалки с зелеными листочками. От длинной стройной шеи до талии платье украшал ряд мелких пуговиц в форме сердечка, на которых были нарисованы миниатюрные цветочки. Широкий плетеный пояс подчеркивал тонкую талию и высокую грудь.

– Я нашла тебя на том же самом месте, где оставила. Ты ждал меня здесь всю ночь, Габриель? – Дженни внимательно смотрела на него.

Габриель небрежно бросил куртку и рубашку на веревку для сушки белья. Белая соломенная шляпа с черной лентой по тулье надвинута на лоб. На нем были узкие черные брюки и белая майка, открывающая великолепные упругие мускулы рук и широких плеч. Образец мужественности. От него исходило ощущение силы. Дженни не могла не почувствовать, как воздух между ними накалялся от желания. У нее ослабели ноги. К счастью, за ее спиной открылись железные двери, ведущие на крышу. Группа мужчин в черных костюмах, громко споря о чем-то, остановилась у парапета. Один из них собирал деньги и обговаривал условия пари.

– Габриель, ты будешь делать ставку сегодня? – низким голосом спросила Дженни.

– О да, само собой, cara, – Габриель усмехнулся. – Поставлю за тебя и себя. – Он лихо сдвинул шляпу на затылок. Ее лицо осветилось очаровательной детской улыбкой.

– Кто бы подумал, что ты такой находчивый, – она попыталась беззаботно рассмеяться, хотя ей это не очень хорошо удалось. – На каких голубей ты будешь ставить сегодня, на летунов?

Из двери появилась еще одна толпа галдящих людей.

– Если бы Рокко выпустил свою стаю, я бы заключил пари. Но у меня осталось мало денег, чтобы сделать серьезную ставку, cara. Вспомни, вчера я купил боевого коня. Кстати, как он, еще жив?

– Лиф отдыхает, – Дженни усадила Эллиса в корзинку, которую Медея вынесла на Крышу.

– Кто? – весело спросил Габриель, подхватил Ингри на руки и стал подбрасывать ее. Девочка визжала от восторга.

– Его имя означает, «жизнь». Я желаю старой кобыле выжить.

– Габриель, Рокко собирался прийти на крышу?

Через две крыши от них у голубятни Кривого Джека собралась такая же, как у них, шумная толпа болельщиков и зрителей. Высокий, согнувшийся почти пополам мужчина запрокинул назад большую голову, оглядывая крыши и пришедших на игры людей. Увидев Дженни, он сдернул с головы кепку и поклонился, насколько ему позволяла его фигура.

– Я посвящаю эти гонки тебе, прекрасная королева крыш! – крикнул он тонким голосом. – Где хозяин голубей?

– Я не смог уговорить Рокко пойти со мной, – ответил Габриель.

– Если Рок не захотел пойти с Гейбом, значит, для него все потеряно, – печально сказала Велентайн. – А где Джоко Флинн? Я уже решила все задачи по арифметике, которые он задал мне. Мне нужно больше учиться.

– Он обещал прийти, – Дженни и Габриель обменялись взглядами, – со своей подругой, Агатой.

– Что еще за Агата? – резко спросила девочка. Ее детская любовь к Джоко мгновенно превратилась в ревность. Саверио и Вероника, стараясь не расплескать ни капли, вынесли на крышу два ведра холодного пенящегося пива.

– Вероника, где моя мама? – обиженно спросила Велентайн.

«У этой маленькой девочки, – подумала Дженни, – появились большие проблемы, решить которые сможет только ее мама».

– Я схожу за нею, Вел, если ты поможешь Габриелю присмотреть за Ингри. Медее нужно идти к ее клиентам. Последи, пожалуйста, чтобы Ингри не подходила к краю крыши. Парапет такой низкий, что даже она… сможет перелезть через него. – От этой мысли у Дженни мороз пробежал по коже.

Велентайн успокаивающе кивнула головой. Дженни на минуту остановилась у сетчатых клеток с голубями, потом спустилась в квартиру Агнелли.

– Рокко, – тихонько позвала она, заглянув в квартиру. – Рокко, мы ждем тебя!

София сидела за кухонным столом перед остывшей чашкой кофе, беспомощно закрыв лицо руками.

– Тело моего сыночка выздоровело, но в его сердце остались боль и страх. Я молюсь за него каждый день. Приходил священник, читал над ним молитву. Медея рисовала на его спине магические знаки раздвоенной палочкой, втирала в него какую-то противную мазь. Я делаю все, что мне говорят Медея и священник. Он сказал: «Зажигай свечи». Она советует мне другое. Трижды я ходила к реке с оловянной кружкой, всякий раз новой, и приносила Рокко воду для питья. Я ходила по улице, собирала конский помет, смешивала с медом и перцем. Две недели я накладывала эту отвратительную смесь на лоб сыночку. Ничего не помогло, Дженни. Рокко не хочет никуда идти со мной. Может быть, ты сможешь уговорить его? – София встала, вытерла заплаканное лицо подолом юбки. Потом потерла этим же концом чистый стол и пошла на крышу.

– Рокко, это я, Дженни, – она осторожно постучала в дверь его комнаты. – Можно мне войти?

Раздалось лишь невнятное ворчание. Дженни решила, что ей можно войти. Паренек сидел на подоконнике.

– Я хотел бы пойти погонять голубей, Дженни. Но не могу, – сказал покорно Рокко, смирившись со своей судьбой.

– Знаю. Вот этот парень пришел навестить тебя, – она вытащила из-за пазухи бежевого голубя с белым оперением на концах крыльев и надутым зобом. – Кошка повредила ему крыло. Твой отец вылечил его, но он еще не летал. Посмотри на него, Рок.

– Это один из наших лучших зобастых голубей. – Он бросил быстрый взгляд на птицу. – Лучший производитель.

– Хочешь подержать его? Он знает тебя, а не меня, – она посадила голубя рядом с рукой Рокко. Мальчик ласково взял птицу в ладони, гладил каждое перышко, головку. Потом посмотрел в блестящие круглые глаза птицы и прикоснулся носом к ее клюву.

– Ральф, в твоем тельце нет ни одной поврежденной косточки. Ты такой же трус… как и я. Дженни, если Ральф не взлетит сегодня, он уже никогда не сможет подняться в небо. Я должен пойти на голубятню посвистеть ему, чтобы он не улетел с голубями Кривого Джека.

Дженни улыбнулась и молча кивнула, предложив ему руку. С решительным видом Рокко слез с подоконника и крепко схватил ее за руку. Вместе они отправились на крышу.

– А разве соколы им не опасны? – спрашивал Джоко.

Рядом с ним стояла Эгги. Она ловила каждое его слово. Надутая и мрачная Велентайн сердито смотрела на нее.

– О подобных играх упоминалось в исторических памятниках Модены в четырнадцатом веке. Арабы первыми приручили голубей. У них существовала военная голубиная связь. Потом… черт! Это же Рокко!

Ставки были сделаны. Саверио уже собрался выпустить стаю, когда на крыше появились Дженни и Рокко.

– Эй, эй! Все ставки аннулированы. Заключаем новые пари, – закричал один из мужчин. – Раз Рок будет играть… – Толпа загалдела, зашумела, закричала. Замахали руками и шляпами, чтобы остановить Кривого Джека. Все повернулись к Рокко, чтобы поздороваться с ним. Габриель стал рядом с мальчиком, стремясь поддержать его и оградить от излишнего внимания.

– Начинаем игру! – Габриель махнул рукой Кривому Джеку, чтобы тот выпускал свою стаю.

– Дженни, ты – чудо! Такая красивая, добрая… хорошая, – Габриель посмотрел на нее с гордостью. Одну руку он положил на плечо Рокко, второй обнял ее за плечи. Страх совершенно лишил мальчика присутствия духа. Он смотрел вокруг бессмысленными глазами.

– То, что произошло со мной… случилось здесь… прямо здесь! – Вдруг он бросился бежать к краю крыши, словно сошел с ума. Габриель кинулся за ним. София громко вскрикнула. Все застыли от ужаса.

– Боже мой, боже мой, – непрерывно шептала Дженни.

Мужчины одновременно добежали до края крыши и резко остановились, беспомощно глядя на Ингри. Девочка стояла на цыпочках на парапете и тянула головку, чтобы заглянуть через край.

– Голубь, Гейб! – Она весело засмеялась и взмахнула ручками. Золотистые кудри блестели на солнце. Габриель кивнул, осторожно подвинулся к ней и взял за вытянутую руку. Рокко ринулся вперед, схватил ее за плечи и стащил с парапета. При этом она ободрала коленку. Ингри бросилась к Дженни.

– Было бы неплохо, если бы дети имели что-то вроде кошачьего хвоста, чтобы удерживать равновесие, – сказала Эгги. – Ребенок играл бы с ним часами. Тебе нравится моя теория, Джок? Джок учит меня создавать теории.

– Да? А меня он учит арифметике, – выпалила Велентайн. – Думаю, детям лучше иметь крылья, а не хвосты.

– Боже мой, Дженни, ты спасла моего сына. – Глаза Софии были полны слез.

– … а ваш сын и Габриель… спасли мою Ингри. Теперь нас навсегда связали тесные узы, – Дженни качала малышку на руках. Габриель улыбнулся ей и потрепал Ингри по головке.

– А тебе не кажется, cara, что нас давно связывают тесные узы? – тихо спросил он. – Послушаем Рокко. Он хочет что-то нам сказать.

* * *

– Мне нечего было делать в ту субботу вечером. Не было денег, чтобы пойти куда-нибудь, потому что Хорас Лейк не заплатил нам. Помнишь, Гейб? – Габриель кивнул и крепко сжал губы. – Я пошел посмотреть на птиц. Он был здесь. Раньше я никогда не видел этого человека, Гейб. Он не из путевых обходчиков. И не тот большой дурак, Зорн. Он был страшно пьян или не в себе. Я не понял ничего, кроме того, что он хочет убить меня. Необязательно меня, любого, кто войдет через эту дверь. Может быть, он ожидал кого-то еще.

– Меня, – отрывисто сказал Габриель.

– Он бросился на меня, размахивая стальным багром, когда я упал, он потащил меня… потащил меня к стене. Я очнулся на том месте, где была Ингри. Я…

– О'кей. На сегодня хватит, Рокко, – Саверио обнял сына. – Не переутомляйся.

– Ты узнаешь его, если вдруг встретишь? – спросила Дженни.

– Не знаю. Было довольно темно. Луна скрылась за облаками. Я помню… многое, но его лицо не сохранилось в моей памяти. Если бы услышать его голос… Кто знает? Что ты скажешь об этом, Гейб?

– Тем вечером кто-то заглянул Дженни в окно. Возможно, подвыпивший прохожий, или некто, высматривавший меня или ее. Может быть, он видел нас вместе. Кто бы он ни был, он направился на крышу и сидел там, ожидая меня… или Дженни.

Лицо Габриеля застыло. Он вспомнил о ночном визите Джеси к Дженни, и ревность сжала его сердце. Карвало, его новый «друг», мог обезуметь от ревности. Он мог ждать Габриеля. Он принял за него Рокко.

На этот счет у Дженни были свои подозрения. Она подумала, что только озлобленный изувер, каким был Чарльз Торндайк, способен на такую жестокость. Если именно он совершил это злодеяние, то она виновата в том, что скрыла от Габриеля и остальных его приезд в Нью-Йорк, никому не рассказала, что он был в ее квартире.

ГЛАВА 26

– Дженни, у меня есть вечернее платье, которое подойдет тебе, – убеждала Бейбет. – Моя портниха еще не закончила его. Самое главное, оно еще не подшито. Ты выше меня всего на четыре дюйма. Я сейчас же пошлю за швеей, и она подгонит платье на тебя. – Глаза Бейбет озорно блестели. Она была, как никогда, хорошенькой. – Я настаиваю, чтобы вы с Габриелем пошли с нами на обед. Я представлю его как аристократа… как их называют в Италии? Графы? Он будет Габриелем д'Агнелли, графом той деревни, из которой он родом, Алпи Апауне.

– Почему нам нельзя пойти под своими именами, без обмана? – Дженни сосредоточенно покусывала нижнюю губку. Она делала бахрому на красивой шали со всеми оттенками малинового и красного, ослепительную, словно полуночное солнце Севера. – И потом, что наденет Габриель? Они с Джеси носят одежду разного размера.

Дженни представила, как Габриель натягивает на широкие плечи и мускулистые руки пиджак Джеси, который на глазах расползается по швам. В комнату, сияя белозубой улыбкой, вошел Габриель. На плече он нес ящик с инструментами. Глаза и мысли Дженни сразу же переключились на брюки для него. Интересно, как он влезет в брюки Джеси. Они ему не просто узкие… а тесны… везде. Она громко рассмеялась и мило покраснела. Габриель понимающе подмигнул ей. Он с первого взгляда понял ее мысли, прищурился и бросил на нее страстный взгляд. Дженни залилась густым румянцем. Бейбет сделала вид, что не заметила их полные желания, томные взгляды. Она встала из-за прялки и подошла поближе к Габриелю. Она еще не стала хорошей пряхой, но очень любила сидеть за прялкой. Во-первых, прялка была очень красивой, во-вторых, она напоминала о сказках, которые Бейбет очень любила. И еще потому, что все вокруг говорили ей, что рядом с прялкой она выглядит очаровательно и эффектно.

– Элфрид почти такого же роста, как Габриель, – она внимательно оглядела Агнелли с головы до ног.

Если бы это была не Бейбет, а другая женщина, такой взгляд, несомненно, взбесил бы Дженни, но она знала, что ее подруга не заглядывается на мужчин, в том числе и на этого представителя сильного пола, который кажется очень довольным собой.

– Нет, у Элфрида не совсем такой размер, Джен, как у этой ожившей статуи Микеланджело. Плечи Элфрида не идут ни в какое сравнение, и шея у него тощая… И талия у него полнее. Да и не совсем такой рост. Умелая рука устранит все недостатки. – Бейбет все еще нетерпеливо дергала шнурок звонка, когда Элфрид вошел в комнату.

– Вы звонили, мисс? – холодно спросил он.

Его раздражение мог заметить лишь человек, хорошо знавший дворецкого. Дженни почувствовала себя неловко. Бейбет ничего не заметила.

– Да, да, конечно, я звонила. Станьте с Габриелем спина к спине. А, вот как… – Она кивнула. – Элфрид, покажи нам свой гардероб. Дворецкий побледнел.

– Мой… что, мисс? Прошу простить за смелость, мисс, но могу я спросить, зачем?

Он казался совершенно спокойным, однако, на самом деле был оскорблен посягательством на свою частную жизнь.

– Габриелю Агнелли нужен приличный смокинг. У тебя есть подходящий? Ты можешь одолжить его на время?

Мужчины все еще стояли рядом.

– Что мне нужно? Эй, Дженни, что здесь происходит? – Габриель недовольно рассмеялся.

– Бейбет приглашает нас на званый обед вечером… и ей хочется увидеть тебя в смокинге.

– У меня нет вечернего платья, мисс, – вмешался Элфрид. – У меня есть фраки для обслуживания за завтраком, а не за ужином.

– Фрак тоже подойдет. Спасибо, Элфрид. У тебя, несомненно, найдется белый жилет и туго накрахмаленная белая манишка? Мы скажем, что у графа д'Агнелли пропал багаж…

– Мы ничего не скажем, – Габриель оглушительно захохотал. – Я полагаю, что «граф» сам найдет подходящую одежду, которая будет хорошо сидеть на нем. Если мне придется сыграть роль графа, то кем будет Дженни?

Он мысленно несколько раз одел ее в разные наряды. Ей подойдут черные кружева и рубины, спускающиеся в ложбинку бюста. Или светло-синий шелк и жемчуга. Ее простая красота заслуживает, чтобы поразить изяществом и блистать в любом обществе, ей совсем не нужны никакие драгоценности. Достаточным украшением служат смеющиеся синие глаза и каскад блестящих золотых волос. «Даже если так, – подумал Габриель, – Дженни будет носить бриллианты, хотя сияние ее собственной красоты затмит их блеск».

– Дженни будет шведской герцогиней. Так, что еще? – спросила Бейбет. – Габриель, вы умеете танцевать?

Влюбленные посмотрели друг на друга.

– Мы встретились с Габриелем во время танца и только потом заговорили. – Она нежно взглянула на Габриеля. – Он… лучший… танцор.

* * *

Платье Дженни, сшитое из незаконченного платья Бейбет, имело пышную голубую атласную юбку с отливом. Широкий пояс из алого шелка был завязан большим бантом на талии сзади. Лиф платья Дженни сшила сама из удивительно легкой светлой ткани – настоящее произведение искусства. Вьющиеся стебли и мелкие цветочки золотых, зеленых, алых и оранжевых тонов разбросаны по всему лифу. Дженни скроила и присобрала его, как крестьянскую блузу. Глубокий вырез открывал молочно-белую кожу над высокой грудью. Шелковистые волосы зачесаны назад и завязанны узлом на затылке. Два или три завитка свободно струились по нежным щекам. На ней не было драгоценностей, только маленький белый бант в волнистых волосах. Длинную шею обвивала узкая черная лента с букетиком темно-розовых бутонов.

В ожидании Габриель бродил по большому мраморному холлу, на стенах которого висели картины эпохи Возрождения. Увидев Дженни, спускающуюся по широким ступеням лестницы, он застыл на месте.

– Бог мой, все херувимы и серафимы на этих полотнах не сравнятся с тобой по красоте, – сказал он тихо и протянул ей три белые розы. Можно я поцелую тебя? – Он подал ей руку, когда она остановилась на нижней ступеньке.

– Раньше ты не спрашивал об этом. Просто… целовал, – она потянулась к его замечательным губам. – Теперь придется снова красить губы, – вздохнула Дженни, осторожно стирая кружевным платочком помаду с губ Габриеля.

– Моя прекрасная леди, – быстро сказал он, глядя ей в глаза. – Тебе незачем красить губы, cara. Они у тебя такие свежие и яркие.

Они неохотно отодвинулись друг от друга, когда на лестнице послышались шаги Джеси.

– Свежие губы? Какой красноречивый этот Гейб! Дай-ка я посмотрю на леди. Да, ты прав, действительно райский цвет. – Он улыбнулся, глядя Дженни в глаза. Его губы находились так близко от ее рта, что Габриелю показалось, что он собирается поцеловать Дженни. Его подозрение насчет Карвало и Рокко… Карвало и Дженни… еще не рассеялись. Его лицо потемнело от гнева.

– Бейбет скоро будет готова? – Дженни отвернулась от Джеси.

– Моя сестра всегда заставляет себя ждать, – сказал он, вздыхая. – Это помогает ей почувствовать свою власть и значительность. Ну, а наш работяга, столяр-краснодеревщик, сегодня выглядит, как настоящий джентльмен. Правда, одет не совсем по американской моде. Но предполагается, что сегодня вечером ты – иностранный аристократ.

Высокий, стройный Габриель был неотразим в черном вечернем костюме. Под смокингом надет длинный жилет в талию. Костюм прекрасно сидел на его великолепной фигуре. Белоснежная рубашка оттеняла романские черты его смуглого лица. Дженни решила, что он очень элегантен, как настоящий аристократ, и никому не придет в голову задавать вопросы о его происхождении.

– Я и есть иностранный аристократ, – Габриель холодно улыбнулся Джеси и предложил Дженни руку. – А вот и мисс Карвало.

– Мне не следовало отдавать тебе это платье, Дженни, – Бейбет бесшумно ступала по лестнице. На ней было прекрасное вечернее платье из атласа цвета слоновой кости. – Ты выглядишь шикарно. Сегодня вечером ты будешь иметь огромный успех.

Дженни смутилась и забеспокоилась.

– О, не принимай мои слова всерьез, Джен. Никто на них не обращает внимания. Я пошутила. Улыбнись.

И Бейбет направилась к двери, которую Элфрид широко распахнул перед ней. Как и других мужчин, его поразили очарование и красота Дженни.

* * *

– Эти люди вовсе не глупы, просто они снобы, – прошептал Джеси на ухо Дженни.

Они сидели рядом за обеденным столом в ресторане «Дельмонико». К ним присоединились еще три пары элегантно одетых людей.

– В присутствии аристократов – а вы с Габриелем, как они полагают, представители знати – исчезают их обычное американское здравомыслие и хитрость. – Джеси наклонился к ней И погладил по руке. – Не успеет закончиться обед, как Чапик Шуйлер сделает вам предложение. Его мать чуть ли не полгода провела в Европе в поисках титулованной жены для несчастного маленького богатенького мальчика. Если он сам найдет себе такую жену, его мама будет очень счастлива.

– Джеси, я вам не верю, – прошептала Дженни. – Ни один мужчина не сделает предложение совершенно незнакомой женщине. – Она украдкой бросила взгляд на молчаливого светловолосого молодого человека, сидевшего справа от нее через несколько мест. Тот нервно поправлял воротник и пощипывал подбородок.

– Хотите пари? Если я выиграю, и он сделает вам предложение, что я получу?

– А что вы хотите? – Дженни кокетливо взмахнула ресницами.

– То же, что и Чапик. То, что хочет каждый мужчина, сидящий за этим столом – вас, – Дженни не выдержала, рассмеялась. Ее смех привлек внимание всех сидевших за их большим круглым столом, а не только Габриеля. Весь вечер он внимательно наблюдал за Дженни и за Джеси. Он сидел напротив них и не мог слышать, о чем они говорят. Он был вне себя от ревности, хотя старался управлять своими эмоциями и не показывать вида. От едва сдерживаемого гнева его черные глаза стали еще выразительнее. К нему тянулись взгляды всех женщин в ресторане. Его соседка по столу не скрывала своей заинтересованности Габриелем. И только его врожденная галантность и обаяние не позволяли ей заметить, что ею пренебрегают.

Беспокойство и тревога Дженни росли: она видела, как легко и непринужденно Габриель беседует с миловидной молодой женщиной Сильвией Ван Хорн, как тепло улыбается ей. Она завидовала Ван Хорн, потому что Габриель разговаривал с ней, смотрел на нее, дарил ей свою улыбку. Чувство ревности было до сих пор незнакомо Дженни, и она не собиралась сейчас начинать ревновать фальшивого графа д'Агнелли, с которым скоро расстанется навсегда. Эта мысль причинила ей настолько глубокую боль, что к десерту, который подали после четырех блюд и трех разных вин, с нее было довольно и еды, и лицезрения кокетки Ван Хорн.

– Извините, – холодно улыбаясь, она встала из-за стола.

Все мужчины вежливо поднялись. Джеси торопливо отодвинул ее стул. Помахивая серебряной сумочкой филигранной работы, Дженни легко и грациозно шла по залу. Множество глаз безмолвно следили за ней. Потом зал зашумел, и от стола к столу стали перелетать догадки и вопросы о прекрасной женщине.

– А, это герцогиня Лангансдатер из Швеции, – Бейбет оказалась скупа на информацию, когда вопрос достиг ее ушей. Сделав вид, что закашлялась, она, чтобы не рассмеяться вслух, быстро направилась за Дженни в дамскую комнату. За ней последовало не менее десяти женщин, обедавших в тот вечер в «Дельмонико».

– Не волнуйся, Джен, я сама поговорю с ними, – сказала Бейбет, когда стайка женщин впорхнула в гостиную.

– Герцогиня, что привело вас в наш город? – спросила полная дама с аристократическими манерами, приседая в неуклюжем реверансе, словно ее представляли ко двору.

С безмолвной мольбой Дженни смотрела на Бейбет.

– Позвольте, я переведу, – любезно промолвила мисс Карвало. – Герцогиня Лангансдатер еще не очень хорошо владеет английским, миссис Уилтон. Она путешествует по Америке. Леди, не нужно делать реверанс или кланяться нашей гостье. Швеция – эгалитарная страна, поэтому герцогине неприятно, когда ей кланяются.

Бейбет, довольная своей хитростью, улыбалась себе, глядя в большое зеркало, установленное в дамской комнате. Женщины и девушки – в модных платьях из шелка или атласа, в драгоценностях и золоте – группками стояли или сидели на диванчиках и весело щебетали.

– Бейбет, кто этот высокий черноглазый красивый иностранец, что сидит за вашим столом? Он меня очень заинтересовал, – молодая женщина была поразительно хороша собой.

– Габриель д'Агнелли, Лиз. Он из старинного аристократического рода Тосканы. У него дела с папой, – Бейбет, глядя в зеркало через плечо, поправила юбку.

– Я слышала об Агнелли. Очень старинный род и титул. Он свободен? – сказала другая женщина. – Моя племянница Эдит…

– О да, он… более или менее свободен, – ответила Бейбет.

Дженни сжала зубы и улыбнулась холодной иронической улыбкой.

– По мне, «более или менее» значит «более», – заметила женщина, представившаяся как Эдила Рекселлер. – Я буду танцевать с ним на балу у миссис Уортон и все разузнаю.

Эдила была поразительно красивой девушкой с пухлым капризным ртом и огромными жгучими глазами. Улыбка угасла у Дженни на губах.

– И куда ее высочество… ее светлость… ее… ну, куда она направится из нашего города? – Эдила кивком показала на Дженни.

– На запад, – Бейбет загадочно улыбнулась.

– В Чикаго? Моя тетя Лилиан Свифт будет счастлива принять ее или любого другого аристократа. В чикагском обществе это будет большим событием.

– Ну, Эдила, – произнесла строго миссис Шуйлер, мать Чапика. – В нашем утонченном нью-йоркском обществе их приезд тоже заметное событие. Как долго вы будете украшать наш город, герцогиня? Надеюсь, вы не против, если я устрою в вашу честь званый ужин? Мой единственный сын и наследник Чапик с удовольствием будет вашим кавалером. – Дженни улыбнулась ей милостиво и безучастно. – Ох, не зря их зовут тупыми шведами, Бейбет. Она что… не очень умная?

Продолжая улыбаться, Дженни строго посмотрела на Бейбет, которая – только на одно мгновение – растерялась.

– У герцогини Лангансдатер блестящий ум, миссис Шуйлер. Она слишком умна для вашего бедного стеснительного Чапика. Вы слышали, как мальчики в уинлхэмской школе называли его? «Пустой чердак». Они говорили, что у него пустая голова. Так что ваше слово «тупой»…

– Никогда не слышала о чердаке и другой подобной чепухе. Не удивительно, что мальчик ненавидел школу. – Мамаша с трудом сдерживала слезы. Чванливое выражение исчезло с ее лица. Миссис Шуйлер сморщилась, и сразу стало видно, что она немолода. Мать, слепо любящая своего ребенка, раздавленная правдой, которую невозможно скрыть. Сердце Дженни сжалось от сострадания. Она не выносила, когда человека ставили в унизительное положение.

– Чапик? Ах, Чапик! – она заулыбалась, кивнула головой. – Очень мило. Я нанесу вам визит, да? – сказала она с преувеличенным акцентом. В порыве доброты Дженни взяла женщину за руку.

Миссис Шуйлер сразу преобразилась. Перед ними снова стояла высокомерная особа. Она надулась как павлин и смотрела на окружающих с превосходством.

– Можете быть уверены, герцогиня, я тщательно продумаю список гостей. Не всякий сможет провести вечер в вашем обществе.

– Теперь тебе придется весь вечер танцевать с бедным Чапиком, – Бейбет хихикнула от удовольствия. Они стояли в вестибюле, ожидая свой экипаж. – Его любящая мамочка позаботилась об этом.

– Хорошо провела время, cara? – спросил Габриель, набрасывая ей на плечи прозрачную белую шаль.

– Как и ты, – лукаво улыбнулась Дженни, заметив нескольких женщин, бросающих на него призывные взгляды. Они явно желали предложить ему место в своих каретах. «Черт побери, я совершенно не буду ревнивицей», – говорила себе Дженни. И тут к ней подошел Чапик Шуйлер, посланный мамой.

– Не поедете ли с нами к Уортонам, герцогиня? – быстро пробормотал он.

– О, благодарю вас, мистер Шуль, но я уже дала согласие герцогу ехать в его карете и… – Дженни изо всех сил старалась, чтобы ее поняли, продолжая играть свою роль. Она бросила взгляд на Габриеля и к своему ужасу увидела, что он разговаривает с прекрасной Эдилой Рекселлер. Он улыбался самой восхитительной из своих улыбок. Габриель умел ухаживать за женщинами, привлекать их внимание. Он показался ей влюбленным, взволнованным, возбужденным. Она взяла Чапика под руку. – Поеду с вами с удовольствием, сэр. – Она не успела забыть английский язык.

Габриель поднял глаза.

В них мелькнула боль, но он тут же сердито нахмурился. Дженни холодно взглянула на него. Их глаза горели негодованием, когда они повернулись к своим очарованным собеседникам.

ГЛАВА 27

– Ты очень, очень ласково смотрела на этого светловолосого юношу, cara, – проворчал Габриель, протягивая Дженни серебряную чашу с пуншем. Дженни вышла на балкон особняка Уортонов на Мэдисон-авеню подышать свежим воздухом и полюбоваться городским садом, его извилистыми тропинками, живой изгородью.

– Ты несколько вальсов станцевала с ним и с Джеси, а со мной ни одного.

– Чапик Шуйлер очень милый мальчик, Габриель, очень добрый и стеснительный. Он чувствует себя неловко в компании. Я не смогла отказать ему после того, как он проявил исключительное мужество, пригласив меня танцевать. Обычно его мать предлагает ему партнерш. Кроме того, ты был нарасхват и ни разу не пригласил меня.

– Сейчас приглашаю, – Габриель взял ее чашу и поставил на балюстраду. Потом властно обнял ее за талию и крепко прижал к себе. Дженни прильнула к его трепещущему от нетерпения телу. Его мускулистое бедро вторглось между ее ногами. Он коснулся губами ее лба.

– Что скажут люди, граф д'Агнелли? – спросила она, обнимая его за шею.

– Мне совершенно наплевать на то, что скажут люди, – он вздохнул удовлетворенно и начал танцевать под звуки вальса, доносившиеся из зала.

– В действительности ты так и не пригласил меня танцевать. – Из-под полуопущенных ресниц Дженни смотрела на его строгий профиль. Они двигались очень медленно, не прислушиваясь к музыке. Их тела слились, идеально повторяя контуры друг друга.

– Совсем не обязательно было приглашать. Я и так знаю, что этот вальс ты оставила для меня. И следующий… все до одного. Поняла? Я устал смотреть, как тебя обнимают другие мужчины, – Габриель говорил властным тоном, в его глазах сверкал гнев.

– Вы превосходно танцуете, граф, – смех Дженни прозвенел обольстительно. Она решила не обращать внимания на его тон гордого собственника, наконец-то она в его объятиях. Она мечтала остаться в них навсегда.

– Cara, я хочу всю жизнь держать тебя в своих объятиях, – выдохнул он тихо. – Я снова спрашиваю тебя, Дженни Ланган, ты станешь моей женой?

– Этого не будет. Вот мой ответ. Пожалуйста, не приставай ко мне со своими вопросами, Габриель, не порти то, что есть. – Но все уже было разрушено. Сдавило горло, в глазах стояли слезы.

– Ах, опять закапали золотые слезинки Фреи. Знаешь, что больше всего расстраивает тебя, Дженни? – нежно спросил он. – То, что ты говоришь «нет», а подразумеваешь «да», cara.

Смолкла музыка. Они стояли молча в тишине, так и не разомкнув объятий.

– Эй, Дженни, забудь об этом, – прошептал Габриель. – Ты права, давай веселиться сегодня. Завтра моя графиня превратится в Золушку, а ее герцог – в простого рабочего. Сегодня я больше не буду просить тебя выйти за меня замуж. О'кей? Улыбнись мне, пожалуйста.

Она кивнула, но не смогла улыбнуться. Габриель нежно погладил ее по щеке и поцеловал. Дженни счастливо улыбнулась.

– Пойдем погуляем в саду.

Но уйти им не удалось – на балкон вышла Бейбет.

– Перестаньте обниматься и вернитесь в дом. Вы имеете громадный успех. Все требуют, чтобы вы вернулись в зал. Думаю, Джеси будет рад станцевать с тобой следующий танец, а я приглашу графа д'Агнелли, самого красивого аристократа в Нью-Йорке и лучшего танцора. Удивительно, Габриель, каким сведущим в светской жизни может оказаться простой рабочий.

– Никогда не надо недооценивать простого человека, мисс Карвало, – Габриель весело рассмеялся и повел дам в зал. – Благодарю вас за комплимент, и прощу разрешить мне не танцевать с вами. Герцогиня и я заполнили наши карточки до конца вечера.

– В таком случае, вы будете разочарованы. Мы рано уедем. Отец прислал записку, что через час мы должны встретится с ним, Флинном и Мейхеном в Китайском квартале.

* * *

Две серые в яблоках лошади, запряженные в открытую темно-синюю коляску Карвало, весело бежали по Пятой авеню. Дженни сидела между Джеси, который старался сохранить между ними приличную дистанцию, и Габриелем, который не соблюдал приличий. Смущенная тем, что бедро Габриеля все сильнее и сильнее прижимается к ней, она почти не поддерживала беседу с Алонзо Карвало. Агнелли сохранял красноречивое молчание.

Дженни думала о том, как случилось, что она – крестьянка, совсем недавно покинувшая отдаленную шведскую ферму, попала в избранное общество. Но она была здесь, ее сопровождал самый красивый мужчина в Нью-Йорке. И пара породистых лошадей несла их к новому приключению. Как случилось, что она не стоит на улице, любуясь проносящейся элегантной коляской, задумчиво размышляя о ее пассажирах?

– Некоторые строители присматриваются к Ривесайд Драйв, но только новые богатые смогут поселиться там, – заметила Бейбет.

– Ты – сноб, – Джеси выпил слишком много пунша, и теперь его клонило ко сну.

– Можно подумать, что ты не сноб. Ничего не поделаешь, Джеси, мы такие, какие есть. Нас так воспитали. Проснись. – Она похлопала брата по колену.

Алонзо покашлял – его обычная манера остановить перебранку.

– Мы – одно из самых старинных семейств в Нью-Йорке. Вы оба унаследовали гордость своих испанских предков-дворян. Вы обязаны не ронять свое достоинство, но прилагать все усилия, чтобы помочь менее удачливым соотечественникам. Не будьте снобами. Не будьте равнодушными. Напоминаю вам об этом, дети.

Джеси и Бейбет обменялись сердитыми взглядами.

– Папа имеет в виду, что мы должны жениться и выходить замуж только в своем кругу, – пояснила Бейбет Габриелю и Дженни. – Это касается других семей, чьи предки прибыли в Америку на корабле «Святой Чарльз».

– Она говорит о судне «Мейфлауэр», которое пришло в Америку в 1620 году, – зевнул Джеси.

– Выбор невелик. Что касается брата, то ситуация может оказаться неуправляемой, – сказала Бейбет.

Как обычно, Алонзо Карвало не обратил внимания на жалобы дочери и заговорил с Габриелем.

– В «Риэл Истейт Рекордс» писали недавно, что неразумно строить квартиры с индивидуальными кухнями. Хозяйственные помещения скоро станут ненужными. Вот почему, мистер Агнелли, многие хорошие проекты – я финансирую один из таких – предусматривают в многоэтажных домах рестораны.

– Ни один дом не должен иметь больше одной плиты и духовки. Только подумайте, какие раздражающие запахи доносятся из множества кухонь, – прокомментировала Бейбет.

– Меня интересует кооперативное движение, сэр. Какова ваша точка зрения на этот счет? – спросил Габриель Алонзо.

– Вы поддерживаете взгляды мистера Генри Джорджа, который несколько лет назад выставлял свою кандидатуру на пост мэра? Он проиграл.

– Это движение не привлекло вашего внимания, мистер Карвало?

– Общественное – да, но не финансовое. Те, кто покупает кооперативы, словно дома, не разбираются в жизни. Сэр, я – капиталист. Я вкладываю деньги в строительство современных многоэтажных домов. Прибыль невелика, но она есть.

– Знаете, папа, Габриель будет работать каменщиком на строительстве нового протестантского собора. Остановите экипаж! – своим резким приказанием Бейбет испугала кучера. Он дернул поводья, лошади стали, пассажиры упали на подушки. Алонзо, который ценил достоинство превыше всего, укоризненно смотрел на дочь. Бейбет вскочила и стала размахивать носовым платком.

– Смотрите, это Фред. Он играет на скрипке и совсем не замечает меня, – она позвала его, но не очень громко, чтобы не навлечь на себя гнев отца за неподобающее для леди поведение. Тогда встала Дженни и пронзительно свистнула. Фред оглянулся и замахал руками. Он прервал свой концерт и неуклюже побежал к коляске.

– Бейбет, мое терпение кончилось, – Алонзо строго сжал губы. – Я должен терпеливо сносить присутствие этого… блестящего, но сумасшедшего итальянского музыканта? С меня достаточно необузданного ирландца, на встречу с которым мы едем.

– Папа, Фред Фостер – эксцентричный человек. Но вы сами говорите, что он блестящий музыкант, – Джеси показал необычную для него твердость характера. – Наше положение, как вы часто напоминаете нам, обязывает нас не только «терпеливо сносить» этого гения, но и поддержать его.

Алонзо настолько удивил и в то же время обрадовал горячий блеск в глазах сына, что он отнесся к Фреду с редкой предупредительностью.

– Мистер Фостер, сколько вы зарабатываете на улице? – спросил он Фреда. Тот тяжело дышал, с радостной улыбкой глядя на своих друзей.

– Деньги для артиста не главное, мистер Карвало. Я могу играть на моем Страдивари где угодно и совсем бесплатно. К сожалению, человек должен есть. Мне хватает, чтобы прокормиться и заплатить за квартиру тете Габриеля. А… как вы чувствуете себя, мисс Карвало? – Тон Фреда сразу изменился. Он полузакрыл глаза, вслушиваясь в звуки ее нежного голоса.

– Мис… тер Фос… тер, – сказала Бейбет по слогам, зная, что ему нравится, как она произносит его имя. – Мистер Фред Фостер, я чувствую себя хорошо, спасибо. Вы ужинали?

– Я… я не помню, мисс Карвало. Знаете, когда я играю, забываю о еде… для меня музыка – пища…

– Любви, Федерико? – спросила Бейбет. Фреда усадили в коляску и повезли в Китайский квартал.

ГЛАВА 28

Коляску оставили в начале узкой улицы Китайского квартала. Дженни и Габриель медленно шли рука об руку, а семья Карвало следовала за ними на небольшом расстоянии. Прохожие оглядывались им вслед, хотя врожденная вежливость китайцев не позволяла пристально смотреть на людей. Старушка-китаянка протянула к Дженни худенькую ручку, и Дженни пожала ее. Женщина вырвала руку, опустила глаза, быстро и бесшумно отошла в сторону.

– Наверное, не нужно было делать этого, Габриель? Кажется, я напугала ее.

– Просто она поражена. Многие из этих людей никогда не видели золотоволосой блондинки, cara. Думаю, ей хотелось прикоснуться к тебе, чтобы убедиться, что ты настоящая.

Габриель наблюдал за Дженни, очарованный ее неподдельным интересом к увиденному. Они проходили под длинными, вертикально повешенными вывесками с китайскими иероглифами, мимо крошечных магазинчиков, в которых продавали фарфоровую посуду, миниатюрные статуэтки восточных божков, коробки китайского чая. В овощной лавке лежали горы бледно-зеленой и брюссельской капусты, водяные орехи, по стенам были развешены плети зеленого горошка. В другом магазинчике – ворвань, плавники акулы, копченая наживка кучками разложена на донышках банок.

– Габриель, взгляни сюда. Посмотри на это! – то и дело восклицала Дженни. Ее изумляло буйство красок и звуков, окружавших их. Одно экзотическое зрелище сменялось другим – черноволосый малыш с фарфоровым, как у куклы, личиком, китайская пагода, мальчики, торгующие связками шутих. Они время от времени запускали одну или две, рекламируя свой товар перед Днем Независимости.

– Что это они делают? – Дженни остановилась возле группы мужчин, столпившихся вокруг перевернутого ящика.

– Играют в фэн-тэн. Хочешь сыграть? – спросил Габриель, доставая мелочь из кармана.

– Как я могу играть, если я впервые слышу об этой игре? – она подошла поближе к играющим.

– Крупье кладет фасоль в чашку, потом высыпает, но не всю, играющие делают ставки и пытаются угадать, сколько осталось в чашке.

– Я все равно не понимаю, в чем заключается смысл, – призналась она, наблюдая за игрой. – А им известно, сколько фасолин крупье кладет в чашку? Рискнуть, что ли?

– Дженни, ты игрок, хотя думаешь иначе. Уверен, ты не откажешься от игры. Иногда слепой случай приносит удачу, cara. Прислушайся к своей интуиции, – Габриель положил на ящик двадцать пять центов. – Леди ставит.

Крупье бросил на него невыразительный взгляд.

– Никаких женщин, – прошептал он, глядя волком на Дженни, но вежливо поклонился. – Плохая примета.

– Женщина с золотыми волосами, о'кей, – Габриель положил еще четверть доллара. Дженни приняли в игру. Наугад она выбрала цифру «двенадцать» и выиграла кучу денег – доллар и двадцать пять центов для себя и семьдесят пять центов для молодого китайца в черной рубашке со шрамом на правой щеке. Когда они забирали каждый свою долю выигрыша, их руки встретились. Мужчина резко отдернул руку и впервые поднял на нее холодный апатичный взгляд. Она отдала выигрыш Габриелю, взяла его под руку, и они отправились дальше.

– Ты не просто игрок, тебе еще и везет. Сохраню на счастье одну монетку из твоего выигрыша. Ты тоже сохрани, – Габриель нежно поцеловал ее. Теплая монета скользнула в вырез платья и упала в ложбинку на груди.

– А куда мы денем остальные?

Габриель взял ее за руку и повел назад к китайскому храму. Над медным подносом, стоящим на нижней ступеньке, горел фонарик. Поднос был почти полон монет. Габриель положил деньги на самую середину подноса.

– Эти золотые и серебряные монеты сделаны из китайской бумаги. Когда на следующей церемонии их сожгут, монахи найдут наши монетки среди пепла. Они поймут, что у нас есть заветное желание, и помолятся за нас. Загадай желание, cara, и оно обязательно сбудется.

Дженни кивнула, посмотрела на небо и закрыла глаза, загадывая. Черные глаза Габриеля с любовью смотрели на прекрасное лицо, освещенное фонариком. На нежные щеки падала тень от длинных ресниц.

– Ты загадал, Габриель?

– О да, cara, – он улыбнулся. – Загадал.

– Какое удивительное и чудесное место, Габриель.

– Это ты чудесна, Дженни.

На Мотт-стрит люди толпились перед яркими золочеными листочками и полосками бумаги, приколотыми к стене деревянного дома.

– Они читают стенную газету. Здесь новости из Китая, сообщения о работе или, короче, обо всем.

– Как хорошо, Габриель, правда? Я ничего не знаю о доме с тех пор, как уехала из Швеции. Но когда я приеду в Айову… – Она замолчала, внезапно услышав незнакомые тоскливые звуки китайской флейты. – Здесь все так странно и таинственно. – Она придвинулась поближе к Габриелю.

– Вы, действительно, хотите навсегда покинуть этот волшебный город, герцогиня? Ты на самом деле хочешь оставить меня, милая Дженни? – сомневаясь и надеясь, с отчаянием в голосе спросил Габриель. Обнадеженный ее молчанием, он крепко обнял ее за талию.

Дженни точно знала, что она может ответить ему, – то, что говорила уже много раз. Она понимала, что должна сказать ему. Она не в силах сделать это. На ее чувствительное сердце действовал его глубокий голос, нежное объятие его руки, тревожные черные глаза, широкие плечи, грациозная легкая походка, улыбка, полная желания. Ни сильный теплый летний ветер, ни молнии, сверкавшие над многоквартирными домами и деревянными двухэтажными домиками китайцев, не смогли успокоить сердце, бившееся от волнения. В этом экзотическом месте после прекрасного вечера и вальса в его объятиях, все ее планы на будущее показались пустыми, скучными и бессмысленными без Габриеля Агнелли. Сегодня она ни в чем не была уверена. Потому не сказала ему «нет», но и не произнесла «да».

Габриель чувствовал, что скоро она согласится выйти за него замуж. Он молча торжествовал, не желая рассердить и вызвать ее сопротивление. Не понимая, отчего она счастлива, Дженни приписала свое настроение погоде, красивой одежде, балу у Уортонов, странному, но удивительному китайскому кварталу, исходившему от Габриеля желанию.

Она еще не осознавала, что решила стать его женой.

– Сколько нам еще идти? – спросила она.

– До конца дней… Я хотел сказать – до конца квартала. Мы успеем до дождя.

– Я не спешу. Мне нравится заглядывать в эти удивительные магазинчики.

Он ничего не ответил. Она взглянула на него с недоумением.

– Габриель, ты меня слышишь? – Он действительно не слышал ее, что-то привлекло его внимание.

– Что? Да, да, cara. – Вытянув шею, он пытался что-то рассмотреть впереди. «Высматривает Джоко», – решила Дженни.

– Я не растаю под дождем?

– Конечно, cara.

Он чуть не провел ее мимо открытой двери в тускло освещенный магазин. Она дернула его за руку. Габриель остановился.

Связки изящных тоненьких палочек, бумажные веера, яркие воздушные змеи, деревянные флейты и многие другие интересные вещи красовались в окне. Второй раз за этот вечер она встретила тревожный и дерзкий взгляд юноши в черной рубашке, ее партнера по игре в фэн-тэн.

Габриель ничего не заметил, торопя Дженни.

– Габриель, что это за маленькие пакетики с палочками? Я вижу их повсюду. – На тротуар упали первые крупные капли дождя, и они пошли быстрее. Вокруг слышался торопливый топот ног – люди спешили укрыться от дождя.

– Наверное, пахучие палочки – фимиам. Я куплю тебе позже. Идем быстрее, Дженни.

– Габриель, я хочу сказать тебе… Я думаю, что люблю тебя. Поцелуй меня, пожалуйста.

– Потом, Дженни, потом… Ты думаешь, что любишь меня? – от неожиданности он даже остановился. Он смотрел на нее смеющимися глазами, но его рука еще крепче обняла ее талию. Габриель быстро завел ее под арку подальше от сутолоки на улице и от дождя.

– Повтори, – потребовал он, взяв в ладони ее сияющее лицо. – Ты меня любишь?

– Может быть… Нет, нет, действительно, люблю, – ее смех зазвенел, как серебряный колокольчик, когда руки Габриеля с притворной угрозой скользнули ей на шею. – Я думаю, что действительно люблю тебя, Габриель Агнелли. По-настоящему. – Ее голос стал низким и хриплым.

– Скажи мне это еще раз, cara, – его красивое лицо приблизилось к ней, его темные глаза больше не смеялись, в них светилась нежность.

– Габриель, я люблю тебя.

При свете молнии он увидел в ее глубоких, синих, словно скандинавское небо, глазах любовь.

– Я кое о чем попросила тебя, помнишь?

– Попроси меня еще раз, cara.

– Поцелуй меня, Габриель, – она просила, как маленькая девочка просит конфету.

Габриелю хотелось смотреть и смотреть в ее сияющее лицо, но еще больше он хотел поцеловать ее. Медленно он наклонил голову и прижался к ее губам. Исчезла маленькая девочка, и Дженни ответила на его поцелуи. Волна страсти затопила ее, она просунула руки под его рубашку и ласкала гладкую мускулистую спину Габриеля. Казалось, каждый нерв, каждая клеточка его тела трепетали от желания. Дженни тяжело дышала. Ее набухшие груди сладострастно прильнули к его широкой груди. Когда пальцы Габриеля коснулись ее сосков, они отвердели и поднялись от желания. Он подумал, что они полны обещания, как тугие бутоны весенних роз. Дженни, постанывая, трепетала в его руках.

– Cara, – он прерывисто вздохнул. – Мы… должны остановиться, подождать. Мы обещали Джоко, но позже…

– Позже любовь. Но… не забудь.

– Разве можно… забыть?

Дженни опустила голову на тяжело вздымавшуюся грудь Габриеля. Она была потрясена этим взрывом страсти и раскрепощенностью своей любви.

Сердце глухо билось. Она заговорила нетвердым голосом:

– Никогда в жизни у меня не было таких чувств, никогда… Боже мой, Габриель Агнелли, я люблю тебя, – сказала она удивленно. – Я люблю тебя так сильно, что меня это пугает. Кажется, я сейчас заплачу.

Дженни была так прекрасна. Ее желание любить и быть любимой не имело границ. Габриель понимал, что сейчас она совершенно беззащитна. Всю жизнь он будет заботиться о ней, оберегать ее, защищать. Ничего в жизни ему не нужно, только быть вместе с Дженни Ланган – до самой смерти.

– Эй, cara, улыбнись, или я тоже заплачу. Что ты скажешь тогда?

– Я люблю тебя. Сейчас у меня нет других слов.

Он внимательно посмотрел в синие глаза.

– Наконец-то твоя душа раскрылась для меня. Спасибо, прекрасная Дженни. Спасибо, моя любовь.

ГЛАВА 29

Через дверь, напоминающей своей формой пагоду, покрытую красным лаком, Габриель ввел Дженни в комнату, тускло освещенную керосиновыми лампами под бумажными абажурами. Когда они вошли, прозвучал гонг. Их друзья уже сидели за столом, накрытым льняной скатертью.

– Вот это кто. Давно мы не встречались. Добро пожаловать, друг Агнелли, в мое скромное заведение, – произнес высокий грузный мужчина, словно из воздуха материализуясь рядом с Габриелем и кланяясь ему. Габриель поклонился еще ниже и только потом пожал руку мужчине.

– Герцогиня, – он подмигнул Дженни, но так, чтобы хозяин заметил его жест, – позвольте представить вам Кау Хой Ли, мэра китайского квартала. Кау Ли, граф д'Агнелли представляет вам герцогиню Ланган.

Мужчина снова поклонился. Он был одет в элегантный черный костюм, выдержанный в восточном стиле, и мягкие черные тапочки из хлопка, какие носили все китайцы. Черные волосы были заплетены в длинную косичку, спускавшуюся ему на спину.

– Габриель, ты знаешь всех в Нью-Йорке? – спросила Дженни, садясь на скамью, обитую темно-красным бархатом. На столе стояли чайнички с чаем и толстые чашки без ручек с нарисованными на них летящими синими драконами. Рядом красовались маленькие бутылочки с рисовой водкой.

– Прощу вас, герцогиня, примите этот цветок, священную китайскую лилию, – Кау Ли весело улыбался. Мистификация с титулами развлекала его.

– Спасибо, – Дженни наклонила голову в вежливом и очаровательном поклоне. Я не настоящая герцогиня, мэр Ли.

– Ах, значит вы – принцесса Агнелли. Теперь мне понятно, какой вас видит мой друг. Принцесса Агнелли, я не настоящий мэр, – он склонил голову с притворным стыдом. – В китайском квартале проводятся неофициальные выборы.

– Это значит, что Кау не имеет права исполнять торжественные церемонии, например, заключение браков. Но мы могли бы попрактиковаться, – предложил Габриель, глядя на Дженни. Она молча сидела рядом, лицо ее сияло от счастья. Она не сказала ему «да», но и не отказала. Габриель был уверен, что теперь все будет хорошо. – Мэр Ли и его небольшой, но влиятельный круг управляет китайским кварталом с помощью особых групп, тонгов.

– Что такое тонги, мистер мэр? – спросил заинтересованно Алонзо Карвало, который привык иметь обо всем собственное мнение.

– Сэр, китайские тонги похожи на масонов и другие подобные тайные общества, которых так много в Америке. Они не более опасны, чем все остальные. Вы можете никогда в жизни не услышать о них. Штаб-квартира организации в соседнем доме, здесь, на Мотт-стрит. Рядом расположен магазин с очень мирным товаром: школьными принадлежностями.

– Школьные принадлежности? А что вы скажете о торговле опиумом? – спросил Джеси.

– Сын, веди себя вежливо, – строго сказал Алонзо, и Джеси стыдливо опустил голову, как провинившийся ребенок. Бейбет стиснула зубы и стукнула брата ногой. Но он сделал вид, что ничего не произошло.

– У меня для вас, господа, есть кое-что получше опиума. Особенно для тех, кто постарше, – Кау Ли поклонился с улыбкой, но Фред, которого хозяин причислил к «старшим», этого не заметил. Он прислушивался к мелодичному звону гонга, к резкому звуку тарелок и едва слышным струнным инструментам. Он встал, будто невидимые нити вели его на тихое журчание музыки. Бейбет пошла за ним, словно он был сказочным дудочником в пестром костюме.

– Почему ваше вино полезно для людей зрелого возраста? – в голосе Алонзо слышалось негодование.

– Это вино настояно на змеиной коже и косточках тигра, сэр. Оно полезно всем мужчинам. Это тоник. Оно возбуждает сильные чувства. Такому сильному, энергичному мужчине, как Агнелли, тоник не нужен, но мужчине в годах… – Алонзо Карвало возмущенно дернулся, потрясенный обсуждаемой темой и сомнениями Ли в его потенции.

– Сколько у вас детей, мистер Ли? – ледяным тоном спросил он, потягивая рисовую водку.

– У меня семь сыновей, мистер Карвало, не считая троих дочерей. – Он несколько раз склонил голову. – А у вас, сэр?

– У меня одиннадцать детей, мистер Ли. Самому младшему еще нет и года. И я считаю девочек тоже. – Отец и дочь с улыбкой посмотрели друг на друга. – Перейдем к делу.

– А по какому делу вы здесь, сэр? – Ли и Алонзо выпили еще по рюмочке водки.

– Я здесь из-за двух враждующих ирландцев. Разве вы не знаете, что у них здесь назначена встреча? Они придут, или я напрасно теряю время, попивая настоянную на змее водку?

– Враждующие ирландцы? – Ли внимательно смотрел на Алонзо. – Все ирландцы недоброжелательны друг к другу, но… – Было трудно понять, всерьез он говорит или шутит. – Скоро придет мой друг Флинн. Мой друг Мейхен тоже придет.

– Что из своей знаменитой кухни вы можете предложить своему другу Агнелли и его друзьям, Кау? – спросил Габриель. Он накрыл своей большой ладонью руку Дженни, лежавшую на столе. – Распорядитесь, чтобы нам приготовили что-нибудь из самых вкусных ваших блюд.

Ли поклонился и поспешно направился на кухню. Алонзо Карвало последовал за ним. Он не мог упустить случая посмотреть, как готовят экзотические блюда. Между ними завязалась оживленная беседа о ресторанном бизнесе, захватившая их настолько, что они не вернулись к столу, а остались на кухне среди кипящих и булькающих кастрюль и мисок. Джеси медленно потягивал рисовую водку и клевал носом. Габриель и Дженни фактически остались одни. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу. Молчаливые красавицы, дочери Кау Ли, начали подавать на стол. Появление прелестных молодых женщин пробудило Джеси от сна. Он следил, как они снуют от стола в кухню и из кухни к столу. Официантки скромно смотрели в пол и, казалось, не понимали ни одного его слова. Посмеиваясь и хихикая, они учили Джеси правильно кланяться.

– Попробуй вот это, cara, – выражение лица Габриеля сразу стало озорным и обольстительным, когда он начал кормить Дженни, ловко орудуя палочками. Он подносил к ее губам обильно сдобренные острым соусом кусочки мяса.

– М-м, как вкусно, – кончиком розового языка она, как котенок, слизывала капельки соуса с нижней губки. – Что это?

– Запеченная в тесте утка, любимая. Нет, теперь я, – он снял языком очередную каплю с ее губ. Дженни взяла пальчиками кусочек жареной свинины, обмакнула в пикантный соус и, глядя в глаза Габриелю, поднесла к его рту. Он поцеловал каждый ее пальчик. Ее глаза потемнели.

– Габриель, – слабым голосом сказала она.

– Возьми креветку, Дженни, – его голос стал резким. – Положи голову на спинку, закрой глаза и наслаждайся ее вкусом, cara.

Она пробовала экзотические деликатесы, запивая их то чаем, то рисовой водкой. От незнакомых острых специй язык горел, как в огне.

Дженни хватала ртом воздух, на глаза набежали слезы. Габриель быстро, но крепко поцеловал ее. Она счастливо рассмеялась и нежно коснулась губами его щеки. Они не могли отвести друг от друга взгляд, с трудом сдерживались, чтобы не обняться. Кау Ли, оставив Алонзо осматривать кухню, предложил им отдельный кабинет. Дженни вспыхнула. Габриель смущенно отказался.

– Сегодня для нас раскроет двери отель «Мария-Антуанетта», cara, – прошептал он. Их обжигало страстное желание. Дженни была задумчива, предвкушая ночь любви. Пылающий страстью Габриель был возбужден и нежен.

Обед закончился. Сестры Ли принесли фрукты и чайнички со свежим ароматным чаем. Появились Бейбет и Фред. Он нес большой медный китайский гонг, она – деревянный молоток. Они сели в двухколесный экипаж и молча укатили. Джеси и Алонзо вернулись к столу. Все вокруг почувствовали себя неловко. Дженни дремала, положив голову на плечо Габриелю. Спутанные золотистые волосы щекотали его щеку.

– Значит, вы все еще в Нью-Йорке, мой друг? Решили навсегда обосноваться здесь, Кау? – Габриель попыхивал тонкой сигарой. – Уже поздно. Что точно сказал Джоко?

– Он придет. Мик Мейхен тоже будет здесь. Но ни один из них не хочет появляться первым. Они придут одновременно. Ирландцы, нашедшие убежище в китайском квартале, знают, что с Кау Ли шутки плохи. Я, как вы заметили, друг мой Агнелли, все еще в Нью-Йорке, но наступит день, и я вернусь домой, в Китай, это решено.

– Когда это случится, Кау? – спросил Габриель, пуская кольца сизого дыма. Его беспокоила рука Дженни, лежавшая на его бедре.

– Через десять лет после моей смерти. Меня выкопают, Агнелли. К тому времени от меня останутся одни кости. Их соберут в небольшую коробку и отвезут в Китай. Они будут покоиться в родной земле.

Джеси побелел как полотно, и выскочил из-за стола. Прозвучал гонг. В дверь ресторана крадучись проскользнула странная фигура.

– Попасть домой в любом состоянии – лучшее, на что может когда-либо надеяться наш мистер Джоко Флинн, – громко сказал Ли, указывая на человека, стоящего в сумраке комнаты. По знаку хозяина посыльный, партнер Дженни по фэн-тэну, проводил медлившего Джоко к их столу, где было немного светлее.

– Вы не чувствуете, что в воздухе пахнет убийством и смерть витает надо мной на каждом углу? – прохрипел Джоко, падая на стул. Дрожащими руками он схватил бутылочку с водкой. Его лицо было багрового цвета.

– Где он, Ли? Где тот кровожадный фений, которого ты прячешь в одном из своих опиумных притонов? Где тот ужасный человек, который пытается убить бедного школьного учителя, не сделавшего никому ничего плохого?

– Настоящее имя Мика Мейхена – Мак Дара Мейхони, – слова Ли глубоко потрясли Джоко. – Он притаился и тихонько жиреет в Америке, скрываясь от своих врагов, которые замыслили убить его.

– Не может быть! Мак Дара, что значит на гельском языке Сын Дуба! Да, ему обязательно нужно спрятаться. Но я – не враг ему! Отведите меня к этому человеку, чтобы я мог выразить свое восхищение одному из величайших героев Ирландии!

– А как мы объясним ему, кто хочет его видеть? – подозрительно спросил Габриель. Он напряженно выпрямился и отодвинулся от Дженни. – Я знаю Мака. Но я не знаю вас, мистер Флинн, если, конечно, это ваше настоящее имя. Вы мне нравитесь, но я вас совсем не знаю. Случайная встреча на борту парохода недостаточное основание, чтобы слепо доверять вам. Вы выбрались с острова Эллис, используя Ингри как прикрытие. Потом вы размахивали револьвером. Теперь вы можете понять, почему такой человек, как Мак Дара, попросил меня, своего верного друга, проверить вас.

– Скажите Мак Дара, что он убегает от своего соотечественника Джоко Джуд О'Флинна. Передайте, что я прошу простить меня за причиненные неудобства и волнения. Скажите ему, что сейчас в Нью-Йорке его злейший враг – англичанин Элвуд. Он должен остерегаться этого негодяя.

– Джуд или Джудас?[24] – на губах Габриеля играла тонкая улыбка.

– Все в порядке, Гейб. Я знаю этого человека. Когда я услышал голос и увидел лицо, я его узнал. Последний раз я видел его под зелеными и оранжевыми флагами на платформе в Килкенни. Он блестяще говорил о нашем общем деле. Я стоял в толпе, слушая его, восхищаясь им. Мне хотелось бы также прекрасно владеть языком, – Мик вышел из темной задней комнаты. Он и Джоко заключили друг друга в крепкие дружеские объятия.

– Подумать только, если бы мы посмотрели друг другу в глаза, скольких бед мы смогли бы избежать, Мак Дара, – сказал Джок, глядя на своего героя. Он отступил, пораженный ужасом. – Боже мой, Мак, что с твоим лицом?

Лицо Мака отекло и было болезненно бледным. Глаза прикрыты тяжелыми опухшими веками. Он уронил голову на грудь, грузно опустившись на стул.

– По улицам Нью-Йорка, Джок, бродят наемные убийцы и шпионы, предатели и отступники, платные ищейки. Я стараюсь быть осторожным, но я устал прятаться и убегать, мой друг. Понимаешь, я даже не взглянул на тебя, не услышал твоего голоса. Для меня ты был очередным именем, а не человеком из Дублина. Ничем не отличался от любого наемного убийцы. И я покинул лучшее убежище, какое было у меня в Нью-Йорке. София Агнелли была мне как мать. Я хочу сделать ей подарок при встрече, если мы еще встретимся. Если я снова увижу ее. – Глаза Мака закатились, веки опустились.

– Все это опиум, – пояснил Кау Ли. – Многие из тех, кто скрывается, в одиночестве тоскуют по родине и, пытаясь забыться, начинают курить опиум. Если вы не заберете отсюда нашего друга Мак Дара, он никогда не сможет покинуть китайский квартал. Если его не убьют враги, он погибнет от опиума.

ГЛАВА 30

Ресторан Кау Ли они покинули, когда на востоке уже разгорелась заря. Джок и Мак, подкрепленные чашкой крепкого черного кофе, последовали за друзьями. Они шли по пустынной Мотт-стрит. Кофе, выпитый в огромных количествах, многочасовые воспоминания о прошлом, о далеком доме, надежды на землю обетованную, Америку, которые привели их или их далеких предков, как у Карвало, в Нью-Йорк, взволновали их.

– Если к утру ты меня не разлюбила, скажи: «Я люблю тебя», – шептал Габриель на ушко Дженни. Они отстали от своих друзей, направившихся к коляске.

– А ты заставь меня сказать это, – пошутила Дженни.

Он поднял ее и начал кружиться, как в танце. – Я все еще люблю тебя! – ответ прозвучал нежно и чувственно. – Да, все еще люблю. – Габриель поставил ее на тротуар. – Я не это имела в виду, когда просила «заставь меня сказать».

– Помнишь ночь на борту «Принца Вильгельма», когда… когда мы впервые узнали друг друга? – Он улыбнулся милой, подкупающей улыбкой. – Помнишь, я сказал тогда, что одинок? Помнишь? – настойчиво повторил он.

Дженни кивнула. Жаркая страсть, пылавшая в его глазах, была почти пугающей.

– Разве можно это забыть, Габриель?

– Теперь я знаю, я оставался одиноким ради тебя, Дженни. Я много путешествовал. Я искал тебя, cara. Мы подходим друг другу. Я понял это с той первой ночи, когда мы говорили… прикасались друг к другу, любили. Я не сразу понял это, – он положил руки ей на плечи и повернул к себе. – Я люблю тебя, Дженни Ланган, но не могу найти подходящих слов в английском языке. Я хочу, просыпаясь по утрам, всю свою жизнь слышать твой нежный, сладостный… чуть хрипловатый голос. Хочу подарить тебе весь мир. И я сделаю это.

– Любовь сама по себе огромный подарок. Хочу, чтобы ты любил меня, Габриель Агнелли. Знаешь, что мы сделаем сейчас? Поедем к статуе Свободы. Потом пойдем домой, снимем наши сказочные одежды и отправимся на работу. Для нас снова начнется наша настоящая жизнь. Пока не кончилась волшебная сказка, я хочу увидеть Либерти.

* * *

Друзья тоже захотели поехать в гавань. Все, кроме Дженни и Габриеля, уснули под мерный цокот копыт на мягких подушках в коляске Карвало, которая плавно катилась по улицам просыпавшегося города. Передовой отряд рабочих – пекари, молочники, уборщики улиц – уже начал свой рабочий день. В воздухе витал аромат свежего хлеба. Хозяева подметали тротуары перед своими магазинами. Уличные торговцы кормили лошадей у платной конюшни. Из фургонов выгружали лед, который уже начал таять от тепла летнего утра.

– Первый раз мы увидели мисс Либерти рано утром, когда солнце освещало ее лицо, – Дженни сонно улыбнулась.

– Такой пару часов назад ее видели пассажиры из вон того, прибывшего парохода, что швартуется сейчас в гавани. Мне кажется, он из Италии. – Габриель прищурился. Яркие блики солнца, отражавшиеся в воде, слепили глаза.

– Тогда ее корона светилась, словно нимб. Сейчас тоже. – Их пальцы сплелись. – Как много произошло с того дня, за четыре-пять месяцев, правда? – Ее сдержанное высказывание было оценено жарким поцелуем, который увидел только Джоко, сон которого был очень чуток. Он покраснел и крепко сжал веки.

– Не знаю, cara, – Габриель старался говорить серьезно. – Много ли это? Двое встретились, полюбили друг друга, решили пожениться и прожить вместе всю жизнь. Возможно, это действительно очень много, а, может быть, простое повседневное чудо? – Его губы тронула улыбка. Дженни засмеялась и поцеловала его.

Когда коляска остановилась, Джоко широко распахнул глаза. Проснулись Алонзо и Джеси. И только Мак продолжал спокойно спать, слегка похрапывая. Габриель выпрыгнул из коляски с изяществом, которое не переставало возбуждать чувственность Дженни, всегда готовую перерасти в пылающую страсть. Он взял ее на руки, Дженни поцеловала его и медленно провела языком по его губам. В его глазах горело желание.

– Скоро, cara, скоро, – сказал Габриель глухо и хрипло. – Визит к мисс Либерти – твой каприз, а не мой. – Его низкий голос и обольстительная улыбка были определенно греховными. Трепещущая от возбуждения, Дженни кивнула, взяла его под руку и прильнула к нему.

– Пройдемся по пирсу, встретим первый паром с острова Эллис, а потом поедем домой, – предложила Дженни.

Они купили три яблока у старой торговки. Каждый с жадностью вонзил зубы в сочную мякоть плода. Третье яблоко решили оставить про запас.

Пароход, на палубах которого столпились взволнованные пассажиры, пришвартовался. После долгого утомительного пути в переполненных душных трюмах лица людей были бледными, усталыми, обеспокоенными. Спустили сходни. Мимо Габриеля и Дженни неслась взволнованная толпа – мужчины, женщины, дети. От их одежды пахло островом Эллис, тяжелым запахом инсектицидов. Нахлынул гул голосов, говорящих на разных языках. Перекрывая шумные крики и восклицания, над толпой взлетел полный отчаяния и радости голос:

– Габриель! О, мой любимый Габриель! Дженни удивленно смотрела на него:

– Есть ли такое место, где бы тебя не нашли… не узнали… и не приветствовали с восторгом поклонницы и друзья? Габриель, что с тобой? У тебя… жуткий вид. Что случилось, милый?

Выражение лица Габриеля быстро менялось неверие, смущение, ярость. Глаза погасли и стали безжизненными. К ним пробиралась молодая женщина в черном. По ее поразительно красивому лицу струились слезы.

– Фиамма! – Пальцы Габриеля сжались, едва не раздавив ладонь Дженни. Упало сердце, сдавило горло.

Женщина говорила быстро, пылко, умоляюще. Габриель был холоден как лед. Взволнованная итальянская речь сопровождалась бурными жестами и вздохами. Дженни переводила взгляд с одного лица на другое. Потом стала смотреть на Габриеля, не отводя взгляда. На смену гневу к нему пришли боль и отчаяние. Рука Дженни все еще лежала в его ладони. Агнелли похлопал Фиамму по плечу. Дженни попыталась выдернуть руку, но он не отпустил.

– Послушай меня, Дженни. Фиамма явилась в Америку, чтобы выйти за меня замуж, – сказал он уныло. Женщина прислушивалась к его словам, но ее лицо оставалось бесстрастным, словно она ничего не понимала.

– Но Федерико сказал, что она… А что случилось с французом, с которым она убежала? – То надежда, то отчаяние охватывали Дженни. Она пыталась создать эмоциональный барьер, чтобы защитить свое сердце, – оно разобьется, если она потеряет Габриеля. «Этого не может быть», – твердила она себе, отметая услышанное и увиденное.

– Все было не так, как сказал Федерико. Фиамма уехала из дома и работала у него в бистро.

Ей нужно было заработать деньги на дорогу в Америку… чтобы найти меня.

– И ей это удалось? Не так ли, Габриель? Что же теперь будет? – Дженни посмотрела на женщину и нежно улыбнулась.

– Она хочет обвенчаться прямо сейчас, – Габриель нахмурился.

– Ты сказал ей о нас, о наших планах? Дженни без улыбки смотрела на Фиамму. Она красивая женщина, маленькая, пухленькая. У нее округлые бедра и полные груди, тонкая талия. Дженни – высокая, стройная, статная. Габриель говорил, что у нее элегантное, чувственное тело. У Фиаммы, напротив, пышные формы, которые нравятся далеко не всем мужчинам. Глядя в унылое лицо Дженни, женщина перестала плакать и, самодовольно улыбаясь, пристально уставилась на блондинку, признав в ней соперницу.

– Нет, я еще ей ничего не сказал, cara. Это дело чести, гордости и достоинства. Ей надо сообщить об этом… помягче, поосторожнее. Она пустилась в дальний путь, чтобы найти меня.

– Я тоже, – Дженни улыбнулась с иронией. – Ну что ж, отправимся домой все вместе, будто ничего не случилось? – Габриель молча кивнул. Дженни тоже молчала. Ей было больно, и она злилась. Несколько минут назад он говорил о своей любви, а теперь…

– Фиамма провела на пароходе двенадцать дней. Мы не спали всю ночь. Не время и не место начинать столь деликатный разговор. Сегодня после ужина я все ей объясню. София успокоит ее.

– А, София! – Фиамма счастливо улыбнулась. «Вечером будет уже слишком поздно, как трудно пережить этот долгий день, – подумала Дженни, не зная, останутся ли они с Габриелем навсегда. – Сможет ли она вынести неизвестность? Если он выберет ее, Дженни, не будет ли он потом обвинять ее всю жизнь в своем сердце, что она запятнала его репутацию, заставила его потерять честь, которой он так дорожит? Не будет ли между ними незримо витать тень Фиаммы, обвиняя и осуждая? Лучше покончить со всем этим прямо сейчас, – решила Дженни, – чем видеть всю жизнь раскаяние, стыд Габриеля, слышать его упреки».

– Фиамма всегда стояла и будет стоять между нами, Габриель. Скажи, разве я не права? – спросила Дженни. Агнелли отвел глаза и уставился на небо. Полилась бурная итальянская речь. Он то ли молил о чем-то небеса, то ли проклинал кого-то.

– Дженни, неужели ты не в силах потерпеть несколько часов до вечера?

– К вечеру я уеду. Габриель, я сказала, что люблю тебя, и это было… есть правда. Но я ни разу не согласилась выйти за тебя замуж. Насколько я понимаю, ты – свободный мужчина. Тебе нечего беспокоиться о моей чести, – в глазах Дженни стояли злые слезы.

Она резко повернулась и пошла к ожидавшей коляске. Габриель побрел за ней. Позади плелась Фиамма, склонившаяся под тяжестью своих вещей. Всю дорогу женщина трещала без умолку. Она прижималась к Габриелю и пыталась поцеловать его в губы, но натыкалась то на ухо, то на щеку. Сжав губы, он все время отворачивался от нее.

– Дженни, послушай, пожалуйста. Честное слово, cara, все будет хорошо, – его глаза, его голос были наполнены нежностью и мольбой. В голосе Фиаммы появились визгливые нотки, и она с еще большим пылом пыталась дотянуться до губ Габриеля. Наконец, он не выдержал и сдался. Торжествующая женщина быстро поцеловала его. Дженни печально улыбнулась и кивнула.

– Дженни! – Он вспыхнул. Гнев его нарастал. – Будь благоразумна. – Она отвернулась. Фиамма продолжала болтать. Проснулся Мак Дара, уставился на хорошенькое – по его понятиям – женское личико и тут же уснул. Джеси стал вежливо рассказывать женщине об улицах Нью-Йорка, по которым они проезжали. Он нежно поглядывал на ее полные груди. Алонзо, сидя рядом с кучером, время от времени оборачивался назад. Он размышлял о хитросплетениях судьбы, столкнувшей его, уважаемого гражданина Нью-Йорка, со всеми этими иностранцами – шведами, итальянцами, ирландцами, китайцами – их политическими интригами, не говоря уж о сердечных делах. Он слышал, как резко Габриель разговаривал с приезжей, очень несдержанной женщиной. Что бы он ни сказал, – а говорил он по-итальянски – Фиамма успокаивалась, но через минуту снова бросалась к нему, неприлично демонстрируя свою любовь. Алонзо показалось, что она без ума от Габриеля, который страстно любил красавицу Дженни. Хотя Дженни чувствовала себя оскорбленной и была сердита на Агнелли, было заметно, что она тоже любит его. Алонзо глубоко вздохнул, глядя на сына. Он считал его волокитой. Джеси любил Дженни, Но старался скрыть свои чувства, флиртуя, как обычно, с любой женщиной, попадавшей в его поле зрения. На этот раз рядом оказалась сирена Фиамма, которая не понравилась мистеру Карвало с первого взгляда. Она казалась ему неискренней, хитрой, изворотливой. Он невзлюбил ее только за то, что она, возможно, совсем немного, но знала английский. Взглянув через плечо, он заметил ее понимающий взгляд, когда Габриель заговорил с Дженни.

– Дженни, ты будешь моей женой. Если бы Фиамме и мне было суждено пожениться, свадьба уж давно бы состоялась. Я все ей объясню в подходящее время… очень скоро. – Габриель говорил тихо. Из-за цокота копыт его могли услышать только Фиамма, которая, конечно, не понимала английского, и Дженни, которая была холодна и сдержанна. Она смотрела ему прямо в глаза, вежливо улыбалась словам Фиаммы, хотя совсем не понимала, что та говорила.

– Габриель, она рассчитывает на тебя. А я сама могу позаботиться о себе. Ты и я… – пыталась она что-то объяснить ему.

– Да, ты и я – мы, вот что имеет значение. Для меня не существует другой женщины, кроме тебя. Мне нужна твоя любовь, Дженни Ланган. – У Дженни сжалось горло. Она была не в силах сказать ни слова. Габриель впал в отчаяние. – Дженни, неужели у тебя такое гордое и холодное сердце, что ты не хочешь дать мне несколько часов, чтобы я мог навсегда сохранить нашу любовь?

Дженни настолько остро осознала свой эгоизм и мелочность, что тихо заплакала. Она понимала, что Габриель ни в чем не виноват. У нее разрывалось сердце от его печального голоса, тоскливых глаз, хмурого, несчастного лица. Она больше не может причинять ему боль. Федерико ошибся. Теперь им предстоит попытаться все исправить.

– Любовь не имеет ничего общего с гордостью, Габриель Ангел, – сказала она, улыбаясь дрожащими губами.

«Боже, – подумал он, – как она прекрасна!»

– Мне очень жаль, Габриель, что я… отнеслась к тебе недоброжелательно и жестоко, но мне стало больно, потому что ты ничего не объяснил Фиамме. Ты простишь меня? – он кивнул. Любовь захватила его с такой силой, что он не нашелся, что сказать. – Боюсь, – продолжала она, – после того, что мы сказали друг другу сегодня ночью… о том, что мы значим друг для друга, я боюсь потерять тебя.

– Никогда. Никогда в жизни мы не расстанемся, – его голос был проникнут решимостью, страстью. – Ты мне веришь?

Дженни кивнула.

– Джеси, поезжайте к себе домой. Мы дойдем пешком. Вы с мистером Карвало очень устали.

– Ничего не желаю слышать, – строго сказал Алонзо. – Мы довезем вас до дома.

* * *

Коляска свернула на Первую авеню и остановилась у подъезда. Было около семи утра. Из узких мрачных зданий на тротуар выходили работницы табачной и швейной фабрик, мужчины, работавшие на бойне. Фиамма продолжала болтать, но ее уже никто не слушал, даже из вежливости. Габриель разбудил Мака и Джоко, затем взял Дженни на руки и вынес из коляски. Потом повернулся к Фиамме, чтобы выгрузить багаж. Она пересчитывала узлы и коробки, словно опасалась, что Карвало увезут что-нибудь. Опуская на тротуар последний узел, Габриель услышал гневный голос Дженни.

– Что ты здесь делаешь? Ты обещал не приближаться к моему дому.

Это был Элвуд. У него был неопрятный вид, будто он всю ночь простоял у дома, опираясь плечом о фонарный столб.

– Ты еще имеешь наглость спрашивать, что я здесь делаю? Ты хорошо знаешь, что мне нужно. Я пришел, чтобы забрать своего ребенка из этого мерзкого, ничтожного окружения.

Когда Габриель увидел выражение лица Дженни и услышал ясный английский акцент, он понял, что настоящее имя Элвуда – Чарльз Торндайк. Выпрямившись, он уставился на отца Ингри мрачным горящим взглядом. «Так вот, какой человек принес Дженни столько горя!» – подумал Габриель. Он сразу же возненавидел этого омерзительного типа.

– Ты болтаешься всю ночь неизвестно где, оставив маленькую Ингри со старой итальянской каргой, – выговаривал Торндайк. – Я не оставлю своего ребенка среди деградирующих и опасных людей, живущих в таких… трущобах. – Он схватил Дженни за руку. – Дженни, ты должна поехать с нами домой, в Англию. Если ты откажешься, мы уедем с Ингри вдвоем. – Чарльз, как всегда, угрожал.

– Ты никогда не заботился о ней, не признал ее своей. Откуда такая внезапная любовь к ребенку? – Дженни пыталась вырвать руку.

– Черт побери, да кто он такой? Что вы себе позволяете? – требовательно спросил Габриель, снимая руку Чарльза.

Тот сморщился и отпустил Дженни. Она потерла посиневшее запястье.

– Он… английский негодяй из посольства, тот, кто…

– … сделал маленькую прелестную Ингри. Сэр, именно я отец Ингри. Конечно, она забыла сообщить вам, что я в Нью-Йорке и предлагаю ей выйти за меня замуж. Вы меня знаете, но все, что вам сказали обо мне, неправда. – Он самодовольно улыбнулся, играя тростью и притопывая ногой. – Зато я знаю, кто вы. Вы внук известного профессора Роберта Агнелли и последний простофиля, одураченный мисс Ланган.

– Она рассказала мне о вас все, что мне следует знать, Торндайк, – Габриеля охватила холодная ярость. Он сжал кулаки и закрыл собой Дженни.

– Сэр, я приехал за своей дочерью, своей… семьей, – Чарлз глядел страдальческим, робким взглядом. – Очевидно, мисс Ланган не сообщила вам, что я несколько раз был у нее… по ее приглашению? – «Зуб за зуб, Дженни», – мстительно думал он. – Скажем, м-м, я гостил у мисс Ланган. О, и у моей дочери. Наша Дженни, Гейб, обнадежила меня. У меня есть шанс завоевать ее любовь со временем снова. Сейчас терпение мое иссякло. Я забираю свою семью в Англию. Пароход отплывает в четыре часа, Джен. Собирай вещи. – Торндайк по-хозяйски положил ей руку на плечо и притянул ближе к себе, подальше от Габриеля. – Уверен, что мистер Агнелли настоящий джентльмен. Он позволит нам поговорить наедине. – Он наклонился и прошептал ей на ухо: – У меня есть постановление американского судьи. Ингри моя, и я увожу ее из этой страны. Если ты хочешь увидеть ее хоть когда-нибудь, держи свой прелестный ротик на замке.

– Что ты сделал с моей малышкой? – пробормотала Дженни, дрожа от страха. – Если с моей Ингри что-нибудь случилось, я убью тебя!

– Твоей малышкой? Ты же знаешь, что она моя. Улыбайся, черт тебя подери! Поцелуй меня и отделайся от итальянца, иначе я пойду на все.

Она сжалась от отвращения, когда он потянулся к ее застывшим губам. Габриель увидел, что англичанин хочет поцеловать его Дженни, с яростным воплем он нанес ему удар обоими кулаками. Торндайк переломился пополам и завертелся волчком. Мейхони и Флинн схватили Агнелли за руки и оттащили от поверженного англичанина, опасаясь, что он убьет его на глазах у многочисленных свидетелей.

– Габриель, послушай, пожалуйста! Этот человек – отец Ингри. У него есть право… – начала Дженни.

– Право на тебя? – Габриель был похож на раненую пантеру, прекрасное дикое животное, борющееся за свою жизнь. Глаза горели, прядь черных волос упала на лоб.

– Прошу тебя, Габриель, дай мне немного времени. Я попытаюсь все уладить. Потом мы вместе уедем в Айову, если ты захочешь… или в другое место. – Дженни опустилась на колени возле Чарлза. Краем юбки она стирала кровь с разбитой губы. Торндайк отворачивался, злобно глядя на нее. Он стал на четвереньки, обнял фонарный столб и попытался встать на ноги.

– Проклятый Агнелли, – прохрипел он, сплевывая кровь. – Я с тобой рассчитаюсь, когда мы встретимся в следующий раз. Запомни, я буду не один. Дженни, идем отсюда, или… у тебя будут большие неприятности. – В отчаянии она смотрела на мужчин. Она презирала Торндайка, любила Габриеля. Но самым сильным чувством оказалась материнская любовь и преданность Ингри. Она обязана защитить девочку от опасности, и была только одна возможность сделать это. Она шагнула к Чарльзу Торндайку. Потрясенный до глубины души Габриель молчал. Боль в его глазах резанула Дженни по сердцу.

– Торндайк бывал у тебя, потому что ты поощряла его. Ты скрывала от меня его визиты. Ты обманывала меня.

– Мне не о чем было рассказывать тебе, Габриель. И если был обман, то ненамеренный. Он отец Ингри. Я надеялась, что он будет добр к ней. Кроме того, я хотела избежать ссоры между тобой и Чарльзом. Я ошиблась… во всем. Когда я поняла это, то подумала, что смогу сама освободиться от него.

– В этом ты тоже ошиблась, – сказал Габриель.

– Я сделаю это сейчас. Я избавлюсь от него. Прошу тебя, поверь мне. Потом я все объясню тебе.

В синих глазах Дженни светились любовь и мольба.

– Поверить тебе? – Он засмеялся, сожалея о своем жестоком ответе. Но он был не в силах остановиться. – Эй, Дженни Ланган, мы много обещали друг другу. А ты все это время тайно встречалась с этим мужчиной. Если ты смогла… дважды… одурачить меня, могу ли я верить тебе сейчас? Смогу ли я вообще поверить тебе когда-нибудь? – Сомнения и ревность терзали его.

Дженни смотрела на него с ужасом.

– Если ты любишь меня, если ты когда-либо любил меня, верь мне просто потому, что я прошу тебя об этом.

Они смотрели друг другу в глаза. Дженни гордо вскинула голову. На красивом лице Габриеля отражалась целая гамма чувств. «Она очень красива», – думал он. Он любил ее. Ему хотелось сказать ей об этом, обнять ее. Ему было все равно, что она сделала. Но он не смог обуздать непомерную гордыню.

– Прошу тебя! – прошептала она.

– Нет! – Габриель отвернулся от нее. Он не хотел ее видеть. Агнелли чувствовал себя оскорбленным. Он представлял Дженни в объятиях Торндайка.

– Я позволила тебе уладить дела с Фиаммой, потому что ты просил об этом, неужели ты не можешь сделать для меня то же самое, Габриель? спросила она, отворачиваясь от него. В огромных глазах ее – неверие и беззащитность. – Ты сказал…

– Эй, все, что я говорил тебе о женитьбе, будущем… любви…

– Да?

– Забудь об этом, – твердо сказал он и сжал зубы. Потом с силой стукнул кулаком по ладони и ушел.

ГЛАВА 31

– Я скоро вернусь за своей дочерью, Дженни, – Чарльз все еще держался за фонарный столб. По просьбе Дженни друзья оставили ее наедине с Торндайком. И только Фиамма продолжала стоять на тротуаре у подъезда, с непониманием глядя на них.

– Теперь, когда ушел твой благородный обожатель Агнелли и друзья покинули тебя, тебе не справиться со мной, моими друзьями и нью-йоркским бобби, полицейским. Мы придем вместе и выполним постановление суда. – Он взмахнул бумажкой, похожей на официальный документ. Когда Дженни протянула руку за постановлением, Чарльз быстро спрятал его в карман. – Будет лучше, если ты соберешь вещи до моего прихода. Иначе…

Холодным взглядом она проводила Торндайка. Он шел неуверенно, покачиваясь из стороны в сторону, и едва не сбил с ног невысокую Глэдис Райт. Леди из благотворительного общества в очередной раз пожаловала в трущобы с лекцией о пользе чистоты. Дверь подъезда с треском распахнулась, и София с девочками, Рокко и Саверио со смехом и радостными криками обступили Фиамму.

– Она из их деревни? – Глэдис остановилась рядом с застывшей, неподвижной Дженни. – Что случилось, дитя? Где твоя сияющая улыбка?

Женщина внимательно смотрела на нее. Восемь часов утра, а на ней вечернее платье в пятнах крови. А в синих глазах беспокойство и горе.

– Дженни, мне нужно навестить больного ребенка. Пойди домой, переоденься. Я скоро вернусь, и ты расскажешь мне обо всем, что произошло. Может быть, я смогу помочь тебе.

– Спасибо, Глэдис. Боюсь, никто не в силах помочь мне выбраться из ситуации, в которую я попала.

– Дорогая, мы подумаем об этом вдвоем. Иногда две головы лучше, чем одна. Со стороны виднее. О, кого я вижу? Никак это Мик Мейхен собственной персоной старается незаметно проскользнуть мимо меня?

Ирландец воспринял восклицание мисс Райт как комичный голос рока, а ее саму, с растрепанными седыми волосами, – пародией на божий гнев.

– Торопишься в салун опохмелиться, бесчестный, трусливый грешник?

– Черт возьми! На этот раз подловили меня, мисс Райт. Я верну все, что взял. Клянусь, что верну, провалиться мне на месте.

– Вернешь все, что получил обманным путем? Но этого недостаточно, чтобы спасти твою душу. Тебя, еретик, обращали во всех миссиях в Бауэри, и везде ты получал воздаяние – пять долларов золотом у методистов, мешок картошки – у лютеран, костюм – у Тома Нунена в Обществе спасения.

– Том – настоящий ирландец. Он помогает по велению собственного сердца. Между прочим, тот костюм, что он дал Маку, был очень старым, с дырами, мисс Райт, – Джоко старался подавить зевок. – Его не примут в расчет ни на земле, ни у ворот рая. Да, настоящее имя моего друга – Мак Дара Мейхони. Он – герой моего народа.

– Перед твоим другом, как бы его ни звали, скорее распахнутся врата ада. А ты, вероятно, сам святой Патрик?

– Он? Ха-ха. Он просто Джуд О'Флинн, школьный учитель.

Мак ухмыльнулся. Друзья обнялись и побрели по улице, распевая во все горло старинную ирландскую песню сомнительного содержания.

* * *

– Ну, дорогая Дженни, – сказала Глэдис, вернувшись полчаса спустя, как и обещала. – Сейчас я приготовлю по чашечке чая, и ты обо всем расскажешь мне. Посмотрим, что можно сделать.

Дженни рассказала ей почти все. Кое-что из того, что она поведала мисс Райт, она никогда никому не говорила. О том, как она, полностью одетая, оказалась в постели Торндайка. Как он опустился на нее, холодную, безмолвную, одеревеневшую… целовал ее ледяные губы.

* * *

– Черт возьми, если ты будешь так лежать… помни, мы договорились. Ты отдаешься мне. Давай! – брюзжал он. Дженни встала, сняла платье и осталась в одной сорочке. Чарльз начал гладить ее, и она незаметно отвернулась. Но он заметил. В его бледных глазах вспыхнул жестокий огонек.

– Ложись, – прошипел он, расстегивая брюки. Дженни легла. Она закрыла глаза, сжала губы, скрестила ноги.

– Черт тебя побери, помоги мне, иначе у меня ничего не получится, – он раздвинул ей ноги коленом и попытался войти в нее. Она не шелохнулась. Не могла. Ее плоть была напряжена, его – слабая и вялая. Он обливался потом. – Если мне придется ударить тебя, я ударю. Иногда это единственный способ заставить меня… овладеть женщиной. Я изобью тебя, заставлю кричать и плакать, разобью твое прекрасное личико… Это всегда… возбуждает.

Он пыхтел от усилий, слабо тыкаясь в плеву, пока его собственное тело не предало его, и он не сполз на постель. Он ругал Дженни визгливым, задыхающимся голосом. Его кулаки сжались. Она даже не вздрогнула, не моргнула.

– Попробуй, ударь меня, трус, – презрительно сказала она. – И этого ты тоже не сможешь сделать!

Чарлз не смог ударить ее.

– Вставай! – рявкнул он и, как безумный, вытаращил глаза. – Убирайся к черту! Проваливай подальше с глаз моих! Я предупреждаю, если ты когда-нибудь попадешься мне на глаза, тебе не поздоровится. Избитые тела моих любовниц остались на моем пути от Самарканда до Стокгольма. Их полно в каждом захолустье и городе, где есть английские дипломатические пункты. Пошла вон!

Он повернулся к ней спиной. Бутылка билась о края стакана, когда он наливал джин. Дженни быстро оделась и выбежала из комнаты, на постели остался на разорванной золотой цепочке забытый кулон с жемчужиной, похожей на слезу.

* * *

– И теперь этот полоумный явился в Нью-Йорк и заявляет, что он изменился? – спросила Глэдис.

Дженни кивнула.

– Врет! – уверенно сказала мисс Райт.

* * *

Чарльз Торндайк сдержал свое слово. Два часа спустя он появился на Первой авеню под дверью квартиры Дженни. Рядом с ним стояли Хорас Лейк и Гьерд Зорн. У подъезда на тротуаре, покачиваясь с мыска на пятку, стоял бравый полицейский.

– Сейчас же открой, Дженни Ланган, не то мы взломаем двери! – раздраженно кричал он.

Чарльз отошел в сторону. Он умылся и переоделся в чистый костюм и совсем не походил на того Торндайка, который стоял у фонарного столба утром.

Зорн с первого удара выбил дверь плечом. Мужчины вошли в квартиру Дженни.

В комнатах никого не было. Квартира оказалась абсолютно пустой, словно Дженни и ее маленькая семья никогда в ней не жили. Не осталось ни малейшего намека на них: ни золотистого волоса на полу, ни оторванной пуговицы, ни даже остывшей золы в печи. Обо всем позаботилась Медея. Она сама часто читала будущее на холодной золе и считала, что лучше оградить себя от случайностей.

Грубо ругаясь, Торндайк принялся бить стекла в окнах изящным набалдашником дорогостоящей трости.

– Когда мы найдем эту проститутку… Я покончу с ней на этот раз. Клянусь, я разорву ее на кусочки, как это стекло, – шипел он, багровея от злости.

– Эй, англичанин, где вы собираетесь ее искать? Я сам хочу добраться до хорошенькой штучки, – заявил Зорн.

– Не забывай, я – первый. Я должен закончить то, что начал несколько лет назад. Когда я потешусь вдоволь, я заберу маленькое отродье и исчезну. Мисс Ланган я оставлю вам, парни. Развлекайтесь, сколько хотите. К сожалению, у меня нет ни малейшего представления, где ее искать.

– Что вы собираетесь делать с детьми, Торндайк? – угрюмо спросил Лейк. – У меня есть маленькая дочь. Я обожаю крошку. Я ничего не имею против малышки и ее матери. Мне нужно рассчитаться с заносчивым грубияном Агнелли.

– У него есть повод быть заносчивым. Он внук графа Альбы и получит часть наследства дяди. Мне никогда не понять, почему он живет как простой рабочий. Наверное, здесь замешана политика. Альба всегда было странным семейством… Значит, вы обожаете детишек, мистер Лейк? – Торндайк высокомерно посмотрел на обходчика. – Можете забрать детей Ланган и отвести своей жене! Мне все равно, что будет с ними. Только, чтобы Дженни больше никогда их не увидела, понятно?

– Я думал, что вы отец девочки. Я думал, мать не разрешает вам видеться с собственным ребенком. Я думал, вы хотите увезти ее домой и воспитать как благородного английского ребенка… – забормотал Лейк.

– Вам вредно много думать, Лейк, – Торндайк не обратил внимание на то, что Хорас нахмурился. – Займитесь-ка лучше делом. Подумайте, как бы выяснить, куда они делись. Дженни не выбраться из города без помощи одного из ваших рабочих. Поговорите с ними, попробуйте узнать, что им известно. А ты, Зорн, поинтересуйся в своих любимых «местечках».

– Местечках? – Зорн уставился на Чарльза бессмысленным взглядом.

– В тех местах, где ты бываешь, простофиля! В доках, китайском квартале, дешевых меблированных комнатах здесь, на берегу и в Бруклине. Такая… потрясающая красавица, как она, с золотыми волосами… ей не так-то легко спрятаться надолго, – Торндайк выдернул трость из трещины в стене и стряхнул пыль с костюма.

– А я отправлюсь к ее работодателю, Алонзо Карвало, на Пятую авеню. Та-та-та, г-м, джентльмены. За работу! Я плачу вам не за то, чтобы вы болтались без дела, как два ленивца на дереве.

– Ленивца? – Зорн был озадачен. Он не знал, кто это такие.

Торндайк с отвращением посмотрел на него, но не потрудился просветить дурака, которого нанял на работу.

* * *

– Мистер Карвало ждет вас, сэр? – спросил Элфрид Грин, открыв двери перед Торндайком.

Тот протянул визитную карточку. Вслед за дворецким он вошел в великолепное фойе.

– Сэр, вам назначено? – повторил Элфрид, соблюдая этикет. На него не произвел впечатления младший служащий английского консульства, который был одет в плохо сшитый костюм.

– Я пришел по неотложному делу, касающемуся… преступников, – сказал Торндайк.

– Никогда не слышал, чтобы мистер Карвало общался с преступниками, – ответил оскорбленно Элфрид.

– Повстанцы. Я разыскиваю ирландских повстанцев, которые скрываются в Нью-Йорке. Кроме того, мне нужно узнать о местонахождении его работницы, некой мисс Ланган. У меня есть судебное постановление судьи Слоана. Я должен вручить ей его. Мне бы хотелось знать, здесь ли она сейчас.

Торндайк чувствовал свое превосходство перед Элфридом. Он выше не только по положению в обществе, но и по росту. Гордо вскинув голову, он решил обойти дворецкого, но споткнулся о предусмотрительно выставленную Элфридом ногу. Падая, Чарльз схватился за стоявшие рядом рыцарские доспехи. Железная рукавица упала на мраморный пол с ужасающим грохотом. Члены семейства Карвало – в том числе и хозяин дома – выскочили в фойе.

– Прошу прошения, сэр, – сказал Элфрид. – Я старался убедить мистера Торндайка оставить визитку. Не имея возможности встретиться с вами, он столкнулся с «Медным Лбом».

– Так мы называем этого железного человека, мистер Торндайк, – Алонзо смахнул пыль с плеча посетителя. – Миссис Карвало позволила мне поставить его в холле. Но теперь, когда он напал на нашего гостя, я прикажу убрать его на чердак. Вы оба напугали меня и разбудили ребенка. Чем могу быть полезен?

Алонзо повел незваного гостя в библиотеку.

– Помогите мне найти женщину, работающую у вас, сэр. Некую мисс Ланган. Она нарушила закон, скрылась с моей дочерью.

– Вот как! К сожалению, я ничем не могу помочь вам.

– Почему, сэр? – Торндайк раздраженно поджал губы.

– Она у меня не работает. Мисс Ланган и моя старшая дочь организовали собственное дело. Я правду говорю, мой друг? – спросил Алонзо Габриеля, вышедшего в библиотеку с бокалом бренди. Зажав в зубах сигару, беззвучной походкой охотящегося тигра Агнелли прошел на середину комнаты. Торндайк сжался от страха.

– Потерял след, Чарли? – безжалостная улыбка тронула губы Агнелли, в глазах пылала ярость. Он уселся напротив англичанина и пристально взглянул на него. Чарльз опустил глаза.

– Странно, что такой хищник, как ты, потерял след жертвы. Сомневаюсь, что ты нападешь на него, Чарли. Сомневаюсь, что ты когда-либо еще увидишь Дженни Ланган. Я тоже больше не увижу ее. Я вел себя глупо. Причина – ревность. Это не может служить оправданием. По какой причине ты преследуешь Дженни?

– Я… у нее мой ребенок, – слабым голосом ответил посетитель.

Будучи вежливым хозяином, Алонзо предложил ему бренди. Торндайк нервно крутил серебряную вазу с желтыми розами. Он упорно смотрел на окна библиотеки, которые выходили в сад, будто искал путь к спасению от бешеного Агнелли.

– Мне нужна Ингри. Моя мать… старая больная женщина, сэр, – Чарлз обращался к Алонзо, избегая взгляда Габриеля. – Хотелось бы, чтобы она увидела единственного ребенка своего единственного сына. Это все, что я могу для нее сделать! – Его лицо казалось взволнованным. Всеми силами он старался вызвать у Карвало сострадание.

Габриель без труда разгадал его маневр.

– Перестань, Чарли. Твоя доброта мне известна. Твоя мать, несомненно, здорова, как лошадь. Со дня своего рождения ты ничего не принес ей, кроме горя и беспокойства. Признайся, что я прав? Единственное, что тебе надо… Дженни.

Габриель говорил с обманчивым дружелюбием, изо всех сил стараясь сдержаться, не ударить его. Он внимательно разглядывал своего врага. Ему было понятно, почему поначалу женщины обращали внимание на Чарлза. На первый взгляд он казался привлекательным. Узкое бледное лицо, светлые большие глаза, волнистые рыжеватые волосы. Все портили надутый вид, капризный рот испорченного ребенка.

– Я непременно найду ее. И если надо, я буду за нее драться, Агнелли.

– Кого еще ты приведешь? Флот Ее Величества? – Габриель сотрясался от хохота.

– Несколько здоровых парней. Они отделают тебя хорошенько, Агнелли, если ты встанешь у нас на пути. Мистер Карвало, не смею отнимать ваше драгоценное время. Я не могу оставаться здесь и сносить оскорбления – даже от внука графа Альба, – сказал Торндайк необычно злобно для человека, преклонявшегося перед титулами. Однако потом он повернулся к Габриелю. – Но… меня все же можно убедить, Агнелли, оставить наш лакомый кусочек, Дженни, чтобы ты получил удовольствие после того, как я… – Больше он ничего не сказал, сорвался с места, проломил готическое окно, пролетел по саду, перевалился через садовую ограду.

Габриель гнался за ним по пятам.

– Полиция, полиция… на помощь. Бандиты, убийцы. На помощь! – визжал Торндайк, останавливая кеб. Он вскочил на подножку и заорал на испуганного кучера: – Гони, черт тебя подери, гони!

– Сначала скажи мне, дружище, куда ехать. И я поеду, – возмущенно и упрямо дернул плечом мужчина.

Чарльз сбил его на мостовую сильным ударом трости. Кучер стоял на коленях на булыжниках мостовой, с отчаянием глядя на удалявшийся с бешеной скоростью кеб.

– Что происходит, папа? – Бейбет вышла из особняка и остановилась на верхней ступеньке лестницы. Фред остановился рядом. Из кухни выскочили Эл и Эдвидж. Лети, их няни и гувернантки, учителя с любопытством выглядывали из окон второго этажа.

– Наш друг, будущий герцог Альба, – Алонзо озадаченно смотрел на Габриеля, – обратил в бегство… незваного гостя.

– Герцог Альба? – переспросила Бейбет, пристально глядя на Габриеля. Она недоуменно подняла бровь.

Ее отец с ужасом смотрел то на нее, то на Фреда.

– Господи, спаси и помилуй нас! Бейбет, этот мужчина провел ночь в твоей комнате? – На лице Алонзо проступила восковая бледность. Он ловил ртом воздух.

– О, я забыл попросить руки вашей дочери, – пробормотал Фред. – Я не спросил у твоего отца благословения, любимая. Может быть, сейчас…

– И не надейся, что он одобрит наш брак, милый. Будь иначе, я бы напомнила тебе, что нужно попросить благословения, – Бейбет тяжело вздохнула. – Папа, я… мы… – она встретила потрясенный, неодобрительный взгляд Алонзо, и вся ее бравада исчезла. Она снова почувствовала себя маленькой, провинившейся девочкой.

– Ваша дочь и я поженились в… в муниципалитете, – Фред изумленно улыбался. – Я сыграл для своей невесты Генделя.

Наступила гнетущая тишина. Неожиданное известие поразило всю семью. Алонзо пришел в неистовство.

– Без моего разрешения ты выскочила замуж за нищего уличного музыканта! За иностранца вдвое старше тебя! Соглашайся аннулировать контракт, дочь. Обещай, что никогда не будешь искать встречи с этим охотником за приданым, негодяем без гроша в кармане. Или уходи. – Карвало старался держаться с достоинством. Он привык скрывать истинные чувства.

– Федерико не нужны мои деньги. Он – музыкант, гений. Нет оснований аннулировать брачный контракт. Извините, отец, но брак оформлен окончательно.

– Уходи немедленно! – Алонзо выгонял свою любимую дочь на улицу. – Уходи в чем стоишь и никогда не смей переступать порог моего дома!

– Но, отец… – начала Бейбет. Карвало резко повернулся и ушел в дом, с грохотом захлопнув за собой двери. – Хорошо, что хоть успела нормально одеться, а не в ночной сорочке и пеньюаре, – сказала она покорно.

– Не огорчайся, моя любовь, София даст тебе надеть что-нибудь. Если у нее не найдется подходящей одежды, возьмешь у Дженни, – Фред успокаивающе улыбнулся.

– Дженни уехала, Федерико, – Габриель набросил пиджак на плечи Бейбет. Я хочу найти ее и постараться вернуть ее любовь. Вы поможете мне? Даже если она не захочет меня видеть, она захочет повидаться с вами, пожелать вам счастья. Когда она увидит, как вы любите друг друга, она, может быть, вспомнит меня, я надеюсь.

– Конечно, мы поможем, – решила Бейбет за своего мужа.

Они шли по Пятой авеню. Молодая миссис Фостер бодро постукивала по тротуару изящными шлепанцами.

– Гейб, а что, собственно, произошло?

– Приехал Чарльз Торндайк. Он пытался уговорить ее уехать с ним и выйти за него замуж. Я вел себя ужасно. Из всех ревнивцев я оказался самым глупым. Я ушел, оставив их вдвоем. А должен был стоять рядом с ней.

– Почему ты ревнуешь, ведь Дженни презирает Торндайка. Она сказала мне об этом, – упрекнула Бейбет. Фред взял ее под руку, когда они переходили Вторую авеню под надземной дорогой.

– Она… не прогнала его сразу. Тогда я подумал… Неважно, что я подумал. Я был не прав. Но она исчезла. Я должен найти ее и обязательно найду, – Габриель был полон решимости, но в его черных глазах светилась боль. – Однако сначала мне нужно решить одну очень трудную проблему.

– Габриель, что может быть важнее поисков любимой? – Фред нежно взял Бейбет за руку.

– Приехала Фиамма. Привезла подвенечное платье, перину, короче, все приданое. А я не могу жениться на ней. Эй, Федерико… – Габриель улыбнулся, – ты помнишь, что наговорил о Фиамме и французе? Как ты мог так ошибиться?

– Габриель, почему ты решил, что я ошибаюсь? Великий Фостер никогда не ошибается. – Фред резко остановился. Он упорно стоял посреди дороги. Мимо них проносились повозки и коляски. – Как в опере Вагнера, в воздухе носятся обман, злодейство, искусная уловка.

– Да, дорогой, мы знаем, – Бейбет ласково усмехнулась и повела своего эксцентричного гения через дорогу.

ГЛАВА 32

– София, я не могу уехать навсегда, не простившись с тобой, – Дженни вбежала в кухню Агнелли. В легком белом платье и соломенной шляпке с широкими полями она была очаровательна. – Я уже собиралась сесть в кеб, но не смогла не поблагодарить тебя за все, что ты для меня сделала. – На ее глазах блестели слезы. Она смахнула их ресницами, и сияющая улыбка озарила ее лицо.

– Ты такая хорошенькая, Дженни, похожа на принцессу или невесту. Боже мой! Куда ты едешь? – София опустила подбородок на руки. Ее плечи скорбно опустились. Она встала из-за стола, за которым они с Фиаммой пили чай. Вероника и Велентайн, спасаясь от жары горящей плиты, ушли с шитьем на пожарную лестницу. Им было легче и приятнее работать на свежем воздухе. Июльский день обещал быть ужасно жарким. Уже неделю в Нью-Йорке стояла удушающая жара. В квартирах, лишенных вентиляции, было словно в топке из-за непрерывно горевших плит. Не спасала ни ночная прохлада, ни открытые настежь окна, занавешенные влажными простынями и одеялами.

– Куда ты едешь, Дженни? Ты мне стала как родная дочь. Почему ты уезжаешь? – София вытирала лицо и шею носовым платком.

Дженни бросила взгляд на Фиамму. Она очень красивая женщина.

– Чтобы спасти мою девочку от Чарльза Торн-дайка, он хочет отнять ее у меня… И дать Габриелю свободу. Для нас все кончилось. Я знала это с самого начала, но… надеялась. С сегодняшнего дня ушли сказки и мечты, наступила реальная жизнь. А Габриель… пусть осуществит свое дело чести и женится на женщине, которой это обещал.

Фиамма, словно поняла ее слова, подняла от шитья глаза и самодовольно улыбнулась. Дженни и раньше замечала у нее такую улыбку. Она отвернулась и окинула взглядом знакомую маленькую кухоньку. Она полюбила ее, потому что любила людей, которые доброжелательно и ласково приняли ее в свою семью. Хотя по старой штукатурке разбегались трещины, кухня была тщательно вымыта. София приложила немало усилий, чтобы украсить ее и придать ей уютный вид. На одной стене висел красочный календарь с видом на итальянские Альпы. Рядом – розовощекая Мадонна с младенцем. Горячий воздух был наполнен опьяняющими ароматами вчерашнего ужина и тяжелым запахом керосина от горящих день и ночь ламп. Дневной свет совсем не проникал в комнаты.

Дженни подошла к двери. Рядом на стене аккуратно развешены инструменты Габриеля. Она ласково провела кончиками пальцев по резной ручке пилы, по рубанку. Его руки прикасались к ним, гладили их, работали ими. Она взяла гладкий деревянный гвоздик, сделанный им, и зажала в ладони. Немного подумав, взяла бледную кудрявую стружку, тонкую, как пергамент, зацепившуюся за лезвие рубанка. Она будет хранить ее вечно вместо пряди волос потерянного любимого. Ей часто будет вспоминаться кухня Софии. Она будет так же тосковать по ней, как по кухне матери в их домике в Швеции. Дженни крепко обняла Софию. Из-под опушенных век тихо струились слезы.

– Как я узнаю о тебе? – спросила женщина. – Ты мне напиши, а Рокко прочтет мне твое письмо. Дженни оглянулась. В кухне по-прежнему была одна Фиамма.

– Я не напишу, София, потому что… по почтовому штемпелю можно узнать, откуда пришло письмо. Глэдис будет знать, где мы и как живем, – тихо сказала Дженни. В глазах Софии блеснуло понимание.

– Она везет вас в лагерь? – с облегчением шепнула она. Дженни прижала палец к губам.

– Не беспокойся. Я никому не скажу, а Фиамма не знает английского. О'кей, Дженни. Теперь мне немного легче.

– Мама, я уезжаю с ней… все равно, куда, – Рокко стоял на пороге кухни. У Дженни перехватило дыхание. На губах парнишки мелькнула быстрая улыбка, сверкнули белые зубы.

– Мальчик мой, у меня камень с души свалился впервые с тех пор, как… случилось несчастье. Ты покинешь ту, кто заботится о тебе… беспокоится о тебе, любит тебя? – София подняла глаза к небу, но увидела только потрескавшийся, закопченный потолок своей кухни.

– Да, я еду с Дженни, – твердо сказал Рокко.

– Замечательно! Слава богу! Мои молитвы услышаны. Прекрасно! Сельский воздух, море, цветы и лес, божественные гимны пойдут на пользу моему бледненькому маленькому мальчику. Он снова станет веселым, жизнерадостным и забудет о том… ужасном случае.

– Это не был несчастный случай, мама. Я поеду с Дженни, чтобы с ней не произошло такого же случая. Понятно?

– Да, да, мой мальчик, поезжай. Глэдис и ее методисты каждое лето возвращаются из лагеря толстыми и здоровыми. Ты тоже поправишься Рок, и поможешь Дженни. Поезжайте спокойно. Я передам ваш привет всем-всем.

– Хорошо. Только не говори никому, где мы.

* * *

Пароход на Лонг-Айленд отчаливал от пристани в конце Сто двадцать пятой улицы. Семьи с детьми и собаками, молодые мужчины и женщины, покинувшие родных в захолустье, чтобы найти счастье и удачу в большом городе, священники, пасторы, проповедники неторопливо поднимались на борт. Друзья помогали друг другу погрузить багаж. Раздался густой гудок парохода, потом несколько длинных свистков, и перегруженное судно отчалило. Набирая скорость, оно бежало вверх по Ист-Ривер, которая была не рекой, а, скорее, широким морским рукавом, тянущимся до пролива Лонг-Айленд. Проплыли мимо печально известного острова Блекуэлл с покосившимися тесными домиками богадельни для бедных и мрачной тюрьмой для опасных преступников. «У многих в наши дни, – подумала Дженни, – стерлась граница между добром и злом».

Во время прилива пароход прошел через узкий пролив, называемый Чертовыми воротами, и весело побежал мимо острова Рэндэлл. На юге острова находилось кладбище для бедняков и бродяг. Северную часть занимал так называемый «Дом призрения», построенный Обществом исправления малолетних преступников.

– Голландцы называли эту излучину реки «Helle-gut», – рассказывала Глэдис Дженни, – что значит «прекрасный пролив». Во время приливов и отливов вода ревет здесь как раненый бык. Поэтому английское название Чертовы Ворота здесь не подходит.

Организатор поездки – усердная маленькая женщина-миссионер – шумно сновала по пароходу, отдавала распоряжения, беседовала с пассажирами, улаживала неприятности, решала сложные проблемы. Она искала и находила потерявшихся детей, зонтики, корзину с едой; часто поднималась в рулевую рубку проверить, не сбились ли с курса, вызывая недовольство капитана и его маленькой команды. Им не нравились эти визиты, но они были неизменно вежливы с дамой. Энергия Глэдис утомила пассажиров, и когда она, наконец, утихомирилась, все вздохнули с облегчением. Мисс Райт прислонилась к поручням рядом с Дженни и Рокко. Между ними стояла корзина, в которой спокойно спал маленький Эллис. Медея и Ингри гуляли по палубе, держась за руки.

– Вам понравится жизнь в деревне, – сказала Глэдис уверенно. – Там можно плавать в холодном соленом море. Выстиранное белье сохнет на свежем чистом воздухе, раздуваемое легким ветерком. Вы будете пить парное молоко, наслаждаться рыбой, только что вытащенной из воды. Нет ничего вкуснее, чем свежая рыба, запеченная на костре до хрустящей корочки.

– Я знаю. Побережье Северного моря в Швеции называют берегом рыбаков. Летом мы едим свежую рыбу и коптим лососей на зиму, – Дженни улыбнулась Рокко и Глэдис.

– И множество сельди, – Рок сморщился от отвращения. Потом весело улыбнулся, снова напомнив ей Габриеля. Сердце быстро забилось.

– Зато вы, итальянцы, едите моллюсков, – пошутила она.

– В два часа холодный обед, – предупредила мисс Райт. – Ничего особенного, простая здоровая пища. Что касается печеной рыбы, предпочитаю костер из орехового дерева, но на Лонг-Айленде только клен, дуб или акация. Благодарю тебя, Боже, за все. Вы обо всем узнаете, когда я или кто-либо другой будем читать проповеди.

– Разве женщины читают проповеди, мисс Райт? – удивленно спросил Рокко.

– По старой традиции у методистов сохранились женщины-проповедники. Мэри Босанкова была проповедником еще в 1780 году. Ты мне напоминаешь ее, Дженни. Она основала сиротский приют. В тебе много сердечной доброты, ты можешь сделать то же самое. Возможно, я сделаю из тебя миссионера. Приходи на наши собрания. Наиболее волнующие проводятся по ночам, когда около тысячи людей собираются в молитвенном доме, открытом Вселенной. Везде – в воздухе, над землей и над водой, между нами и в нас витает дух. – Взгляд серых глаз Глэдис устремился вдаль.

– К концу службы мы можем убедить одного из вас или обоих. Такое часто случается, – заключила она и опять куда-то заторопилась.

С моря дул легкий прохладный ветерок. Такой ужасающей, как в городе, жары не чувствовалось. Большинство пассажиров наслаждалось поездкой, любуясь волнами, чайками. Когда Глэдис ушла, Дженни охватила глубокая тоска по Габриелю. Рокко почувствовал, что ей грустно, и решил отвлечь ее от печальных мыслей беседой.

– Я пересекла океан, приехала в Нью-Йорк и покидаю его по воде. Я никогда не собиралась оставаться в городе, но недавно… – Дженни и мальчик стояли на корме, глядя на уплывающий за горизонт город. На белом пылающем небе все еще вырисовывались далекие контуры Нью-Йорка. – Я деревенская девушка, но думаю, что всегда буду скучать по этому городу.

– Ты так считаешь?

– Мне нужно видеть небо, просторы полей, тихие вечера, чтобы вспомнить, что замечательного, чудесного принес прошедший день. Если бы только у меня было время остановиться и подумать… «Я бы никогда ничего не скрыла от Габриеля. Я бы не отпустила его и не позволила бы ему уйти от меня», – подумала она, но не сказала об этом Рокко.

Габриель! Ее любовь на всю жизнь, и она потеряла его. Он был ее Аполлоном, ее Аресом, ее Эросом, слившимися в одном совершенном теле.

Плечи его были широки, с хорошо развитыми мышцами. Бедра узкие, как у бога любви. Его волшебные руки шамана, чародея ласкали ее тело, разжигая в ней страсть. Он вел ее и себя все ближе и ближе к долгожданному моменту сладостного восторга, но никогда не спешил. Он поднимал ее и себя все выше и выше на волнах блаженства. Его жаркий охрипший голос шептал слова любви. И все же, занимаясь с нею любовью, он всегда смотрел ей в глаза и говорил: «Я никогда так не хотел ни одной женщины, как тебя. Я вижу в твоих глазах своих будущих детей… Я всегда буду оберегать тебя, потому что я люблю тебя, милая Дженни». Потом он целовал ее лицо, а его нежная рука скользила по ее спине. Он крепко прижимал ее к себе. Он не был богом любви или волшебником, когда речь заходила о жизненно важных вещах, которые занимают любящего мужчину, – брак, дом, дети, долгие годы совместной жизни. Он превращался в доброго, великодушного, гордого земного мужчину, которого она любила. Теперь все кончено, потому что он не смог – быстро, как ей хотелось – расстаться с Фиаммой. «Не обманывай себя, Дженсин Лангансдатер, – оборвала она себя, глядя на пенистый след судна, тянущегося к городу. Все кончено, потому что ты не доверяла Габриелю настолько, чтобы попросить у него помощи, зашиты от Чарльза Торндайка. А теперь уж просто слишком поздно…»

Дженни тяжело вздохнула. Манхэттен исчезал вдали. Она уходила от Габриеля все дальше и дальше. Перегруженный пароход с верующими на борту, рассекая носом волны, бойко бежал по проливу мимо Эксекьюшен Рокс, где много веков назад в ожидании прилива бросали якоря корабли пиратов.

– Дженни, не будь дурочкой. Зачем вам с Гейбом расставаться? Теперь, когда дети будут в безопасности, вернись к нему. Он любит тебя, а не Фиамму, – Рокко прочел в ее глазах невысказанные мысли.

– Слишком поздно, – ответила она, задумчиво улыбаясь. «Возможно, мальчик прав, – сказала она себе. – Можно попытаться. Я оставлю Ингри в безопасном месте, далеко от Торндайка, а сама смогу вернуться и рассказать все… Габриелю. И что потом? Ты никогда этого не узнаешь, если не решишься на этот шаг», – ответила она себе.

Она улыбнулась, как человек принявший решение.

– Эй, Рокко, может быть, ты и прав, а? Возможно, я воспользуюсь твоим советом и вернусь на Первую авеню, чтобы поговорить с твоим кузеном. А сейчас давай пройдемся по палубе. – Дженни подняла корзину с Эллисом, взяла Рокко под руку. – Благодаря тебе, мой мудрый юный друг, я никогда не смогу обвинить себя в том, что отказалась от своей любви, не попыталась вернуть ее. Кто знает, я ведь могу вытащить счастливый билет. Немного похоже на игру в фэн-тэн. Если повезет, можно сорвать большой куш.

«Найти или потерять навсегда. Теперь, когда Дженни решила бороться за свою любовь, ей страстно хотелось повернуть пароход назад, высадиться на берег, броситься в волны и плыть, плыть… к Габриелю. Подойдет любое средство передвижения – пароход, поезд, коляска, даже мул, – что быстрее домчит ее к любимому. Но у нее есть семья, о которой она обязана заботиться. Сначала она устроит в лагере детей, Медею и Рокко. И только потом найдет Габриеля. Может случиться, что его уже добивается другая. Даже если его уговорили, он – Дженни не сомневалась – страстно желает ее, нуждается в ней, тоскует. Но гордость не позволяет ему признаться в этом даже себе самому. Ну что ж, она попытается убедить его снова, что им предназначено любить друг друга всю жизнь. Она сделает все, что он захочет. Самой ей нужно только одно – быть с ним рядом всегда. Как она была глупа, считая, что справится со своими чувствами, забудет Габриеля, устроит свою жизнь в Айове с другим мужчиной. Никогда раньше – даже в самых трудных ситуациях – она не поступала так необдуманно. Может быть, она убежала, потому что им с Габриелем было слишком хорошо вместе и это пугало ее. Возможно, счастье было столь велико, что не могло быть правдой. А вдруг она больше не нужна ему? Она обдумает этот вопрос потом, когда сможет.

ГЛАВА 33

Пароход упорно шел на восток вдоль береговой линии Бронкса, мимо больших полуостровов, носящих имена их обитателей из первого поколения иммигрантов. Далеко в Ист-Ривер, в том месте, где она сливается с проливом Лонг-Айленд, выдается коса Трого. В 1643 году на нее ступила нога англичанина Джона Трогсмортона. Вытянутые отмели отделены друг от друга небольшими бухтами и реками. Тут и там разбросаны прибрежные островки, на которых со временем встанут опоры многочисленных городских мостов и эстакад железной дороги.

Пароход вошел в небольшую, окруженную скалами естественную гавань и пришвартовался у длинной пристани.

– Ну вот мы и прибыли в Си-Клиф, – сказал Рокко Дженни. К ним уже спешила Глэдис. Она кружила вокруг Медеи и детей, как усердная овчарка вокруг овец, заботясь, чтобы ни одна не отбилась от стада.

– Рокко поселится в палатке с другими молодыми людьми. Для тебя и детей, Дженни, нашлась свободная палатка.

– Спасибо, мисс Райт, но я предпочитаю спать на земле у палатки Дженни. Я приехал, чтобы охранять ее, – сказал Рокко.

– Ты думаешь, здесь может быть опасно, Рок? Мы уехали далеко от города и от… – Дженни взяла Эллиса на руки. Ребенок улыбался и гукал от удовольствия, глядя через ее плечо на Рокко. Паренек рассудительно и спокойно пожал плечами.

– Почему не оградить себя от случайностей? – ответил он. – Будем настороже.

– Почему нет? – спросила Медея и добавила новую английскую фразу. – Один стежок, сделанный вовремя, стоит девяти.

– Да, береженого бог бережет, – рассмеялась Дженни, с нежностью глядя на старушку, – Медея, у тебя прекрасно пойдут дела в Айове.

* * *

С дощатого настила пристани пассажиры поднялись по канатной дороге на высокую скалу, откуда открывался прекрасный вид на бухту и синее море. Над водой с пронзительными криками носились чайки. С зеркальной поверхности залива стрелой взмыла в небо маленькая белая цапля.

Они шли в лагерь. Под ногами шуршали листья, пахло влажной плодородной землей. Вдоль дорожек стояли палатки. Вскоре Дженни нашла место, отведенное им Глэдис. Садилось солнце. Дети, опьяневшие от свежего воздуха и хорошей пиши, быстро уснули. Медея, словно призрак, растаяла в ночи – отправилась собирать дикие травы.

Дженни и Рокко присели на деревянную скамью. Вокруг только небо и вода. Издали доносились поющие голоса. Шла служба. «Неси свои воды, Иордан», – взлетели к небесам слова гимна. Верующие собрались в огромном молитвенном доме, вмещавшем до тысячи человек. Горячий летний ветер шелестел листвой деревьев. Доносилось тихое журчание голосов. Свет отбрасывал на стены палаток фантастические движущиеся тени. Где-то плакал во сне ребенок. Дженни казалось, что ночь наполнена очарованием и любовью.

– Звезды так близко, что можно дотронуться рукой. Слышишь, в воздухе пахнет звездами. Но… что это? – беспокойно спросила она, напуганная громким треском, напоминавшим ружейную пальбу.

– Послезавтра четвертое июля – день Независимости. До тех пор – весь день и половину ночи – будут устраивать фейерверки, – объяснил Рокко. – В следующем году ты не испугаешься.

Дженни покачала головой.

– Не могу представить себе, где я буду в следующем году. – Ее сердце разрывалось от тоски по Габриелю.

– Я так хочу, чтобы он был рядом со мной. Хочу просыпаться в его объятиях, – в ее голосе послышалось отчаяние. Рокко было жаль Дженни. Он понимал, что должен что-то предпринять, чтобы образумить Габриеля и вернуть его Дженни. Но что? Трудно найти выход, если тебе всего шестнадцать.

– Посмотри, Дженни. К нам идут мисс Райт и методистский священник.

Священник поставил напротив скамейки трехногий кожаный складной табурет и устроился на нем, как большой мяч на носу у морского льва.

– Добро пожаловать, – Этикус Эсберн уставился на Медею со скептической улыбкой.

Старушка вышла из леса, с трудом передвигая ноги. В руках она несла корзину, полную грибов и трав. Когда она устало опустилась на скамейку, Этикус сказал:

– На рассвете запоет труба. В семьях начнут молиться, петь гимны, прославлять Бога. Потом мы соберемся вместе в молитвенном доме. Прежде чем присоединиться к нам, побродите вокруг, осмотритесь, загляните к другим отдыхающим. В каждой палатке вы найдете накрытый стол, и вас встретят как дорогих, желанных гостей.

– Кушайте с аппетитом, – добавила Глэдис.

– О, да, – согласился Эсберн. – Гостеприимство, как и преданность, – священная обязанность. Мы приглашаем вас всех. И не имеет значения, к какой церкви вы принадлежите. – Свет фонаря отражался в стеклах его очков в металлической оправе, скрывая выражение его глаз. Блики играли на двух больших выступающих зубах, на густых черных бровях, в которых блестели нити серебра.

– Спасибо, сэр, – Дженни старалась говорить спокойно, хотя красота ночи и тоска по Габриелю взволновали ее. – Вы давно выезжаете сюда на лето? – спросила она, чтобы поддержать разговор.

– Двадцать лет. В 1871 году, двадцать один год назад мы организовали здесь большой молитвенный дом на открытом воздухе. Мы купили у местного фермера, мистера Карпентера, двести сорок акров[25] земли. Это был небольшой сонный скучный фермерский поселок. Теперь он превратился в излюбленное место летнего отдыха, милое и очаровательное. И совсем недалеко от большого города. Мы, методисты, скоро создадим повсюду такие островки веры. Мы продадим эти земли и постройки – надеюсь, выгодно – и построим церковь для нашей паствы. Что ж, пора спать, мои юные друзья. Завтра наступит новый день. Он начнется очень рано. – Эсберн встал, аккуратно сложил табурет и сунул под мышку. – О, чуть не забыл. Дженни Ланган, о вас спрашивали. Вас ждут у молитвенного дома. Спокойной ночи.

И он удалился в сопровождении Глэдис, оживленно обсуждая план будущей службы.

Последние слова священника повисли в воздухе. Первая мысль Дженни была о Габриеле. Ее охватила безумная радость. Потом она вспомнила о Торндайке и ужаснулась. Она зашла в палатку, чтобы взглянуть на детей.

– Рокко, пожалуйста, будь внимателен, – сказала Дженни и побежала к молитвенному дому.

– Не волнуйся, я присмотрю за ними. Но кто защитит тебя? – крикнул паренек ей вслед. Ее распущенные волосы сверкали золотом в лунном свете и казались бледным пятном, когда на них падала тень деревьев. Рокко следил за ней, пока она не скрылась из виду.

* * *

Только что закончилась служба. В необъятном молитвенном доме сотни людей стояли, бродили, разговаривали, сидели на скамейках и на одеялах, расстеленных прямо на полу. Похожий на навес с простым куполообразным сводом, дом был открыт со всех сторон. В жаркие дни его продувал теплый летний ветерок. В непогоду он укрывал верующих от дождя, в жару – от палящего солнца. Люди все время находились в гармонии с природой. Поиски Дженни осложнялись тем, что этот открытый дом позволял входить и выходить с любой стороны. И она не знала, откуда начинать поиски и кто ищет ее. Откинув назад волосы, Дженни перешла на шаг. Она пробиралась сквозь толпу. Сердце колотилось в груди. В голове билась одна мысль: «Габриель, Габриель», словно силой своей любви и тоски она могла вызвать его появление. С надеждой она всматривалась в лица людей. Дженни, как все, дружелюбно улыбалась, кивала головой, но не находила ни одного знакомого лица. Толпа поредела, и Дженни решила еще раз обойти дом по кругу. Сердце упало, наверное, священник ошибся, никто ее не ищет.

– Дженни! Дженни Ланган! – послышался мужской голос. Она резко повернулась, синие глаза вспыхнули от счастья. Отчаянным и напряженным взглядом она высматривала его в толпе. Мелькнуло знакомое лицо – Федерико. И она разрыдалась. Смятение и разочарование охватили Дженни, и она потеряла выдержку.

– О… Фр… Фред Бейбет! Я так… так… рада видеть вас! – Рыдания сотрясали ее тело. Ей приятно было видеть своих друзей. Но острое чувство разочарования не оставляло ее. По щекам бежали слезы.

– Должна сказать, что у тебя действительно радостный вид, Джен, – с легким сарказмом произнесла Бейбет. – Она ужасно счастлива видеть нас. Правда, Федерико?

Он вскинул голову, сжал губы и задумчиво посмотрел на Дженни. Девушка улыбалась сквозь слезы.

– Мне жаль, милая Бейбет, но я не могу согласиться с тобой, – ответил Фред.

– А ты не догадываешься, почему?

– Мы оба знаем, почему, прекрасная Бейбет. Ей хочется видеть только одного человека. И этот человек – Габриель Агнелли.

Дженни кивнула, улыбаясь дрожащими губами.

– Все хорошо, Джен. Он должен скоро появиться здесь.

– Когда? – спросила Дженни. Она взяла под руки Бейбет и Фреда и повела их в свою палатку.

ГЛАВА 34

– Габриель не сказал, когда приедет. Думаю, не раньше, чем уладит свои дела, – объяснила Бейбет.

Они сидели у палатки Дженни на скамейках, табуретках, пеньках. Чтобы отогнать москитов, Дженни разожгла костер из водяной травы – рогозы. Проснулся Эллис, и Дженни усадила малыша себе на колени. Взгляд его серьезных глаз перебегал с одного лица на другое, будто он понимал каждое сказанное слово.

– Рокко, мой любимый nipote, когда я расскажу твоей маме, что ты выглядишь очень хорошо, она растает от счастья. Оказывается, лучшее лекарство – уехать из душного города, – Фред весело улыбнулся.

Действительно, всего один день, проведенный на воде, и несколько часов в деревне вернули пареньку румянец.

– Что значит, «nipote» – спросила Дженни.

– Nipote? Внук. Правда, дедушка? Когда я первый раз назвал этого парня дедушкой, он страшно разозлился. Помнишь, Дженни? А сейчас? Вы только посмотрите на него, – засмеялся Рокко.

– Позвольте сказать вам, молодой человек, если, дожив до его лет, вы будете хоть немного похожи на него, то принесете много пользы. Хотя у него седые волосы, он вовсе не старик. Ему только сорок два.

– Все в порядке, дорогая. Стоит ли беспокоиться из-за такого пустяка. Я все больше привязываюсь к этому маленькому наглецу. Послушай, Рокко, ты здесь станешь методистом, – сказал Фред ехидно.

– Федерико, не дразни ребенка. Конечно, нет, – если он сам не захочет, – добавила Бейбет на тот случай, если ошиблась она, а не Фред.

– Глэдис надеется обратить нас обоих… и Медею тоже. А я возлагаю надежды на Габриеля после того, что вы мне рассказали. Я уже решила вернуться в Нью-Йорк, чтобы поговорить с ним, или проститься… перед разлукой. Он же вернулся на остров Эллис, чтобы оказать мне такую любезность, когда мы впервые встретились и расстались. Теперь я вижу, что вы уверены в своем будущем, – Дженни посмотрела на Фреда и его молодую жену, – и у меня снова появилась надежда. Вы такие разные, но поженились без колебания, не сомневаясь друг в друге. Значит, мистеру Агнелли и мне можно верить в счастье. Бейбет, ты ушла из дома, лишилась своего состояния. Мне нечего терять, а получить я могу все – Габриеля.

– Но ты же оставила свой дом, своих близких, чтобы начать новую жизнь в Америке. Я думаю, что главное в жизни – любовь. Когда мы с Фредом любовались мимолетной, волшебной красотой моего цереуса и увидели, как распускается изумительный цветок, мы поняли, что наша жизнь обрела смысл. После бала у Уортонов мы поехали в Китайский квартал. Помнишь, Федерико рано увез меня домой? Мы сидели в оранжерее и, как обычно, болтали и вдруг… и вот… случайно произошло… это – любовь. Дженни, ты меня совсем не слушаешь? – Бейбет обиделась на подругу, которая пристально всматривалась в темноту.

Треск каждой веточки, шорох каждого листочка заставляли ее вскакивать в надежде услышать знакомые шаги. Дженни вздыхала, снова садилась, что-то нежно шептала Эллису.

– Послушай, Джен, пойдем прогуляемся. Что-то ты очень нервничаешь. Покажи мне лагерь. Когда мы ждали тебя в молитвенном доме, нам сказали, что между скалами есть чудная тропинка.

– Ну кто же в темноте гуляет по скалам, мое солнышко? – спросил Фред. – Будьте осторожны. И захватите с собой фонарь.

Девушки уселись на выступ скалы. Далеко внизу море сверкало в лунном свете. Дженни покачивала малыша. Бейбет рассказывала о своем счастье.

– Как только мы вошли в оранжерею, я сразу поняла, что ночь будет незабываемой. Наш вечер удался. Вы с Габриелем составили потрясающую пару – красивые, окутанные тайной. Вы были гвоздем сезона. Успех нашей мистификации взволновал меня. Когда я увидела Федерико с его Страдивари, то подумала, что лучше уже быть не может. Но ошибалась, оранжерею наполнял удивительный благоухающий аромат джунглей. Я поняла, что моя Царица Ночи готова к ночи любви. Когда ее лепестки начали раскрываться, покачиваясь, как экзотические змейки, я отправила Фреда в винный погреб за шампанским моего отца – Чендоком 1883 года. Мы налили вино в бокалы и выпили друг за друга и за Царицу Ночи. Фред играл Вивальди. Мы ждали, когда раскроется цветок. Цереус затрепетал, думаю, его взволновал божественный голос Страдивари. Вскоре лепестки развернулись полностью. А потом, Дженни, как это случается каждый год – и я ничего не могу поделать с этим, – я заплакала. Как всегда, меня потрясла его красота, тщетные ожидания любви. У Федерико нежная чувствительная душа. Он тоже плакал. Вот тогда-то… все и произошло. Мы были потрясены этим чудом природы и… возбуждены. Федерико положил скрипку и поцеловал меня первый раз. Бейбет закрыла глаза.

– Дженни, я хочу сказать, что меня так никогда не целовали, хотя – признаюсь честно – целовали очень часто.

Она мечтательно улыбнулась и задумалась о своем Федерико. Он такой умный и талантливый, рассеянный и эгоцентричный. Когда расцвел цереус, Фред превратился в нежного внимательного любовника. Медленно, медленно раскрывались лепестки цветка. Также медленно губы Бейбет раскрылись для его поцелуев. Ее рот, сладкий, как жимолость, принял его язык, и она отвечала ему. Его руки обняли Федерико, когда он опустил ее на софу. Она прогнулась под ним и затрепетала. Он ласкал ее шелковистое тело с такой нежностью и мастерством, будто играл на любимом Страдивари. Высокомерный гений, блестящий музыкант ласкал ее так, как не осмеливался и даже не пытался ни один из ее поклонников.

– Я… повела его в свою комнату, Джен. Он сдерживал свою страсть. Он был… ну… вел меня. Я таяла от желания…

Бейбет отдала ему все – тело, сердце, душу. Среди шифоновых простыней и розовых шелковых подушек своей девичьей комнаты она потеряла невинность. Нежный гений оказался первым мужчиной, кто покорил ее и завоевал сердце.

– Джен, он такой… такой решительный и добрый. Федерико – первый и единственный мужчина, которого я буду любить всегда. Ты понимаешь меня?

– Да, понимаю, – ответила Дженни нетерпеливо. – Мне это знакомо, потому что… из-за Габриеля. Я очень рада за тебя. И немножко завидую тебе, Бейбет. Ваша любовь взаимна. Федерико обещал любить тебя вечно. Я так тоскую по Габриелю. Как ты думаешь, он приедет? Я была уверена, что он любит меня, но… наверное, я ошибаюсь.

– Да, думаю, на первом месте у него честь и только потом любовь. Ему нужно время, чтобы объясниться с Фиаммой, уладить все по-доброму и по чести, а потом…

– Именно этого я ему и не дала – ни времени, ни своего доверия, – Дженни охватила печаль. – Я разрушила все и сбежала.

– Не обвиняй себя. Ты была в затруднительном положении. Я говорила Гейбу, что он вел себя неразумно, когда увидел тебя с Торндайком.

– Оставайся с нами, Бейбет. Ты мне очень нужна сейчас. Мне не хватает твоей рассудительности. Переночуйте в нашей палатке.

– Спасибо за приглашение, милая Дженни. Но знаешь, я привыкла к удобствам. Нет, мы переночуем у старых друзей нашей семьи в Ойстер-Бей, а завтра снова придем. Далековато отсюда, но чего только не сделаешь ради удобств, хотя мне говорили, что в Си-Клиф есть несколько отелей и меблированных комнат.

Они замолчали, глядя на падающую звезду.

– Дженни, если ты сейчас оглянешься, то увидишь еще одно чудо, оно обрадует тебя…

– За сегодняшний день я столько насмотрелась, – сказала Дженни утомленным голосом, но все же взглянула через плечо, чтобы не обидеть подругу. – Я никогда еще не видела ничего прекраснее, – прошептала она, сдержанно улыбаясь. – Габриель Ангел! Это действительно ты?

– Да, cara, – Габриель шагнул к ней. Сердце его стучало как молот. Как она прекрасна со спящим ребенком на руках. Как ласково ее щека прижимается к маленькой черной головке. Шелковистые волосы падали золотым каскадом на спину. Длинные ресницы трепетали над чистыми, встревоженными синими глазами. Он ужасно тосковал по ней, хотя они не виделись всего несколько часов.

– Эй, Дженни, а я знаю второй куплет той песни, что ты пела мне. Помнишь – «Вода широка?» – Он пропел низким хриплым голосом:

– Вот лодка по синему морю плывет.

И море не так глубоко,

Как горе, что рядом нет тебя,

Что ты так далеко.

Это обо мне, Дженни. Я умираю от одиночества и любви. Когда я… уходил, я хотел любить тебя больше, сильнее… в следующий раз…

– Гм. Давай я отнесу ребенка в палатку, – сказала Бейбет и исчезла с Эллисом и фонарем.

– Габриель, я сожгла розы, которые ты подарил мне перед балом. Сначала я хотела засушить их и хранить всю жизнь, но потом сожгла. Я смотрела, как сжимаются и превращаются в пепел нежные лепестки. Казалось, сгорело мое сердце. Я раскаиваюсь в своих необдуманных поступках…

– Нет, во всем виноват я. Моя гордость и моя ревность едва не разлучили нас навсегда. Я собирался пойти к тебе, но эти чувства остановили меня, хотя я знал, что никогда не оставлю тебя, если снова… обниму, cara.

– Тогда что же мы медлим? – Дженни шагнула к нему.

– Иди ко мне, Дженни, – его голос был умоляющим и обольстительным. – Давай убежим в Швецию и в Иванов день прыгнем, взявшись за руки, через костер. – Уголки губ дрогнули в улыбке. Лицо стало мягче, но в глазах еще таилось напряжение.

– Это бы значило, что мы обручены.

– Знаю, – Габриель кивнул и протянул ей руку. Их пальцы сплелись.

– Мне приснился итальянец, – Дженни ласково улыбнулась ему.

– Дженни, я был одинок до встречи с тобой. Ты полюбила меня таким, какой я есть. Мне очень нужна твоя любовь.

– Я буду любить тебя.

– Спой мне свою песню, любимая:

Море широко, не могу переплыть,

И крыльев нет у меня.

Построй мне лодку для двоих

Грести будем вместе, любовь и я.

– О'кей. Теперь мы будем грести вместе, а?

– Прежде чем мы поплывем в реальную жизнь… хотелось бы мне знать… ты обнимешь меня снова, чтобы скрепить наш договор?

ГЛАВА 35

Габриель прижал ее к себе. Дженни прошлась руками по его телу, будто знакомясь с ним заново. Он прильнул колючей щекой к ее гладкой нежной щечке и, шепча ее имя, нежно целовал розовое ушко. Внезапно Габриель прекратил ласки и отодвинулся, пытаясь справиться с охватившим их неистовым желанием. Он смотрел на Дженни и не мог отвести взгляд, вдыхая аромат солнца и соленого морского воздуха, которым пахли ее волосы.

– Я согласна с тобой, Габриель, нам нужно поговорить, – Дженни понимающе кивнула, взяла его за руку. – Пройдемся немного?

– Ты читаешь мои мысли, cara. Давай пройдемся и поговорим. Я должен рассказать тебе о себе… и у меня есть новости.

Они медленно брели по гребню скалы. Свет луны отражался в воде залива. Доносилось поскрипывание такелажа швартующихся парусников. Теплый ночной ветер пел в ветвях деревьев. Габриель был рядом. Дженни хотелось, чтобы этот миг длился вечно, хотя она знала, что ей нужно больше, чем просто прогулка с ним. Она жаждала прикосновения его сильной широкой груди, его мускулистых бедер, его рук, его губ… ласкающих ее тело. Но даже держать его за руку, идти рядом с ним – большое счастье.

– И какие же у тебя новости, Габриель Ангел?

– Помнишь, мы заплатили два доллара за костлявую, умиравшую от голода кобылу? Потом мы отправили ее на ферму моего друга в Бронксе.

– Я надеялась, что она выживет. Хотела забрать ее с собой на запад. Она покинула этот мир, бедняжка?

– Да нет, она ожеребилась. Она такая заботливая мама! У нее чудесный, крепкий гнедой жеребенок.

– Как мило! Кличка подошла ей лучше, чем я ожидала. Как выглядит малыш?

– У него красивая голова, звездочка на лбу, сильные ноги. Он крепко стоит на них. На передних ногах белые носочки. Я решил, что ты сама придумаешь ему кличку.

Они подошли к развилке и, не сговариваясь, повернули на тропу, что уводила от лагеря, к морю. Габриель шел впереди, вонзая каблуки в склон холма. Дженни опускалась вслед за ним, положив руки ему на плечи. Она весело смеялась, когда ноги скользили по крутому склону и сильные руки Габриеля ловили ее, не давая упасть.

Они хохотали как дети, когда спустились на прибрежный песок. Шутливо боролись, катались по земле, как два веселых, шаловливых щенка. Физическое желание, которое они оба испытывали, переросло в неудержимую страсть. Но ни Дженни, ни Габриель были не в силах прервать беседу, ласковые прикосновения лица, губ… они стояли на коленях, пристально глядя друг другу в глаза.

– Еще какие новости у тебя… Ах, Габриель, – У нее перехватило дыхание, когда Габриель провел руками по округлым очертаниям ее грудей, большими пальцами погладил соски. Они стояли прямо под тонкой тканью блузки. Пальцы Дженни впились в его плечи. Она поцеловала Габриеля. Их тела не касались друг друга. Ее руки легли на талию Габриеля, потом скользнули по пуговицам его брюк. Она осторожно водила пальчиком по выпуклости, оживавшей под ее рукой.

– Новости? – Он смотрел ей прямо в глаза. – Алонзо… Карвало скучает по дочери и… – Он крепко прижал руку Дженни к себе. – Думаю… мне кажется… он скоро простит новобрачных и… не останавливайся, Дженни! – На губах Габриеля играла довольная улыбка. Он развязал пояс и поднял ее блузку, чтобы освободить груди. Его язык коснулся одного, потом другого соска. Дженни продолжала поглаживать Габриеля. Свободной рукой она расстегнула пуговицы его рубашки. Он крепче прижал ее к себе. Их губы слились в страстном поцелуе, который не прервался, когда Габриель упал, потащив Дженни за собой. Она помогла ему снять с себя блузку. Он гладил шелковистую кожу, провел по твердым соскам. Острая волна возбуждения пронзила все ее существо.

– Что собирается делать мистер Карвало? – Дженни уперлась руками в песок, приподнялась и, соскользнув с него, легла рядом. Она тяжело дышала. В ее больших синих глазах отражались звезды. Опираясь на локоть, Габриель провел пальцами по очаровательному подбородку, по плечу.

– Твои глаза сияют ярче звезд, cara, – произнес он со стоном. – А они… – он поцеловал соски, – … затмевают красотой луну. Я забыл, что… хотел сделать Алонзо.

Дженни резко села.

– Габриель, мне все равно, что он планирует. Что мы будем делать? Что мы делаем сейчас? Ждем постель, усыпанную розами?

– Сейчас мы будем купаться. – Он встал и помог встать Дженни. – Чего ты ждешь? Ты уже почти раздета.

– Зато ты одет, – Дженни помогла ему снять рубашку. Расстегнула ремень и пуговицы, стащила брюки с его узких бедер. Лучи лунного света падали на мускулистую грудь Габриеля, его сильные бедра, ровный втянутый живот, подчеркивая каждый изгиб его стройного гибкого тела.

– Ну… чего ты ждешь, Дженни? – спросил он низким голосом.

– Чтобы ты помог мне, милый, – юбки Дженни упали на песок. Она быстро подхватила их, спасая от набежавшей волны. – Догадайся, чего я хочу. Чтобы мы занялись любовью… если ты поймаешь меня. Догоняй! – она бросила на него многообещающий взгляд. Ее гортанный смех прозвучал волнующе и призывно. Дженни сорвалась с места и стремительно побежала по пляжу. Ее сильное, полное жизни тело двигалось легко и грациозно. Габриель помчался за ней вдогонку. Дженни смеялась все громче, дважды споткнулась и едва не упала. Он настиг ее в дальнем конце пляжа у деревянной пристани. Тяжело дыша, она прислонилась спиной к теплому дереву. Габриель положил руки на ее плечи, наклонился и поцеловал. Его поцелуй был теплым и мягким. У Дженни подкосились ноги, и она чуть не упала. Он успел подхватить ее. Теперь она понимала, как нежна и чиста их любовь.

– Габриель Ангел, – серьезно сказала она. – Самое дорогое, что у нас есть – наша любовь. Мы должны дорожить ею.

– Cara, мы едва не потеряли друг друга навеки. Но сейчас у нас есть возможность доказать нашу любовь. Давай больше не будем испытывать судьбу. Дождемся на этот раз венчания, благословения, которое соединит нас на всю жизнь перед Богом и людьми, прежде чем мы… испытаем радости мужа и жены.

– Да, – ответила Дженни.

– А сейчас мы можем поговорить и больше узнать друг о друге, – Габриель погладил ее по щеке. – Но сначала поплаваем, чтобы охладить пыл. Дженни, ты умеешь плавать? – она кивнула, – Вот видишь, я даже этого не знаю о своей будущей жене. Есть еще что-либо, что мне следует узнать?

– Да. Кое-что важное, – сказала Дженни тихо, но твердо. Настало время рассказать Габриелю правду об Ингри. Как трудно нарушить обещание, которое она дала тому, кого очень любила и кто любил ее и верил ей. – Но сначала скажи мне, что значат твои слова «несколько следующих часов»?

– Я поговорил с Мистером Эсберном. Он обвенчает нас после вечерней службы в лесном соборе, когда взойдет вечерняя звезда Сатурн. Сатурн – римский бог мира и богатства. Именно этого я хочу для нас.

– Вы очень самоуверенны, мистер Ангел! Но и за это я тоже люблю тебя.

– Я пригласил половину Нью-Йорка среди них – несколько гостей, которые удивят тебя. Они приедут поездом, в экипажах, приплывут пароходом. А сейчас… давай окунемся.

Держась за руки, они вошли в воду. Море становилось все глубже и глубже. Сначала вода была им по колено, потом дошла до бедер, поднялась до талии и, наконец, они погрузились по плечи в прохладную соленую воду. Они плыли рядом параллельно берегу, разрезая волны сильными быстрыми взмахами рук. Время от времени их тела касались друг друга, они целовались солеными губами, потом расходились в стороны и плыли дальше.

Когда первый луч рассвета затянул дымкой далекие звезды, Дженни и Габриель сидели на песке и бросали камешки в набегавшие волны. Они говорили о будущем, хотя не было сказано ни слова о том, в каком уголке земли они пустят корни – в Айове, Нью-Йорке, Калифорнии или в Италии, в Фиренце. Они неторопливо вытирали нижней юбкой Дженни соленые капли с влажных тел друг друга.

И снова их охватило возбуждение, улегшееся было после купания в холодной воде. Снова им пришлось сдерживать себя, свои чувства. Они оделись.

– Дженни, я купил Фиамме билет на пароход.

– Она согласилась уехать? – Дженни удивленно посмотрела на Габриеля.

– К каким только ухищрениям она ни прибегала, чтобы затащить меня в постель…

– Вот как? – В глазах Дженни сверкнул ревнивый огонек. – Она хорошенькая, только немного… на взгляд некоторых мужчин… полновата в некоторых местах.

Габриель запрокинул голову и захохотал. Потом обнял ее за плечи и поцеловал в щеку.

– На взгляд некоторых, у нее слишком пышные формы. Не в моем вкусе, – быстро сказал он, – хотя, когда она пускает в ход свои чары, она может… раздразнить кого угодно. У тебя классическая красота, Дженни. С годами она будет меняться, но никогда не исчезнет. Ты будешь прекрасна и через двадцать, и через тридцать лет. Но мне и не хочется, чтобы ничего не менялось, когда мы занимаемся любовью… как сейчас.

Дженни поцеловала его.

– Значит, уловки Фиаммы не имели успеха, любовь моя?

– Тебе не стоит волноваться из-за Фиаммы. Когда до нее дошло, что мое сердце принадлежит тебе, она вышла из себя и проговорилась, что у нее будет ребенок от ее француза…

– … и она хотела, чтобы ты считал его своим, если ей удастся соблазнить тебя?

– Да. Но сейчас она едет домой, чтобы заставить отца ребенка жениться на ней.

– Если бы ты любил ее, Габриель, ты бы согласился воспитать ребенка от другого мужчины? – В голосе Дженни слышались напряженные нотки. Они не ускользнули от внимания Габриеля.

– Дженни, я люблю тебя и, следовательно, люблю Ингри, потому что она твоя дочь, частичка тебя. Понятно, cara?

– Габриель, у меня нет собственных детей. Ингри – не моя дочь.

– Кажется, понимаю, – Габриель кивнул головой, но по его лицу было видно, что он совсем не понимает ее. Ему казалось, что Дженни шутит. – Я знаю, у тебя есть привычка подбирать потерявшихся детей и бездомных котов. У тебя их по паре, и только одна старушка. Не поискать ли мне вторую, русскую бабушку или китаянку? Что такое ты говоришь, Дженни? Вы с Ингри похожи, как две капли воды. Разве этот проклятый англичанин – не ее отец?

– Да, Чарльз Торндайк – отец Ингри, но…

– Ты не ее мать? – сурово закончил Габриель. – Но почему… как ты могла скрыть это от меня, Дженни?

Она склонила голову, безмолвно прося прошения за то, что собирается нарушить обещание. Но она обязана рассказать Габриелю правду о своем прошлом.

ГЛАВА 36

– Я решила, что ради Ингри сохраню эту тайну навсегда. Габриель, если я расскажу тебе, то нарушу клятву, данную тому, кого очень люблю, – Дженни прижалась щекой к его плечу.

– Эта тайна – слишком тяжелая ноша для тебя, Дженни. Если ты любишь и веришь мне, позволь разделить ее с тобой, – Габриель погладил шелковистые волосы девушки. Когда он увидел тревогу и боль в ее глазах, рассеялся ревнивый гнев, что пылал в нем еще минуту назад. Он видел, как трудно ей решиться рассказать о прошлом.

– Ингри – дочь моей сестры. Мы с Эрикой вместе работали в посольстве в Стокгольме. Я была добра к Чарльзу, потому что он казался мне одиноким, тоскующим по дому юношей. Он превратно истолковал мое дружеское отношение к нему и начал преследовать, требуя большего, чем дружба. Когда я твердо отвергла его ухаживания, он обратил внимание на бедную Эрику.

– Почему ты называешь сестру «бедная Эрика»?

– Она всегда была… завистливой. Ей всегда хотелось иметь то, что принадлежало мне – мою одежду, моих поклонников, похвалы школьных учителей. Но больше всего ей хотелось, чтобы отец любил только ее одну. Папа старался относиться к своим шестерым детям с одинаковой любовью. Но мне кажется, Эрика была его любимицей, потому что он был с ней строже, чем с остальными детьми. Он ждал от нее многого. Эрика же считала, что больше всех он любит меня. Когда мы приехали в Стокгольм, ей понадобился Чарльз, ведь он оказывал внимание мне. Думаю, она догадывалась, что он использует ее, чтобы заставить меня ревновать. Но она была согласна и на это, надеясь, что он ее полюбит. Эрику рассчитали, когда стало ясно, что она ждет ребенка. Она оказалась на улице, без работы, в полном отчаянии. У нее даже не было места, где бы она могла поселиться. Эрика отказалась вернуться домой, чтобы о ее позоре не узнали. Понимаешь, Габриель, я виновата во всем. Если бы я не подружилась с Чарльзом, возможно, с Эрикой не случилось бы ничего плохого.

– Ты ни в чем не виновата, Дженни. Ты не нянька у твоей сестры и не можешь отвечать за грехи Торндайка.

Дженни покачала головой и закрыла глаза. Голос ее прерывался, когда она заговорила снова.

– Потом Чарльз Торндайк пришел ко мне. Он поклялся, что женится на Эрике, если я… отдамся ему один раз, – Дженни вздрогнула от отвращения. Габриель молча обнял ее. – К тому времени он был не просто несимпатичен, он был мне отвратителен, но… – ее голос дрогнул, – … я согласилась. Было пошло и больно, и… Габриель, я больше не хочу говорить об этом. Не хочу рассказывать остальное. Ты сам… можешь представить, что было.

– Нет, расскажи, – потребовал он, стараясь сдержать бешеную ярость на Торндайка. Его голос был добрым и уверенным. И Дженни рассказала, опуская подробности.

– Когда все кончилось, я чувствовала себя опозоренной и не в силах была примириться с этим. Мой ум отключился, но мое сердце и мое тело сопротивлялись ему и… – Дрожа от переполнявших ее чувств, она прижалась к Габриелю, боясь взглянуть в его глаза. – Я думала, что теперь никогда не позволю мужчине прикоснуться к себе, но когда… ты поцеловал меня в первый раз… мне хотелось, чтобы ты целовал меня снова и снова, пока не сотрется воспоминание о том ужасном дне и о Чарльзе. Когда ты поцеловал меня и… ласкал, впервые стали исчезать те страшные воспоминания. Я поняла, что… я могу быть с мужчиной, с тобой. Печальная история, Габриель. Я рада, что рассказала ее тебе, прежде чем мы… прежде чем ты… если ты вдруг передумаешь.

– Не смей никогда говорить мне такие вещи, – Его глаза сердито блестели. – Продолжай.

– Чарльз, конечно, не женился на Эрике, но он дал ей денег. Он выдавал понемногу каждую неделю, держал ее в зависимости и этим заставлял молчать нас обеих. Он боялся потерять работу, если я обращусь к послу. Денег хватало, чтобы оплатить жалкую комнату в Стокгольме. Сестра сидела в ней, как мышка в клетке, пока не родился ребенок. И все это время я чувствовала, что… меня одурачили, унизили, использовали. Я ненавидела Чарльза Торндайка и думала, как отомстить ему после рождения ребенка. Но когда я увидела Ингри, такую маленькую, такую беспомощную, я поняла, что нужна ей. Она спасла меня от отчаяния. Боль стала слабее.

– Прости меня, Дженни. Я заставил тебя вспомнить о твоих несчастьях. В твоем сердце снова пробудились горечь и боль. Не знаю, простишь ли ты меня за это, но поверь, теперь тебе будет легче, ведь мы вместе. – Габриель ласково заглянул ей в глаза. Дженни кивнула. – Итак, Эрике был не нужен ее ребенок. Я прав?

– Она заставила меня поклясться, что я буду выдавать малышку за свою дочь, или она сдаст ее в приют. И я согласилась. Эрика уехала домой и сказала отцу, что я опозорила его, родила внебрачного ребенка. Потом она убежала. Никто не знает, где она сейчас, вернее, не знали, когда я уезжала из Швеции.

– И даже тогда ты не рассказала всей правды своей семье. Почему?

– Мне кажется, что Эрика не виновата в своих несчастьях. И несмотря ни на что, я люблю свою сестру. Кроме того, я дала ей обещание сохранить тайну. Такой человек, как ты, не может не понять меня, – Дженни выпрямилась. Рядом с Габриелем теперь сидела другая, уверенная в себе женщина.

– Я бы никогда не увезла свою Ингри в деревню к родителям. На нее там всю жизнь смотрели бы косо. Со временем девочка поняла бы, почему. Неважно, чья дочь Ингри, моя или Эрики, о ней все равно бы сплетничали. Для тебя, Габриель, честь превыше всего. Могу сказать одно, я сожалею, что отдалась такому развращенному мужчине. Но у меня не было выбора.

Вернее, мне так казалось тогда. Больше всего мне горько, что я обманула тебя. Если ты не веришь мне теперь, если тебе не нужна жена, которой ты не можешь верить, скажи мне. Я пойму тебя и уйду… я…

Габриель напрягся. Его лицо потемнело от гнева, но его глаза, когда она взглянула на него, были полны любви.

– Помолчи, cara. Я люблю тебя. Мне все равно, отдалась ты ему по своему желанию или нет. Знаешь, когда мы впервые занимались любовью, мне показалось, что я твой первый мужчина, но у тебя был ребенок, поэтому я все время искал объяснения этому. Я решил, что мои ощущения и выражение твоих глаз говорили о том, что у тебя давно не было мужчины, или ты боишься меня или не любишь…

– Я всегда любила тебя, Габриель, и никогда не боялась.

– Зато я боюсь, что убью этого ублюдка Торндайка, если встречу его когда-нибудь. Но ты все еще дрожишь, cara. Эй, я хочу навсегда стереть из твоей памяти дурные воспоминания. Дженни, я хочу подарить тебе нежную любовь… прямо здесь и немедленно. В день нашей свадьбы. Хочу, чтобы ты всегда улыбалась.

Они держали друг друга в объятиях. Их поцелуи были мягкими, нежными, долгими. Медленно они снимали одежду, помогая друг другу. Снова их прекрасные юные тела были обнажены. Они лежали на рубашке Габриеля и юбке Дженни под светлеющим небом. С бесконечной нежностью они ласкали друг друга, целуя лицо, глаза, шею, плечи.

Наконец, большая тень Габриеля заслонила небо. Он вошел в нее мягкими, ритмичными уларами. И еще, и еще, раз за разом. Она не отпускала его, двигаясь с ним в такт, шепча его имя.

Они запомнят навсегда свою нежную любовь ранним утром в день свадьбы.

* * *

Из лагеря донесся едва слышный зов трубы. Рыбачья лодка возвращалась в гавань с богатым уловом, ее борта глубоко осели в воду. Дженни и Габриель медленно пошли в лагерь.

Они поднимались по склону холма. Сначала Габриель шел впереди и тащил за руку Дженни, потом Дженни вела Габриеля. Когда она шла позади, то любовалась напряженными от усилий мускулами Габриеля, играющими под тонким полотном рубашки. Под туго обтягивающими бедра брюками четко вырисовывалась каждая мышца. Дженни не могла удержаться и не высказать свое восхищение его безупречной мускулатурой и мужественностью.

– Cara, приличные девушки не разглядывают зад мужчины. Но если им случается увидеть его, они не говорят об этом, – со смехом заметил Габриель. И уж, конечно, он с ней расквитался, когда была его очередь идти позади. Габриель, положив руки на талию Дженни, подталкивал ее вперед. Иногда он опускал руки на колышущиеся ягодицы и нежно поглаживал их. Дженни смеялась, говорила, что они никогда не заберутся на вершину, старалась идти быстрее и на расстоянии от него. Когда он быстро провел пальцами по ее ногам, по бедру, у Дженни перехватило дыхание и закружилась голова. Она остановилась и схватилась за дерево, чтобы не упасть. От их шалостей горячая кровь еще быстрее побежала по жилам. И когда Габриель прижался к ее ягодицам, Дженни почувствовала нараставшее в нем желание. Он взял в ладони ее груди, впился жадным поцелуем в затылок. У Дженни ослабели ноги. Габриелю пришлось снова идти впереди и тащить ее за собой. Наконец, они успокоились и пошли дальше, стараясь не касаться друг друга.

– Так как дела в Нью-Йорке? – повторила Дженни.

– Ты видела Софию вчера утром, cara. Уверен, что у них, как всегда, все в порядке.

– Мне снова есть за что благодарить ее. Она прислала тебя ко мне. Но несмотря на это я запомню, что нельзя доверять свои тайны нашей милой доброй Софии. Она не умеет хранить чужие секреты.

– София не умеет хранить тайны? Ты ошибаешься. Она нема как рыба, если ее попросишь не рассказывать. Она же не раскрыла тебе мою тайну.

– Ты хочешь сказать, что я еще не все знаю о тебе, Габриель Ангел? Боже мой, у тебя есть еще одна невеста или жена… что еще?

– Пожалуйста, Дженни, сядь рядом со мной и послушай, что я скажу.

ГЛАВА 37

– Все это время София и Саверно хранили от тебя мою тайну. Остальные ничего не знали.

Почти у самой вершины Дженни и Габриель наткнулись на семейство енотов, возвращавшихся с ночной охоты. Они с интересом наблюдали за забавными пушистыми зверьками. Вдали над лесом поднимался столб густого дыма. Рассеиваясь в вышине, он превращался в голубую туманную дымку.

– Похоже, что угольщик разжег свой костер, – сказал Габриель. – В этой части страны осталось мало твердой древесины для обжига. В больших поместьях, где сохранились девственные леса, можно еще найти подходящие деревья.

– Поговорим о твоей тайне, Габриель. Ты сам расскажешь мне о ней, или мне придется отгадывать? – Дженни села на ствол упавшего дерева. Габриелю показалось, что он видит золотоволосую лесную нимфу. Он наклонился к девушке и высыпал лепестки маргаритки на ее колени.

Дженни выжидательно смотрела на него:

– Помни, я люблю тебя. Никакая скандальная тайна не изменит моих чувств к тебе. Надеюсь, ты не сообщишь мне, что женат и собираешься стать сегодня двоеженцем. Хотя после всех твоих треволнений из-за Фиаммы, это маловероятно. Нет, я не могу и представить себе, что… ты случайно не женат, Габриель? – легкая тень набежала на ее лицо.

– Я никогда не был женат до сегодняшнего вечера, – на его губах промелькнула улыбка. – Ты помнишь, cara, что ты сказала мне на борту «Принца Вильгельма»? – его взгляд стал тревожным, отвердел подбородок.

– Обычно я сдержанна и осторожна с незнакомыми людьми, но тебе при первой встрече я рассказала слишком много. О чем ты вспомнил?

– Ты была очаровательна, cara. Я вспомнил, что ты сказала о мужчине, за которого хотела бы выйти замуж.

– О мужчине? – Дженни была озадачена.

– Ты сказала, что тебя… обидел испорченный, развращенный богач. Теперь ты не веришь тем, кто получает наследство, а не добивается в жизни всего своими трудом, кто для своего удовольствия старается купить все, что пожелает, включая тебя. В будущем ты собиралась жить среди людей своего класса, а не…

– Да, да, говорила, – весело сказала Дженни, – что полюблю только того мужчину, который работает руками, а не головой, и создает полезные, красивые вещи. Я так и поступила… именно такого человека я полюбила… Разве ты не похож на него, Габриель?

– И да, и нет. Черт побери, как трудно все объяснить, – он потер лоб рукой.

– Попытайся, пожалуйста.

– Я… богат. – У него было такое выражение лица, словно он признался в том, что он Джек Потрошитель.

– Конечно, дорогой, ты богат… как Вандербильт, а я – английская королева, – Дженни хохотала до слез. – Ну хватит, Габриель, кончай шутки. Больше не могу выносить эту неопределенность.

– Но это так, cara. Мои братья и я получим свою долю наследства. Когда мы родились, дед сделал нам подарок, завешал свое богатство. Я не сказал тебе, потому что не хотел, чтобы ты считала меня одним из тех богачей, которых ты ненавидишь.

– Я имела в виду Торндайка. Его отец купил для него дипломатический пост, а Чарльз хотел купить меня. М-м… Габриель, ты очень богат?

– Признаюсь тебе, cara, очень. Мой дедушка – граф Альба. Мы с ним заключили пари. Или я наживу собственное состояние в течение года, или теряю наследство. И я выиграл пари. Скажи мне, Дженни, ты не разлюбишь меня из-за этого?.. Если хочешь, я откажусь от всего, кроме замка и фамильных портретов, и начну все сначала, но только с тобой.

– Мне бы в голову не пришло просить тебя об этом. Даже слышать не хочу, что ты пойдешь на такую жертву ради меня. Я очень люблю тебя, Габриель Агнелли, таким, какой ты есть. Но скажи мне, ты шутил, когда рассказывал об уборке урожая в Аргентине, итальянском винограде в Калифорнии, о лесоповале и добыче мрамора?

– Все правда до последнего слова, cara. Пойми, моя мама и дед – двое удивительных романтиков, которые живут в придуманной ими самими сказке. Вот почему дочь графа вышла замуж за моего отца, трудолюбивого мастерового, благородного рабочего из своей мечты. Таким он остался до сих пор. Ее представление – и твое тоже – о том, что настоящая работа создает настоящих людей, иногда вызывает тревогу и смятение у моего приземленного отца. Он хорошо знает настоящую цену деньгам. Чтобы сберечь ее любовь, отец решил сохранить свою независимость и продолжать работать.

– Он научил тебя своей профессии?

– Да. Хотя мои братья и я росли и учились, утопая в роскоши, мы тоже работали в каменоломнях. Там мы познакомились с Эррико Малатеста, анархистом. Мы увлеклись идеями политической борьбы рабочего класса.

– Вы жертвовали деньги на дело Малатеста?

– Нет, прежде чем нам будет дано право полностью распоряжаться своими деньгами, по настоянию мамы мы отправились, как в старых рыцарских романах, пройти испытание жизнью.

– Мне кажется, мы с твоей мамой нашли бы общий язык.

– Вы удивительно похожи, – заметил Габриель.

– Так вот почему ты ехал в Нью-Йорк с тридцатью пятью долларами в кармане и в третьем классе? – Дженни все еще не очень верила его словам и немного дулась на Габриеля! Надо же, как он ловко провел ее.

– Ну… – Габриель дернул плечом. – Мое пари начиналось с той минуты, как я ступлю на американскую землю. Я вовсе не собирался плыть третьим классом, пока не увидел тебя.

– И ради меня ты отказался от каюты первого класса? – она кокетливо взмахнула длинными ресницами. Широко улыбаясь, он кивнул головой. – Жертва, принесенная на алтарь любви, – добавила Дженни.

– Я заметил тебя в толпе на пирсе в Бремене. Я влюбился в тебя с первого взгляда, но прошло немало времени, прежде чем я понял это. Мои друзья поспорили, что я не смогу пересечь океан в ужасных условиях нижней палубы, даже ради такой скандинавской богини. Я выиграл приличную сумму денег и удачно вложил их. Спасибо тебе, cara, все сложилось как нельзя лучше, потому что я не мог отойти от тебя ни на шаг. Когда мы прибыли в Нью-Йорк, я сказал себе, что должен вернуться на остров Эллис за тобой. Тогда-то я и увидел Джоко с Ингри на руках…

–.. и вернул мне мою девочку. Габриель Агнелли, мой милый лжец, ты не пробовал играть на сцене? Из тебя бы вышел прекрасный актер. Ты красив, и не только я, а все до одной леди сходили бы по тебе с ума, – Дженни обняла его и поцеловала в улыбающиеся губы, – нам пора возвращаться. Но скажи мне, пожалуйста…

– Я скажу тебе… дам тебе все, что захочешь. Так чего ты хочешь?

– Ты говорил, что наша София нема как рыба. Чушь. Она рассказала тебе, где меня искать. А это была настоящая тайна.

– Должен разочаровать вас, мисс Ланган. София ничего не сказала мне.

Дженни схватила Габриеля за руку:

– Кто это был? Кроме Софии никто не знал, где мы. Как ты нашел меня, любимый? – Холодный ужас сковал ее сердце.

– Мне сказала Фиамма.

– О, господи! Значит, она поняла все, что я сказала Софии. Она могла рассказать об этом Торндайку. Если он заберет Ингри… – Дженни судорожно вздохнула и закрыла рот рукой.

– Дженни, ты не все рассказала мне о Торндайке. Ты что-то скрываешь, Дженни! Сейчас же рассказывай! – Он положил руки ей на плечи. Выражение лица было и гневным, и беспокойным одновременно. – Почему ты так боишься его?

– Мне кажется, он очень опасен. Ему доставляет удовольствие чужая боль. Габриель, не спрашивай больше ни о чем. У нас нет на это времени, идем быстрее.

Габриель мог представить себе, что творилось в душе Дженни. В его сердце бушевала неудержимая ярость. Ублюдок Торндайк разбил ее сердце, растоптал душу. Как бы ей не пришлось заплатить за его злодейства своим прекрасным телом. Габриель взял Дженни за руку, и они бросились в лагерь.

* * *

Палатка была пуста, скамейка перевернута. Холодная зола в очаге. В листве щебетали птицы. В соседних палатках пели гимны.

– Рокко! – позвала Дженни дрожавшим от страха голосом. – Медея, где ты? – встревоженно спросила она. На ее голос из кустов осторожно вышли лишь два молодых кота.

– Тор, куда все подевались? – спросила Дженни черного с белыми пятнами кота. – Уверена, ты знаешь, куда они ушли.

Кот прыгнул на дощатый стол и уселся посередине, сердито размахивая хвостом.

– Дженни, здесь никого нет. Они исчезли… их украли! – в руках Габриель держал белый кожаный башмачок с перламутровыми пуговицами. Он нашел его в грязи неподалеку от палатки.

– Почему ты решил, что их украли? – с отчаянием прошептала Дженни.

– Там примяты цветы и трава. Оставайся здесь, а я пойду посмотрю поблизости. Я пришлю кого-нибудь, чтобы посидели с тобой. Держи, – он положил ей на ладонь маленький складной нож с деревянной ручкой.

– Не представляю, что я буду делать, если с малышами случится беда! – Дженни тяжело опустилась на скамейку. Она сжала кулаки с такой силой, что ногти врезались в ладони.

– Сынок, – позвал Габриель маленького мальчика, который бегал у соседней палатки и ловил сачком бабочек. – Сходи, пожалуйста, за мисс Райт. – Он разжал ее пальцы и сидел, обняв, пока не пришла Глэдис.

– Я пошел на телеграф. Оставайся здесь, cara, чтобы я знал, где тебя искать.

Дженни покорно кивнула. Глэдис знала историю жизни девушки, поэтому ей не надо было ничего объяснять. Она села рядом с обезумевшей от горя Дженни.

– Пожалуй, я приготовлю завтрак, – голос Дженни звучал поразительно спокойно. – Вдруг они захотят есть, когда… когда вернутся. Мне легче, когда я занята делом.

Они с Глэдис принесли дрова и разожгли огонь, когда в лесу затрещали сухие ветки. Дженни выпрямилась и вся превратилась в слух. Из-за деревьев показалась Медея в разорванном на плече платье. В руках она держала корзину с зелеными ягодами и ветку болиголова. Увидев женщин, она стала нести какую-то тарабарщину, из которой Дженни и Глэдис поняли, что здесь была «путана – шлюха – Фиамма», от негодования мисс Райт побагровела и вытаращила глаза. Старушка налила в котелок неприятную на вид зеленоватую воду из пруда, всыпала грибы и мелкие зеленые ягоды. Потом добавила клочок красного атласа, старательно перемешала месиво и повесила котелок над огнем.

– Как только я допустила в нашу среду эту языческую колдунью? В лесной дом Господа нашего? – бормотала растерянно Глэдис. Несмотря на тревогу и беспокойство о детях, Дженни улыбнулась, глядя на ощетинившихся женщин, – худенькую Медею с лукавым маленьким личиком и круглолицую, полную, благочестивую Глэдис.

Дженни беспокоила судьба Рокко. Парнишка только начал приходить в себя после ужасного кошмара. Вряд ли он вынесет новые издевательства Торндайка.

Не было сил сидеть в палатке, и женщины решили осмотреть окрестности. Ярдах в двухстах от лагеря они нашли Рокко. Мальчик был привязан к дереву. Во рту у него торчал кляп. Дженни все еще сжимала в руке нож Габриеля. Она быстро разрезала веревки. Когда она увидела Рокко, ее охватил безумный гнев. До сих пор она чувствовала отвращение к Чарльзу Торндайку, теперь она ненавидела его. Лицо Рокко было в синяках и ссадинах. Глаза отекли. Разбитые губы кровоточили. На спине – сплошная рана, так сильно он был исполосован тяжелым кнутом.

– Боже правый, – прошептала Дженни. Да, никто, кроме Чарльза Торндайка, не способен на такую жестокость. Рокко едва не потерял рассудок после первого несчастья. Что будет с ним сейчас?

Он был очень слаб… Медея и Глэдис подхватили его, чтобы он не упал.

– Джен… Джен, – Рокко закашлялся. – Со мной все в порядке. Я больше не боюсь. Это был тот же человек, который напал на меня на крыше. Но на этот раз… я дрался с ним. Я видел его лицо. Я все вспомнил… Он оставил тебе записку.

Дженни сунула записку в карман.

– Пить. Очень хочется пить…

– Не пей. Прополощи рот и сплюнь, – сказала Глэдис. У нее был богатый опыт по оказанию первой помощи драчунам с Бауэри Стрит.

– Мне нужно… догнать его и его дрессированных медведей, Дейка и Зорна, которые делают за него эту грязную работу.

– Что с детьми? Куда он увел их? – ей с трудом удавался спокойный тон.

Мистер Эсберн прислал на помощь двух молодых людей. Осторожно поддерживая Рокко, они отвели его в палатку.

– Я должна спасти Эллиса. Этот человек сказал, что отправит Ингри в Англию… с Фиаммой и ты никогда не увидишь ее. Медея подралась с Фиаммой и порвала ее Красное платье. Дженни… он хочет заманить Гейба в западню, используя мальчика как приманку… Он убьет их обоих.

– Рок, вспомни, пожалуйста, хоть что-нибудь, что поможет мне найти Торндайка, пока он не натворил еще больших бед.

– Он все время повторял как сумасшедший, что Габриель испытает муки ада на земле. Он будет поджаривать Гейба на медленном огне, а ты будешь смотреть на это. Этот подонок где-то подстерегает кузена, как подстерегал его на крыше, когда я пришел кормить голубей. Но больше других ему нужна ты. Он велел передать тебе, что будет ждать на проселочной дороге в… Боже мой, забыл, как он назвал это место…

В отчаянии Рок сжал кулаки. Он злился на себя за забывчивость. Медея подала ему питье – не варево из своего булькающего котелка, а холодный чай из красного клевера и шиповника. Она что-то тихонько говорила ему по-итальянски. Ее добрый голос успокаивал. Старушка участливо похлопала паренька по руке, помассировала шею. Она ласково улыбалась ему беззубым ртом, вытягивая губы трубочкой, хмурила седые брови. Ее непостижимая мудрость казалась древней, как море, самозабвенная любовь – безграничной. Добрая утешительница для всех – Дженни, детей, семьи Агнелли. Дженни искренне любила умную отзывчивую старушку.

– Рок, дорогой, тебе немного легче? Может быть, слова Торндайка всплывут в твоей памяти, если ты не будешь сильно напрягаться, – умоляюще сказала Дженни. – Массел-Кав? Клэм-Харбор?

Нет, не то, не то…

– Может быть, Ойстер-Бей? – спросила Глэдис.

Его глаза вспыхнули, и он потерял сознание. Кровь отлила от его лица, пульс почти не прощупывался. Дженни спросила:

– В лагере есть врач? Пошлите за ним, пожалуйста. Дайте мне коня и револьвер, пожалуйста, побыстрее.

У ее палатки собралась толпа отдыхающих. Дженни умоляюще смотрела на них, Роберт и Реймонд, которых прислал пастор Эсберн, бросились выполнять ее просьбу.

ГЛАВА 38

Лишь теперь Дженни вспомнила о записке Торндайка. Она достала из кармана мятый клочок бумаги и прочла написанное наспех крупным небрежным почерком письмо:

«Приходи ко мне. Я жду у костра углежога неподалеку от Чикен Вэлли Роуд. Нам надо довести до конца начатое в Стокгольме. Приходи одна. Помни, дети у меня».

Холодок пробежал по спине между лопатками.

Дженни взгромоздилась на коня – сильного гнедого мерина с впалой грудью, которого ей достали Боб и Рей. Она сидела прямо, вытянутая как струна, высоко подняв красивую голову. Она пустила коня галопом и понеслась по дороге, окутав облаком пыли юношей, оставшихся позади. Кнут и записка выскользнули из рук, но Дженни не остановилась. Она скакала на голубоватый дым, поднимавшийся в утреннее небо.

* * *

– Посмотрите, по дороге клубится пыль, – Торндайк сотрясался от жуткого хохота, глядя в подзорную трубу. – Наша прекрасная юная Дженни несется навстречу своей судьбе.

Бледные глаза Зорна с вожделением уставились на приближавшуюся девушку. Штейн недовольно хмурился, отводил взгляд.

– Фиамма, убери подальше это отродье. Уведи в лес. И не дай Бог ей закричать или заплакать. Заткни ей рот леденцами и пряниками. Ясно?

– Да, Торндайк. Я же не дура.

– Коли я не приду до заката, бери ребенка и беги. У тебя есть билет на пароход. Но раньше зайди в английское посольство в Нью-Йорке. Я оставил тебе конверт с деньгами. Исчезни навсегда с этим ребенком.

– Что я с ней буду делать?

– Да что хочешь, черт тебя возьми. А сейчас убирайся, не то все испортишь.

– Зачем тебе эта тощая женщина с желтыми волосами, если рядом Фиамма?

Чарльз бросил на нее презрительный взгляд.

– Хочу печенья Медеи, – захныкала Ингри.

– Ешь то, что дает Фиамма. Это пойдет тебе на пользу, Ингри.

Голос Торндайка звучал вкрадчиво. Губы растянулись в лицемерной улыбке.

Фиамма схватила девочку за руку и потащила мимо тлеющих стволов в лес. Чарльз заносчиво взглянул на своих сообщников.

– Из меня получился бы прекрасный отец. Правда? – захохотал он, словно помешанный.

Лошадь несла Дженни по крутому повороту дороги, ведущей к лесу.

– Ого-го! Мы здесь, милая Дженсин! Торндайк выскочил на дорогу, размахивая желтым платком. Он едва успел увернуться от лошади и отпрыгнул в сторону, угодив ногами в грязь. Дженни натянула поводья.

– Что ты сделал с моими детьми, Чарльз?

– Ах, Дженни, Дженни. Два года я мечтал о нашей встрече. Теперь настал час расплаты, моя дорогая. Если хочешь снова увидеть мою Ингри, слезь со своей клячи, как подобает леди, и делай, что тебе прикажут.

– Почему я должна верить тебе – ты всегда обманывал меня. Где малыш?

– Мальчик здесь. Покажи ей, Зорн.

Гьерд принес корзину. Эллис сучил ножками и сосал кулачок. «Хочет есть, – подумала Дженни, – сейчас заплачет». В мгновение ока она подскочила к корзине, схватила ребенка, прижала к груди. Малыш радостно улыбался, махал ручками, стараясь схватить ее за волосы.

– Где Ингри? – спросила она сдавленным голосом, сунула руку в карман юбки и крепко сжала пистолет. Раздалось мерзкое, леденящее кровь хихиканье Торндайка. Дженни внимательно всмотрелась в его лицо и встретилась взглядом с сумасшедшими бесцветными глазами, горящими страшным огнем. Девушка похолодела от ужаса. Он оказался более хитрым и жестоким, чем она ожидала. Ничего не изменится, если она застрелит Чарльза и его сообщников. Тогда она никогда не узнает, где девочка.

– Где она? – повторила Дженни.

– Хи-хи. Нет уж, дорогая мисс Ланган, так я вам и сказал. Неужели ты думаешь, что я проделал длинный путь из Европы в Америку, чтобы преподнести тебе на блюдечке с голубой каемочкой твою драгоценную Ингри и отпустить тебя в добром здравии? Делай, что я тебе прикажу.

Только в этот раз, дорогая, приложи усердие и фантазию. Об Ингри потом поговорим. Эй, Зорн, забери у нее это отродье. Женщина с ребенком на руках не годится на роль соблазнительницы.

Охваченная ужасом, Дженни ощущала отвратительную слабость внутри. Она крепче прижала к себе Эллиса.

– Давай его сюда, не то…

Зорн поднял тяжелую дубинку, угрожающе глядя на ребенка. Дженни вздохнула и положила младенца в корзину.

– Избавься от этих животных, Чарлз, и я сделаю все, что ты захочешь.

– Ты не увидишь Ингри, если не… доставишь удовольствие нам троим, дорогая. Я позволю Зорну раздеть тебя. И все. Ясно, Зорн? Ну давай, начинай. А я сяду поудобнее и буду наслаждаться зрелищем.

– Неужели ты, Чарльз, считающий себя аристократом, опустился до уровня этих… подонков?

Она с презрением махнула рукой в сторону его сообщников. «Тебе нечего терять, Дженсин», – подумала она. Лицо Лейка побагровело. Ему было не по себе с той минуты, как девушка появилась на дороге. Дженни поняла, что он – самое слабое звено в этой цепи, она заставила себя посмотреть ему в глаза пристально и испытующе.

– Неужели я вижу самого мистера Лейка? Да, это Хорас Лейк с Центральной железной дороги. Мне говорили, что вы грубоватый, но честный и справедливый человек. Я не ошиблась, сэр? Вы – это он?

Ее красота и вежливая речь ошеломили Лейка. Он выпрямился, расправил плечи.

– Да, это я. Вам так сказали обо мне? Что я честный, но грубоватый? Похоже, я неправильно думал об Агнелли. Послушайте, Торндайк. Я отказываюсь от вашего предложения и не буду принимать участия в ваших развлечениях. Понятно?

– Стань рядом с лошадью или я убью тебя, Лейк.

Никто не усомнился в его словах, но ситуация изменилась. У Дженни появилась надежда, что она не одна.

– Чарли, скажи мне, где Ингри, как она… иначе я не смогу успокоиться и сделать, как ты хочешь. Что ты с ней сделал? Дженни еще крепче вцепилась в пистолет.

– Ты ошибаешься, дорогая, если думаешь, что я прошу об услуге. Здесь не торгуются. Сначала я возьму твое тело. И только потом, если я останусь доволен, я расскажу тебе о ребенке. Зорн, старина, займись делом.

– Остановись, Гьерд! Я сама разденусь, без твоей помощи.

Ледяная улыбка Дженни охладила пыл Зорна. Он нерешительно топтался на месте.

– Гьерд, ты собирался рассчитаться с этой женщиной. Из-за нее тебя уволили с работы, – напомнил Торндайк.

Зорн кивнул.

– Но… – начал он неуверенно.

– Никаких «но», Зорн! Черт тебя побери, ты будешь делать, что тебе говорят? Клянусь, мисс Ланган будет стоить тебе жизни. – Зорн был в замешательстве.

Дженни подмигнула ему.

– Ты слишком возбужден, Чарли, Послушай, они нам не нужны. Если ты хочешь меня, отошли их. Пусть подождут в лесу. Чарли, ты же знаешь, я всегда хорошо относилась к тебе. Мы ведь были друзьями, Чарли?

– Перестань… не смей называть меня Чарли. В его голосе появились визгливые нотки, глаза стали безумными.

– Так называла меня моя гувернантка, мисс Слоан. Я ее ненавидел и… а этому что здесь нужно?

Из-за тлеющего костра вышел высокий, покрытый угольной пылью человек.

– Это живое кострище. Он поддерживает в нем огонь, Чарли.

Дженни осторожно отходила от Торндайка. Как только все трое окажутся перед ней, она выхватит пистолет. Торндайк сел на любимого конька, теперь он будет вспоминать ненавистную мисс Слоан.

Она нападет на них, чего бы это ни стоило. Как трудно решиться причинить зло, даже если перед тобой Чарльз Торндайк!

– Видишь, Чарли, над костром курится желтый дымок? Сначала бревна складывают вокруг центрального бревна. Видишь, Чарли? Потом их накрывают мокрыми листьями и дерном и все это поджигают. Сегодня утром, когда угольщик разжег костер, был виден высокий столб черного дыма. Затем огонь ослабевает, и древесина медленно тлеет. Сейчас он засыпает костер мокрой землей, чтобы сохранить жар. Подобное случается и с людьми, Чарли. Твоя гувернантка старалась убить добрую, правдивую, жизнерадостную душу ребенка. Но не так-то легко погасить свет человеческого сердца. Он сжимается и прячется внутри человека.

Угольщик взобрался на насыпь, окружавшую костер, высыпал грязь на тлеющие бревна. Над ними поднялось густое облако дыма, постепенно меняющее цвет от желтого к серому. За дымом никто не заметил, что над дорогой клубится пыль.

– Не думай, что угольщик спасет тебя. Он не видит нас за деревьями. Но если он попытается помочь тебе, то превратится в мертвого угольщика. Все, с меня довольно. Пора кончать с этим! – взвизгнул Торндайк, хватая Дженни за руку. Свободной рукой он уцепился за воротник ее блузки. – Посмотри, что я хранил все это время.

Он достал из кармана сломанную золотую цепочку с жемчужной капелькой, похожей на слезу.

– Ты забыла ее, когда… уходила от меня. Я предупредил тебя тогда, если мы когда-нибудь встретимся, тебе не поздоровится. Это не было пустой угрозой.

Он обливался потом и все время облизывал губы. У него тряслись руки, и он никак не мог расстегнуть пуговицу на блузке.

– Давай, давай! – кричал он, задыхаясь от злости.

Зорн и Лейк с отвращением смотрели на него.

– Я никогда не видел такого подонка, как ты, Чарли. Черт возьми, мне надоело смотреть на это. Идемте отсюда, мисс, – сказал Дейк Дженни.

Нож Торндайка вонзился в бедро обходчика. Лейк упал на землю, корчась от боли.

– Я помогу тебе расстегнуть пуговицы, Чарли, – зло сказала Дженни.

Она испугалась, что он схватит ее, обнаружит пистолет и отберет его.

– Кажется, мисс Слоан не научила тебя обращаться с пуговицами. Скажи мне, малыш, а завязывать шнурки ты умеешь?

Дейк фыркнул, забыв о боли. Дженни медленно расстегивала третью пуговицу, когда запищал проголодавшийся Эллис. Никто не обратил на него внимания, и малыш пронзительно завизжал. Угольщик стоял на самой вершине засыпанного углем кострища. Он посмотрел в их сторону и вернулся к своей работе. Потом он поднял голову и посмотрел в другую сторону. Теперь он увидел группу всадников на изгибе пыльной дороги. Они чуть не проскакали мимо, никого не заметив, но Дженни окликнула Габриеля и выхватила пистолет. Черное дуло смотрело прямо в лицо Торндайку. Тот без колебаний схватил плачущего ребенка и, прикрываясь им, как щитом, бросился к кострищу. Чарльз взбирался на вершину, ступая по следам угольщика. Оцепеневшая, растерянная Дженни беспомощно смотрела ему вслед.

– Дженни! – выдохнул Габриель, обнимая ее. – Я пришел, cara. Я помогу тебе.

Габриель с трудом разжал пальцы Дженни и взял пистолет. Их взгляды встретились.

– Габриель, Ингри пропала, а Чарльз забрал Эллиса. – Она с ужасом смотрела на курящийся костер.

– Подожди, cara! Не ходи туда.

– Эллис? – спросил стоявший рядом с Агнелли молодой человек. – Это же мой сын. Это Эллис Айленд Винценте Венти?

– Да, Винс. Надо спасать малыша, пока еще не поздно, – ответил Габриель.

* * *

Когда Габриель вернулся, Дженни в палатке не было. О том, что произошло, он узнал от Медеи. Старушка была занята. Она призывала злых духов на голову Фиаммы и варила с ядовитыми травами и грибами клочок ткани, вырванный из платья девушки. Рок уже очнулся и рвался в погоню. Стоило большого труда уговорить его остаться в постели.

Никто не знал, откуда начинать поиски Дженни и детей. Рокко с трудом вспомнил, что место, куда направился Торндайк, где-то на проселке, ведущем в Ойстер-Бей. Габриель взволнованно бродил вокруг палатки. Внезапно он увидел на дороге кнут и записку, которые выпали у Дженни из рук, когда она поскакала к лесу. Он бросился в молитвенный дом за помощью. Несколько молодых мужчин поскакали вслед за Габриелем по проселку, поднимая клубы пыли. Остальные верующие пошли пешком, захватив с собой фонари. Вечером в лесу становилось темно.

Вскоре кострище углежога окружили люди. Они громко переговаривались, глядя на мужчину, стоявшего почти на самом верху кострища.

– Держитесь подальше отсюда! – завопил Торндайк. – Не двигайтесь, или я брошу этого жалкого ублюдка в огонь!

– Чего ты хочешь, Чарли? – спросила Дженни. – Ответь. Ты отдашь мне ребенка, я дам тебе все, что захочешь.

– Я хочу уехать из этой проклятой страны! Мне нужны пароход или буксир, только бы выйти в море. В нью-йоркской гавани стоит английский фрегат.

Торндайк напоминал загнанного зверя. Он держал Эллиса перед собой.

– Дженни, если тебе нужен мальчишка, иди и возьми его.

Толпа, в которой мелькали полицейские и местные пожарники, гневно зашипела.

– Еще долго ждать, когда остынут угли? – спросил Габриель пожарника.

– Долго. Он может не выдержать и уронить ребенка в одно из вентиляционных отверстий.

– Иду, – сказала Дженни.

– Одна ты не пойдешь. Подниматься на тлеющий… – Габриель не успел договорить.

– Я пойду с ней, – заявил углежог. – Покажу, куда можно становиться.

Он пошел впереди. Стараясь не отставать, Дженни осторожно двигалась за ним, толпа застыла, охваченная ужасом. Встревоженные лица, стиснутые руки. Многие закрыли глаза в безмолвной молитве. Стояла мертвая тишина. Стоило треснуть тлеющему бревну или упасть куску угля, все замирали, затаив дыхание.

– Старайся ставить одну ногу перед другой, – тихо сказал Габриель. Он шел позади Дженни, поддерживая ее сильной рукой. Она взглянула на него через плечо. Ей вспомнилось, как утром они взбирались на скалу. Но сейчас не только их жизни висели на волоске.

– Вы оба стойте там. Пусть девушка подойдет одна, – приказал Чарльз.

Дженни обошла углежога и медленно пошла вверх.

– Чарльз, прошу тебя, отдай ребенка. Он ни в чем не виноват. Ни тебе, никому на земле он не причинил зла.

– Ты тоже, Дженни. Иди сюда. Возьми его, – мягко сказал он.

Дженни нерешительно остановилась. Его тон казался ей подозрительным. Потом решительно преодолела несколько футов, отделявших ее от Торндайка и Эллиса. Она умоляюще протянула руки. В глазах – ожидание и надежда.

Чарлз попытался схватить ее, но не дотянулся. Он сделал один шаг… второй.

– Наконец-то ты в моих руках, – прошипел он.

Второпях он забыл об осторожности. Дженни быстро протянула руку. Ее пальцы вцепились в край пеленки! Материя соскользнула с малыша и осталась в руке Дженни, он она успела схватить крохотную ручонку. Чарлз Торндайк покачнулся, потерял равновесие. С воплем, полным смертельного ужаса, он обрушился в кострище.

– Бедный грешник нашел чистилище на земле, – провозгласил мистер Эсберн, поднимая глаза к небу.

– Не двигайся, cara, один неверный шаг, и ты снова встретишься с Торндайком.

Голос Габриеля был спокоен. Он оказался рядом и обнимал Дженни и Эллиса. Резко, отрывисто угольщик подсказывал ему безопасное направление. Габриель двигался осторожно, неторопливо переставляя ноги. Он хотел удостовериться, что хрупкая опора не обрушится под тяжестью тел. Дженни уверенно шла по его следам, ничуть не сомневаясь в своей безопасности. Мертвую тишину нарушали короткие команды: «Налево… еще левее… прямо… Нет!»

Толпа вскрикивала и волновалась.

– Прямо… прямо вперед. О'кей.

Углежог-отшельник исчез незаметно, когда Габриель ощутил под ногами надежную, твердую землю. Он поднял Дженни и малыша и перенес в безопасное место.

Их лица и одежда были покрыты пеплом и угольной пылью. Габриель взял Дженни за подбородок и нежно поцеловал. Окружавшие их люди будто очнулись ото сна: раздались радостные крики, всхлипывания женщин, кто-то громко молился, несколько человек пели благодарственные гимны. А они целовались.

– Я всегда знал, что ради тебя мне придется пройти через муки ада. И я выдержал это испытание, – Габриель улыбнулся. – Эй, нам надо торопиться, а то мы опоздаем на собственную свадьбу. Но… в чем дело, cara?

– Ничего, любовь моя.

Дженни легко вздохнула. Он оглянулся и увидел золотоволосую румяную девчушку, бежавшую к ним со всех ног. Ингри бросилась в объятия Габриеля. Он подхватил ее на руки и высоко подбросил. Девочка была одна, но жива. Она вышла из леса на свет фонарей и ламп, зажженных многочисленными друзьями, которые пришли им на помощь. Полусонная Ингри капризничала и жаловалась на животик – Фиамма перекормила ее сладостями. Девочка отдала Эллису оставшиеся конфеты и пряники, которые была не в силах съесть.

– Медея приготовит тебе травяной чай и все пройдет, – Дженни поцеловала Ингри в золотистую макушку. – Все образуется и до свадьбы заживет, малышка, – прошептала она.

Но девочка уже спала, положив головку на плечо Габриеля.

ГЛАВА 39

– Да, они любят друг друга по-настоящему, – сделал заключение Джоко Флинн. – Они с первой встречи полюбили друг друга… Любовь с первого взгляда.

– Почему ты мне никогда ничего не рассказываешь? – Мак Дара Мейхони почувствовал себя оскорбленным. – Где же наша влюбленная парочка?

– Вы собираетесь вечно ссориться, как два старых ворчуна?

Эгги вздохнула и расправила ярко-красное перо на своей новой синей шляпке. Она небрежно взбила выбившиеся из-под шляпы рыжие кудри.

– Хотелось, чтобы это нас поженили, Джок. Нам хорошо вместе, ведь правда?

– «Ни один мудрый человек не женится по велению разума», – сказал Джонатан Свифт,[26] – Джоко улыбнулся.

– Он твой друг или кто, этот Джонни Свифт? Я покажу ему, что почем, если когда-либо встречу… этого нахала. Он, видите ли, против священных уз брака!

Эгги возмущенно фыркнула и пошла потолкаться среди людей, послушать чужие разговоры. Другие гости спокойно ждали прибытия новобрачных.

* * *

– Дурак гонится за недосягаемым, какой бы хорошей ни была его жизнь, – говорил дяде Габриеля болезненно-бледный мужчина с сединой в волосах.

– Каждый кусок дерева дымит по-своему, Эвальд. Дженни будет счастлива, что ты наконец приехал.

– Я ездил на запад в надежде разбогатеть, но нашел только желтую руду – пирит, да болезнь печени. Захочет ли моя племянница, чтобы я был ее посаженным отцом? Я хожу медленно, но…

– Здешний священник сказал нам, что она все решает сама. Дженни современная, независимая женщина. Только мне очень хотелось, чтобы их обвенчал отец Мессиано в церкви, а не этот американский священник в лесу, – огорченно сказала София.

– Где вы видите лес, миссис София? – Эвальд бросил скептический взгляд на жалкую, редкую поросль кленов, рожковых деревьев, несколько старых дубов. – Если хотите увидеть леса, поезжайте на запад.

– Почему бы нет? – спросила Медея.

– Ваша племянница, возможно, современная женщина. Но мой племянник воспитывался в Старом Свете. Он обаятелен, у него прекрасные манеры. Всю жизнь Габриель будет обожать и оберегать ее, Эвальд. Женщина, которая выйдет замуж за моего племянника, будет жить в любви и радости.

– Я рад, – ответил дядя Эвальд. – Это-то я и хотел узнать. Дженни – дочь моего брата. И я желаю ей того, чего пожелал бы собственной дочери. Но у меня нет детей. Вы уверены в этом парне? И Дженни тоже?

– Она уверена в нем. Мои девочки и я знаем, что наш Габриель – самый благородный, преданный, честный и добрый человек, – заявила София.

Девочки кивнули и улыбнулись.

– Он обожает Дженни, – добавила восторженно Велентайн.

– Бедный парень с неопределенным будущим может позволить себе обожать женщину. Но жизнь тяжела. Ему придется месяцы и годы заботиться о семье. Бремя забот может изменить его характер.

Лицо дяди Эвальда стало угрюмым.

– Бедный? Неопределенное будущее? Парень? Парень! Габриель Агнелли мужчина. Он богаче Рокфеллера – разве вы не знали этого? Дженни не написала вам об этом?

Саверио укоризненно покачал головой. Эвальд озадаченно смотрел на него. София откашлялась.

– Дженни сама не знала об этом, Эвальд. Габриель не признался ей, что богат. Это было нашей тайной, пока он сам не расскажет ей о наследстве.

– А почему бы нет? – спросила Медея.

– Клянусь, миссис, что не проговорюсь. У Эвальда все еще был смущенный вид.

– Наверное, таков итальянский обычай. Вы расскажите мне когда-нибудь о нем? Часто, хотя и не всегда, состоятельный муж лучше, чем бедняк. Почему он держал Дженни в неведении?

Эгги интересовал тот же вопрос. Довольная, что первой из друзей узнала тайну Габриеля, она неторопливо пошла дальше в поисках интересных слухов.

* * *

– Глэдис сказала, что Фиамма заблудилась в лесу. Несчастная женщина бросила малышку и ушла. Ее нашли Зорн и Лейк, когда спасались от полиции. Но их уже арестовали.

Бейбет с любовью смотрела на своего мужа.

– Кто это – Фиамма? – рассеянно спросил Фред. Он настраивал своего Страдивари. Ему предстояло сыграть свадебный марш. – Дорогая, мне показалось, что я видел здесь твоего отца. Возможно ли это?

– Любое просторное, полное воздуха строение может служить молельным домом для методистов, – рассказывала Глэдис Алонзо. Вокруг них собралось все многочисленное семейство Карвало. – Наш учредитель, Джон Уэсли, был прямым и откровенным человеком. Он верил в силу разума матери-природы. И в то, что путь к спасению проходит через всю жизнь.

– Понятно. Методисты ищут годами спасения, искупления грехов.

Алонзо часто поглядывал на Бейбет, ему хотелось поговорить с ней, обнять ее, но он не решался подойти к дочери.

– Послушайте, мисс Райт, как вы думаете, мистер и миссис Фостер, Бейбет и Фред… согласятся поговорить со мной? Мне кажется, я должен дать дочери приданое. Я не одобряю их союз, но все же не могу допустить, чтобы они голодали.

– Любовь не купишь ни за какие деньги, сэр. Им нужны не ваши деньги, а ваша любовь. Ваш зять получил место профессора музыки в Гарварде. Наш дирижер услышал, как он играет, и пригласил его преподавать музыку. А ваша дочь и Дженни добились успеха в своем деле. Я знаю, сэр, вы считаете недостойным для членов вашей семьи заниматься коммерцией и торговлей. Мне кажется, вашему сыну Джеси было бы полезно заняться делом, а не соблазнять молоденьких служанок.

Они повернулись к Джеси, но тот оживленно болтал с хорошенькой женщиной.

* * *

– Вчера жених коротко сказал нам, что мы должны приехать сюда утренним пароходом.

Джеси, как всегда, был одет безукоризненно: модный полосатый костюм, туго накрахмаленный белый воротничок и соломенное канотье.

– А вы, мисс, приехали в эту очаровательную деревню на службу?

Красавица отрицательно покачала головкой.

– А, вы отдыхаете со своей семьей в местечке, которое сейчас называют Американским Средиземноморьем.

Девушка снова покачала головой.

– Как это я не догадался сразу! Вы работаете в одном из новых отелей?

– Нет.

– Тогда… что вы здесь делаете?

– Я приехала повидаться с сестрой. «Какой ангельский голосок», – подумал Джеси и сразу влюбился в девушку.

– Надеюсь, вы позволите мне после свадьбы помочь вам найти сестру? Сейчас мы уже не успеем, я вижу, невеста с женихом уже приехали и…

Девушка поднялась на цыпочки и вытянула шейку, чтобы увидеть их.

– Мне была бы приятна ваша помощь, но она не понадобится.

– Невеста – моя сестра.

– Вы… еще одна… мисс Ланган? Неудивительно, что я вас сразу заметил в толпе.

– Я многим обязана своей сестре и в неоплатном долгу перед ней. Я привезла благословение нашего отца и пожелания счастья от всей семьи.

Эрика вынула из пакета золотую корону необычайно тонкой работы. На ней по аквамариновым волнам плыла изящная рыбка.

Разговоры затихли, когда Дженни, Габриель и священник вышли из коляски. Мистер Эсберн привез их от кострища углежога на очаровательную полянку над морем. Фонари, спрятанные в листве деревьев, освещали дорожку, по которой проходили жених и невеста.

На темном небе всходили первые вечерние звезды.

Мистер Этикус Эсберн восторженно улыбался. Он любил свадьбы с их сочетанием человеческого счастья и божественной благодати. И хотя его костюм был смят, а невеста и жених перепачканы сажей, приподнятое настроение не покидало его.

Дженни и Габриель остановились перед гостями в центре лесного зеленого храма, в руках они держали спящих детей и ветки шиповника.

– Дженни!

Эрика выбралась из толпы многочисленных друзей жениха и невесты и подошла к сестре.

– Я рассказала родителям всю правду. Прости меня, сестричка, за то, что я причинила тебе столько страданий.

Эрика надела на русую головку сестры золотую корону невесты. Дженни не шелохнулась, не заговорила. Ее выразительные глаза потемнели. Эрика отпрянула. Сестра никогда не простит боли и несчастий, которые преследовали ее из-за нее. Эрика повернулась и пошла, не видя ничего перед собой.

– Нет, Эрика, нет! Не уходи! Останься со мной навсегда.

Сестры улыбались одинаковыми сияющими улыбками, хотя в глазах стояли слезы.

– Пора начинать церемонию. Моя прекрасная скандинавская невеста еще красивее в золотой короне. Спасибо, Эрика.

Габриель поцеловал девушку. Счастливо улыбаясь, он смотрел на свою невесту.

* * *

Церемония закончилась. Дженни шепнула Габриелю:

– Вижу, все наши друзья из города приехали вовремя. Мистер Ангел, вы были уверены, что я скажу «да»?

Смеющиеся синие глаза смотрели на него с глубокой нежностью.

– Совершенно уверен, миссис Ангел!

Габриель обнял и поцеловал свою прелестную невесту долгим нежным поцелуем и стер своими губами сажу с ее перепачканного носика.

ЭПИЛОГ

Виноградники Агнелли

Долина Русской Речки

Калифорния

9 сентября 1893 года

Дорогая Бейбет,

посылаю тебе шали и накидки. Ты увидишь, что на некоторых из них – в основном это работы Эрики – новый узор в испанском стиле и больше терракотовых тонов. На нас влияют необычайные краски калифорнийской природы.

Моя сестра и твой брат стали большими друзьями. Видно, что они преданы друг другу, хотя видятся очень редко. Работа не позволяет Джеси часто отлучаться из Сан-Франциско. Все время Эрики занимают ее дела. Они пока не спешат назначать день свадьбы. Их бурное прошлое осталось позади. Я в жизни не встречала более рассудительных людей. Джеси успешно работает в своем магазине модной одежды, а Эрика – на наших виноградниках и за ткацким станком. Теперь ты бы их просто не узнала! За этот год они стали зрелыми, уверенными в себе людьми. Они уже никогда не повторят ошибок прошлого.

Я уверена – я так и сказала Габриелю, – что скоро они сообщат о своих планах на будущее. Тогда вы с Фредом и вся семья Карвало приедете к нам в Калифорнию.

К тому времени закончится строительство нашей гасиенды под красной черепичной крышей. Мы надеемся, что вы погостите у нас подольше.

После свадьбы Эрика уедет с Джеси в Сан-франциско. Она станет хозяйкой прекрасного особняка на холме. Сестра говорит, что будет очень скучать по своей любимой племяннице. Она не чает души в Ингри. Но я обещала, что девочка будет часто навещать своих тетю и дядю, а в будущем – кузин и кузенов.

Здесь Дженни остановилась, задумчиво глядя на солнечные блики, играющие на водной глади реки. По ее щекам бежали слезы. Она была благодарна Эрике, ведь та решила, что ребенку лучше остаться с Дженни, которая растила Ингри с момента ее рождения. Объяснения можно отложить на более позднее время. И Дженни вернулась к своему письму.

Ингри очень скучает по «своему малышу». Отец Эллиса продолжает искать свою жену, Виолетту Венти, поэтому он отвез сына к своей матери в Италию. Габриель и я объяснили Ингри, что у нее скоро появится маленький братик или сестричка. Это поможет ей и Медее, да и всем нам пережить разлуку с нашим дорогим Эллисом Айленд Винценте Венти Джордано.

Когда через несколько недель родится наш ребенок, ты, возможно, еще не получишь ни письма, ни посылки – Габриель телеграфирует дяде Эвальду в Айову и всем вам на Восток. Современная наука творит чудеса. И Ланганы и Агнелли узнают о рождении нового члена семьи через несколько часов после его появления на свет. Посылаю тебе, дорогая подруга, фотографию, сделанную Рокко на улице у их многоэтажки в день моего приезда в Америку. На ней мы с Габриелем.

Сердечный привет тебе и Федерико.

Дженни Ланган Агнелли

Она подписалась и улыбнулась, глядя на фотографию. Вспомнила старика в цилиндре, который подметал перед ними тротуар; дребезжание посуды и стук колес повозки торговца; и поцелуй, который длился бесконечно. Камера все щелкала и щелкала. А они все целовались. На фотографии она в окружении корзин, чемоданов и коробок, друзей и родственников, женщин, детей из соседних домов и тощих бездомных собак. Они целовались, пока София не заворчала беспокойно:

– Для прощания… этого достаточно. Габриель усмехнулся и повел плечом. Потом отбросил назад длинные черные волосы. В его чудесных любящих глазах плясали веселые искорки. Дженни рассмеялась:

– Мистер Ангел, если вы не змей-искуситель, то я затрудняюсь сказать, кто вы, Но я смогу устоять перед искушением. Я просто уйду. До свидания.

Она протянула руку. Он нежно сжал ее в своей большой ладони – навсегда.

Примечания

1

terra incognita – неизвестная земля

2

liberti (англ.) – свобода

3

Керри – графство в Ирландии

4

Фут – британская мера длины, равная 30,48 см

5

Фений – член ирландского тайного общества, боровшегося за освобождение Ирландии от английского владычества

6

Cara (итал.) – дорогая, милая.

7

Ragazzo (итал.) – мальчик

8

Malata (итал.) – больная

9

Шаль большая, как у статуи Свободы (итал.)

10

Ист-Сайд – восточная (беднейшая) часть города

11

Баррель (англ.) – мера жидких и сыпучих материалов.

12

Тонги – члены тайной, часто криминальной организации иммигрантов-китайцев.

13

В ходе войны за независимость (1775–1783 гг.) было создано независимое государство – США.

14

Унция – британская мера веса, равная 28,35 г.

15

«Дельмонико» – один из самых престижных ресторанов Нью-Йорка, названный по имени его первого владельца

16

Сефарды – часть евреев, пользующихся яз ладино. Выходцы с Пиренейского полуострова.

17

Отрывок из поэмы «Рожденный на Поманоке» американского поэта Уолта Уитмена (1819–1892 гг.)

18

«Бык» (бирж.) – спекулянт, играющий на повышение.

19

«Медведь» (бирж.) – спекулянт, играющий на понижение.

20

Каннелюры – вертикальные желобки на стволе колонны.

21

Навой – катушка больших размеров, на которую наматываются нитки на ткацком станке.

22

Enterprise (англ.) – смелое, рискованное предприятие.

23

Парнелл Чарльз – лидер движения за самоуправление в Ирландии в 1877–1890 гг.

24

Джудас (Judas – англ.) – Иуда.

25

Акр равен 0,405 гектара.

26

Свифт Джонатан (1667–1745) – английский писатель, политический деятель, автор книги «Путешествие Гулливера».

Content

Джойс Майрес
Искушение

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ЭПИЛОГ

Примечания