Мэрилайл Роджерс

Талисман

Каролине Толли

(без кого эта книга не появилась бы)

с благодарностью за поддержку и терпение, с которым вы рассеиваете страхи этого нервного автора

Дорогие читатели, те из вас, кто читал какую-либо из моих предыдущих девяти книг, знают, что «Талисман» для меня – отклонение. Заверяю вас, мой дом – английское средневековье, а эта история представляет собой короткие каникулы в поздневикторианской эпохе. Я думаю об этом периоде как о «возвращении во времена Регентства», потому что, хотя теперь это Берти, а не Принни, снова властителем общества является принц Уэльский, сосредоточенный на развлечениях. Но на этот раз брачные ставки британской знати захватывают американские наследницы.

Эта история – праздничная увеселительная прогулка (несмотря на то что кто – то пытается убить нашего героя и водятся торговцы белыми рабынями). Я надеюсь, вы отправитесь вместе со мной, окунетесь в водоворот садовых и чайных вечеров, балов и станете свидетелями безумной вылазки в одно-два опасных места. Я получила удовольствие от этих каникул с Грэем и Лиз и надеюсь, что вам тоже понравится!

Мэрилайл Роджерс

Примечание автора

За время шестидесятилетнего правления королевы Виктории ее старшему сыну и наследнику, Алберту Эдварду принцу Уэльскому, не вменялось никаких серьезных обязанностей, которые могли бы занять его ум. Не имея никаких дел, кроме веселья, он с жаром предался этому времяпрепровождению. Он довел до нищеты не одного из своих друзей, предоставляя им сомнительную честь развлекать его за свой счет – на надлежаще широкую ногу, как, по его мнению, и подобало будущему монарху (Эдуарду VII). А когда он женился на хорошенькой датской принцессе Александре, он был свободен развлекать кого и как угодно, невзирая на недовольство и отвращение королевы-матери к большинству его товарищей.

Старшие и более консервативные члены британской знати смотрели на принца с возрастающим неодобрением, но он не признавал никаких границ и приветствовал в качестве товарищей тех самых нуворишей, которых отвергло степенное нью – йорское общество потомков голландских поселенцев. У этих людей было достаточно средств, чтобы развлекать его в том стиле, которого он требовал.

Именно в этот период многие английские аристократы начали приходить к заключению, что хотя их личное состояние достаточно для того, чтобы сохранять привычный от рождения образ жизни, доходов от земель становилось все меньше для поддержания обширных имений и огромных загородных домов. Они тоже обратили свои взоры за границу в поисках источников удовлетворения этой потребности. Чрезвычайно богатые американские папочки и предприимчивые мамочки, отвергнутые задирающими нос умниками нью-йоркского общества, были привечены… в своем роде.

Свадьба Дженни Джером и лорда Рандолфа Черчилля (родителей Уинстона) в 1872 году была первым всплеском высокой приливной волны случайных браков. Вскоре американский купеческий капитал в виде богатых наследниц потек через Атлантику в обмен на британские титулы. Знаменитый иллюстратор того времени Чарлз Дана Гибсон представил нам историю двух путешествовавших по Европе американских красавиц, завершившуюся в Британии, в виде восхитительно нарисованных приключений мистера Пиппа, их отца.

В 1891–1892 годах члены палаты лордов расследовали вопрос о торговле белыми рабынями и представили отчет комитета палаты лордов в связи с Законом о защите юных девушек.

В отличие от средневековья, в 1800-х годах браки между двоюродными родственниками не запрещались церковью и были отнюдь не редкостью. Однако я хочу обратить внимание на то, что в этой книге двоюродные брат и сестра не состоят в кровном родстве.

Пролог

Восточный Вайоминг, март 1882 года

– Тпру, малыш, тпру. – Лиз нежно похлопала своего любимого жеребца, когда он остановился у дверей конюшни.

Не обращая внимания на сомнительную поддержку в виде протянутой мальчиком конюшим руки, она соскользнула с седла. Усмехнувшись, она потрепала выгоревшие волосы мальчика-с-пальчик и ущипнула его за веснушчатый нос.

– Ой! – Сэнди отпрыгнул, жалобно потирая нос. – Мисс Лиззи! – Притворно возмущенным голосом он повторил поручение, с которым его послали: – В доме вас ждет телеграмма.

Дразнящая улыбка Лиз исчезла, и тонкие брови сдвинулись, собирая в морщинки лоб, уже золотившийся загаром благодаря многим часам, проведенным на свежем воздухе под лучами солнца, силу которых увеличивал отражавший их снег. Слово «телеграмма» было синонимом беды. Отбросив за плечо спутанную ветром массу огненно-рыжих волос, свободно падавших до талии, Лиз тут же зашагала к дому. Охваченная тревогой, она не бросила привычно любовного взгляда на просторы укрытых снегом земель ее обожаемого ранчо Дабл Эйч.

Лиз торопливо поднялась по ступенькам веранды и без слов приняла телеграмму из рук явно обеспокоенного управляющего.

Там безжалостно, черным по белому, были написаны слова, которые она страшилась увидеть: «Ваш отец при смерти. Приезжайте немедленно».

– Гарвей, подавайте коляску. Если мы отправимся в течение ближайшей четверти часа, я смогу успеть на поезд в три десять. – Не тратя времени на лишние слова, Лиз влетела в дом и бросилась бегом по лестнице.

Управляющий, так же хорошо, как и она, знал, что, опоздав на дневной поезд, она будет обречена ждать ужасных три дня, пока в понедельник не придет следующий. Маленький городок Клируотер вообще не имел бы железнодорожного сообщения, не будь он родным городом владельца железной дороги, но даже дочь Сэмюэля X. Хьюза не могла требовать изменения в расписании.

Чего бы это ни стоило, Лиз намеревалась к понедельнику быть значительно ближе к Нью-Йорку и своему больному отцу. Ближе и к особняку, который ее мать выбрала и тщательно обставила в сдержанной, элегантной манере, но все равно была отвергнута нью-йоркскими снобами. Они восприняли семью Хьюз как всего лишь добавление к нежелательным и неотесанным нуворишам. Лиз было двенадцать лет, когда ее мать умерла, и она никогда не простила этим суровым диктаторам светскости, что они отвергли ее милую, пусть немного амбициозную мать.

В своей комнате Лиз распахнула дверцы высокого, до потолка, платяного шкафа красного дерева. Пренебрежительно отодвинув большой чемодан, она вытащила мягкую сумку и швырнула ее на кровать.

– Могу я помочь?

Бросив быстрый взгляд через плечо, Лиз увидела в открытой двери девушку, которая служила в некотором роде горничной. Лиз не нравился обычай иметь камеристку, постоянно толкавшуюся поблизости, путавшуюся под ногами и выбиравшую «соответствующую» одежду, которую ей надо надевать. Но неудобно расположенные пуговицы и прочие сложности причудливых модных платьев, которые она носила крайне редко, делали помощь необходимой. Для подобной работы она и выбрала эту милую, неуклюжую девочку, в полной уверенности, что Милли никогда не придет в голову комментировать ни вкусы, ни действия своей хозяйки.

– Да, Милли. Ты можешь положить щетку, расчески, лосьон и… – Она поморщилась и кивнула в сторону предметов, разбросанных на комоде: – Положи все это в ридикюль. Мой отец серьезно болен, и я отправляюсь в Нью-Йорк.

– Вам понадобится служанка в сопровождение?

За несомненным беспокойством о больном хозяине Дабл Эйч Лиз слышала в ее голосе надежду.

– Не в этот раз, Милли. Прежде чем позволить вовлечь свою пятнадцатилетнюю дочь в греховную жизнь большого города, твой отец скорее всего уволился бы, а я не осмелюсь рисковать потерей такого прекрасного управляющего. Особенно сейчас, когда босс Дабл Эйч так близок к смерти, что я должна мчаться к нему. – Поддразнивающая улыбка Лиз померкла, и лицо приняло грустное выражение.

В саквояж Лиз торопливо запихнула два платья – двух перемен вполне достаточно, а с учетом изобилия жеманных «городских» платьев, оставленных в доме отца, ей больше не понадобится. То, что те наряды на годы отставали от моды и были сшиты для школьницы, совершенно не заботило ее. Поскольку ее отец тяжело болен, вряд ли она будет выходить из дому между прибытием в Нью-Йорк и возвращением в Вайоминг.

Чтобы как-то унять тревогу, Лиз, пока искала и укладывала вторую пару туфель, от мысли о гардеробе, дожидающемся ее в Нью-Йорке, перешла к воспоминаниям о школе для юных леди мисс Браун, и хитроватая улыбка тронула ее сочные губы, больше привычные к широким, веселым улыбкам. Она закончила – нет, с отличием закончила свое образование там, хотя и не без тайных мотивов, не исключающих, однако, любви к знаниям. Таким образом, она выполнила свою часть сделки с отцом. Когда в руках у Лиз был диплом, ее отцу пришлось выполнять свою сторону договора и разрешить ей вернуться на Дабл Эйч, а не присоединяться к своим светским сверстницам в традиционной охоте за мужьями.

Ее гордость успешной организацией этого дела сейчас была отравлена реальностью многих миль между ею и любимым отцом, нуждавшимся в ней. Она внутренне оплакивала это огромное расстояние, но смело смотрела в лицо грядущему, твердо сжав губы, решительно блестя бирюзовыми глазами. Поскольку, собираясь в дорогу, она даже не сняла толстое шерстяное пальто, ей оставалось только принять из рук Милли тяжелый ридикюль и саквояж, и она была готова отправиться в путь, к нему.

Глава 1

– Папа! – Лиз упала на колени у кровати отца и сжала в ладонях руку, которую она помнила большой и сильной, но сейчас показавшуюся ей болезненно хрупкой. Окна были зашторены тяжелыми портьерами, не пропускавшими вечернее солнце. Спальня была настолько затемнена, что ее прекрасная меблировка казалась зловещими тенями.

– А… мисс Элизабет, благодарение Господу, вы наконец прибыли… и вовремя.

Пронзительный взгляд голубых глаз устремился на представительного врача, стоявшего в ногах кровати. Всегда мягкий, спокойный человек, доктор Фаррел выглядел весьма обеспокоенным. Вовремя? Что именно он имел в виду? Неужели конец Сэмюэля X. Хьюза настолько близок?

С болезненно бьющимся сердцем Лиз снова вгляделась сквозь мрак в неясную фигуру под одеялами. Страшно было подумать, что этот слабый, прикованный к постели человек – ее отец, прежде с пышущим здоровьем лицом, крепкий, как конь, каким она знала его всю жизнь. Как бы она ни была встревожена телеграммой, эта картина учетверила ее страхи.

– Я отправилась меньше чем через час после получения телеграммы, но, не успели мы добраться до Омахи, снежный буран надолго задержал поезд. – Следы расстройства из-за несвоевременной зимней бури все еще туманили ее взгляд, обычно сверкавший яркой бирюзой.

– Элизабет! – Сэмюэль попытался поднять голову, но его слабый зов замер на губах, и он снова упал на подушки, как будто изнуренный даже столь малым усилием.

– Выйдем, мисс Элизабет, – прошептал доктор Фаррел. – Не зная часа вашего прибытия, я дал мистеру Хьюзу лекарство, благодаря которому он получит так отчаянно необходимый ему отдых. Пойдемте. – С грустной улыбкой доктор указал на дверь. – Лучшее, что мы можем для него сейчас сделать, – это дать ему поспать. А я тем временем расскажу вам, как обстоят дела.

Поцеловав безжизненно слабую руку, Лиз осторожно положила ее на грудь отца и неохотно поднялась, чтобы вслед за врачом покинуть комнату больного. Упрямая, надо признаться, по натуре, она была не из тех, что сидят без дела, когда действие, любое действие, дает даже ничтожно малую надежду на быстрейшее решение проблемы. Перед лицом серьезной болезни она вдруг столкнулась с чем-то, что была не в силах изменить. Неспособность сделать что-нибудь только увеличивала нарастающую тревогу.

– У-у-х! – Лиз задохнулась, когда Марии, прежде ее няня, а теперь экономка отца, в последний раз с силой стянула шнуры ее корсета. Пока Марии завязывала их на спине, Лиз сделала несколько неглубоких вдохов для восстановления дыхания.

Зверский корсет был символом всего, что Лиз находила отвратительным в городской жизни, – он стягивал так туго, что грозил задушить ее. Она поморщилась от недовольства собой: немногим больше дня в Нью-Йорке, а она уже тоскует по широким, открытым пространствам Дабл Эйч и свободе управлять собственной жизнью. Но не сейчас. Не сейчас. Как она может быть настолько эгоистичной, чтобы думать о собственных желаниях, когда ее отец так болен? Если он, чтобы принять иностранного гостя, мог подвергнуть себя наверняка куда большим страданиям, как смеет она жаловаться на это сравнительно легкое неудобство!

«Ради отца». Повернувшись к обрамленному купидончиками зеркалу, которое ее мать выбрала когда-то для маленькой девочки, Лиз скорчила рожицу отражению с высоко зачесанными волосами, затянутому в корсет из китового уса, в батистовой сорочке, обильно украшенной кружевами.

Доктор Фаррел настойчиво предостерегал Лиз, что отца нельзя волновать. Особенно он предупреждал ее, что нужно «любой ценой предотвращать взрывы бурного нрава Сэма», в противном случае слабое сердце больного вполне может отказать ему.

«Только ради отца». Лиз изогнулась и рывком выдернула из полированного, вишневого дерева гардероба платье, нимало не заботясь, какое из них попалось под руку.

– Вы не привезли ничего более подходящего, мисс Лиззи?

Лиз, выглянув из складок полунадетого платья, отрицательно покачала головой:

– Нет, когда папа так болен. Я взяла ровно столько, чтобы хватило добраться сюда. Кроме того, я думала, что буду ухаживать за ним, а не развлекать гостей. – Она раздраженно сморщилась. Это была истинная правда, но не вся. Практичная одежда, которую она носила по будням на ранчо, даже платья для церкви и сельских светских собраний были бы ненамного приемлемее.

Сшитое для школьницы, с обильными оборочками, платье не годилось для двадцатилетней девушки. Но не важно – Лиз вдела руки в рукава. Она и прежде никогда не заботилась о том, что модно, а что – нет, а сейчас и вовсе не время начинать, несмотря на плохо скрытое отчаяние Марии.

Дойдя до гостиной нижнего этажа, Лиз тут же направилась к ожидавшему ее отцу, который сидел обложенный со всех сторон подушками в ситцевых чехлах.

– Папа, – стоя на коленях перед его креслом, Лиз осторожно заговорила, боясь вызвать его раздражение и подвергнуть его риску, – ты уверен, что разумно выполнять светские обязанности в данных обстоятельствах?

– Более уверен, чем когда-либо прежде. – Его загадочный ответ и блеск в таких же голубых, как и у нее, глазах побудили Лиз к дальнейшим расспросам, но возможности добиться объяснения не было, так как в этот момент их дворецкий Дэвис объявил о прибытии их вечернего гостя:

– Его светлость герцог Эшли!

Ожидая увидеть древнего, иссохшего вельможу, но, зная, что обязана приветствовать его вежливо, Лиз поднялась и сделала несколько шагов к двери и… пораженная, остановилась.

Герцог был ошеломляюще красив: с черными, цвета воронова крыла волосами, оттененными серебряными прядями на висках, и таким же морозным блеском ослепительно сияли глаза. Сразу же включилась ее защитная система. Лиз не доверяла чрезвычайно красивым мужчинам. Те немногие, которых она с безопасного расстояния ранней юности наблюдала на деловых вечерах ее отца, были слишком опытны, слишком уверенны в своей преувеличенной значительности. Она наблюдала, какую опасность они представляли для сердец, даже добродетели, глупо чувствительных женщин. Этот мужчина был намного привлекательнее всех, кого она когда-либо видеть И оттого самым опасным.

– Грэйсон, позвольте мне представить мою дочь Элизабет. – Голос отца был слаб, но тверд.

– Сэмюэль, вы больны?

Лиз наблюдала, как гость прошел мимо нее с поразительной для человека его исключительного роста грацией и присел перед креслом хозяина.

– Вам следовало послать мне записку, – мягко укорил он. – Наш обед можно было отложить до более удобного времени.

– Пфф! – Сэмюэль вяло отмахнулся слабой рукой. – Для меня может и не наступить более подходящий момент. И я также знаю, что время вашего визита в нашу страну ограничено, и надо завершить наше дело с особой поспешностью.

– Дочь, – подняв голову, Сэмюэль нежно улыбнулся Лиз, – познакомься с Грэйсоном Брандтом, восьмым герцогом Эшли.

Спокойное «пфф» от человека, чьи восклицания обычно носили более соленый характер, разбудило веселый нрав Лиз. Когда их гость выпрямился во весь свой внушительный рост, в синем взгляде, смело встретившем серебристый блеск его глаз, плясал едва сдерживаемый смех.

Грей взял руку хозяйки для поцелуя, в то же время пристально разглядывая ее – женщину, приезда которой в Нью – Йорк он дожидался. Едва уловимое озорное веселье, прятавшееся за старательно серьезным выражением ее лица, настолько заинтриговало его, что затмило первоначальный шок от ее поразительно яркой внешности. Сэмюэль говорил о ее рыжих волосах, и он предполагал увидеть женщину с локонами цвета лучей восходящего солнца или глубокого оттенка хорошего бренди… Но нет, ее волосы были яркие, как молодая морковь. И еще удивительнее, что кожа ее золотилась загаром, такой вид заставил бы женщин его круга прибегнуть к стратегии недомогания, чтобы не появляться в свете до тех пор, пока все следы загара не исчезнут. Глаза ее, однако, были красивы – большие, широко расставленные и сверкающие ослепительной бирюзой… разве что чересчур смелые для благовоспитанной девицы.

– Я счастлив познакомиться с вами, мисс Хьюз. – Наклоняясь и слегка касаясь губами ее пальцев, Грэй подумал, не для того ли она надела девственно белое платье школьницы, чтобы ввести его в заблуждение относительно своего возраста.

Лиз моргнула, неотрывно глядя на темный затылок и со все большей силой начиная ощущать страшную притягательность этого человека.

Выпустив ее руку, но все еще стоя очень близко, Грэй встретил ее прямой взгляд и отбросил мысли о намеренном обмане.

Хотя мисс Элизабет Хьюз совсем не соответствовала тому, что он ожидал, – его не вводили в заблуждение. Напротив, его откровенно, правда немного небрежно, информировали о ее возрасте, рыжих волосах и живом характере. Глядя на нее сейчас, он опасался, что выражение «живой характер» может оказаться таким же преуменьшением, как и мягкое упоминание о ее рыжих волосах. Уже были подписаны жизненно важные документы, по которым американский железнодорожный магнат расставался со значительной суммой денег, чтобы увидеть свою дочь герцогиней. Изогнутые в иронической усмешке губы сжались в знак признания неопровержимого факта. Даже если бы документы не были подписаны, Грэй дал слово, и никогда джентльмен – тем более герцог – не отступал от обещания.

Все более ощущая неловкость под проницательным пристальным взглядом гостя, Лиз слегка сощурила глаза с таким выражением, какое, она надеялась, он расценит как предупреждение не терять времени на попытку очаровать ее. Она не доверяла мужчинам – не хотела подчиняться власти мужа. Помимо управляющего, который следил за исправным ходом тяжелого труда на ранчо, мужчины ей были не нужны. Конечно, кроме отца. Мысль о Сэмюэле Хьюзе толчком вернула Лиз в настоящее. Ее внимание моментально переключилось на задумчивый блеск во взгляде старшего из мужчин. Вот чушь! Очевидно, она слишком долго взирала на проклятого герцога. Так долго, что ее отец принял ее предупреждение за интерес.

– Папа, возможно, мне лучше оставить вас вдвоем обсудить то…

– Обед подан! – Торжественный возглас Дэвиса прервал ее слова. Дворецкий отступил назад, оставив двери открытыми.

– Позвольте мне. – Грэй предложил руку женщине, явно испытывающей как беспокойство за больного отца, так и раздражение на неуклюжую ситуацию… и, похоже, на него.

Лиз ничего не оставалось делать, как положить руку на его согнутый локоть, слегка касаясь его пальцами; однако, когда они двинулись вперед, она подняла подбородок, и гордое презрение сквозило во всех ее чертах.

Когда молодые люди двинулись по направлению к столовой, Дэвис встал позади своего хозяина. Он толкал вслед за ними плетеное кресло, и даже Элизабет не заметила, что к нему приделаны колеса.

– Вы бывали на континенте, мисс Хьюз? – вежливо спросил Грэй, когда они сели, и первое блюдо из форели под белым винным соусом было подано лакеем в темном костюме и белых перчатках.

– Нет. – Односложный ответ сопровождался кратчайшим из взглядов. Она не добавила, что ее мало что интересует по ту сторону Атлантики. Ее сдержанность, однако, вовсе не объяснялась тем, что это прозвучало бы грубо. Она стремилась дать понять отцу, что ее совершенно, абсолютно не интересует этот более чем подходящий поклонник.

Было до противного ясно, что отец устроил этот обед с единственной целью познакомить ее с герцогом. Только усилием воли Лиз заставила себя не взорваться. Болезнь, кажется, превратила ее отца в такого же бесстыдного сводника, как мать любой девицы, начавшей выезжать. Лиз этого не потерпит! Она не сделает ничего поспешного, чтобы не возбудить гнев отца, но и ничего такого, что бы герцог мог принять за поощрение!

Обед поглощался бы в почти полном молчании, останься дело в руках Лиз. И это несмотря на галантные попытки герцога вовлечь хозяйку в разговор. Все его усилия вознаграждались настойчиво отведенным взглядом и такими односложными ответами, что он обратился за поддержкой к мистеру Хьюзу и начал – в основном одностороннюю – дискуссию относительно достоинств американской и британской железнодорожных систем.

Все трое вздохнули с облегчением, когда напрасная трата усилий прекрасного повара подошла к концу. В завершение обеда женщины всегда оставляли мужчин наедине с их портвейном, – таким образом Лиз рассчитывала избежать общества мужчин. Она ошиблась.

– Лиз, – дрожь превратным образом придала силу слабому голосу Сэмюэля, – позвони, чтобы Дэвис проводил меня в кабинет.

Стремясь сделать что угодно, лишь бы ускорить свое освобождение, Лиз тотчас подняла серебряный колокольчик, всегда лежавший под рукой хозяйки. Как только раздался его звон, отец продолжил распоряжение:

– Ты присоединишься к нам с Грэйсоном в моем кабинете.

– Зачем? – Лиз хотелось отвергнуть неожиданное и нежелательное приглашение, хотя со всей очевидностью было ясно, что это не приглашение, а приказ.

– У меня для тебя важные новости.

Лиз перевела взгляд с отца на гостя с нарастающим страхом. Что это за новость, настолько конфиденциальная, что ее можно было сообщить только за стенами кабинета, и какое отношение она могла иметь к чужому человеку, пристальный взгляд которого тяжело придавливал ее? Она в отчаянии мысленно поискала какую – нибудь безобидную цель. Может, это связано с железной дорогой отца? Может, герцог имеет отношение к этой области в своей стране? Может быть, потому эта тема преобладала во время обеда? Ощущение пустоты в животе насмешливо говорило ей, что таковая возможность не что иное, как неудачная шутка.

Сэмюэль Хьюз в кресле, толкаемом Дэвисом, двинулся первым. С нарастающим трепетом Лиз шла по коридору, не отрывая взгляда от полоски толстого турецкого ковра, устилавшего путь в маленькую, заполненную книгами комнату, которая была, сколько она себя помнила, местом уединения ее отца.

Обойдя кресло на колесах, Дэвис бесшумно распахнул хорошо смазанную дверь. В одном углу комнаты стоял массивный письменный стол красного дерева, в глубине, позади него, в подставке для цветов стоял папоротник, выбранный матерью Лиз. Папоротник разросся до невероятных размеров, и хотя его зеленые листья грозили заполонить все пространство позади стула, отец ни за что не позволял убрать его с того места, которое выбрала его любимая жена почти десятилетие назад. Когда Сэмюэля вкатили и устроили за письменным столом, Грэйсон подвинул кресло для Лиз, потом сам сел в такое же рядом.

– Элизабет! – Сэмюэль наклонился вперед, положив руки на блестящую поверхность стола, помолчал, очевидно обессиленный несколькими словами, произнесенными за обедом.

Лиз сидела прямо, в неудобной напряженной позе. Отец никогда не называл ее Элизабет, за исключением случаев, когда необходимо было представить ее кому-нибудь официально.

Узнав хорошо знакомые признаки упрямого нрава в линиях нежного подбородка, Сэмюэль обезоружил дочь слабой, умоляющей улыбкой.

– Я быстро приближаюсь к концу своих дней. – Лиз открыла было рот, чтобы опровергнуть это мрачное предсказание, но Сэмюэль жестом дрожащей руки остановил ее возражения. – Приближение неизбежного конца сделало меня более чувствительным относительно невыполненных обещаний, которые я дал твоей дорогой матери на ее смертном ложе.

Непроизвольно Лиз откинулась назад, вжимаясь в мягкую обивку кресла, как будто пытаясь избежать того, что, по ее опасениям, должно было последовать.

– Ты знаешь, я поклялся, что ты получишь отличное образование, какое положено светским девушкам.

– И ты выполнил это обещание, папа, выполнил. Я ведь превзошла всех одноклассниц в школе мисс Браун. Ты же знаешь, что я была ее лучшей ученицей во всем, от языков до верховой езды.

И снова дрожащая рука отмела ее протесты.

– Да, это так. Но это было только первое из двух обещаний, которые я дал.

Густые янтарные ресницы упали на позолоченные загаром щеки. Никогда они не говорили о том, что она давно знала от Марии.

– Я пообещал твоей матери позаботиться о том, чтобы наша дочь была хорошо устроена. Несмотря на твое убеждение, что твои успехи в управлении Дабл Эйч вполне удовлетворительны, это, однако, не так. Второе обещание я не выполнил, ибо она просила и получила мое согласие позаботиться о том, чтобы ты благополучно и удачно вышла замуж.

Глаза Лиз широко раскрылись, и она так решительно затрясла головой, что прочно укрепленная модная прическа грозила рассыпаться.

– Несколько дней назад, – неумолимо продолжал Сэмюэль вдруг окрепшим голосом, чего Лиз в возбуждении не заметила, – его светлость и я подписали официальные документы, касающиеся твоего будущего.

Глаза герцога прищурились. Лиз вскочила на ноги. Ее бирюзовые глаза полыхнули огнем.

– Я за него не выйду! Ни ты, ни он, и никто другой не могут заставить меня сказать слова, которые приведут к этому!

Грэйсон был достаточно хорошо воспитан, чтобы, присутствуя при этой сцене между отцом и дочерью в качестве тихого свидетеля, проигнорировать их, но последние слова были оскорблением, которое он не мог и не собирался игнорировать. В его собственной стране достаточно женщин благородного происхождения и гораздо более красивых, которые сочтут за честь брак с ним, так грубо отвергнутый этой американкой.

– Так тому и быть. – Герцог поднялся и с высоты своего впечатляющего роста пристально посмотрел на Лиз. – Контракт аннулирован.

Лиз ответила на его холодный взгляд таким огнем, что мужчине впору было превратиться в пепел.

И тут, прежде чем было произнесено еще хоть одно слово, напряжение между ними разорвал резкий вскрик и шум от падения тела. Они оба повернулись на звук.

В агонии хватаясь за грудь, Сэмюэль Хьюз неуклюже лежал на полу поверх черепков, смятых листьев папоротника и опрокинутой подставки для цветов.

Глава 2

Церемония закончилась, и в первый раз с той минуты, как преподобный Дж. Л. Филлипс начал службу, Лиз подняла глаза от ложа, где распростертым лежал ее отец, наполовину скрытый одеялами и расшитым покрывалом. Герцог, с ледяным лицом, теперь – о ужас! – ее муж, выглядел не более довольным этой свершившейся сделкой, чем она.

Глядя с высоты своего роста в сверкающие глаза своей молодой жены, Грэй молча сознался, что она совсем не та женщина, какую он себе представлял. Она была полной противоположностью его первой жене Камелии – бледной и нежной, как одноименный цветок. Воспоминание о белой коже и прекрасных золотистых волосах легкой тенью легло на его холодное лицо.

Лиз увидела его потемневший взгляд, и ее тонкие золотисто-каштановые брови сошлись, проложив морщинку на позолоченной солнцем переносице. Хотя она была женщиной высокого роста, тень холодно-сдержанного герцога полностью закрыла ее, когда он мягко привлек ее к своей мощной груди. Несмотря на наставления преподобного отца, она оказалась совершенно неподготовленной, когда герцог склонил голову для поцелуя. Ее чувства смешались, когда его губы дразняще прижались к ее губам. Как это случилось, что такой холодный мужчина опалил ее огнем? Опасный! Доказательство того, что слишком красивый герцог – опасен!

Грэй был выбит из колеи впечатлением неопытной, но подлинной страсти этой своеобразной красавицы, а Лиз совершенно обессилела от ощущения его мощи. Это было совершенно неизвестное ей ощущение и, она уверила себя, чрезвычайно неприятное. Она решительно затушила разгоравшееся пламя, напоминая себе о больном отце и жалостном осознании того, какое чудовищное обязательство она на себя взвалила, и как оно полностью смешало все ее планы на будущее. В короткие часы между ее отказом от брака предыдущим вечером и этим моментом весь ход ее жизни, так тщательно ею продуманный, был сразу и основательно изменен.

Стоически сжимая все еще пылающие губы, Лиз напомнила себе, что ради любви к умирающему отцу она пошла бы и на большие уступки.

– Благодарение Господу, кончилось. – Сэмюэль отбросил одеяла, соскочил с кровати и сорвал ночную сорочку, под которой обнаружился костюм. – Когда этот проклятый буран задержал поезд, Лиз, я боялся, что все потеряно, но мы уложились вовремя, правда, Грэйсон? – Его звучный голос нисколько не заглушался носовым платком, которым он энергично тер лицо и шею.

В шоке Лиз смотрела на своего «больного» отца, внезапно представшего в добром здравии и буквально стиравшего свою болезненную бледность. Пудра? Белая пудра! Ее одурачили! Одурачили при помощи такого приема, каким пользуются на сцене! Женщина, озабоченная стремлением к молочному цвету кожи, вероятно, распознала бы это с самого начала.

Грэй был потрясен в равной степени и мог бы счесть эту невероятную сцену забавной, не будь он сам объектом мистификации.

Упираясь в бока кулаками, Лиз набросилась на единственного мужчину во всем мире, которому, она могла поклясться, можно было доверять.

– Ты разыграл меня как дурочку! – Голубые глаза горели бешенством. – Мой собственный отец сделал из меня дуру! Дуру и, хуже того, – жену.

– Ну, Лиззи, ягненочек. – Сэмюэль отбросил испачканный платок и обнял дочь за плечи. – Ты знаешь, я никогда не сделал бы ничего такого, что причинило бы тебе боль. Никогда. Я только нашел тебе такого мужа, от желания заполучить которого все твои одноклассницы упали бы в обморок.

Грэй ужаснулся, когда до него дошел смысл слов Сэмюэля. Хотя из слов последнего можно было заключить обратное, на самом деле он был невольным и безвинным участником этой невообразимой сцены. Более того, он с растущим раздражением наблюдал за горячей перепалкой между отцом и дочерью. У этих американцев совсем не было чувства приличия, никакого воспитания и сдержанности, которые не позволили бы вести себя подобным образом перед преподобным отцом и, хуже того, перед слугами, присутствовавшими в качестве свидетелей.

Краем глаза Лиз заметила недовольство герцога и поняла ее причину. Ей нисколько не было стыдно. Она была бы очень довольна, если бы весь мир узнал, что этот брак – просто фарс. Лиз вывернулась из рук отца.

– Тогда тебе надо было выдать замуж за герцога моих бывших одноклассниц. – Жгучий взгляд остановил снова потянувшиеся было к ней руки. – Ты предал меня! Ты использовал мое беспокойство за тебя, мои чувства к тебе, чтобы заманить меня в это… это замужество. Ты украл у меня все, что я люблю, все, начиная от Дабл Эйч и кончая отцом, который, как я думала, любит меня достаточно сильно, чтобы уважать мое стремление к самостоятельной жизни в Вайоминге.

Лицо Сэмюэля побелело на этот раз без помощи пудры.

– Лиззи, я действительно люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что сделал все это исключительно для тебя. – Неуверенность его скорбного голоса сама по себе звучала как мольба. – И я не украл у тебя ранчо. По условиям брачного договора, Дабл Эйч действительно стало твоим, и только твоим. Это мой свадебный подарок тебе.

– Моим? А какая мне теперь от него польза, когда, судя по тому, как ты все устроил, я вынуждена покинуть свою страну… и свое ранчо?

Если бы не строгие светские правила, которыми ни один джентльмен не стал бы пренебрегать, даже если ему не надо было по многим причинам всегда быть на страже своей безупречной репутации, Грэй с превеликим удовольствием оставил бы свою новую жену с ее проклятым ранчо в Вайоминге. Она, очевидно, предпочитала необитаемые земли Вайоминга тому статусу, о котором мечтали многие из его аристократического английского круга, статусу, для которого она, совершенно очевидно, не годилась. Во имя хороших манер он сначала воздерживался от вмешательства в препирательства отца и дочери, но когда счел нужным вмешаться, то обратился к молодой пучеглазой служанке, захваченной этой щекотливой сценой:

– Мисс Джоунз, будьте добры позаботиться, чтобы моя жена была одета к отъезду через два часа.

Лиз смотрела, как мисс Сара Джоунз выпрямилась и неохотно опустила полные любопытства глаза, приседая в почтительном реверансе. Лиз почти видела, как вращаются колесики в мозгу этой юной прирожденной сплетницы. Она, конечно, догадалась, что хитрая уловка была причиной подозрительной болезни Марии и отказа ее выступить свидетельницей брачных клятв дочери хозяина. Рот Лиз презрительно скривился. Сара знала, что преданный Дэвис никогда не станет повторять подробности горячей перепалки между отцом и дочерью, но она сама – будет.

Лиз шагала по коридору, не сомневаясь ни на мгновение, что мысли идущей вслед за ней Сары полны восхитительного предчувствия относительно того внимания, какое заслужит ее колоритный отчет в людской.

Как только Сара прошла через дверь, Лиз с оглушительным грохотом захлопнула ее, поддав ногой. Яростная физическая атака на невинную дверь ничего не решила… но она почувствовала облегчение!

– Ваше дорожное платье вычищено и починено, там, где оторвалась тесьма.

Лиз взглянула в сторону кровати, где лежало саржевое платье, в котором она выехала из Вайоминга. Его приглушенный зеленый оттенок был так же практичен, как и простой, без рюшей, фасон, но чувство удовлетворения, которое оно обычно вызывало, было омрачено тем, что она увидела, как дрожат руки девушки, протянувшей ей платье. Приступ гнева, что принес облегчение Лиз, напугал Сару.

– Прости, пожалуйста, мое плохое настроение, Сара. – Лиз с виноватым видом пожала плечами. – Боюсь, перспектива неминуемого отъезда в неожиданное путешествие действует мне на нервы больше, чем мне хочется в этом признаться.

Лиз вдруг поняла, что это заявление, вероятно, слишком о многом говорит, и поспешила заговорить снова, чтобы уменьшить масштаб догадок служанки:

– Я никогда не бывала ни на одном судне, тем более на огромном железном корабле. – Подавляя неослабевавшее недовольство и неподдельный страх, Лиз улыбнулась девушке. – Для меня представление о том, что нечто из такого тяжелого материала, как железо, может в самом деле плавать, никак не поддается логике.

Сара согласно кивнула, хотя едва ли у нее существовала даже отдаленнейшая возможность когда-либо проверить эту теорию на практике. Стремясь поскорее покончить со своими обязанностями и освободиться, чтобы отправиться со свежей сплетней вниз, Сара отложила зеленое платье и поспешила помочь мисс Элизабет снять подвенечное платье и одеться для первого длинного путешествия.

Пока Сара укладывала снятое платье в чемодан, Лиз снова принялась покусывать нижнюю губу. Неясный образ громадного океанского лайнера зловеще рисовался в ее воображении. Через несколько часов она и этот опасный, невероятно красивый герцог сядут на парового зверя, дожидающегося в порту, и он понесет их через Атлантику.

– Элизабет, вы готовы?

Лиз воззрилась на дверь между своей комнатой и комнатой герцога. Уже два часа, как они вышли из гавани, и уже прозвенел звонок на обед.

Готова? Нет! Она не была готова!

– Через ми… ууф… – Ее ответ бесцеремонно прервался, когда она крепко стукнулась о комод, к счастью прикрепленный к качающемуся полу. Ночное море было бурным, и ужасающее непрерывное падение с одного бока на другой делало простую задачу снять платье большим испытанием, совсем как скачка на самом непослушном скакуне из конюшни Дабл Эйч. И снять простое дорожное платье – это только половина подвига, который от нее требовался.

Благодарно прижимаясь к комоду, она сделала новую попытку заговорить. На этот раз ей удалось ответить на вопрос ее мучителя и окончательно освободиться от зеленого платья.

– Я буду готова через минуту.

По крайней мере, ее сурово ограниченный гардероб, сшитый для той Лиз, что была намного моложе теперешней, не содержал ни множества дополнений, ни бесчисленного количества пуговиц, украшавших одежду модных женщин. Утешение было небольшое, но Лиз была ему рада. Не обращая внимания на озеро зеленого саржа, окружившего ее ноги, Лиз крепко держалась за край комода одной рукой, а другой старалась натянуть одно из своих слишком девических платьев.

– Могу я предложить свою помощь?

Имея значительный опыт в обращении с такими часто сложными устройствами, Грэй не без причины подозревал, что его помощь может оказаться необходимой, и сделал свое предложение без всякого тайного умысла.

Лиз не верила, что он способен на такой альтруистический поступок, и удивительно, что дверь не воспламенилась под ее горящим взглядом.

– Нет, нельзя!

Как он смеет? Обнаружив, что для них заказан люкс с отдельными спальнями, Лиз была убеждена, что благополучно «приземлилась на дальней стороне первого брачного барьера». Это открытие, что герцог достаточно чуток и не собирается торопить ее с пугающими интимностями, впервые смягчило ее отношение к мужу. А теперь это любезное предложение оказать настолько личную услугу уничтожило зародившуюся было симпатию, и ее сердце снова ожесточилось против него.

– Я всего лишь предложил вам свои услуги, зная, что сейчас у вас нет камеристки, которая могла бы помочь. – Смех, явно слышавшийся в его голосе, только увеличил ярость Лиз.

Единственной надеждой Грэя справиться с создавшейся ситуацией было взглянуть на нее с юмором. И хотя Элизабет вряд ли поверила в это, положение, в котором они оба оказались, не нравилось ему так же, как и ей.

Его жена оказалась совсем не той женщиной, на какой, как ему думалось, он женится, и для установления их отношений потребуется время и тщательно продуманные поступки. Тем не менее он не мог со всей очевидностью утверждать, даже перед самим собой, что находит Элизабет физически непривлекательной, наоборот! Просто она не соответствовала тому, чтобы быть герцогиней. Не только из-за ее невоздержанного языка и непокорного поведения, а потому, что он намеревался выбрать жену, которая не будет представлять опасности для его эмоционального равновесия. Грэй испытал достаточно: любовь и боль потери. Он искал спокойной жизни, лишенной опасности как со стороны ненадежных чувств, которые непременно столкнутся с разочарованиями реальности, так и со стороны золотой иллюзии счастья, которая неизбежно окажется пустой суетой.

Пока с одной стороны двери Грэй размышлял о будущем их взаимоотношений, Лиз, с другой стороны перешагнула через кольцо упавшего дорожного платья и плотно прижалась к спасительной неподвижной стене рядом с дверью. Внутренне кипя от злости, она просунула несколько пуговиц в соответствующие петли. Потом, когда прозвучали второй и последний звонки на обед, она дернула на себя дверь. Момент оказался выбранным неудачно: корабль взобрался на особенно большой гребень и стремительно ринулся вниз. Лиз оказалась в руках своего мужа, крепко прижатой к мощной груди, когда он старался удержать их обоих в вертикальном положении.

Чтобы скрыть вспыхнувшее от ощущения ее тела возбуждение, Грэй с недовольным видом оглядел ее фигуру, облаченную в не по летам девическое платье.

Лиз почувствовала его неодобрение, как если бы он выразил его вслух. Ее лицо вспыхнуло, и она принялась яростно оправдывать свой внешний вид:

– Когда я приехала на восток, у меня не было намерения отправляться в морское путешествие, не говоря уже о замужестве с высокомерным британцем.

Лицо Грэя окаменело, в глазах заблестел лед. Лиз улыбнулась с горьким удовлетворением – холодность герцога ее устраивала. Она поставит себе целью сохранять его холодную реакцию по отношению к себе и позаботится, чтобы он никогда не направлял своих несомненных чар на нее, поскольку сомневалась, что сможет выдержать такое нападение. Уголки персиковых губ изогнулись в коварной улыбке. Если дать полную волю своему нраву, который явно отталкивал его, это послужит успешному достижению поставленной цели.

– Кроме того, – презрительно добавила Лиз, – сомневаюсь, чтобы вам больше понравились юбки из оленьей кожи, которые я обычно ношу на ранчо. Одежда, которой я располагаю, – два дорожных костюма и эти платья, оставленные в Нью-Йорке по окончании школы.

Это была правда, во всяком случае полуправда. У Лиз было несколько простых платьев в шкафу на Дабл Эйч, но то, что она сказала, лучше донесет желаемый смысл.

– Я не могу испытывать сожаление по поводу того, что, обманом женившись на мне, вы получили в придачу к богатству моего отца еще и такую неприемлемую обузу, какой находите меня, – продолжила она. – И я не собираюсь меняться, чтобы стать для вас более приемлемой.

– Меня уверили еще до нашей вчерашней встречи, что вы приняли, – нет, больше! – что вы приветствовали планы отца относительно вашего будущего.

– Ха! – Лиз самым неженственным образом фыркнула. – Я скорее поверю гремучей змее, чем тому, что вы скажете. Кроме того, вы знали о моих чувствах перед церемонией сегодня утром.

– Да, – кивнул Грэй, и свет от газовой лампы, прикрепленной к стене, заиграл на тщательно расчесанных черных волосах. – Но я тоже был одурачен представлением, разыгранным вашим отцом, иначе я никогда не совершил бы такого действия. То, что я женился на вас, хотя его утверждение о вашем согласии оказалось неправдой, показывает лишь, что я не такой негодяй, чтобы уйти от умирающего человека и оставить дочь, которую он препоручил мне по документам о помолвке, одну в этом мире.

Он улыбнулся ей такой мрачной улыбкой, какой Лиз никогда в жизни не видела. Она вздрогнула, похолодев, чувствуя, как его холод сковывает ее.

– Заверяю вас, я ничуть не более вас удовлетворен результатом этой сделки, заключенной и приведенной в исполнение обманным путем. Однако, невзирая на обстоятельства или лицо, ответственное за это, мы женаты.

Почти в первый раз в своей жизни Лиз была захвачена врасплох. Ее уверенность в его вероломстве поколебалась, так как она признала, что он действительно казался заметно раздраженным своим успехом в заманивании ее в этот союз.

– Нам пора идти на обед, но я оставлю вас здесь голодной до тех пор, пока вы не поклянетесь могилой своей матери, что по меньшей мере попытаетесь вести себя прилично на людях.

Его уничижительный взгляд не оставил в Лиз никакого сомнения в том, что он считал ее манеры неисправимо ужасными. Это и его холодные слова укрепили мимолетное колебание Лиз в отношении его злодейского характера. Ее гнев разгорелся еще жарче. Если Грэйсон Брандт, заносчивый герцог, думает, что она покорно смирится с его заключением, будто она какая-то неотесанная дикарка, не знакомая с хорошими манерами… Что ж, ему самому предстоит урок в этом искусстве. Она не обратила внимания на тот факт, что это новое решение было полностью противоположным ее первоначальному плану заморозить его своим нецивилизованным поведением.

– Я согласна, что мы должны идти сейчас или опоздаем на обед, и, чтобы наше появление не было демонстративным, нам лучше не медлить. – Мелодичный тон ее мягкого замечания сопровождался такой сладкой улыбкой, что он взглянул на нее с подозрением, но тут же предложил руку и вывел ее из каюты.

– Я уже предпринял шаги, чтобы исправить печальное положение с недостатком соответствующего для герцогини Эшли гардероба. – Грэй спокойно говорил, пока они шли по коридору, останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы Лиз могла восстановить равновесие. Хотя было бы неразумно не оценить его внимательное отношение, Лиз от этого чувствовала себя еще более неуклюжей по сравнению с элегантным герцогом. И при всей своей ледяной сдержанности двигался он с плавной грацией большой черной пантеры.

– По прибытии в Ливерпуль мы пересядем на другой корабль и немедленно отправимся в Париж, – продолжал Грэй, как бы не замечая неустойчивости своей партнерши. – Я заранее послал телеграмму на Рю-де-ля-Пэ. Поскольку я привезу ему герцогиню, которой нужен полный гардероб, мсье Шарль Ворт, несомненно, будет нам рад.

Из того, как точно он описал адрес и цель их поездки в Париж, было ясно, что, по его мнению, она была настолько необразованна, что не могла знать об этом знаменитом человеке. Но это было не так. Даже в годы, проведенные в относительной изоляции в школе мисс Браун для юных леди, она слышала, как ее сверстницы с благоговейным замиранием говорили о знаменитом Шарле Ворте. Ее отец был прав. Любая из них что угодно бы отдала, чтобы оказаться на ее месте – замужем за аристократом, герцогом, не меньше – и на пути в Париж, чтобы заказать не просто туалет, а целый гардероб у Борта. Тем не менее Лиз предпочла бы вернуться на Дабл Эйч. Обеденный салон первого класса, сверкавший хрустальными бокалами и сияющий серебром, был почти полон, но, так как другие пассажиры все еще подходили, их позднее появление прошло незамеченным. Их провели к столику на четверых, и при их приближении единственный человек, уже сидевший за столом, вежливо поднялся.

– Ну и ну, Эшли. – Светловолосый темноглазый джентльмен приветливо улыбнулся. – Я не знал, что ты по эту сторону Атлантики.

Лиз почувствовала еле заметное напряжение руки под ее легкими пальцами, но учтивая улыбка герцога ничем не выдавала его истинного отношения к говорившему. Эта реакция была интересная и очень странная. Она, со своей стороны, почувствовала инстинктивную неловкость от усмешки этого мужчины.

– Если бы я знал, мы могли бы встретиться и пообедать или провести вечер повеселее, подобно тем, что мы делили в оксфордские времена. – Он широко улыбнулся Лиз и добавил: – У нас были веселенькие вечера. Помнишь, когда та цыпочка…

Слова незнакомца замерли при звуке тихого женского покашливания. Лиз таким образом напомнила как о своем присутствии, так и о том, что воспитанные мужчины могут, а чего не могут обсуждать в присутствии дамы.

Знакомый Грэя бросил Лиз покаянную улыбку и переменил тему на более безобидную.

– Я рад найти друзей, к которым можно ходить в гости во время нашего путешествия.

Помня реакцию своего спутника, Лиз подумала, что с его стороны довольно самонадеянно называть Грэя другом, не говоря уже о ней – совершенно незнакомой с ним.

– Элизабет, позволь мне представить тебе Лоренса Барри, графа Хейтона. – Светлый взгляд перешел с жены на самозваного друга. – Хейтон, познакомься с моей женой Элизабет.

Светлые брови поползли вверх.

– Женат? Никогда не думал, что ты снова свяжешь себя.

Снова? Лиз была поражена этой новостью о предыдущей жене, но не настолько, чтобы не заметить, как граф ловко взял ее руку и слегка поцеловал. Это было сделано вполне по правилам хорошего тона, но легкое подмигивание одновременно с этим никак в ту категорию не попадало. Несмотря на смущение, Лиз отреагировала единственным возможным для благовоспитанной женщины способом – она не обратила на это внимания, без малейшей паузы заняв место, предложенное ей Грэем.

Блюдо следовало за блюдом, и люди из-за соседних столов начали исчезать с сильно позеленевшими лицами, но Лиз и оба ее спутника не испытывали никаких неудобств. Тем не менее после нескольких часов вынужденного сдерживания своего языка, чтобы не высказывать свои мысли в такой форме, какую не всякая женщина и, конечно, ни одна новобрачная не могли себе позволить, и после неукоснительного соблюдения правил этикета, вбитых в нее у мисс Браун, Лиз испытала облегчение, когда трапеза подошла к концу. Когда герцог поднялся, чтобы сопровождать ее в каюту, граф заговорил.

– Я в восхищении от встречи с вами, Элизабет. – Хейтон встал и снова взял руку Лиз, на этот раз целуя ее на прощание. – Осмелюсь ли я надеяться, что вы будете считать меня другом?

Почувствовав мгновенный холод, вызванный в ее муже этим предложением, Лиз знала, что ее ответом должна быть прохладная улыбка. Но после столь долгих упражнений в прилежной сдержанности она не смогла подавить озорное желание дернуть пантеру за хвост.

– Если мы будем друзьями, Лоренс, пожалуйста, зовите меня Лиззи. Так делают все мои друзья.

– Ваши американские друзья, – поспешно вмешался Грэй, сдерживая сильное желание немедленно покарать свою вольную жену. Здесь, в стремлении произвести совершенно варварскую публичную сцену, было доказательство опасности, которую она может представлять для его положения в цивилизованном обществе и для давно установившегося эмоционального равновесия. Продев ее руку под локоть, он с покровительственной улыбкой спокойно указал ей на ошибочное рассуждение: – Лиззи – едва ли подходящее прозвище для герцогини Эшли.

Лиз поняла, что двумя импульсивными предложениями она перечеркнула все усилия нескольких часов соблюдения натянутого этикета. Да и ладно, в любом случае сомнительно, чтобы ее старательная демонстрация произвела впечатление на ее бесчувственного мужа.

Хейтон отступил, чтобы пропустить их, но, когда они проходили мимо, он заговорщически подмигнул Лиз. Это второе подмигивание оставило у Лиз неприятное чувство, что принятие его дружбы было непростительной серьезной ошибкой.

Лиз начала привыкать к качке корабля, поэтому Грэю легче было вести ее назад в каюту, чем при первом путешествии в столовую. Путь совершался в молчании, Лиз мечтала поскорее добраться до каюты, думая, что они сразу разойдутся по своим комнатам. Она считала, что так будет. Считала? Нет, она надеялась, даже молилась, чтобы это было так. Но надежде не суждено было сбыться, так как, несмотря на ее слабое сопротивление, пантера, которую она боялась как хищника, втянула ее в гостиную и тщательно закрыла дверь, оставив их… вдвоем.

– Я должен откровенно поговорить с вами о многом. – Однако вместо того, чтобы говорить, Грэй начал вышагивать, как крадущаяся кошка, и только спустя некоторое время внезапно повернулся к жене, чьи тревожные предчувствия усиливались с каждым его шагом.

– Во-первых, – резко начал он, снова зашагав от двери в дальний угол. – Хейтон – не тот друг, которого вам следует приветствовать.

Хотя она сама пришла к такому же заключению, тут она ощетинилась, упрямый гнев разгорелся еще больше от сочетания редко испытываемого страха и беспокойного возбуждения, которое только он вызывал в ней. Попытка Грэя диктовать, чью дружбу ей принимать или не принимать, заставила ее переменить недавнее решение держать графа на расстоянии. Сама она никогда не будет искать с ним встреч, но не станет отвергать светского внимания, которое он не преминет оказывать.

– Далее, – Грэй остановился, мрачно возвышаясь над своей женой, – нам пора обсудить, что мы оба ждем от нашего союза.

Как же, с сарказмом подумала Лиз, нисколько не сомневаясь, что это будет абсолютно односторонняя дискуссия относительно того, чего он ждет от нее, нимало не интересуясь, чего могла бы хотеть она. Когда Грэй продолжил, ее губы твердо сжались, а в бирюзовых глазах загорелось упрямство, над которым всегда подшучивал ее отец.

– Как мы ранее согласились, никто из нас не стремился к этому союзу.

– О нет, вы стремились, – мгновенно опровергла его заявление Лиз. – Вы сами решили подписать соглашение с моим отцом о женитьбе на мне – в глаза меня не видев – ради моего наследства.

– Не видев, да, но… – От досады на ее способность ударить в самое слабое место его доводов Грей сверкнул глазами, а в голосе его зазвучала сталь: – Для того чтобы я мог составить свое мнение, мне предоставили совершенно неточную информацию, если не сказать откровенную ложь, о вашей внешности и, что важнее, о вашем характере. Знай я правду, никогда ни за какое богатство я не выбрал бы вас.

Эта женщина была настолько полной противоположностью тому, что он искал в жене, что в искренности его слов нельзя было сомневаться.

Чувствуя себя необъяснимо раздавленной пренебрежением своего красивого мужа, Лиз горящим взором неподвижно смотрела в его холодные глаза, медленно мерявшие ее с головы до ног и явно находившие ее неудовлетворительной.

– Мы могли бы добиться расторжения. – Лиз выпалила в него свой ответ со скоростью и силой ружейного выстрела, уверенная, что молниеносное озарение – выход из их затруднительного положения, ответ, способный освободить и ее и пантеру из этой жалкой ситуации.

– Нет, не могли бы! – Грэй с ужасающей легкостью холодно отклонил попытку Лиз к освобождению. – Не после того, как вы были публично представлены как моя жена.

– Никому особенно важному. – Еще продолжая отчаянно настаивать, Лиз с внезапным замешательством поняла: если им предстоит расстаться, она будет скучать по этому состязанию умов и, да, по одному только виду этого ошеломляющего мужчины, который мог и уже вывел ее из обычно устойчивого равновесия.

– О, граф Хейтон считается больше, чем мне хотелось бы признать. – Грэй видел странное выражение в ее глазах, устремленных на него, как будто его место заняло какое-то мифическое существо, но продолжал приводить неопровержимые примеры, которые не оставляли никаких доводов, опираясь на которые она могла бы продолжать настаивать.

– Кроме того, нет никакого сомнения, что Хейтон с готовностью поделится новостью о нашем союзе и подробным рассказом о нашей встрече с любым, кто захочет послушать. И, поверьте мне, многие будут слушать эту историю с восхищением, граничащим со злорадством.

Лиз слышала логику его слов, но не они, а недавнее открытие своих собственных предательских чувств так ошеломило ее, что она с опустившимися плечами рухнула в одно из глубоких кресел.

– Нам, – добавил Грэй, – по вашему тактичному выражению, «навязали» друг друга. Но существуют правила, по которым я должен жить, правила, которые герцогиня должна соблюдать. Вот необходимость, которую, боюсь, вы не способны выполнить. Вы, кажется, не способны соблюдать даже самые основные правила хорошего тона.

Это было очень обидно, особенно после того, как она столь упорно старалась блюсти себя на протяжении длинного обеда.

– Еще более неприятно – и, уверяю вас, для нас обоих, – мне нужен наследник, и вы должны мне его дать.

Это прямое заявление относилось к главному вопросу, почему она испытывала глубочайший страх. Но еще хуже, что это откровенное заявление было оскорблением. Объявив о своей неприязни к ней, он требовал выполнения долга. Лиз вскочила и нанесла ответный удар по самому уязвимому месту в психологии мужчин, как показывал ее двухлетний опыт общения с работниками ранчо.

– Вы так холодны, что, для того чтоб вы оттаяли, потребовалась бы доменная печь, не говоря уже о том, чтобы развести огонь, необходимый для зачатия ребенка.

В прямом противоречии с ее выпадом холодный взгляд потемнел до цвета тлеющих углей, едва сдерживающих пламя.

– Холоден? – Это не было вопросом. Это было утверждением факта, подкрепленного его чувственной улыбкой, которая казалась опасной. Многие называли его так, но то, что именно эта женщина так сказала, вызвало молниеносную, бессознательную реакцию.

Внутренний голос предупреждал Лиз о необходимости ретироваться, но она оставалась прикованной к месту под ослепительной силой его сверкающего взгляда. Впервые в своей жизни она чувствовала себя в сильных руках не родного мужчины. Он неумолимо притягивал ее ближе к неожиданному вихрю огня, заключенного во льду, огня такого жаркого, что он растопил ее сопротивление, как только его темная голова склонилась и он взял ее губы стремительным каскадом мучительно коротких поцелуев.

Грэй снова, и еще сильнее, почувствовал пьянящий вкус сладкого вина невинности и тревоги на губах своей бунтарки – жены. Его собственные губы инстинктивно смягчились, искушая, зовя от страха к удовольствию.

Мужчина, в котором Лиз с первого момента встречи узнала опасность для самообладания любой женщины, с легкостью соблазнил ее и заставил забыть первоначальное намерение сопротивляться. Отдаваясь его сокрушительному поцелую, не в состоянии рационально рассуждать, Лиз прильнула к нему. Из ее горла вырвался незнакомый страстный тихий вскрик, и, дрожа от необходимости быть все ближе и ближе к нему, она вся прижалась к его большому, крепкому телу.

Грэй забыл причину своего действия, забыл гнев на нее, испытывая неодолимое желание еще крепче прижать к себе ее нежное тело, пить головокружительный персиковый нектар ее губ. Он целовал ее с неистовством всепоглощающей страсти и увлекал Лиз все глубже в свой огненный вихрь, так что она уже держалась за него чем-то сродни отчаянию, пока…

Для разнообразия непрерывная качка корабля сыграла в пользу Лиз. Однажды бросив ее в объятия Грэя, теперь она искупила свою вину и освободила ее. Только оказавшись на безопасном расстоянии от этого высокомерного мужчины и его коварных уловок, она почувствовала, как ее обожгло, словно кнутом, ощущение предательства самое себя. Лиз смело пустила в ход единственное оружие в своем арсенале, несмотря на его доказанную уязвимость.

– Вы можете иметь деньги моего отца, но будь я проклята, если вы когда – нибудь получите меня!

Чтобы скрыть неудержимое желание бежать из страха перед его неопровержимой способностью обнаружить слабость ее утверждения, Лиз рванулась в свою спальню и захлопнула задвижку, гарантировавшую ее безопасность, по крайней мере сегодня.

Грэй потряс головой, освобождая ее от безрассудного тумана страсти, разочарование усилило вновь разгоревшийся гнев. Он сжал кулаки, борясь с собой, сначала чтобы подавить желание, а затем бешенство, вызванное ее отказом от страсти, которую она, несомненно, разделяла.

Ее новая демонстрация неуправляемого темперамента и выражений, которых никогда не употребила бы ни одна леди, лишь подтверждала правильность ранее признанного факта. Никогда он не осмелится представить Элизабет цивилизованному обществу лондонского сезона или парламентских вечеров. Нет, ей лучше всего оставаться в его загородном поместье, а его сестра Юфимия, уже много лет выступающая в роли его хозяйки, будет продолжать руководить лондонским домом и светским календарем.

Элизабет, конечно, придется в конце концов понять, что законы, управляющие женами в его стране, сильно отличаются от законов ее дикой страны. Грэй остановился у буфета и достал из подставки, прикрепленной к его полированной поверхности, хрустальный графин, наливая себе крепкого виски. Элизабет фактически принадлежала ему душой и телом. Все жены – рабы своих мужей. И она, черт побери, прекрасно выполнит все, что он ни потребует. Он одним глотком опрокинул виски и налил новую порцию, снова принимаясь шагать по комнате.

Он не собирается силой заставлять выполнять обязанности жены. В этом не будет необходимости. Он уже в этом убедился. Но, сердясь на самого себя за потерю самоконтроля несколько минут назад, он поклялся, что никогда не допустит, чтобы ее огненный темперамент прорвал снова стену его знаменитой холодной сдержанности. Вместо этого он употребит свой опыт, чтобы соблазнить свою жену и направить ее огонь в более полезном направлении – к страсти, которая даст ему наследника.

До смерти своего отца он вел безответственную жизнь ничем не занятого аристократа, игнорировал мудрые советы старшего мужчины, сопротивлялся его попыткам умерить его необузданность. Но смерть безжалостно разбила хрустальный замок бесконечных балов и беззаботных удовольствий его юности. Жесткая действительность потребовала взять на свои плечи отрезвляющую ответственность его наследственного положения – от женитьбы до места в палате лордов. Тем не менее он успел приобрести более чем достаточный опыт обращения со слабым полом за годы своей безответственной юности, да и в более осмотрительных связях позже, чтобы быть уверенным в своей способности соблазнить сопротивляющуюся жену.

В раздражении оглядев полуосвещенную комнату, он резко повернулся и вышел из люкса. В курительном салоне он найдет компанию, более отзывчивую к хорошо воспитанному джентльмену.

– Послушай, Эшли, не слишком ли ты налегаешь? – Хейтон сел рядом с Грэем и наклонился, вглядываясь в расфокусированный блестящий светлый взгляд под прядями черных волос, упавшими на лоб. Граф спрятал свое веселье по поводу столь непривычного зрелища. Прежде, даже когда они юными щеголями резвились в университетские годы, не доводилось ему видеть, чтобы Грэй злоупотреблял алкоголем.

– Хейтон, ты поймешь, старина. – Слова Грэя так же расплывались, как и фигура его собеседника у него перед глазами. – Имею опыт. Никогда не принуждал женщину. Никогда не буду.

Хейтон ограничился двумя пинтами пива, глаза его были совершенно ясными, и, прищурившись, он забавлялся редким зрелищем основательно напившегося Эшли, Эшли в роли одинокого новобрачного. Граф почти кудахтал от восторга, что прихотливый случай привел его сюда в такой момент. Может, это судьба?

– Конечно, тебе незачем принуждать женщину. Они спотыкаются друг о друга, стремясь завоевать твое внимание и получить возможность растопить твою знаменитую холодность, предоставляя тебе право выбирать по своему усмотрению и доказывать, как они заблуждаются.

– Не придется принуждать свою собственную жену. Лиз тоже растает. – Грэй запрокинул голову и, не отрываясь, выпил еще одну порцию крепкого напитка.

Утешающе поддакивая и время от времени вставляя словечко, направляющее почти неразборчивую речь, Хейтон извлек из Грэя повесть о неуступчивой новобрачной.

Глава 3

Лиз неподвижно смотрела в окно внушительного герцогского экипажа, не видя проплывавшие мимо мокрые от недавнего дождя живые изгороди. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь облака, покрывали переменчивым узором раскинувшиеся зеленые поля. Ее беспокойно сжимавшиеся тонкие пальцы грозили совсем измять превосходный дорожный костюм. Наряд был серого цвета, но, подобно ее глазам, этот цвет почти светился. Ненасыщенный, но ни в коем случае не тусклый, он служил превосходным фоном для ее уложенных в сложную прическу рыжих волос и блестящего синего взгляда.

Лиз впервые хотелось, чтобы отношения между нею и ее мужем были не настолько натянутыми, чтобы даже незначительный разговор требовал неимоверных усилий. Казалось, ни один из них не желал унизить свою гордость и прервать напряженное молчание. Лиз никогда не была подвержена нервным приступам, распространенным среди «чувствительных» светских женщин, но скорое прибытие в незнакомый дом так выбило ее из колеи, что она была бы рада самому банальному разговору, только бы отвлечься от лишавших ее мужества предчувствий.

Ее приезда ждали чужие незнакомые люди, которые вряд ли будут довольны своей новой герцогиней больше, чем их хозяин, особенно после того, как станут очевидны их натянутые отношения. Лиз нервничала. Она по опыту знала, что любопытные слуги могли почувствовать самые незначительные, самым тщательным образом скрываемые разногласия.

Грэй с недовольством пошевелился на мягком, обтянутом прекрасной красной кожей сиденье, меняя положение длинных ног, стиснутых даже в таком роскошном экипаже, как этот. Он чувствовал растущий страх своей жены. В других обстоятельствах он постарался бы облегчить переживания своей спутницы. Его сочувствие, однако, было сильно уменьшено игрой, которую она повела после их разногласия по поводу того, чего он ожидал от жены, и тем, что она отвергла их единственный поцелуй на корабле. На протяжении оставшегося пути она притворно изображала морскую болезнь и не покидала своей спальни. Это притворство, однако, дало один положительный результат, поскольку послужило препятствием для любых дальнейших заигрываний со стороны Хейтона. Неясное воспоминание о хитром лице Хейтона и адская головная боль на следующее утро – это все, что Грэй помнил о вечере, проведенном в курительном салоне корабля.

Когда они пересели с трансатлантического лайнера на меньшее судно для путешествия в Париж, они безмолвно приняли натянуто-официальные отношения, которые продолжались во всех случаях, когда им приходилось находиться близко друг от друга в течение этого короткого путешествия и пребывания во Франции.

Грэя бесило ее очевидное стремление настоять, чтобы он вел себя подобно раскаявшемуся дураку. Он не сделал ничего, что требовало бы прощения. Она, со своей стороны, доказала, что сама способна прибегнуть к той самой уловке симулирования болезни, которую с презрением осудила в своем отце, когда тот использовал ее, чтобы поженить их. Несмотря на то что она считала иначе, он не заманивал ее в брак обманом. И не было ничего сверхъестественного в том, чтобы ожидать от нее выполнения принятых на себя брачных обязательств.

Более того, он пошел на все, чтобы его жена была одета подобающим образом, хотя сумма, потраченная на ее экстравагантный гардероб Ворта, могла бы с большей пользой быть употреблена на ремонт Эшли Холл. Будучи справедливым человеком, Грэй вынужден был признать, что результат оправдывал чрезмерную стоимость. Парижские туалеты делали его жену неотразимой, подчеркивая ее необычную внешность. Он с самого начала находил ее привлекательной, хотя совершенно неприемлемой в качестве герцогини, а после часов, проведенных в опытных руках знаменитого кутюрье…

Чувствуя взгляд опасных светлых глаз на своих беспокойных пальцах, Лиз внезапно осознала, какой ущерб она причиняет безвинной ткани, слишком красивой, чтобы заслужить такое терзание. Это небрежное отношение к очень дорогому костюму несомненно дало ее мужу повод найти в ней еще один недостаток. Она принялась старательно разглаживать ладонями тяжелый шелк, неосознанно пытаясь отвлечь от себя его опасное внимание.

– Эшли Холл вон там. – Любовь к дому зазвучала в словах Грэя, когда он движением руки придал новое направление вниманию своей нервничающей жены.

Лиз была рада этому отвлечению. Уловив настроение в его голосе, она захотела увидеть, что придало такое тепло обычно холодным интонациям, и наклонилась вперед, чтобы получше рассмотреть дом. До этого они ехали по длинной подъездной дороге, обрамленной величавыми тополями, но сейчас экипаж начинал плавный поворот вокруг огромного фонтана, по обеим сторонам которого раскинулся английский сад, уже полыхавший тюльпанами и ирисами.

Экипаж, замедляя ход, остановился, и ее синие глаза разглядывали внушительное здание. Стены из розового камня тянулись ввысь на несколько этажей и на столь же впечатляющее расстояние по обеим сторонам массивной двойной двери.

– Наши слуги ждут встречи со своей новой хозяйкой. Те, кто трудится вне дома, стоят на кирпичной дорожке от подъездного пути до ступенек, а те, кто служит в доме, стоят на ступеньках в порядке занимаемого положения. – Солнечный свет заиграл на серебряных прядях в темных волосах Грэя, когда он кивнул сначала в сторону неловко толпившихся слуг у края подъездного пути, а затем на группу из тридцати или сорока человек, чинно расположившихся в линию от нижней до верхней ступеньки величественной лестницы.

– В порядке занимаемого положения? – Это была скорее скептическая оценка того, что для Лиз было чуждым понятием. О, она была знакома с теорией классовой иерархии слуг. В школе мисс Браун ее учили правилам управления слугами в крупных поместьях, но практического опыта в этом у нее не было. По их собственному выбору и в нью-йоркском доме ее отца, и на ранчо в Вайоминге было мало слуг, и ко всем относились с равным уважением.

– Да, – бесстрастно повторил Грэй, раздраженный тем, что появилось неожиданное осложнение, и не располагая временем, чтобы обучить ее, как с ним справляться. – В Англии традиция управления слугами существует веками. Те, кто трудится в доме, ценятся выше, чем те, кто работает снаружи. Различие между слугами в передней части дома – дворецким, экономкой, горничными и ливрейными лакеями – и теми, кто обслуживает заднюю часть дома – поваром, чистильщиками обуви и так далее, – четко определено и строго соблюдается, как и четкая граница между хозяином и слугой. – Холодные глаза сурово взглянули на нее, когда Грэй твердо подчеркнул не подлежащий возражению факт. – Им не понравится, если кто-либо будет вмешиваться в их дела. И далее, они легко обижаются из-за любого ущемления их привилегий. Если вам хочется ладить с теми, кто отвечает за ваши удобства, я советую помнить о том, что я сказал, и действовать осмотрительно.

Грэй гадал, сможет ли Элизабет проявить тонкое сочетание деликатности и силы, которые необходимы в этом деле. В силе ее он не мог сколько-нибудь серьезно сомневаться, но есть ли в ней хоть малая толика деликатности?

Лиз кипела гневом. Стена неестественной учтивости, воздвигнутая между ними во время недельного пребывания во Франции, рухнула под этим оскорблением ее воспитанию.

– Я привыкла иметь дело со слугами. – В этих словах прорывалось сдерживаемое возмущение.

– Но боюсь, что иметь дело со слугами в вашей стране и руководить ими в моей – разные вещи.

Лиз не сомневалась, что это так, но ее возмущало скрытое утверждение, что ей не по силам эта задача. Промолчав, она встретила его ледяной взгляд полыхающим огнем своих глаз.

– К дворецкому и моему камердинеру обращаются по фамилии. – Этой информацией Грэй продолжил урок для женщины, мгновенно вскипевшей из-за намека, будто она может не знать этой традиции, общей для обеих стран. У Грэя не было намерения оскорбить ее, просто он советовал, чтобы избавить ее от возможных трудностей в будущем. То, что это вывело ее из себя, только укрепило его решение, принятое раньше: будет просто катастрофой выпустить ее в высшее общество, где колкости были в изобилии, если она так легко обижается.

– К фамилиям поварихи, экономки и камеристки добавляется миссис, независимо от их семейного положения, а более мелких слуг зовут по именам. – Для ее же пользы Грэй сообщил подробности, которые только облегчат ей жизнь. – Употребление неправильной формы обращения будет для них оскорблением и признаком вашего иностранного и – некоторые, несомненно, сочтут – более низкого происхождения.

Экипаж, мягко качнувшись, остановился, и Лиз стремительно подалась вперед, желая быть от него как можно дальше.

– Наконец, – Грэй мягко, но решительно удержал ее за руку, – я не могу не подчеркнуть важность этого: никогда личные проблемы не выясняются в их присутствии.

Лиз узнала в этом еще одно неодобрительное упоминание их горячего спора с отцом сразу после брачной церемонии. Но несомненно, даже эти благовоспитанные британцы нашли бы, что ее реакция тогда была вполне оправданна.

Дверь экипажа открыл ливрейный лакей, и, чтобы уменьшить опасно растущее напряжение, Лиз сосредоточилась на несущественных деталях. Мужчина был красив, хотя совсем не так убийственно, как его герцог. Все лакеи были приятной наружности. Их нанимали за привлекательную внешность, так же как всех горничных нанимали за красоту.

Раздраженный продолжительным разглядыванием лакея женой, Грэй шагнул из экипажа, довольный, что заслонил его. Поворачиваясь и предлагая ей руку, чтобы помочь спуститься, он мрачно гадал, не будет ли в этом еще одной проблемы, с которой ему предстоит столкнуться. Неужели тот факт, что она американка и, по – видимому, считает всех людей равными, означает, что она ничего предосудительного не найдет в связи с этим лакеем? Борясь с внезапным порывом тут же рассчитать слугу и злясь на себя за то, что позволил этой редкой вспышке ревности даже прийти в голову, он придал своему лицу ледяное выражение, но ничего не мог поделать с бурей, бушевавшей в его глазах.

Страхи перед ждущими людьми превратились в ничто, когда Лиз взглянула вверх и встретилась с глазами Грэя. Что она сделала? Что она могла сделать, кроме как принять его протянутую руку? Хоть она и была сильно потрясена, она намеревалась применить метод, подобающий леди, выходящей из экипажа. Однако, когда она взялась за юбку, чтобы грациозно приподнять самый край подола, рука ее так сильно дрожала, что край приподнялся слишком высоко, и мелькнула красивая лодыжка.

Для кого, гадал Грэй, была эта дразнящая демонстрация? Он почти заскрипел зубами, уверенный, что это предназначалось не ему.

Стоя на твердой почве, но чувствуя себя подавленной высоким ростом Грэя, с ужасом ощущая его гнев, она медленно шла рядом с ним вдоль длинного ряда слуг, пока он официально представлял ее каждому. Она была в состоянии изобразить улыбку, но предоставила ему принимать поздравления, сопровождавшие поклон или реверанс.

Было бы невозможно запомнить имя каждого, но Лиз стремилась отогнать гнетущее впечатление от загадочного гнева своего мужа, пытаясь сосредоточиться на именах верхних слуг. Бреммер был дворецкий; миссис Хейнз – экономка; Далей и Эстер – горничные, прислуживающие за столом. Других горничных и лакеев было слишком много, чтобы запомнить так быстро, и никто не станет надеяться, что она запомнит имена помощниц горничных, чистильщиков обуви и множества других, кто работал внизу. Лиз обратила, однако, внимание на миссис Симс, остроносую женщину, представленную камеристкой. Лиз удивилась и… испугалась. Казалось, все уже устроено так, чтобы эта женщина прислуживала ей. Угнетающая перспектива.

Ее муж ни разу не упоминал о существовании семьи. Следовательно, Лиз предположила, у него ее нет. Поэтому ее ждал шок, когда, пройдя через широко распахнутые дворецким двери, они были встречены грозной женщиной, которая была не только окутана с головы до ног высокомерием, но имела решительное сходство с герцогом. Холодными, серыми, как сланец, глазами, она безмолвно разглядывала существо, осмелившееся войти в дом, как будто оно было дворняжкой, нарушающей красоту подстриженных лужаек поместья.

– Сестра, познакомься с моей женой Элизабет. – Грэй сделал жене знак подойти.

Сердце Лиз упало. У нее и так уже было неприятностей хоть отбавляй, и только этой ей и недоставало! Тем не менее она усилием воли отодвинула гнетущее чувство поражения и смело встретила неодобрительный взгляд женщины, ничем не выдав слабеющего присутствия духа.

– Элизабет, познакомься с моей сестрой леди Юфимией. – Несмотря на неостывший гнев, Грэй пожалел молодую жену, получившую такой безрадостный прием, и решил сделать все возможное, чтобы улучшить положение. Он увезет свою сестру как можно быстрее.

– Добро пожаловать в Эшли Холл… герцогиня. – Холодность в приветствии женщины полностью отрицала его содержание. Пауза перед последним словом и язвительный тон не оставляли никакого сомнения, что Лиз была найдена недостойной титула.

– Благодарю вас, – отвечала Лиз ни на йоту теплее.

Очевидно, хотя женщина и ожидала прибытия новой жены, она не готова была к такой внешности, которой недоставало утонченности. И что важнее, не ожидала встретить новобрачную, не желающую смиренно опустить глаза и играть роль униженной самозванки.

Грэй увидел, что назревает буря, и вмешался прежде, чем она могла разразиться.

– Юфимия, нам нужно как можно быстрее отправиться в Сити. Я надеюсь поймать сэра Дэвида сегодня вечером, чтобы обсудить с ним, как с членом парламента от нашего округа, введение одного закона в палату общин.

Перспектива скорого отъезда успешно отвлекла внимание его сестры. Она отрывисто кивнула, и солнечный свет, падавший сквозь высокое окно, одолжил немного блеска тусклым стальным волосам, модно уложенным на макушке надменно наклоненной головы.

– Ты уже почти опоздал, чтобы успеть что-либо сделать. – В словах Юфимии был сдержанный, но безошибочно узнаваемый упрек. – Парламент открывается через два дня, а с ним и сезон.

– Непредвиденные и неизбежные обстоятельства задержали меня. – Грэй не стал утруждать себя попыткой объяснить застрявшие в снегу поезда и почему была необходима кружная дорога через Париж. – Я полагаюсь на твое искусное умение, которое поможет в достижении моей цели… как уже и было неоднократно благодаря твоему мудрому совету и умелым распоряжениям.

Суровое выражение на лице Юфимии растаяло от удовольствия под действием чар, которыми ее брат пользовался без всяких усилий.

Пока брат с сестрой разговаривали, Лиз наблюдала за высокомерной парой, игнорировавшей ее. У нее не было желания быть в центре внимания, но отношение к вновь прибывшей, будто она не существует, было нестерпимо грубым. Британские аристократы, по слухам, были воплощением хороших манер. Ха! Правда, возможно, эти двое просто считали ее недостойной их усилий. Стало совершенно ясно, что для них она представляла не более чем неудобный придаток к необходимому им купеческому богатству. Такое отношение следовало ожидать от сестры. Да и от Грэя тоже. Однако Лиз ранило сознание того, что мужчина, которого она помимо воли находила все более завораживающим, смотрел сквозь нее, как он, несомненно, смотрел сквозь многолюдную толпу, которая, как она читала, переполняла лондонские улицы.

– Бреммер, – леди Юфимия окликнула неясную фигуру, маячившую в отдалении. – Проследите, чтобы лакеи немедленно сняли чемоданы ее светлости, а потом уложили в экипаж те, что стоят в моих комнатах.

Услышав это распоряжение, Лиз внезапно поняла полный смысл разговора кровных родственников. Ее муж собирался отправиться в Лондон со своей сестрой, оставляя ее в Эшли Холл, как какого – нибудь капризного ребенка в детской. Если бы ее желанием поинтересовались хоть с минимальной долей вежливости, она с радостью предпочла бы остаться в деревне. Подобная заносчивая манера задела бунтарскую сторону ее характера. Несмотря на свое отвращение как к причудам светской жизни, так и к бесконечно более серьезным политическим интригам, Лиз решила во что бы то ни стало сорвать его план оставить ее здесь.

Когда внимание герцога обратилось к жене, было слишком поздно, чтобы успокоить Элизабет, даже если бы все еще раздраженный Грэй хотел это сделать. При встрече с ее всегда прямым взглядом это раздражение только усилилось от сознания, что он выглядел бы глупо, карая ее за то, что она просто посмотрела на другого мужчину. Не только выглядел бы, выговаривал себе Грэй, он и был глупцом, позволяя такому пустяку тревожить себя. Такой вывод ничуть не улучшил состояния его духа.

– Элизабет, пожалуйста, пройдите со мной в кабинет. Есть некоторые вопросы, которые надо обсудить до моего отъезда.

Вопросы, которые надо обсудить? Положительно есть! Кипя, Элизабет прошла вслед за необъяснимо сердитым мужем в заполненную книгами комнату, но была слишком расстроена, чтобы заметить, как в ней приятно пахло кожей и старыми книгами. Он устроился за массивным письменным столом, а она опустилась в огромное черное кожаное кресло, на которое он ей указал.

– Как вы слышали, – Грэй укротил свою ярость, держа ее под жестким контролем, и заговорил с умелой очаровательной улыбкой, глубоким голосом, в котором звучали бархатные нотки, которым мало кто из женщин мог сопротивляться, – у меня есть обязанности в Сити, которые требуют моего безотлагательного внимания.

Отдавая себе отчет в своей слабости к этому мужчине, Лиз не доверяла его неотразимой улыбке и нежным словам. Она не забыла, как легко он преодолел ее сопротивление на корабле всего несколькими поцелуями, и намеревалась никогда больше не поддаваться на его хитрости.

– Вместо того чтобы сразу бросать вас в водоворот незнакомых лиц и обычаев, я оставляю вас здесь, в Эшли Холл, в надежде, что это даст вам время освоиться с новыми обязанностями и образом жизни.

Время освоиться? Она могла побиться об заклад, что он имел в виду под этим бесконечность. Ответная улыбка Лиз была мрачной, а синие глаза сверкнули вызовом.

Бунтарский вид Элизабет укрепил уверенность Грэя в своем решении. У нее не было ни светского опыта, ни спокойного такта, необходимых хозяйке политического салона, – черт, глубоко присущих Юфимии.

– Это не значит, что вы будете здесь одна. Моя приемная племянница Друсилла тоже остается здесь.

– Ребенок? – с кислой миной спросила Лиз, недоумевая, уж не предполагается ли это послужить ей утешением, когда это просто подтверждало первоначальное впечатление, что ее ограничивают классной комнатой, как провинившуюся ученицу.

Внутренне проклиная себя за то, что был достаточно глуп, чтобы не предвидеть реакцию этой строптивой женщины, Грэй спокойно опроверг ее подозрение:

– Дру недавно отпраздновала свое восемнадцатилетие.

Густые бронзовые ресницы скрыли синие глаза. Сообщение, что ее предполагаемой товарке восемнадцать, возбудило любопытство Лиз. По обычаю, девушка начинала выезжать в семнадцать. Значит, приемная племянница Грэя, вероятно, была дебютанткой в прошлом году. То, что эта Дру тоже должна была остаться в загородном семейном поместье, когда открывался новый сезон, делало очевидным, что она тоже подвергалась дисциплинарному взысканию за плохое поведение. В первый раз с тех пор, как Лиз ступила на британскую почву, было что-то, чего можно ждать с интересом. Ей не терпелось познакомиться со своей подругой по заключению и возможной соратницей в восстании.

Легкая улыбка и кивок рыжей головки увеличили беспокойство Грэя. Что может натворить эта иностранка в незнакомой стране, что подвергнет опасности его тщательно оберегаемую репутацию и семейное имя? Мысль была неутешительной. Грэй не хотел серьезно рассматривать подобную возможность.

– У вас нет оснований обижаться на такую организацию вашей жизни. – Чтобы отвлечься от своих забот, Грэй быстро продолжал говорить, испытывая при этом легкий укол вины. Он немедленно подавил это неприятное ощущение, совершенно искренне полагая, что, рассмотрев дело спокойно, она будет счастлива остаться в Эшли Холл. В конце концов, спустя минуту после бракосочетания она объявила о своем предпочтении диких краев Вайоминга. Следовательно, наверняка она бы предпочла его загородное поместье городской жизни и обществу нежеланного мужа.

– Правда, я считал, что, если вам предоставить выбор, вы предпочли бы этот дом с его относительной уединенностью напряженному распорядку светских обязанностей Лондона.

Помня о своем решении закрываться несгибаемым щитом от его уловок, Лиз не позволила кажущейся искренности этих слов Грэя пробить брешь в ее молчаливой защите.

– Вы сможете пользоваться моими обширными конюшнями, я уже распорядился, чтобы мой главный конюший предоставлял вам все, что вы попросите. – Грэй почувствовал раздражение, обнаружив, что даже для его собственных ушей эти слова звучали как слабый подкуп.

– Кратчайший путь из дома в конюшню – здесь. – Он кивнул в сторону французских дверей в противоположной стене комнаты, которые она по ошибке приняла за высокие окна.

Элизабет не смягчилась. Лошади для верховой езды ничего не значили, так как, будучи герцогиней, она и так могла ими распоряжаться. Уверенная, что целью всей его речи было одурачить ее, превратив в послушную сельскую жену, она позволила своему бурлящему гневу вылиться в опрометчивые слова:

– По крайней мере вас не будет поблизости, чтобы настаивать на осуществлении того, что вы определили как «неприятную» обязанность получить наследника, которого я вам должна обеспечить. – Лиз встала с деревянным видом, скривив губы преувеличенным отвращением. – Ваше имя соответствует политику, подобному вам, – ни черный, ни белый, ни холодный, ни горячий… просто тепловатый.

– Тепловатый? Разве раньше мы не вели подобного разговора? Хотя в прошлый раз вы утверждали, что я холодный. – Терзаемый одновременно и гневом, и желанием рассмеяться, Грэй улыбнулся – медленной, чувственной, многозначительной улыбкой, от которой у его противницы перехватило дыхание. Он поднялся, обходя вокруг письменного стола с пугающей грацией пантеры. – Неужели вы забыли, как закончился тот вызов?

Грэй живо помнил их физическую дуэль и как она проиграла, сдавая в его руки свое нежное тело, отдав головокружительное персиковое вино своих губ. Но больше всего он помнил жадную страсть в ее легком, пугливом вскрике. Несмотря на неотложную необходимость скорого отъезда, он хотел услышать его снова.

Лиз поняла сделанную ею ошибку, в которой он, очевидно, услышал согласие стать добычей пантеры. Пугающее подозрение, что подсознательно она именно этого и хотела, сковало ее, она не в состоянии была пошевелиться, пока Грэй приближался, обжигая своим взглядом и искушая обещаниями незнакомых восторгов.

– Возможно, вы просто хотели заманить меня в еще одну демонстрацию ошибочности такого суждения? Хмм? – Голос Грэя был подобен низкому мурлыканью. Он остановился вплотную перед замолкшей, вспыхнувшей женщиной. С неожиданной нежностью он, слегка касаясь пальцами, погладил ее щеку и стройную шею.

Испуганное предчувствие и потрясение от открытия своих собственных чувств так обострили чувствительность Лиз, что она вся затрепетала от этого удивительно легкого прикосновения. Стоя совсем близко и не касаясь ее руками, Грэй наклонил голову и мгновенными, дразнящими поцелуями тронул уголки ее рта, его губы едва касались ее щек, глаз и чувствительных впадинок за ушами.

Не обладая опытом Грэя в науке страсти, Лиз чувствовала, что у нее подкашиваются колени, изнемогала от безумных пульсирующих ощущений. Она качнулась в его ждущие руки и, оказавшись в их кольце, почувствовала его сильное, мускулистое тело. Всепоглощающая волна новых опасных ощущений захлестнула ее и вытеснила последние слабые попытки рационально мыслить.

Грэй взял ее рот штурмом, который немедленно раскрыл ее губы, позволив ему исследовать их нежность, а она стремительно тонула в жадном огне, инстинктивно сильнее изгибаясь дугой в его объятиях. Ослепленная искрами жгучего наслаждения, она обвила руками устойчивый центр этого огненного урагана, бессознательно наслаждаясь силой его широких плеч, прежде чем вплести пальцы в прохладные черные пряди.

Одной рукой Грэй приковал ее к своему могучему телу, а другая начала искушающее путешествие от талии вверх по внутренней стороне руки, прижимавшейся к широким плечам, потом вперед и обхватила ладонью соблазнительную тяжесть одной груди. Этот маневр исторг тихий, пьянящий вскрик, и улыбка триумфатора заиграла на его губах, оставлявших растекающийся жаром след вдоль шеи вниз к ямке, строго закрытой воротником. Вдруг его губы устремились вниз и сжали вершину трепещущей в его ладони плоти.

Одновременно с вырвавшимся стоном неудержимый трепет пронизал Лиз до самых глубин. Пальцы ее невольно еще крепче вплелись в черные волосы, она притянула источник незнакомого, но чудесного, обжигающего наслаждения ближе.

Сдерживая невыносимо жгучее желание избавиться от материи, препятствующей интимной ласке, которую наивно требовала его трепещущая жена, Грэй зарылся лицом в ее пышную грудь. Он отчаянно хотел того, чего не мог получить – не здесь и не сейчас. Грэй поднял голову, пытаясь овладеть собой, но неосмотрительно взглянул вниз на влекущее видение огненных волос, обрамлявших тронутое розой страсти лицо, на глаза, потемневшие до синевы, затуманенные неведомыми желаниями, и персиковые губы, влажные и нежно припухшие, стремившиеся к его губам. Это восхитительное зрелище ставило любую надежду на сдержанность в серьезное затруднение.

Он взялся доказать своей жене, как легко он может соблазнить ее на добровольную сдачу. Намерение потерпело крах, так как необученная, безрассудная страсть, с которой она ему ответила, прорвала его искусную выдержку, и он почувствовал непривычную для себя уязвимость. Еще раз эта женщина грозила сломать его тщательно охраняемый эмоциональный барьер, а Грэю это совсем не нравилось!

Резко отстранив Элизабет на длину вытянутой руки, Грэй с сардонической улыбкой, блестя искристыми глазами из-под полуопущенных век, насмешливо прокомментировал ее легкую сдачу:

– Вы подарите мне себя и дадите мне наследника, который мне нужен, без особых усилий с моей стороны… несколько поцелуев, и вы – моя.

Чувствуя, как будто ее облили ушатом холодной воды, Элизабет задохнулась и быстро высвободилась из его рук, охваченная гневом. Она повернулась и вихрем бросилась прочь из кабинета и из дома.

Грэй медленно подошел к двери, которую его страстная жена оставила нараспашку. Циничная улыбка, игравшая на губах, окрасилась презрением к самому себе. Она, конечно, верила, что он выиграл еще один раунд в их битве, но он знал, что это не совсем так. Она потрясла его, как ничто и никто за многие годы.

Он прислонился к дверному косяку и ждал. Ее дорожный костюм был не лучшим нарядом для дневной скачки, но он понимал импульс, двигавший ею. В юности он бесчисленное количество раз прибегал к длинным энергичным прогулкам верхом, чтобы успокоиться после эмоциональной встряски. Он считал, что ее план сделать то же самое был замечательной идеей… пока двери конюшни не распахнулись и из них не вырвался его собственный горячий скакун с огненно-рыжей женщиной, которая скакала не просто без седла, но и по-мужски!

Он непроизвольно выбежал, собираясь погнаться за черным зверем и его в равной степени горячей всадницей. Сделав два шага, он остановился, сдерживая порыв схватить ее и наказать, заставить ее понять, как неподобающе такое поведение для любой женщины и значительно, гораздо хуже – для герцогини. Миднайт был самым резвым скакуном в его конюшне, и, гоняясь за женой, он, вероятнее всего, поставил бы себя в глупое положение. А этого он делать не собирался. Он просто уедет, и воспоминание об этом импульсивном действии послужит еще одним доказательством, каким бедствием она оказалась бы в жестких рамках лондонского общества. В Сити, несмотря на осмотрительные связи и политические бои, клубящиеся над его поверхностью, первым правилом было неукоснительное требование безукоризненных манер и безупречного соблюдения внешних приличий. Безусловно, Элизабет никогда не сможет соответствовать этому образцу.

Глава 4

Могучий конь летел по зеленым просторам с изумительной скоростью, и гнев Лиз сменился радостным возбуждением. Ветер вырвал шпильки из рыжих волос, и они струились ярким флагом, пока вороной не замедлил бег, внося ее в прохладную тень леса.

– Кто вы? – раздался впереди требовательный мужской голос. – И каким образом у вас оказался самый ценный жеребец моего кузена?

Останавливая коня, о котором шла речь, Лиз с любопытством разглядывала молодого человека примерно своего возраста, смело стоявшего на узкой тропе впереди. Солнце высветлило темные пряди волос до рыжеватого оттенка. Он хмурился, но приятные линии его красивого лица говорили, что обычно выражение его было теплым. Лиз удивилась. Ей сказали о приемной племяннице, но о кузенах не упоминалось.

– Я герцогиня Эшли. – Забавляясь его верноподданническим возмущением ее очевидным проступком, Лиз широко улыбнулась и тут же сама спросила: – Кто вы?

Ее заявление, несомненно, поразило его. Неверие в темных глазах, оглядевших это совсем не похожее на леди явление, делало очевидным его скептическое отношение к ее утверждению.

– Нет, Тимоти, вероятно, это правда. – Милое округлое женское лицо в темных локонах застенчиво выглянуло из-за плеча молодого человека. – Моя приемная мама уже много дней ждет возвращения дяди Грэйсона.

Лиз всегда быстро делала выводы – обычно правильные, – и сейчас она была уверена, что эта маленькая девушка, должно быть, ее товарищ по заключению в Эшли Холл.

– Если это правда, почему ты не сказала мне раньше? – Мягкая насмешливость в голосе свидетельствовала, что молодой человек подозревал, что характер робкой девушки способен заставить ее выдумать историю, чтобы сдержать его.

Девушка защищалась с достаточной горячностью, и ей достало смелости выразиться более четко:

– Приемная мама не могла до сегодняшнего утра заставить себя сказать мне, что дядю будет, возможно, сопровождать «полудикая американская жена».

От внезапно дошедшей до сознания непреднамеренной бестактности, только что произнесенной в лицо новоприбывшей, щеки девушки, оттененные колечками волос, выбившихся из очаровательно встрепанной прически, зарделись привлекательным алым цветом.

– Да, – непринужденно рассмеялась Лиз, спрыгивая с коня не с большим усилием, чем если бы это был детский пони. – Я и есть «полудикая американская жена». – Она немного покривилась от сознания того, что в их глазах она, возможно, соответствовала такому описанию.

– Не обращайте внимания на возмутительное высказывание тети Юфимии. – Признав свою ошибку, молодой человек быстро искупил свое первоначальное недоверие и попытался загладить неловкость перед новой родственницей. – Она совершеннейший сноб, предубежденный против любой политики, если таковая не ведется со времен Вильгельма Завоевателя, и против любого, у кого из жил не брызнет такая же голубая кровь, какая, по ее убеждению, брызнет из нее.

– Это несправедливо. – Оковы обычной сдержанности Дру ослабли под влиянием открытого смеха приезжей, и она беззвучно притопнула аккуратной ножкой по земле, покрытой мягким ковром новой травы и прошлогодних листьев. – Приемная мама поддерживает реформы дяди в пользу бедных.

Молодой человек, полуобернувшись, ласково улыбнулся девушке, но это ничуть не уменьшило сарказма в его словах:

– Все, что угодно, пока это отдает традиционной ролью властелина, соизволяющего заботиться о своих подданных.

– Не слушайте этого несчастного. – Девушка игриво хлопнула спутника по руке, выходя из-за его спины и становясь рядом на утоптанной дорожке. – Дядя Грэй искренен в своих попытках улучшить жизнь всех – не только в этом округе, но и в лондонских трущобах тоже.

Мило наказанный молодой человек выглядел раскаявшимся.

– Это правда. Грэй действительно искренен. – Приставив ко рту ладонь, он наклонился вперед и громко прошептал: – То, что я сказал про тетю Юфимию, тоже правда.

Лиз была удивлена этим брошенным по ходу дела замечанием о благородных усилиях Грэя в пользу «многолюдной толпы», к которой, он, по ее недавнему предположению, был слеп.

Демонстративно игнорируя своего спутника, девушка сделала шаг вперед, чтобы должным образом представиться.

– Я Друсилла Элуэй, приемная дочь леди Юфимии и приемная племянница герцога. – Она грациозно приподняла край тонкой батистовой юбки очаровательного розового платья, приседая в глубоком реверансе.

– Я счастлива познакомиться с вами, мисс Элуэй. – Пародируя одну особенно высокомерную хозяйку светского салона, которую она имела неприятность встретить в Нью-Йорке, Лиз едва кивнула головой, поджимая губы и заносчиво задирая подбородок. Это снисходительное выражение, очевидно, пользовалось международной известностью, поскольку ее аудитория прыснула.

– А этот паяц, – чтобы придать представлению нужный тон, Друсилла согнала с лица веселье и бросила на молодого человека взгляд сурового неодобрения, не сумев, однако погасить блеска в небесно-голубых глазах и скрыть нежной гордости в голосе, – Тимоти Брандт, кузен герцога Эшли и секретарь палаты лордов.

Объект этих слов повернулся к Лиз с выражением страстной мольбы:

– Пожалуйста, не называйте меня мистером Брандтом. Члены семьи делают это только тогда, когда недовольны мной.

– Не редкое явление. – Настала очередь Друсиллы комментировать вполголоса.

– Как же мне вас называть? – спросила Лиз, рассеянно трепля шею изумительно терпеливого вороного.

Молодая женщина ответила за своего спутника:

– Конечно Тимоти. А я – просто Дру.

– Или Силли-глупышка. – Тимоти с улыбкой посмотрел на девушку, ответившую ему тающим взглядом. – Так зову ее я… так больше подходит, хотя официально она леди Друсилла.

Поскольку девушка была членом семьи герцога, ее титул не удивил Лиз. К тому же это не помешало ей заметить игриво невинные, но определенно искренние признаки флирта, перерастающего в более глубокие отношения, чем простая родственная привязанность сводных брата и сестры. Когда парочка заметила ее понимающий взгляд, они уличено выпрямились. Она успокоила их, указав на себя и продолжив тему их разговора:

– Я Элизабет Хьюз – или, по крайней мере, была. – Ее рука бессильно упала, она смущенно пожала плечом, не договорив. – Теперь я тоже одна из Брандтов, но я надеюсь, вы будете называть меня Лиз. Или Лиззи, как называют меня ближайшие друзья.

– Лиззи? – Тимоти повторил имя, устремив глаза в сплетавшиеся над головой ветви с видом размышляющего мудреца. – Лиззи, – снова повторил он, как бы пробуя имя на вкус. – Мне нравится.

Забавляясь его скоморошеством, Лиз все-таки сочла себя обязанной признаться:

– Я вас должна честно предупредить, что ваш кузен, мой муж, его решительно не одобряет.

– Ах, ах! – Тимоти был восхищен. – Тогда можете быть уверены, что именно так я и буду вас называть.

– Вы не ладите с герцогом? – Прямолинейная по натуре, Лиз задала вопрос, не пытаясь прибегнуть к более завуалированным методам, чтобы получить ту же самую информацию.

Тимоти был несколько ошеломлен откровенным вопросом.

– Мы вполне ладим. – Он снова поднял глаза к голубым просветам в молодой листве. Протянув руку, он сломал маленькую веточку и пристально разглядывал ее нежную кору, как будто в ней заключалась тайна вселенной.

– Наши отцы были братьями и очень дружили. Вот почему они со своими женами оказались вместе, когда погибли… в катастрофе на яхте десять лет назад. Как глава семьи Брандт, Грэй стал моим опекуном. Я никогда не сомневался, что намерения его чисты. Я просто не всегда соглашаюсь или подчиняюсь тому, что он считает для меня лучшим.

Лиз кивнула, сочувствуя трудному положению Тимоти. Она снова ритмично похлопала по шелковистой шее коня, слегка прищурившись и рассматривая стройного молодого человека, который, несмотря на более светлый цвет волос, отличался фамильным сходством и грацией Брандтов. Несомненно, Грэй определил для младшего брата жизненный путь, так же как и ее отец направил ее будущее совсем не в то русло. И только посмотрите, куда ее это привело.

– Я понимаю это лучше, чем вам может показаться, Тимоти.

Склонив рыжеватую голову набок, Тимоти принял ее заявление с видом сомнения, смешанного с любопытством.

Уверенная, что ей будет хорошо с такими друзьями, как Дру и Тимоти, Лиз решила рассказать им о своей жизни.

– Пойдемте сядем, и я объясню. – Привязывая поводья к дереву, она указала на маленькую полянку, где мягкая трава была омыта утренним дождем и высушена дневным солнцем. Когда трое расселись свободным кружком, причем женские ноги были скромно спрятаны под юбками, а мужские – удобно вытянуты вперед, Лиз начала свою историю:

– Мой овдовевший отец, владелец животноводческого ранчо и железной дороги, – очень богатый человек. – Это сообщение о богатстве, совершенно не произвело впечатления на этих англичан и не вызвало в них того благоговения, которое оно обычно вызывало у среднего американца. Довольная такой реакцией, Лиз почувствовала, что может говорить открыто. – Я всегда считала, что он любит меня. Однако он сделал выбор, считая лучшим для моего будущего то, из-за чего я оказалась здесь… хотя я предпочла бы быть в другом месте.

Лиз видела, что паре, сидящей перед ней, трудно понять, как женщина может предпочесть какое-то другое положение завидному положению жены герцога – молодого и красивого герцога. Упрямо продолжая, она заговорила о ранчо Дабл Эйч и поведала им о постыдной роли, которую ее отец сыграл, обманом заманив ее в брак, после чего последовало немедленное отплытие новобрачных на трансатлантическом лайнере.

– Таким образом, – заключила Лиз, – герцог получил то, что искал в Америке. В его руках богатство моего отца, которым он может распоряжаться по желанию. Но – и это неприятный факт, который, я уверена, он находит неприятным – у него также есть я.

С прирожденной верностью Дру открыла рот, чтобы защищать своего дядю, но мрачно улыбающаяся Лиз подняла руку, останавливая эту попытку.

– Я же в обмен имею страну, полную чужих людей и незнакомых правил, где мой муж приговорил меня к жестоким обычаям и обществу вдали от родных мест.

– Мы же не чужие, – с жизнерадостной улыбкой прервал Тимоти. – Больше нет.

Редко позволяя себе предаваться жалости к себе или мрачным мыслям, Лиз отказалась от несвойственного ей образа и ответила заразительной широкой улыбкой.

– Однако… – неуверенно начала Друсилла.

Лиз немедленно догадалась, что это было осторожное начало предостережения, какого следовало ожидать от девушки, воспитанной в повиновении строгому кодексу правил. Она улыбнулась немного скептически.

– Есть одно ограничение, которое вам, возможно, следует соблюдать. – Дру нервно теребила юбку, как будто это могло ей помочь набраться мужества. – Не ездите верхом по-мужски, иначе вы поистине шокируете округу.

– Я не сделала бы этого никогда, если бы ваш дядя не привел меня в бешенство. – Лиз послала Дру покаянную улыбку и указала на огнистую гриву, распустившуюся во время ее неистовой скачки. – Я родилась с характером, легко вспыхивающим и разгорающимся так же ярко, как мои волосы. Хотя я больше предпочитаю ездить верхом по-мужски и на своем ранчо в Вайоминге держу несколько кожаных юбок с разрезом спереди, что облегчает женщине скачку в этой более удобной позе, – я не стала бы нарушать правила здесь. – Озорная ухмылка вытеснила покаянную улыбку. – По крайней мере не в первый день.

– Мы будем помнить о вашем вспыльчивом характере и попытаемся оставаться в списке ваших друзей. Правда, Силли? – Тимоти подавил свою собственную ухмылку, округляя глаза в притворном страхе. – Кто знает, может, вы такой же хороший стрелок, как и наездница. – Он кивнул в сторону вороного: – Я знаю мало мужчин и ни одной женщины, которая могла бы справиться с Миднайтом, как вы.

– Я хороший стрелок, – подтвердила Лиз, пожимая плечами, чтобы не показаться хвастливо-самоуверенной. – Мне приходится жить на ранчо, где с угонщиками скота и другими негодяями по-другому не справиться.

Это замечание мгновенно вызвало неподдельный интерес. Но не в Тимоти, как могла бы предположить Лиз, а в робкой девушке рядом с ним.

– Вы сражались с угонщиками скота? – спросила Дру с благоговением в голосе.

– Ты опять читаешь эти дешевые комиксы? – строго спросил Тимоти, поджимая губы с притворным отвращением. – Если твоя приемная мамочка найдет их, ты будешь наказана и останешься в Эшли Холл до конца сезона.

Дру коротко сверкнула глазами на прервавшего ее и снова с надеждой повернулась к Лиз.

Понимая, что сама невольно напросилась на это, и не без тайного удовольствия желая удовлетворить любопытство девушки, Лиз начала рассказывать:

– Я лично столкнулась с угонщиками лишь однажды. Обычно ответственность за охрану стад Дабл Эйч лежит на управляющем и объездчиках. Но в тот раз я выехала с ними на южные пастбища проверить…

Ее повествование вскоре захватило слушателей картинами ее любимых широких просторов, где свободно гулявшие стада были соблазном для некоторых нечестных людей. Дру с таким наслаждением слушала волнующий рассказ, что, когда история подошла к концу, была даже слегка разочарована, что негодяев не застрелили на месте, а окружили, пригнали к шерифу и затем судили.

– Так что, вы видите, – заключила Лиз, – что, хотя я посещала школу мисс Браун для юных леди, прилежно занимаясь французским и немецким, изучая, какую посуду использовать для всевозможных официальных приемов и как организовать подобные мероприятия, я предпочла бы оставаться на моем ранчо в Вайоминге. Там выбираю я, когда ехать и ехать ли вообще в город. – Она усмехнулась: – И я скачу в мужском седле, и никто не скажет мне «нельзя». На ранчо Дабл Эйч я свободна, не подчиняюсь ни одному мужчине – будь то объездчик или герцог.

– У вас никогда не было приемной мамы? – Дру с интересом склонила набок голову в темных локонах. Теперь, когда волнующий рассказ закончился, ее куда больше интересовало отсутствие Юфимии, чем философия женской независимости ее новой тетки.

Этот неожиданный вопрос застал Лиз врасплох, оживляя воспоминания об отце, убитом горем, и слишком хорошо помнившихся детской растерянности и глубокого горя. Голос ее дрогнул:

– Мой отец был потрясен смертью моей матери, когда мне едва исполнилось двенадцать. Он и сейчас безутешен, я думаю. – Она пожала плечами, но тень, набежавшая на синие глаза, отрицала кажущуюся небрежность жеста. – Его, конечно, старались женить, как и следовало ожидать, имея в виду и его богатство. Но мой отец избегает общества женщин и по секрету сказал мне, что у него нет желания жениться вновь.

Отгоняя печальные воспоминания о доме, Лиз решительно вернула разговор к прежней теме, к своим собеседникам.

– Хватит обо мне. А что о вас, Дру?

– Я не помню свою маму. – Дру вглядывалась в травинку, которую выдернула. – Она умерла, когда я только начала ходить, и мой отец женился через год на леди Юфимии.

Как будто сознавая, что это бесстрастное утверждение звучало как критика, Дру подняла глаза и прямо посмотрела в еще затуманенные печалью синие глаза:

– Моя история ничего общего не имеет с известными детскими сказками. Ни одна родная мать не могла бы любить меня больше, чем моя приемная мама с самого первого дня. Мои проблемы никак не свидетельствуют о недостатке любви, нет сомнения в том, что она любит меня… возможно, слишком сильно.

Увидев, как Лиз слегка нахмурилась, и тут же поняв, какой интерес, должно быть, возбудило ее странное заявление, Дру пояснила:

– Так же как ваш отец вмешался в ваш выбор, приемная мама пытается заставить меня сделать выбор, по ее убеждению лучший для меня.

Лиз удивилась, но не испытала потрясения. Хотя она поделилась своей историей, думая, что она аналогична борьбе Тимоти за независимость, теперь, кажется, Дру оказалась в подобной ситуации. Почему все родители и опекуны так уверены, что они знают лучше, что нужно молодежи, и имеют право изменять их жизнь по своему желанию?

– Силли не позволено участвовать ни в одном светском мероприятии и даже приезжать в Сити, пока она не искупит раскаянием свой отказ принять предложение стареющего маркиза Поксуэлла в прошлом сезоне. – Тимоти сделал это сообщение с очевидным отвращением.

Дру сразу взяла продолжение рассказа на себя, прежде чем молодой человек выйдет из себя и скажет лишнее.

– Кажется, моя приемная мама – с присущим ей знаменитым тактом и, несомненно, большой долей лести – убедила оскорбленного вельможу отнести мой отказ на счет возраста, поэтому он намекнул на готовность не просто простить меня, но снова ухаживать за мной.

В словах Дру Лиз услышала смирение и одновременно сильную досаду, смягченную только настоящей любовью к виновнице этой затеи.

Эти неутешительные перспективы согнали с открытого лица Тимоти его обычное доброе выражение, и он бесстрастно перечислил ужасные требования, которые надо было выполнить:

– Только после того, как Силли пообещает приветствовать внимание маркиза, сделать вид, что польщена, и принять, если «честь будет оказана», второе предложение о замужестве, ей будут рады в Бранд Хаус на Гросвенор-сквер.

– И если бы приемная мама знала, что Тимоти сейчас здесь, у нее случился бы апоплексический удар. – Дру, казалось, отвлеклась от темы, и когда поняла, насколько разоблачила себя, покраснела и закусила нежную губу.

Хотя Лиз не сомневалась, что отказ от предложения маркиза был основным пунктом разногласий между леди Юфимией и ее приемной дочерью, казалось несомненным, что в последнем заявлении Дру лежал источник более глубокого разлада.

Чтобы проверить эту догадку, Лиз с деланным замешательством задала вопрос:

– Тимоти, будучи тоже Брандтом, разве вы не имеете полного права находиться здесь?

– Имение Эшли принадлежит исключительно носителю титула. После того как Грэй стал моим опекуном, здесь прошло все мое детство и все школьные каникулы я проводил здесь. Мне всегда были рады… До прошлогоднего сезона, когда и дядя и тетя попросили, чтобы я ограничил свои посещения случаями, когда буду официально приглашен.

Рот Тимоти сжался в твердую линию, но при виде огня, зажегшегося в блестящих синих глазах, он сконфуженно улыбнулся:

– Не вините Грэя. Я не виню. Я не виню даже тетю Юфимию. Она очень серьезно относится к своей ответственности за Силли, а Грэй считает своим долгом поддерживать решения сестры. Мои перспективы совсем не те, что она желает для своей приемной дочери. И правда, у меня ничего нет, кроме скромного дохода из моего фамильного содержания и некоторой доли почета благодаря моему неоплачиваемому посту в палате лордов.

– Но у него есть перспективы, – с жаром проговорила Дру, кладя руку на его плечо. – Он собирается выставить свою кандидатуру в члены парламента от нашего местного округа. И он победит, я знаю.

– Еще один неоплачиваемый пост, – вставил Тимоти, но Дру не обратила внимания и продолжала:

– У меня есть средства моего отца, которыми я могу распоряжаться до замужества, и я намереваюсь использовать их на поддержку кампании Тимоти.

– Нет, ты этого не сделаешь! – тихо сказал Тимоти, нежно похлопав Дру по руке. – Даже одно упоминание об этом положит конец нашим надеждам на наше будущее. Кроме того, я этого не допущу. – Он смягчил суровые слова нежной улыбкой. – Ты должна сохранить все, что можешь унаследовать, для наших детей.

Дру сначала готова была спорить, но при упоминании о детях ее мятежный вид сменился очаровательным румянцем и мечтательным взглядом.

После непродолжительного молчания Лиз спросила молодых людей, которые, если их предоставить самим себе, были способны погрузиться в свой собственный маленький мир.

– Вы объяснили, почему вы не должны быть здесь. Но каким образом и почему вы здесь находитесь?

– Так как очередная сессия парламента вот-вот начнется, благодаря моему месту в палате лордов я, по мнению моих дяди и тети, в данное время в Лондоне, что дает нам с Силли возможность видеться, пусть и тайно. Всю эту неделю я живу в «Титлтон Арма» в деревне, и мы встречаемся здесь каждый день. – Его улыбающиеся глаза померкли, и он помрачнел. – Завтра в это время я должен быть на пути в Сити. Это будет канун церемонии открытия парламента королевой и долгожданный вечер первого большого бала нового сезона у лорда и леди Кардингтон.

Лиз приняла информацию относительно бала и открытия парламента к сведению и занялась более важным вопросом:

– Вы изгнаны из фамильного поместья из-за Дру, не так ли?

Это, по существу, не было вопросом, а утверждением. Тимоти поморщился, но тут же кивнул.

– Мы любим друг друга! – горячо вступилась Дру. – И хотя я уверена, что мы смогли бы уговорить дядю Грэя согласиться на наш брак, приемная мама не захочет даже слышать об этом. Она твердо решила, что так как мой отец был маркиз (титул перешел к дальнему родственнику мужского пола), она никогда не позволит мне выйти замуж за кого-либо ниже рангом.

– А я как сын младшего сына не обладаю никаким титулом вообще. – Тимоти удрученно развел руками. – И мало вероятно, что когда-нибудь буду им обладать, несмотря на мою предположительно голубую кровь.

– Если только дядя Грэй не умрет без наследника.

В ужасе от простодушного заключения своей возлюбленной, Тимоти поспешно постарался исправить плохое впечатление, которое могло создаться у новой герцогини.

– Мне не нужен титул такой ценой. – Он бросил на свою возлюбленную осуждающий взгляд. – И я должен сказать, Силли, сейчас чертовски неподходящее время предполагать такую возможность.

Щеки Дру загорелись жарче, чем раньше, но первыми ее словами был выговор Тимоти:

– Твой язык отвратителен, и это одна из причин, почему приемная мама не одобряет тебя.

Хотя в ответ на нахмуренные брови Тимоти с извиняющимся видом улыбнулся, Дру тут же повернулась к недавно обретенной тете с мольбой о понимании:

– Я люблю дядю Грэя. Мы оба любим его.

Лиз решила, что их чувство вины порождено двойной ошибкой: предположением о возможности ранней кончины новобрачного, высказанным его молодой жене, и упоминанием о наследнике, которого она должна родить. Лиз, пожав плечами, почти сразу отвлекла их внимание вопросом о бале, о котором упомянул Тимоти. Вскоре она предложила отчаянно – дерзкий план, который, к ее удивлению, завоевал немедленную и полную поддержку робкой Дру. Тимоти колебался, несомненно взвешивая его возможную опасность для своей карьеры, но скоро он тоже согласился с планом, который разом освободит их, по крайней мере, на одну головокружительно-радостную ночь. Это была свобода, цену за которую Лиз с радостью предложила заплатить сама.

Лиз снова сидела в роскошном герцогском экипаже. Но в этот раз она наслаждалась каждым моментом и каждой деталью от удобства мягких сидений, обитых кожей, и даже сиянием газового света на черной полировке кареты.

Впервые в своей жизни она глубоко ощущала, как хорош наряд на ней, и была уверена в своей внешности. До приезда в Париж интерес ее к моде начался и закончился приветствием женских юбок с разрезом спереди, введенных американским Западом, которые облегчали верховую езду. Но к завершению ее визита на Рю-де-ля – Пэ она исполнилась благоговейного восхищения Шарлем Вортом. Знаменитый кутюрье выполнил просьбу Грэя и уделил ей личное внимание, что, по заверениям многочисленных портных, было исключительной честью. Мсье Ворт взмахнул своей волшебной палочкой, и – разбивая вдребезги все правила, по которым Лиз учили приглушать ее яркие краски – материализовалась поразительная вереница произведений, которые создали волшебный эффект с ее внешностью. В ее новом гардеробе гостили уникальные оттенки от сияющего персикового до переливающихся голубовато-зеленых, и мастер создал наряды для всех мыслимых случаев.

Да, Ворт был поистине волшебником. Нужно быть магом, чтобы превратить пышущую яркими, здоровыми красками девушку из прерий в красавицу, какой она себя чувствовала в этом экстравагантном произведении – черном бальном платье, которое он для нее создал и которое он назвал венцом приданого. При каждом ее шаге блестящая бирюзовая оторочка вспыхивала, подобно молнии в полночном небе. В сочетании с сапфирами Эшли это было бесподобно.

Блуждающие мысли Лиз отмечали сменяющийся характер перестука копыт: сначала по твердой земле, потом по неровным мостовым города и наконец по более гладким плитам площадей, где жили титулованные особы.

– Мы прибыли. – Оживленное сообщение Тимоти не смогло скрыть его беспокойства из-за подвига, который он собирался совершить.

Лиз видела официальное приглашение, которое он получил. Оно было написано замысловатым каллиграфическим почерком на прекрасной бумаге. Проблема была в том, что ни она, ни Дру таких приглашений не получили, однако Лиз убедила Тимоти, что ему простят двух неприглашенных дам, если примут во внимание, кто они. Конечно, его одолевали сомнения по поводу этой выходки, и, к несчастью, они повлияли на ее решительность. Все равно, слишком поздно поворачивать назад. С бьющимся где-то под горлом сердцем и воображаемыми картинами бешенства Грэя, Лиз наклонилась вперед и вгляделась в конечный пункт их путешествия.

Ради вечернего увеселения вместо наружных газовых ламп были зажжены в красивых чугунных подставках факелы, которые разливали вокруг золотистый свет на покрытую красным ковром дорожку и широкую лестницу, поднимавшуюся к раскрытым двойным дверям. Этот помпезный вид еще больше приглушил первоначальный восторг Лиз по поводу задуманного восстания против несправедливого решения.

Она резко отпрянула, когда ливрейный лакей открыл дверцы экипажа.

Тимоти вышел и помог спуститься обеим дамам. С двумя очаровательными женщинами по правую и левую руку от себя и с растущим страхом, он двинулся по обрамленной факелами дорожке и поднялся по ступеням наверх, где встречали прибывавших гостей лорд и леди Кардингтон.

– Леди Кардингтон, – Тимоти сдержал нервную дрожь, грозившую прорваться в его голосе, и с врожденной учтивостью, отполированной годом практики в политической карьере, осуществил необходимое представление, – позвольте мне представить новую герцогиню Эшли, Элизабет Хьюз Брандт.

Маленькая и все еще удивительно стройная, несмотря на свой возраст, леди Кардингтон затаила дыхание, но была достаточно умудрена опытом, чтобы скрыть свое удивление и одним острым взглядом оценить ситуацию. Чтобы решить, как действовать, достаточно было одного короткого взгляда на несравненные сапфиры Эшли.

– Чарльз, нам оказана честь первыми приветствовать новое пополнение нашего маленького круга. – Она гладко завершила представление Лиз своему высокому представительному мужу.

– Очаровательное новое пополнение. – Хозяин любезно принял герцогиню, причем заинтересованный блеск в обычно бесстрастных глазах придал его комплименту искренность, а его жена в это время официально приветствовала кузена и приемную племянницу герцога.

После такого приема все трое двинулись дальше, привлекаемые ярким светом, звуками музыки и тихого смеха. Стоя в дверях бального зала, не замечая приятного оживления, которое их появление вызвало среди гостей, уже наполнивших сверкающий зал, Лиз представляла собой великолепное зрелище. Она слушала звуки скрипок, взглянула наверх, где люстры разбрасывали мерцающие блики по потолку, и вниз – на разнообразие нарядов гостей. Аромат множества цветов разносился по залу, лакеи элегантно двигались сквозь толпу, балансируя бокалами шампанского и фруктового пунша. Лиз с готовностью призналась себе, что никогда прежде не принимала участия в таком блистательном мероприятии.

Глава 5

Последний из прибывших гостей лорда и леди Кардингтон остановился под арочным сводом двери в бальный зал, украшенный гирляндами. Блестящие светлые глаза оглядели мужчин в спокойных черно-белых и дам в экстравагантных многоцветных туалетах, которые выполняли быстро сменяющиеся фигуры любимого принцем танца «триумф». Грэй лично терпеть не мог этого танца, считая его более пригодным для заурядных танцевальных залов, чем для балов знати.

Он стремился найти сэра Дэвида, старого друга семьи, который перед закрытием сокращенной зимней сессии парламента проявил заинтересованность в деле, близком сердцу Грэя. Самые разные странные обстоятельства помешали Грэю поговорить с сэром Дэвидом накануне вечером, но он был уверен, тот будет здесь, что придало достойный смысл обязательному присутствию на этом светском балу.

Как раз когда Грэй решил, что сэр Дэвид, должно быть, либо в комнате для ужина, либо в одной из гостиных на другой стороне коридора, фигуры танца поменялись, и одна пара оказалась впереди. Все мысли о сэре Дэвиде вылетели у Грэя из головы, а светская улыбка сменилась мрачным удивлением.

Явно очарованный принц Алберт Эдвард вел бесподобную красавицу в веселом танце с дальней стороны комнаты прямо к Грэю. Полыхая ярким великолепием в свете сверкающих люстр, рыжие локоны, изысканно уложенные, венчали царственно поднятую голову, на губах играла легкая улыбка. Грэй смотрел, как его жена, в ослепительном произведении Борта, выделывает па танца с принцем Уэльским.

Когда его королевское высочество, которого друзья называли Берти, заметил серьезного мужа этой новой прелестницы, он остановился прямо перед ним. Когда принц остановился, оркестр был вынужден сделать то же самое, и когда затихли последние струнные звуки, в зале воцарилась выжидательная тишина.

Подняв с интересом глаза, чтобы узнать причину этой внезапной остановки, Лиз обнаружила, что является объектом проницательного светлого взгляда. Казалось, ожили ее видения грозной реакции Грэя на ее вызывающее появление. Сердце ее бешено заколотилось, но она не могла честно сказать, был ли это шок от внезапного столкновения или снова вспыхнувшее чувство близости ее неотразимо привлекательного мужа. Однако сейчас это не имело значения, так как ей оставалось молча присутствовать при разыгрывавшейся перед ней сцене.

– Я должен поздравить вас, Эшли. Какой восхитительный приз вы получили в жены. – Аккуратно подстриженная и слегка седеющая бородка придавала некоторую значительность пухлому лицу, правда это вряд ли имело какое-либо значение при положении, которое занимал в жизни говоривший.

– Благодарю вас, ваше высочество. – Грэй ответил с положенным поклоном, зная, что вся зала наблюдает, как всегда готовая ухватиться за любой шанс, чтобы раздуть слухи и сплетни на недели.

Когда принц, повернувшись, дал знак оркестру и танцующим продолжать, Грэй с неудовольствием вынужден был признать, что в результате этого короткого разговора его американская жена мгновенно стала гвоздем сезона. Теперь у него не было никакой возможности снова отправить ее в деревню. После публичного одобрения принца ее, несомненно, будут приглашать на все светские мероприятия. Перспектива была чудовищна, так как, зная Элизабет, он опасался, что непременно на протяжении предстоящих недель она сделает что-нибудь, что может запятнать уважаемое имя. Ему придется пристально следить за ней, сопровождая ее повсюду. Но эта перспектива, с раздражением осознал Грэй, не столь уж и неприятна, как он раньше готов был поклясться. Лиз переполняли смешанные чувства, когда в танце принц галантно подвел ее туда, где дожидался Грэй, словно высеченный из глыбы льда. Она ощутила чувство победы, поскольку – хотя Лиз, может быть, и не совсем соответствовала высшим меркам британской аристократической знати – поняла, что одобрение принца помешает ее мужу высокомерно отослать ее снова в деревню. Так что она выиграла эту битву. Так ли? Чего именно она добилась? Ее честная натура грозила разоблачить пустоту этой победы. Она вверглась со взбешенным мужем в самый центр светского водоворота, глубина коварных вод которого, по ее подозрениям, была такова, что испытанные и презираемые ею нью – йоркские водовороты покажутся не более чем грязными лужицами.

– Теперь, Лиззи, мой общественный долг требует вернуть вас вашему мужу. – Слова принца сопровождала приятная улыбка. – Но я надеюсь видеть вас на будущих приемах. Возможно, на домашнем вечере у леди Делмар в этот уик-энд?

Хмурый оттого, что его жена назвалась принцу именем, которое, как она знала, ему не нравится, и к тому же услышав последнее предложение, Грэй поднял подбородок, будто получил неожиданный удар. Для человека с его знанием света приглашение, осторожно завуалированное другим приглашением, было весьма прозрачно, но он знал, что его наивная американская жена не могла ни видеть, ни понимать его скрытого смысла.

– Простите, ваше высочество. – Грэй легко отвел опасность предложения любезным отказом. – Я сожалею, что моя Лилибет и я не сможем присутствовать. Мне трудно покидать Лондон во время сессии парламента, так как будни заняты в палате, и только уик-энды остаются для переговоров по насущным вопросам и важных запланированных встреч.

Лиз искоса взглянула на своего мужа – намного более красивого, чем все присутствующие мужчины. Лилибет? Она повторила имя про себя, ей нравилось его звучание, особенно когда его произнес его глубокий голос. Это имя и легкая усмешка, пробежавшая холодком по привлекательным чертам, подчеркнуто сообщили ей о его раздражении на нее за то, что принц пользуется сокращенным «Лиззи». Это необоснованное раздражение расшевелило огонь темперамента Лиз, сжигая до пепла зародившиеся было сожаления по поводу ее вызывающего поведения. Граф Хейтон танцевал с ней первый танец, и именно он представил ее принцу. Более того, именно граф, настаивавший, чтобы она называла его Лоренс, сообщил их королевскому собеседнику сокращенный вариант ее имени, используемый друзьями. При таких обстоятельствах даже Грэй не мог бы рассчитывать на ее отказ принцу в разрешении пользоваться этим именем – тем более что сам принц настаивал, чтобы его она называла Берти.

Неважно. Тот факт, что она нарушила решение Грэя оставить ее в Эшли Холл, несомненно, убедил его в способности ее на любые проделки. Ему стоит только вспомнить ее отца, чтобы поверить, что ее непредсказуемые действия – фамильная слабость, и найти еще одно оправдание своему плохому мнению о жене, так отличавшейся от того, что он ожидал. Эта мысль грозила сломить волю Лиз, но она с новой силой раздула в себе огонь сопротивления, отказываясь чувствовать себя виноватой и дурной из-за того, что муж, бросивший ее, теперь несправедливо судил ее за такую маленькую слабость. К сожалению, она обнаружила – эта ее решимость неспособна блокировать боль, вызванную тем, что он приписал ей еще один порок.

– Ну что ж… – Берти ласково улыбнулся герцогу, чуть повышая голос, чтобы его лучше могла расслышать болезненно худая женщина средних лет, крутившаяся поблизости. – По меньшей мере я уверен, что ее светлость будет с радостью встречена на чайном приеме в Холсон Хаус завтра днем.

Прежде чем герцог или его жена успели ответить, женщина, а это была леди Холсон, быстро подошла и, бросая на принца беспокойные взгляды, торопливо произнесла приглашение, пообещав, что рано утром последует официальное, письменное приглашение для ее светлости, а также для леди Юфимии и ее приемной дочери.

Принц сиятельно улыбнулся в знак одобрения и повел леди Холсон на новый танец. Лиз почти в то же самое время получила приглашение от человека в парадном военном мундире, который нашла впечатляющим, но понятия не имела, ни какой полк, ни какой род войск он представлял. Быстро взглянув на мрачного мужа, Лиз кивнула и грациозно приняла предложенную руку в белой перчатке.

В следующие два часа Лиз танцевала с невероятным количеством мужчин всевозможных возрастов. Лица этого постоянно меняющегося потока сливались в ее памяти, и она беспокоилась, что позднее может опозориться, будучи не в состоянии припомнить ни одного имени, кроме Лоренса, который пригласил ее на второй танец, что было уже на грани приличия. Но ни разу за все это время ее хмурый муж не удосужился повести ее в танце. Для Лиз это упущение казалось подчеркнутым, хотя и утонченным неприятием.

Грэй оставался в зале, бдительным оком следя за королевой бала. Вдоль стен стояли стулья для дуэний и вдов, среди которых была и леди Юфимия. К счастью, с его точки зрения, многие мужчины тоже по каким-то причинам не танцевали, но и не удалялись в относительную тишину гостиных, специально отведенных для серьезных дискуссий, в которых большинство из них предпочитало проводить время. Слушая вполуха сетования какого-то давно ушедшего в отставку генерала по поводу проблем с зулусами, Грэй наблюдал любопытную сцену.

Когда оркестр заиграл более спокойную мелодию, низкорослый тучный мужчина преклонного возраста решительно двинулся в сторону Лиз. Одним суровым взглядом черных глаз, утопавших в заплывших щеках, он отогнал молодого человека.

– Я маркиз Поксуэлл, – объявил победитель бессловесного поединка, когда его противник растворился в толпе, все еще плотной, несмотря на поздний час, – я прошу вашу светлость оказать мне честь, отдав мне этот танец.

Забавляясь легкостью, с которой этот пожилой, но, несомненно, влиятельный мужчина обратил в бегство молодого красивого юношу, Лиз согласилась. Он взял ее руку, и Лиз обнаружила, что оказалась перед новой трудной проблемой – вальсировать с партнером, чья совершенно лысая макушка едва достает ей до подбородка. Более того, через два шага он уже запыхался от трудной задачи держать ритм даже такой нежной мелодии.

– В прошлом сезоне… – Он сдался своей физической слабости и замедлил движение на четверть такта. Это позволило ему говорить о своем деле, из-за которого он и пустился в занятие, к коему ничего, кроме отвращения, не испытывал. – Я ухаживал за вашей приемной племянницей, и меня настоятельно поощряют к этому и в этом сезоне. – Откинув голову далеко назад, он смог посмотреть своими черными, напряженными глазами в необыкновенно яркие глаза герцогини. – Это, конечно, мнение ее приемной матери. Я разыскал вас, чтобы узнать ваше.

Лиз чуть не споткнулась. Да, она узнала в нем прежнего поклонника Дру, как только он назвал свое имя, но она не ожидала такой откровенной просьбы от незнакомца.

– Я прибыла в Британию всего несколько дней назад и едва начинаю ориентироваться. – Она сочувственно улыбнулась ему. – Боюсь, у меня было мало возможности составить мнение о семье моего мужа.

– Но, несомненно, вы уже знакомы с девушкой?

– Да, конечно, я знакома с леди Друсиллой… и ее приемной матерью. Но совершенно определенно могу сказать вам только одно, что леди Юфимия поддерживает ваше предложение исключительно своим авторитетом.

Древний пэр закивал головой, приведя в движение многочисленные складки на щеках.

При виде этого зрелища Лиз едва хватило сил удержать правильное выражение лица. Она смотрела на этого человечка – лысого, со складками отвисшей кожи от подбородка до груди, похожими на драпировки, облаченного в роскошно расшитый жилет прошлого века – и видела индюка. Да, индюка, точь-в-точь такого, каких кухарка на ранчо Дабл Эйч держала в загоне за сараем. Она задушила всплеск неудержимого смеха, рвавшийся из горла, но никакими молитвами не сумела погасить озорную улыбку, зажегшую блестящие огоньки в синих глазах.

Поксуэлл не усмотрел ничего неестественного в ее улыбке. Он был удовлетворен ее ответом и испытывал облегчение оттого, что танец закончился. Затем, как положено старомодному благовоспитанному мужчине, он отвел даму к членам ее семьи, точнее, к леди Юфимии. Обнаружив, что надежда увидеть юную девушку, бывшую предметом их разговора, оказалась напрасной, он извинился и медленно отплыл к другой группе.

Проследив, как маркиз удаляется от них, леди Юфимия направила свое внимание на нежданную и нежеланную герцогиню. Сидя в группе матрон, ветеранов бывшей и гораздо более разборчивой эры, она подняла к глазам свой изысканно украшенный лорнет и с плохо скрытым недовольством осмотрела поразительный наряд американки.

Озорная улыбка Лиз стала еще шире, хотя она говорила самым умильным тоном:

– Я вижу, вы согласны, что у вашего брата замечательный вкус. Он и мсье Ворт очень долго обсуждали детали этого туалета.

Удовлетворившись реакцией Юфимии – глаза остановились, а грудь вздымалась в тесных рамках корсета от возмущения, которому не было выхода в силу их пребывания на публике, – Лиз направила невинный взор на танцоров.

Сегодня Лиз открыла удивительный факт. Эта душная светская обстановка могла-таки доставить несколько упоительных мгновений и чувство удовольствия. К сожалению, были также и мгновения ужасной скуки, когда, например, партнер монотонно и продолжительно бубнил о том, как можно было улучшить тактику ведения давно прошедших битв, или расписывал бесконечные лисьи охоты.

– Витаете в облаках, Лиз? – Во вкрадчивом вопросе звучал смех.

Возвращаясь мыслями в настоящее, Лиз несколько растерянно повернулась к графу Хейтону, который стоял до неловкости близко. Нет, не граф Хейтон, – он настаивал, чтобы она называла его Лоренс.

– Извините, я забылась, любуясь танцевальными па. – Это была слабая отговорка, но подходящая к ситуации.

– Идемте, – говорил Хейтон с улыбкой соблазнителя. – Позвольте мне вывести вас в круг танцующих и добавить к ним ваш ослепительный тон.

Пряча чувство беспомощности за вежливой улыбкой, Лиз смотрела на его протянутую руку, как на змею. Приглашая ее в третий раз, он ставил ее в крайне неловкое положение, и он должен знать это. Глаза ее слегка сузились, она чувствовала и злорадное осуждение Юфимии. Лиз понимала, что должна отказаться, но не могла сообразить, как сделать это поделикатнее. Грэй спокойно спас ее от подобной необходимости.

– Боюсь нет, приятель. Последний танец Лилибет принадлежит ее мужу. – Не дожидаясь ответа ни с той, ни с другой стороны, Грэй обнял Лиз и закружил ее под начинающиеся звуки медленного вальса.

Желая поблагодарить его, Лиз взглянула вверх, и ее обдало холодом его обвиняющих глаз. Он, очевидно, полагал, что она думала принять приглашение графа. Лиз напомнила себе, что плохое мнение Грэя о ее светских манерах – не новость, но все-таки она невольно встряхнула головой, чтобы отогнать боль и обиду.

Заметив отчаянное движение головой и поникшие затем плечи Элизабет, Грэй почувствовал себя ответственным за подавленное состояние этой горячей женщины. Ему это не понравилось, совсем не понравилось. Взгляд его смягчился дымкой редкой нежности, и он ласково сжал маленькие пальцы в своей большой ладони, пока она снова не подняла глаза.

Лиз молча ахнула и провалилась в небывалое тепло его взгляда, а вся толпа вокруг растаяла. Подчиняясь Грэю в ритме танца, Лиз чувствовала его тепло через перчатку и ткань его костюма.

Едва касаясь, тела их двигались в унисон. Пьянящая сила его близости окутала ее радостным возбуждением, и осязаемое напряжение все глубже увлекало их в тайное царство и молчаливое общение. Когда музыка закончилась, невыносимо трудно было остановиться и совершенно невозможно отойти от него.

Грэй был так же сильно захвачен волшебством момента, как и красавица в его руках, забыв о большой аудитории, наблюдающей за ними. Он резко высвободился из его тонких сетей. Они закончили танец очень близко от того места, где начали его, в нескольких шагах от его сестры и любопытных глаз ее друзей. Чувствуя себя грубо вырванным из чудесного рая, Грэй решил, что пора бежать от любопытной толпы.

– Нам пора покинуть леди и лорда Кардингтон. – Он посмотрел вниз и увидел, что широко раскрытые синие глаза все еще глядят на него. Уголки его губ насмешливо дрогнули, и он слегка подтолкнул Лиз в направлении входа, где снова стояли хозяева вечера.

Когда Грэй положил ее пальцы на согнутый локоть своей руки, Лиз вспомнила, что оставила несделанным одно дело, и полуобернулась к его сестре:

– Леди Юфимия, я забыла упомянуть, что маркиз Поксуэлл сказал мне, что счастлив найти Друсиллу в городе. Он сказал, как приятно будет чаще видеть «дэвушку»… – Ее отличное копирование интонации маркиза и своеобразного произношения рассмешило маленькую пухленькую даму, стоявшую поблизости спиной к ним, но прекрасно слышавшую. – Особенно он говорил о своем намерении снова ухаживать за ней.

Гадая, возможно ли, что она почувствовала сдерживаемую усмешку рядом с собой, Лиз должным образом игнорировала и смех пухлой дамы, и каменный взгляд Юфимии, устремленный на пухлую спину насмешницы. Лиз солгала, но это была невинная ложь, и ей, вероятнее всего, поверят, поскольку она была сообщена со слегка насмешливым передразниванием, что Юфимия, несомненно, приняла за оскорбление, которого следовало ожидать от «этой американской выскочки». Важно было, что эта маленькая информация могла смягчить недовольство леди по поводу самовольного прибытия приемной дочери в город, может быть, даже убедить ее позволить «дэвушке» остаться.

Грэй испытывал вполне справедливое негодование по поводу точного передразнивания его женой своего знатного соотечественника, в то же время с трудом подавляя свой собственный смех. Она в совершенстве передала покровительственную манеру старика. Плохо только, что ее слушательницей оказалась леди Окслей, самая большая сплетница во всем Лондоне. Единственная надежда уменьшить эффект разговора – поскорее увезти Элизабет с этой слишком публичной для ее проделок сцены. Потом, в уединении библиотеки в Брандт Хаус, он снова попытается внушить своей непокорной жене какое-то чувство уважения, достоинства, к которому ее обязывает положение герцогини Эшли.

Положив свою руку на ту, что лежала на его согнутом локте, Грэй приостановился и обратился к сестре, бесстрастно объявив, как будет организован отъезд.

– Ее светлость и я возьмем экипаж, в котором мы с тобой приехали. Тебе и Дру остается экипаж, только что прибывший из деревни. Вы отвезете Тимоти домой, прежде чем вернуться в Брандт Хаус.

Как кошка, чувствующая опасность, Юфимия вся напряглась, хотя и была частично успокоена новостью о возобновлении брачных намерений лорда Поксуэлла. Она сердито смотрела на Грэя, явно выведенная из себя перспективой соединения Дру и Тимоти в тесном пространстве одного экипажа.

Лиз знала, что Юфимия публично не осмелится оспаривать распоряжение брата. Однако в ее кипящем взгляде Лиз прочла суровое обещание, что, когда они вернутся домой, она найдет что сказать брату.

Поскольку ее рука была крепко прижата к локтю Грэя его большой и сильной ладонью, у Лиз не оставалось выбора, кроме как идти вместе с ним к выходу, даже захоти она остаться, но, по правде, она и не хотела. Лиз призналась себе еще в одном открытии относительно светской жизни: такие мероприятия, как это, так же утомительны, как день работы на Дабл Эйч. Нога у нее болели, плечи ныли, и она была рада уехать.

Пока они молча шли мимо веселившихся гостей, она мельком увидела Дру. Робкая девушка, которую Лиз вовлекла в мятеж, выполняла свою часть работы, чтобы уменьшить гнев своей приемной матери. В течение вечера Лиз видела Дру танцующей с самыми разными партнерами, но сейчас она мудро изменила тактику и танцевала с лордом Поксуэллом последний вальс. Когда маркиз отведет Дру к леди Юфимии, как он, несомненно, поступит в конце танца, это наверняка будет еще одним гигантским шагом к обеспечению согласия Юфимии на то, чтобы Дру продолжала оставаться в Лондоне.

– Грэйсон, дружок. Где ты прячешься весь вечер? – Коренастый мужчина, немного выше Лиз, встал на их пути. Черные брови поднялись с притворным недовольством. Их цвет составлял разительный контраст с густой гривой белых волос.

Грэй удивился. Вот человек, ради которого он явился на этот бал, пока не увидел Лиз. Этот миг совершенно изгнал из его памяти старого друга отца… и, учитывая важность дела, которое он намеревался обсудить, это была еще одна вина, которую он запишет на ее счет.

– Я пытался найти тебя во всех наших обычных убежищах, знаешь ли, – печально констатировал мужчина. – Я обошел все бэки-столы, что за буфетом в комнате для ужина, и гостиные, обычно выбираемые для политических споров, которые ты любишь. Но тебя нигде не было.

– Бэки-столы? – Лиз нахмурилась. Должно быть, этот любезный господин имел в виду баккара, азартную игру, которую, как она узнала, обожали эти аристократы и которая очень отличалась от покера, во что она изредка играла с работниками Дабл Эйч. Возможно, этот человек провел вечер за игорными столами. Несомненно, в бальной комнате среди танцующих этого своеобразного человека не было. Она не заходила в комнату для ужина, ни разу не покидала бального зала – партнеры приносили ей желаемый бокал фруктового пунша.

– Элизабет, позволь представить давнего друга семьи, сэра Дэвида Ренуика. Дэвид, познакомься с моей женой.

Вежливо улыбаясь и протягивая руку, Лиз была уверена, что ни разу за целый вечер не видела этого человека. Его внешность была столь необычна, что он непременно выделялся бы в массе незнакомых людей, которые прозвали этот вечер светским триумфом.

– Женой? – Сэр Дэвид очень церемонно и обстоятельно поцеловал руку Лиз, прежде чем снова повернуться к Грэю. – Я положительно оскорблен. Ты не удосужился даже послать мне приглашение на свадьбу. Что бы сказал твой отец о такой обиде его школьному товарищу?

– Это было очень скромное событие, сэр Дэвид. – Лиз взяла на себя инициативу ответа, понимая, что ее американский акцент сразу прояснит обстоятельства.

– Боюсь, Дэвид, ты был не на той стороне Атлантики. – Грэй насмешливо улыбнулся одним уголком рта, предлагая такое краткое объяснение, решив не вдаваться в подробности в этот час и в этом месте.

Лиз собралась выдержать прищуренный взгляд, ожидать которого научил ее этот вечер и много раз повторенная процедура представления. Через секунду оценивающим взглядом ее осмотрят с ног до головы, определяя ее денежную стоимость. Этого не случилось. Напротив, она получила широкую, довольную улыбку и сердечные поздравления им обоим.

Приняв добрые слова своего друга, Грэй поспешил заговорить о деле, которое было первоначальной целью, подвигнувшей его прийти на этот бал.

– Нам необходимо поговорить о предложенном законодательстве, Дэвид.

– Именно поэтому я и искал тебя. – Сэр Дэвид кивнул так энергично, что его густые белые волосы упали на лоб, касаясь черных бровей, которые придавали его лицу такое своеобразие. – Что ты скажешь, если нам встретиться завтра утром? Даже до петухов?

– Ох, – смеясь, Грэй поморщился. – Не так рано, или нам придется начать переговоры прямо сейчас.

– Да, ты прав. – Сэр Дэвид взглянул в сторону высоких окон в дальнем конце и, казалось, удивился, обнаружив, что ночные тени уже начинают рассеиваться. – Хорошо. Дадим себе четыре часа сна и встретимся в клубе.

Договорившись, Грэй и Дэвид, вместе с Лиз, направились к хозяевам, которые принимали прощальные приветствия и поздравления с чрезвычайно удачным балом.

Пока мужчины обсуждали, где и когда встретиться, Лиз подсмотрела, как леди Юфимия выводила Дру и Тимоти из зала. Они, маркиз Поксуэлл и большинство гостей уехали. Заря была уже близка, когда Грэй помог своей герцогине подняться в элегантный экипаж, украшенную гербом дверцу которого придерживал лакей в черно-алой ливрее герцогов Эшли.

Запертая в шикарном экипаже, наедине и прямо напротив своего слишком обаятельного супруга, Лиз поняла, как легко во время танца он растопил ее здравый смысл и силу воли своими хитростями. Она совершенно серьезно намеревалась не допустить дальнейшего проявления слабости по отношению к нему и усиленно искала способ, как поставить преграду сильному чувственному напряжению, которое он неизменно в ней вызывал. Рассеянно стягивая длинную лайковую перчатку с руки, она опять стала жертвой своей несчастной привычки говорить первое, что придет в голову.

– Я никогда не слышала имя Лилибет, пока вы не назвали и меня так.

Грэй, в такой же степени ощущавший присутствие своей спутницы и осознававший опасность своих эмоций, пожал небрежно плечом и неподвижным взглядом уставился в темноту, где слабый предутренний свет уже начал очерчивать силуэты.

– Это обыкновенное уменьшительное для Элизабет.

Обыкновенное? Лиз одеревенела. Это, по ее ощущению, должно сказать ей, насколько она ему безразлична. Слепо глядя в окно, противоположное тому, куда смотрел он, Лиз решила подтвердить его мнение о ее обыкновенности, сделав признание.

– Да? Мне оно понравилось. – После короткой паузы она добавила: – Благодарю вас. – Вот, это должно показать ему, снобу эдакому, а также доказать, каким тактом обладает эта обыкновенная женщина.

Удивленный, Грэй повернулся, чтобы рассмотреть эту совершенно уникальную женщину, чьи яркие краски не могла приглушить даже мгла тающей ночи.

– Так я называл свою бабушку по матери… до ее смерти.

Нежность в его голосе привлекла внимание Лиз, и она повернулась и поймала еще один неосторожный взгляд, снова затянувшийся нежной дымкой. Никогда у нее с ним не получается, как она предполагает. Ее охватило чувство вины за то, что она неправильно истолковала его слова. Она открыла рот, чтобы извиниться.

Но тут карета резко накренилась. Ее уши заполнил резкий скрежещущий звук, и ее бросило через пространство между ней и Грэем. Она с силой ударилась о его мощную грудь. Сильные руки Грэя удержали Лиз в безопасности, но его голова с размаху стукнулась о твердую раму дверцы.

Глава 6

– Эй, Эшли, с вами все в порядке?

Лиз слышала слова, но, казалось, они доносились издалека. Оцепенев, она уставилась на что-то темное и теплое, расплывавшееся пятном по руке и капавшее на перчатку на коленях. Подняв голову с широкого плеча, служившего ей надежной опорой, она непонимающе разглядывала темную жидкость, струившуюся по худощавой щеке.

Кровь! Кровь Грэйсона!

Лиз тряхнула головой, стараясь освободиться от ненужной слабости. Странный наклон кареты затруднял задачу. Они лежали вместе, в одном углу, как игрушки в коробке, поставленной на попа. Изогнувшись, она оглянулась назад и увидела в окне, которое сейчас находилось почти над головой, смутно знакомое лицо. Она высвободилась из пугающе слабых рук и попыталась дотянуться и открыть заклинившуюся задвижку дверцы.

Ей казалось, на возню с дверцей ушла целая вечность, так ей необходима была помощь для неподвижного Грэя. На самом деле слуги Эшли взломали дверь через несколько минут под совершенно ненужным руководством лорда Окслея.

– Мы поворачивали, когда увидели вашу карету впереди. – Пухлые щеки леди Окслей еще дрожали от усилий, с которыми она оттолкнула мужа, чтобы, поднявшись на цыпочки, заглянуть в карету на попавшую в ловушку пару. – Мы видели, как отвалилось колесо. Отскочило, как будто его ничто не держало.

– Тогда понятно… – Лиз осеклась и невесело усмехнулась. Уверенная, что Грэй не поблагодарит ее за подливание масла в огонь живого воображения леди, она подавила свои собственные соображения и закончила: —… откуда эта неприятность.

Тревожась за герцога, лежавшего без сознания в нижнем углу кареты, приняли быстрое решение, что кто-нибудь сбегает в ближайшую конюшню или на постоялый двор и прикатит крепкую бочку. Затем слуги обоих вельмож поднимут конец оси, лишенной колеса, и положат его на бочку, придав карете таким образом по возможности нормальное положение.

– Сначала, ваша светлость, – галантно предложил кучер Эшли, – если вы можете встать и дотянуться до окошка, мы осторожно поднимем вас из кареты.

– Нет! – мгновенно отказалась Лиз. – Пока экипаж поднимают, я поддержу герцога, чтобы не осложнять положение.

Горящего взгляда ее ярких глаз было достаточно, чтобы прекратить дискуссию… и достаточно, чтобы никто не заметил серебристой щелочки между густыми черными ресницами.

Для безопасности сорванную дверь аккуратно приложили на место. И когда остальные занялись приготовлениями к поднятию экипажа, Лиз осторожно уселась рядом с герцогом. Она сняла галстук Грэя и, сделав из шелковой ткани тампон, приложила его к ране, в то же время стараясь найти устойчивую позу, чтобы в случае необходимости удержать его значительно больший вес.

Целиком сосредоточившись на своей цели, Лиз не заметила едва сдерживаемую улыбку на губах мужа.

– Хорошо, ребята, при счете «три». – Услышав голос кучера, Лиз напряглась. – Раз… два… три – взяли!

Карета поднялась так высоко, что на короткое время Лиз и ее подопечный отклонились в противоположный угол. Грэйсон бессильно навалился на Лиз, и одна его рука упала на сиденье далеко позади Лиз. Незаметно для нее его открытая ладонь благополучно поддержала их, пока экипаж со стуком не опустился на уровень чуть ниже обычного.

Сердце Лиз помчалось вскачь, когда лицо Грэя зарылось ей в шею, открытую в высокой прическе и перевитую нитками сапфиров, что Ворт сделал модным. Конечно, это была естественная реакция на предвиденную, но все равно трудную проблему удержать Грэя в вертикальном положении. Это ложь, молча призналась она в приступе честности. Она отказывалась от дальнейших поисков причин «сердечных трепыханий», подобных тем, о которых взахлеб разглагольствовали глупые девчонки в школе мисс Браун при виде каждого красивого мужчины.

– Ваша светлость, с вашего позволения мы перенесем герцога в карету лорда Окслея. – Кучер Эшли с серьезным лицом открыл дверцу экипажа. Несмотря на отсутствующий цилиндр, порванный рукав и запачканные белые перчатки, он был воплощением спокойствия и самообладания. – Его милость предложили отвезти вас в Брандт Хаус, а Стеббинз наймет экипаж, чтобы привезти домашнего врача. Я останусь здесь сторожить карету и договорюсь о ремонте.

– Мы в Америке слышим много хвалебных отзывов о невозмутимых английских дворецких и их способности справиться с любой трудностью. – Обнимая полуупавшего мужа и сознавая неловкость своего положения, Лиз тепло улыбнулась слуге, который руководил их спасением. – Сегодня вы доказали, что это в равной степени относится ко всем английским слугам. Я сердечно вам благодарна.

Кучер скромно поклонился, но не смог сдержать довольной улыбки и гордо объяснил:

– Должен сознаться, что я и есть дворецкий в Брандт Хаус. Кучер сегодня днем заболел, а его помощник получил отпуск на неделю к семье в поместье Эшли, поэтому было решено, что я возьмусь за вожжи в сегодняшний вечер, так как много лет назад обучался на кучера.

– Я никому не желаю болеть… – Лиз на секунду прикусила нижнюю губу, но потом широкая улыбка, сияющая даже ярче, чем ее волосы, победила мимолетную грусть. – Все же я могу считать обстоятельства, из-за которых вы оказались здесь, не чем иным, как благословением.

Лиз не видела лорда и леди Окслей, но, услышав недовольное ворчание, вспомнила о нетерпеливо дожидающейся паре. Она тут же вернулась к задаче доставить Грэя домой и предоставить заботе доктора.

– Еще раз благодарю вас за превосходную работу, – сказала Лиз кучеру – дворецкому. – А сейчас я прошу вас помочь перенести герцога в карету Окслеев.

– Хотя я уже знаю о ваших отличных талантах, Эллисон, я тоже благодарю вас.

Лиз ахнула, когда ее ноша внезапно выпрямилась с насмешливой улыбкой.

– Я благодарен за предложенную помощь, но это излишне, так как я вполне в состоянии перейти из этого экипажа в карету его милости. Во враче я также не нуждаюсь. Пригоршни холодной воды и нескольких часов отдыха будет достаточно, чтобы я пришел в себя.

– Вам необходимо обратиться к врачу, – возразила Лиз.

– Зачем беспокоить человека из-за простой шишки на голове? – Увидя изящный палец, указывающий на темные пятна на рубашке, и открытые персиковые губы, чтобы оспаривать его слова, он продолжил, не дав ей заговорить: – Порезы на голове обильно кровоточат даже при самых незначительных ранениях.

– Но вы некоторое время были без сознания. – Лиз не так-то легко было заставить замолчать, когда она серьезно верила в важность отстаиваемого.

– Разве? – Темные брови изогнулись дугой. – Или я просто наслаждался вашим безраздельным вниманием? – Грэй ждал, пока эта намеренная полуправда высечет искру из ее вспыльчивости. От удара виском о дверцу он действительно потерял сознание и, придя в себя, еще некоторое время был в оцепенении, но предпочитал, чтобы Элизабет думала иначе. Он надеялся, что это отвлечет ее и она не успеет испугаться.

Лиз возмущенно задохнулась и крепко сжала губы. Мысль о том, что он воспользовался ситуацией, чтобы так интимно обнять ее, заставила ее кипеть на медленном огне. Эта выходка исподтишка укрепила ее убеждение, которое начало было колебаться, что он так же виноват в заманивании ее в ловушку этого брака, как и ее отец.

– Что вы тянете? – раздался ворчливый голос из темноты, из-за плеча Эллисона.

– Прошу простить нашу медлительность, Окслей. Я задержался, чтобы убедить мою любящую жену, что не нуждаюсь в помощи врача.

– Эшли? Ты в норме? – Стареющий лорд подвинулся вперед и с сомнением заглянул в сумрак кареты.

Грэй вышел из кареты, заставив лорда Окслея быстро отступить назад и потеснить собравшуюся толпу. Лиз недовольно приняла протянутую ей руку, но не смогла помешать мужу прижать ее пальцы локтем, когда он повел ее к экипажу.

Когда обе титулованные пары устроились внутри и карета тронулась, Лиз испытала ужасное ощущение от пристальных взглядов лорда и леди Окслей.

– Вы должны сурово отчитать своего кучера и работников конюшни. – Взяв на себя роль мудрого наставника молодого человека, лорд Окслей разразился важными, с его точки зрения, советами и мягким выговором: – Колесо кареты, за которой должным образом смотрят, никогда не разболталось бы и тем более не отвалилось. Должно быть, они небрежно смотрят за каретой, раз тщательно не проверили каждый болт.

– Поразительно, как вы вообще благополучно добрались до бала, принимая во внимание тот факт, как быстро оно отскочило, когда вы отъехали. – Леди Окслей посмотрела, какой эффект на них произвело ее предположение, что если в начале вечера все было в хорошем состоянии, значит, кто-то испортил карету перед их отъездом.

– Действительно, – Грэй достаточно дружелюбно кивнул, но сталь в его глазах угрожающе говорила, что он готов отмести любое подозрение относительно плохой работы своих людей или возможного заговора. – Я, конечно, разберусь с этим. Но я достаточно уверен в своих работниках и не упускаю из виду простой факт, что деталь оборудования часто не выдает внешних признаков износа, когда на самом деле, после определенного периода безукоризненной работы, она изнашивается и выходит из строя внезапно. – Он пожал плечами. – Я убежден, что не найду ничего более серьезного в случившемся.

Лиз думала иначе. Тем не менее она проявила редкостную выдержку и придержала язык. Остаток пути до Брандт Хаус, к счастью очень непродолжительный, был отмечен мрачными улыбками и молчанием. Грэй помог Лиз выйти, когда они остановились. Она была настолько потрясена сдержанной элегантностью здания, что почти не слышала, что говорил ее муж, прощаясь с любезными хозяевами.

– Ваша светлость! – Дверь открыл молодой слуга, испугавшийся вида крови на одежде герцога. – Где Эллисон? Я… Простите. Я думал, он с вами. – От волнения он забыл о всяких приличиях и вглядывался во тьму, чтобы рассмотреть незнакомый экипаж, удалявшийся от дома. – Где карета? – Он шагнул назад и бесцеремонно захлопнул дверь плечом, пораженный странным зрелищем раненого хозяина и незнакомой рыжеволосой женщины. – Что случилось, сэр?

– Со мной все в порядке, Гаррис, но карета потеряла колесо. Эллисон и Стеббинз остались проследить за ее ремонтом и доставкой. – В этих необычных обстоятельствах Грэй не стал выговаривать молодому, недавно назначенному лакею за его нескладное поведение, несоответствующее, но понятное в человеке неопытном в этих обязанностях, и просто слегка улыбнулся успокаивающей улыбкой. – Разбудите миссис Эллисон, чтобы она проследила за приготовлением голубой анфилады для моей жены, а в мою принесите ванну.

Гаррис громко глотнул и, кивнув несколько раз, поспешил выполнять распоряжение.

Грэй перенес свое внимание на жену, стоявшую рядом.

– Перед тем как отправиться на отдых, и так сокращенный из-за обещания встретиться с Дэвидом всего через несколько часов, я должен просить вас присоединиться ко мне в библиотеке. – Поскольку рука Лиз все еще была прижата его согнутым локтем, Грэй привел распоряжение в действие, просто потянув ее за собой к указанной комнате.

Лиз вряд ли могла отказаться, не устроив сцены, и даже она предпочитала не оказываться предметом сплетен слуг, чем уже наверняка была благодаря своему внезапному появлению. Тем не менее воспоминание о том, что случилось в два предыдущих раза, когда он настаивал на разговоре наедине, включило ее систему защиты.

Библиотека оказалась элегантной комнатой, две противоположные стены которой были заняты полками с книгами. В третьей стене были большие, от пола до потолка, окна с портьерами из бархата глубокого зеленого цвета. На четвертой стене был огромный мраморный камин, по бокам которого стояли два комода, инкрустированные редкими породами дерева. Массивный письменный стол из дуба и зеленой кожи стоял перед окнами, а около него несколько больших кожаных кресел. Грэй предложил ей сесть в одно из них, а сам сел за внушительный письменный стол. Хотя эта элегантная комната совсем не напоминала суровый кабинет мисс Браун, у Лиз было неприятное ощущение, что ее перенесли назад во времени. Она снова почувствовала себя простой школьницей перед судом верховной власти своего маленького мирка. Чтобы подавить этот образ и чувство, что предназначена на роль раболепной жены, прежде чем Грэй смог заговорить, Лиз возобновила тему, которую, как она знала, он хотел забыть.

– Вам действительно следовало показаться врачу. Утонченные леди из ваших знакомых могли, без сомнения, принять ваше отношение к ране в области головы, но из опыта жизни на Дабл Эйч у меня слишком много личных воспоминаний, чтобы меня можно было так легко обмануть. – Лиз про себя возликовала над нахмуренными бровями в ответ на свои слова. Ну и что, если ее заявление было чуть преувеличено. По сути это была правда. Она видела, как работника ранчо сбросила буйная лошадь, и он умер от раны, полученной ударом копыта по голове. Сдерживая дрожь, вызванную этим воспоминанием, она продолжила попытку сорвать лекцию герцога:

– Кроме того, вы не можете думать, будто я поверю, что изношенный болт был причиной того, что колесо отскочило от кареты, которую содержат в таком превосходном состоянии, как ваша.

Когда его лицо приняло каменное выражение, а глаза заледенели, Лиз поняла, что попала в слабое место. Казалось, в этой истории крылось нечто большее, чем она подозревала.

– Ни одно из ваших утверждений не является причиной, по которой я привел вас сюда. И поскольку нам обоим нужен отдых, я не могу вам позволить тратить мое время на пустячные дела.

Лиз замерла и почувствовала, как съеживается, чего он, несомненно, добивался.

– Я неоднократно пытался внушить вам – кажется, безуспешно – важность достойного поведения, соответствующего имени нашей семьи… и вашему титулу.

Позвоночник Лиз распрямился, подбородок поднялся, а глаза вспыхнули синим огнем.

– Разве я чем-нибудь обесславила то или другое на сегодняшнем балу?

Грэй сделал глубокий вдох, сдерживая растущее раздражение. Нет, ни то ни другое, но она, очевидно, представления не имела, насколько близко подошла к черте. Пока он мысленно спорил о целесообразности предупреждения об опасностях, кроющихся в кружке Мальборо и их домашних вечеринках, она снова заговорила:

– Даже вам придется признать, что я доказала свою способность держаться в вашей светской обстановке. Что скажет ваш принц, если вы снова сошлете меня в деревню? – Грэй еще больше помрачнел, но Лиз продолжала: – В самом деле, как же быть с любопытными матронами, которые преобладают, как я обнаружила, в лондонском обществе так же, как и в нью – йоркском?

– Это не моя светская обстановка. – Только Элизабет могла так легко взорвать его внешнее спокойствие. – Я терпеть не могу эти бессмысленные расходы и бессонные ночи. Я принимаю в этом участие только ради своих интересов в парламенте и из-за обязательств своего положения.

Лиз была удивлена искренностью отвращения, звучавшего в заявлении. Она помнила разговор Дру и Тимоти о преданности дяди определенным идеалам, но подозревала, что это только ради общественного облика, а не из настоящего интереса.

– Одно верно – теперь вам придется оставаться в городе, раз вы сумели за один вечер стать любимицей сезона. Вы, конечно, не поверите, но я искренне считал, что, оставляя вас в деревне, я предоставляю вам самый предпочтительный для вас образ жизни. – Это он мог сказать честно, хотя он также стремился, чтобы она не запятнала свою репутацию и его имя. – Теперь выбора нет. С сегодняшнего вечера до первого августа вы останетесь здесь.

Это была пугающая мысль, которая начала тревожить Лиз на балу, но которую она не рассмотрела должным образом перед тем, как выехать из Эшли Холл. Она покусывала нижнюю губу, раздраженная своей собственной промашкой. Картина предстоящих недель, месяцев была устрашающей.

– Так как вы в Лондоне надолго, совершенно необходимо, чтобы вы поняли важность для нас поддерживать здесь, в Брандт Хаус, и в городе в целом ожидаемое впечатление счастливой, только что поженившейся пары. – Грэй знал, что это был единственный путь как воспрепятствовать сплетням по поводу их внезапной женитьбы, так и, что было еще важнее, оградить от ухаживаний их осмотрительного, но чрезмерно любвеобильного принца.

– Что? – Это прозвучало больше как взрыв смеха, чем как вопрос. – Невозможно, чтобы вы рассчитывали, что я буду делать вид обожаемой жены. Мне никогда не удавалось представиться тем, чем я не являюсь, и сомневаюсь, что я могла бы начать с роли, так далекой от действительности.

Глядя на Элизабет прищуренным взглядом, Грэй молча признал истину ее утверждения. Если что и можно было сказать о ней безоговорочно, так это именно то, что она была прямая и абсолютно честная. Он медленно поднялся, и удовольствие, обнаруженное в решении проблемы, вызвало сардоническую улыбку. Ему нужно только позаботиться, чтобы она стала именно тем, чем он просил ее казаться: опьяненной любовью женщиной. Элизабет была не похожа ни на одну женщину, каких он знал, и поэтому являла собой вызов – изумительно соблазнительный. Он уже дважды преодолел ее сопротивление, и повторение не будет трудной задачей. Соблазнив достаточное количество женщин, он был уверен в себе.

Вмешалось маленькое досадное беспокойство. Он раздраженно отбросил неудобное подозрение, что одного только физического обладания может оказаться недостаточно для утоления глубины его голода. Глаза Грэя под густыми черными ресницами превратились в ад. Он уже перенес эти страдания раньше. Это кончилось болью, перед которой, он поклялся, никогда больше не окажется незащищенным. Нет, он, конечно, соблазнит ее, но ей не удастся ослабить его защиту против ненадежных эмоций.

Глаза Лиз раскрывались все шире по мере приближения Грэя. Она не могла нормально дышать, и сердце начало безумно колотиться. Снова этот глупый трепет, который она когда-то презирала в женщинах, менее здравомыслящих, чем сама. Когда он, опасно возвышаясь над ее креслом, протянул руку, чтобы заставить ее встать, она задохнулась. Лиз в смятении осознала, что эта реакция была не столько результатом тревоги или гнева, сколько предвкушения.

Грэй видел ее замешательство и, наклоняя голову, напомнил себе о предосторожности и необходимости действовать нежно, чтобы не торопить и не вспугнуть норовистую женщину. Когда он прикоснулся к сладким, как персик, губам, густые бронзовые ресницы Лиз опустились на щеки. От прикосновения к его большому крепкому телу Лиз снова почувствовала противную слабость, а Грэй опять доказал, какую коварную опасность он представляет. Он притянул ее к себе, и она беспомощно таяла, пока его губы целовали ее рот, шею, опускаясь все ниже.

– Грэй! Ты здесь, Грэй?

Скрипучий голос леди Юфимии пронзил мягкий туман, отгородивший Лиз от реальности. Дверь резко распахнулась от толчка, которым леди совсем не изысканно пнула ее.

– Я хотела обсудить твое неудачное решение поместить Дру и Тимоти в один экипаж, но Гаррис говорит, что от твоей кареты отскочило колесо. – Не обращая внимания на женщину в объятиях брата, Юфимия вошла с решительным блеском в глазах. – Все-таки, Грэй, мы должны поговорить о вероятной причастности Тимоти к еще одному несчастному случаю!

– Не сегодня, сестра. – Грэй выпустил Лиз из объятий, но продолжал держать за руку. – У меня ранняя встреча с сэром Дэвидом по поводу очень важного дела, поэтому мне нужен сон. Так что мы желаем тебе доброй ночи.

– Ну, знаешь… – Юфимия надулась, пораженная этим ответом, так не похожим на Грэя. Это, должно быть, дурное влияние этой ужасной американской женщины. Может, она и герцогиня, но Юфимия никогда не назвала бы ее леди!

Ни на кого не глядя, Грэй повел несопротивляющуюся Элизабет по лестнице в их личные комнаты на втором этаже. Однако, помня о своем плане добиться своей жены, у двери в ее комнаты он галантно взял ее руку в свои ладони и, наклонившись, коснулся удивленно раскрытых губ поцелуем, исполненным останавливающей сердце нежности.

Лиз в оцепенении смотрела на опасно завораживающую улыбку, несколько долгих мгновений игравшую на губах герцога, прежде чем он повернулся, чтобы уйти, а она продолжала смотреть ему вслед, как лунатик.

Тряся головой, чтобы освободиться от гипнотической пелены, она, спотыкаясь, вошла в отведенную ей комнату, чувствуя, что все ее усилия рассеять туман обречены. Все события этого долгого дня, начиная с бала, потом дорожного происшествия и кончая страстным объятием, привели ее чувства в полное смятение. Нежный поцелуй совсем спутал ее мысли. Держа в одной руке длинные перчатки, она вплыла в свое новое жилище, едва замечая его роскошную обстановку и молодую женщину, скромно дожидающуюся, чтобы помочь расстегнуть многочисленные скрытые застежки экстравагантного бального платья и расшнуровать тугой корсет.

Когда наконец Лиз упала на большую кровать с сияющим парчовым пологом, она погрузилась в теплые, туманные сны и кружилась в бесконечном танце в объятиях мужчины, который был противником в одном туре и возлюбленным в следующем. А потом опять… и опять… и опять.

Глава 7

Рот леди Юфимии скривился, как будто она попробовала что-то кислое, выражение нисколько не способствовало улучшению атмосферы, царившей за утренним столом. Правда, даже веселый солнечный свет, лившийся сквозь высокие окна с легкими тонкими белыми занавесями и сверкавший на серебре и хрустале полированного буфета, не мог оживить настроение завтракающих. Три дамы сидели в натянутом молчании вокруг стола красного дерева, сервированного фарфором с нежным цветочным орнаментом и начищенным до блеска серебром, под приборами лежали кружевные салфетки, а в центре стола красовалась хрустальная ваза с тюльпанами.

Когда горничная, принесшая свежие тосты и горячий чайник, вышла, Юфимия приступила к выполнению миссии, которую благодетельно считала своим долгом перед семьей. Приезжую надо заставить понять серьезную ответственность, которую налагает роль герцогини Эшли.

– Я не могу преувеличить важность вашего долга поддерживать незапятнанную честь семейного имени вашего мужа. – На Лиз упал тяжелый взгляд, сопровождавший эту строгую отповедь.

Лиз справилась с этой тяжестью хорошо, молча подняв подбородок и едва улыбнувшись суровой ораторше. Она догадывалась, что ее успех на вчерашнем балу усилил опасения старшей женщины, что новая жена может попытаться занять в обществе положение, которое Юфимия занимала в качестве светской хозяйки дома герцога.

– Бал у Кардингтонов был восхитителен, – немедленно приступила Лиз к делу. – Я изумляюсь организационному мастерству, нужному для того, чтобы он прошел гладко, и боюсь, что мне было бы трудно справиться с таким праздником даже в меньшем масштабе.

На самом деле Лиз была уверена, что при необходимости она бы могла справиться с этой задачей. Однако она решила приуменьшить свои способности ради успокоения высокородной золовки, глядевшей на нее с явным подозрением.

– Я рада, что вы здесь, леди Юфимия, чтобы организовать многочисленные, должно быть обязательные, светские мероприятия. Ваш опыт и знакомство с важными персонами делает ваше руководство в этих вопросах неоценимым. – Рассеянно откусив от тонкого тоста, Лиз из-под опущенных ресниц следила за ее реакцией.

Юфимия расцвела от похвалы, но была чересчур скептически настроена, чтобы несколько приятных слов могли ослабить ее тревогу. При приеме гостей рядом с Грэем могла стоять только хозяйка. Традиция требовала, чтобы это была его жена, герцогиня. Пока американка остается в доме, она всегда будет главнее сестры. От осознания этого неопровержимого факта она окаменела.

До этого момента Дру, затаив дыхание, оставалась немым наблюдателем хрупкого равновесия сил на поле сражения. Неприятие в глазах леди Юфимии требовало ее немедленного вмешательства, пока не разгорелся открытый конфликт.

Самовольное прибытие на вчерашний бал явилось редким примером бунта против мачехи, и успех придал ей смелости. Она предприняла попытку переломить нараставшее напряжение. Дру заговорила на тему, которая непременно должна была сместить фокус разговора. Это рассердит приемную маму, но также напомнит ей, что события зашли так далеко, что повернуть их вспять невозможно.

– Лиззи, вчера вечером я была потрясена тем, как ты завоевала принца. Всем известна его склонность увлекаться, но все-таки я никогда раньше не видела, чтобы он так открыто проявлял свой интерес к женщине.

Недовольное ворчание Юфимии со всей очевидностью свидетельствовало о ее мнении относительно замечания девушки.

– Опыт Дру очень невелик. Она всего лишь год как вышла в свет из своей классной комнаты и не бывала в обществе, когда внимание принца было захвачено сначала Дженни Черчилль, потом леди Консуэло Мэндевиль, Минни Пейджет и другими, – все американки!

Лиз поняла оскорбительный намек на ее происхождение, но решила не отвечать на него даже взглядом и продолжала рассматривать красиво переливавшиеся оттенки разных варений в хрустальных вазочках.

Дру смело продолжала, как будто ее приемная мать не произнесла ни слова. Она наклонилась через стол к Лиз и громко зашептала, как бы сообщая особо пикантный секрет:

– Я почти была уверена, что дядя Грэй взорвется, когда Берти назвал тебя Лиззи, а ты?

Лиз и не заметила, что Дру была тогда настолько близко, что могла слышать разговор, но, впрочем, когда Грэй был рядом, остальные просто не существовали. Несмотря на суровую холодность Юфимии, широкая улыбка Дру была настолько заразительна, что Лиз мягко рассмеялась своим сочным смехом, который несколько ослабил напряжение в комнате и подбодрил говорившую.

– А потом, когда дядя Грэй назвал тебя Лилибет, я была просто сражена. – Дру неделикатно прищелкнула пальцами, чем заслужила недовольное шипение Юфимии. – Так он называл свою любимую бабушку.

Поскольку Лиз уже знала это от Грэя, она просто кивнула.

Дру снова громко зашептала:

– Она была милая старая ворчунья, которая терпеть не могла, когда ее называли бабушкой. Говорила, что это заставляет ее чувствовать каждый год своего возраста, и ей это не нравилось. – Снова сев прямо и подняв блестящую серебряную ложку, Дру рассеянно добавила: – Она умерла два года назад, до конца полная жизнерадостности, и я никак не думала, что дядя Грэй снова произнесет это имя. Правда, я не ожидала когда-либо снова услышать его.

Лиз озадаченно нахмурилась:

– Грэй сказал мне, что это распространенное уменьшительное для Элизабет.

Борясь с неподдающейся скорлупой вареного яйца, которая никак не хотела разрезаться, Дру слегка встряхнула темными кудрями:

– Не знаю, почему он так сказал. Лизабет достаточно распространенная форма, но я никогда не слышала, чтобы еще кого-нибудь называли Лилибет.

Чтобы скрыть свое удивление и трепетное удовольствие, Лиз тоже сосредоточилась над хрупким яйцом, восседавшим в ее собственной фарфоровой яичной рюмке.

Беседа молодых женщин никак не улучшила настроение Юфимии. Более того, восхищение принца новой женой Грэя напомнило ей еще об одном серьезном вопросе, в котором эта американка должна быть бдительна.

– Некоторое время назад вы признали мое знание общества. – Юфимия прямо посмотрела в синие глаза. – Опираясь на многолетний опыт, я чувствую себя обязанной серьезно предостеречь вас. Хотя принц Алберт может быть очаровательным, когда ему это выгодно, он и его друзья-кутилы из Мальборо – тот круг людей, чье предложение более тесной дружбы вы просто не должны поощрять! Всякого рода… – И без того тонкие губы поджались еще крепче, прежде чем Юфимия снова продолжила: – Всякого рода «неупоминаемые» опасности кроются за их скромным фасадом.

Брови Лиз поднялись, и ложка на секунду замерла над яйцом. Неупоминаемые? Что под этим можно подразумевать? Опущенный взгляд леди Юфимии и ее румянец только подчеркивали серьезность предостережения. Лиз была заинтригована и нашла, что дела становятся, по словам Алисы из любимой детской книжки, «все более и более любопытными».

Что бы ни означало это странное предупреждение, оно объясняло вежливый, но немедленный отказ Грэя от приглашения принца на домашнюю вечеринку. Это также объясняло, возможно, и лекцию, прочитанную ей Грэем по прибытии в Брандт Хаус. В отличие от юных, оберегаемых от жизни англичанок, Лиз не была настолько наивна или глупа, чтобы не прислушаться к такому наставлению. Однако она также не собиралась ничего делать, чтобы отклонить интерес принца, раз это явно раздражало ее надменного мужа.

Исполнив свой долг, чтобы ограничить возможный ущерб со стороны американки доброму имени семьи, Юфимия переключила свое внимание на обещанное и недавно доставленное приглашение.

– Полдень уже миновал, и если мы собираемся на чайный прием у леди Холсон, нам надо либо поспешить с завтраком, либо обойтись без ванны.

Все три дамы нашли неприятной перспективу пропустить свою ванну и, не тратя времени на разговоры, быстро закончили еду.

Лиз вышла из своих комнат в коридор, разгладив руками талию облегающего костюма «полонез». Для нее, когда-то пренебрежительно относившейся к прелестям моды, было необычайным удовольствием прикасаться к тонкому батисту оттенка морской воды и слушать, как шуршат нижние юбки под кремовой атласной юбкой при каждом ее движении.

Кто-то шел по коридору. Лиз боязливо подняла глаза и узнала, кто была проходившая женщина, по слабому позвякиванию связки ключей, свисавших на цепочке с пояса, почти утонувшего между пышной грудью и полными бедрами.

– Миссис Эллисон? – тихо окликнула Лиз удаляющуюся прямую спину, не желая упустить эту неожиданную возможность.

Женщина повернулась, явив приятное округлое лицо, почти лишенное морщин, свидетельствовавшее, что аккуратно уложенные под крахмальной шапочкой волосы побелели преждевременно.

– Ваша светлость? – Женщина ответила с положенным легким поклоном, который сошел за реверанс. – Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Вы не уделите мне минутку? Мне хотелось бы обсудить с вами одно дело. – В ответе на такой вопрос со стороны герцогини сомневаться не приходилось, и Лиз снова открыла свою только что закрытую дверь.

Обладая многолетним опытом службы, миссис Эллисон сумела скрыть свое любопытство, входя в апартаменты новой герцогини. Ее муж, обычно сдержанный и после многих лет службы в качестве дворецкого не склонный к похвалам в адрес господ, был на удивление щедр на похвалы этой американской жене. Пораженная его расточительными комплиментами, миссис Эллисон с нетерпением ждала возможности самой познакомиться с этой женщиной и сейчас с интересом была готова выслушать причину этого приглашения.

Лиз тщательно закрыла дверь, оставаясь наедине с домоправительницей и давая себе возможность собраться с мыслями. Рано или поздно – вероятнее всего, очень скоро – леди Юфимия попытается навязать ей какую-нибудь камеристку, такую же чопорную и правильную, как ее миссис Симс. Лиз предпочитала сама выбрать себе служанку.

– Как я понимаю, Анни, помогавшая мне одеваться со дня моего приезда, является горничной верхнего этажа?

Миссис Эллисон осторожно кивнула. На ее добродушном лице появилась легкая тревога. Неужели Анни, сначала появившаяся в Брандт Хаус в качестве помощницы горничной, чем-то не угодила герцогине? Она надеялась, что это не так. Будучи бездетными, они с мистером Эллисоном привязались к девушке.

– Я хотела бы предложить, чтобы Анни назначили моей камеристкой. – Конечно, герцогиня имела право просто распорядиться, но Лиз достаточно разбиралась в таких вопросах и знала, что дела, касающиеся управления Брандт Хаус, лучше обсудить с экономкой.

Миссис Эллисон, во-первых, была в восхищении от должности, предложенной ее любимице, а во-вторых, на нее произвело впечатление, что американка знала порядок и не объявила о решении, не посоветовавшись с ней. Она нашла все эти обстоятельства чрезвычайно приятными. И, кроме того, этот факт не понравится леди Юфимии. Оттого-то и блестел в ее небольших темных глазах огонек тайного удовольствия, когда она спокойно согласилась, что назначение будет прекрасным повышением для Анни.

– Анни слишком подвижная и веселая, – откровенно призналась миссис Эллисон герцогине, – но при всем этом она хорошая девушка, и я не сомневаюсь, что она будет добросовестно трудиться, чтобы оказаться достойной и чести, и вашего доверия.

– О да, да! – Анни с растрепавшимися волосами, выбившимися из-под шапочки, влетела через дверь между гостиной и спальней и упала на колени перед испуганной Лиз.

– Девочка, держи себя в руках. – Миссис Эллисон была в ужасе. – Твое подслушивание и неподобающее поведение только доказывают, как мало ты достойна доверия герцогини.

– О-ох. – Анни села на пятки, в ужасе зажимая рот руками.

– Анни не виновата, – поспешила заверить и Анни и миссис Эллисон Лиз. – Спеша не упустить возможность поговорить с вами, я забыла, что оставила ее убирать спальню.

– Тебе очень повезло, девочка. – Экономка наставительно покачала головой. – Лучше, если ты будешь помнить, что ты чуть не потеряла должность, не успев приступить к ней, и постараешься в будущем сохранять достойное поведение.

* * *

– Ах, моя дорогая, вполне ли вы оправились после того страшного происшествия?

Не пройдя и двух шагов по полной зелени и цветов оранжерее в Холсон Хаус, Лиз оказалась в энергичных объятиях сильно надушенной леди Окслей.

– Я не пострадала, но…

– Вы были так смелы. – Маленькая толстушка отступила на шаг, но в своем преувеличенном сочувствии цепко держала Лиз за руки, заглушая потоком слов попытку опровержения. – Оказавшись в перевернутой карете, я бы потеряла всякое самообладание и никакой пользы не принесла бы своему мужу. А вы, вы настояли на том, чтобы остаться при дорогом Грэйсоне, поддерживая бесчувственного мужа, пока выправляли экипаж. – Леди Окслей сумела одновременно ласково улыбнуться Лиз и бросить покровительственный взгляд на любопытных женщин, быстро собравшихся вокруг. – Так смелы, так смелы.

Лиз со всей очевидностью поняла, что леди Окслей дожидалась именно такого момента, чтобы оттеснить робкую хозяйку и сообщить сенсационную новость о событии, в котором она играла такую важную роль и могла со всей правдивостью утверждать это.

– Совсем нет, – отрицала Лиз со старательно взвешенной вежливостью, одновременно пытаясь мягко освободиться от рук в модных перчатках, похлопывавших ее в знак утешения. – Я просто приняла разумные предосторожности, те же, что и вы бы приняли, я уверена.

– Что это я слышу? – Выступившая вперед женщина отличалась внушительными размерами и, очевидно, не меньшей значимостью, ибо она проплыла сквозь толпу, расступавшуюся, казалось, под действием одного только ее вида. – Еще один несчастный случай с герцогом Эшли? Конечно же нет!

Поскольку властная женщина остановилась прямо перед Лиз, требование опровержения было адресовано явно ей. Лиз выпрямилась во весь свой немаленький рост и смело встретила пристальный взгляд стареющей женщины в шляпе с экстравагантным плюмажем на неестественно черных волосах.

– У нашего экипажа отвалилось колесо на обратном пути со вчерашнего бала у Кардингтонов. Грэй выясняет обстоятельства, хотя он считает, что это всего лишь неприятная случайность.

– Гмм! – Дама была явно озадачена и по-прежнему внимательно смотрела на новую жену Эшли. – Что-то он всегда очень уж уверен в этом! Однако сколько «неприятных случайностей» с одним и тем же человеком можно принять за таковые, прежде чем начнешь подозревать злой умысел, при всех этих анархистах и ирландских повстанцах, наводнивших Сити?

Синие глаза Лиз прищурились. Ей хотелось больше узнать обо всех странных случаях, неясно упоминавшихся прошлой ночью и леди Окслей, и Юфимией. Как получить дальнейшую информацию от женщины – с которой ей еще только предстояло официально познакомиться, – не подрывая позицию в этом деле, четко определенную ее мужем?

Лиз незачем было беспокоиться – леди не имела намерения упустить эту возможность. Она сама была герцогиней, лидером в обществе и, не стесняясь похвастаться этим, была гораздо более надежным источником последних светских сплетен, чем даже леди Окслей. Захватив в свое распоряжение молодую и, по всей вероятности, наивную американскую жену Эшли, она получила упоительную возможность сочно посплетничать. Женитьба герцога было не только совершенно неожиданна, его поразительно своеобразная жена появилась ниоткуда и благодаря принцу Уэльскому в один миг стала героиней сезона.

– Милдред, я так рада, что вы смогли приехать… – Леди Холсон нервно попыталась изменить ситуацию, чреватую неожиданностями, чего ей совсем не хотелось, когда она к тому же все еще мучилась сомнениями по поводу своего необычного решения устроить чайный прием в оранжерее. В сотый раз убеждала она себя – это единственное место, за исключением разве что официального бального зала, где можно было развлекать такое большое собрание гостей.

Милдред, эта внушительных размеров гостья, отмахнулась от беспомощной леди Холсон. Понизив свой мощный голос до нежного обеспокоенного шепота, она обратилась к Лиз:

– Разве никто не рассказал вам о нескольких происшествиях за последний год, в которых Грэй чудом уцелел?

Прекрасно видя мрачную хмурость Юфимии и испуганно раскрытые глаза Дру, Лиз осторожно обошла взрывную тему.

– Я уверена, муж не хотел меня тревожить.

Лиз прочла желание другой гостьи собрать урожай сочных плодов с еще не тронутого поля и попыталась сделать то, на что была не способна, как она уверяла Грэя. Она разыграла роль простодушной инженю, и ее неловкость от своей собственной игры только сделала ее более правдоподобной.

– Все-таки мне хотелось услышать об этом, чтобы уберечься от возможной опасности.

– Так и будет, так и будет. – Готовясь увести за собой Лиз, покровительница Милдред взяла ее за локоть, бросив торжествующий взгляд на давнюю соперницу. Взгляд этот был полной противоположностью нежному укору в ее вопросе. – Юфимия, почему вы держали это бедное дитя в неизвестности? Это место может быть таким опасным и для нее и для Грэйсона.

От одного только присутствия Милдред нервы Юфимии были на пределе, а после этого вызова бархатной перчаткой она просто застыла. С побагровевшим лицом, голосом, напрягшимся от раздражения и на Милдред, и на американку в ее цепких руках, она вернула удар, сделав свой собственный резкий выпад:

– Грэй возражает против упоминания этого неприятного ряда случайностей. Несомненно, чтобы помешать сплетникам использовать их и запачкать благородное имя нашей семьи своими грязными домыслами.

– Ха! – запрокинув голову, женщина буквально фыркнула и от насмешливого презрения, и от удовольствия, что Юфимия потеряла равновесие. Прикорнувшая на гладких черных волосах шляпка с плюмажем опасно закачалась.

– Пойдемте, дорогая, нам надо поговорить. Другие, может быть, опасаются показаться бестактными по отношению к представительнице такого ранга, как вы, но не я. Я герцогиня Эфертон и по меньшей мере ровня вам. – Выделенное «по меньшей мере» не оставляло сомнений, что она сама, да и другие присутствующие тоже считают ее выше Лиз.

Не выдавая ничем, как ее забавляет алчная злорадность спутницы, Лиз дала себя увести к небольшому столику в увитой растениями нише, которая дала бы им уединение, но за ними неотступно продвигался хвост слушателей.

Милдред почти квохтала от восторга. Ей нужно только завоевать доверие глупенькой простушки, накормив ее эффектными подробностями чудесных избавлений Грэйсона. Когда девчонка созреет, из нее с легкостью можно будет выжать все сочные детали романа и замужества.

Усаживаясь в изящное плетеное кресло, гораздо более прочное и удобное, чем можно было предположить по его легкому виду, Лиз старательно сохраняла выражение безыскусного простодушия. Ей так удалась роль инженю, что хорошо знавшие ее сразу же заподозрили бы подвох и увидели бы в бирюзовых глубинах смешливые искорки.

– Теперь приступим к нашей маленькой беседе, – предложила герцогиня Эфертон. – Пока принц и наши мужья не обрушились на нас. Их прибытие делает такие интимные тет-а-тет невозможными.

Лиз, как послушный ребенок, сложила руки в перчатках на коленях своего изысканного платья. Опустив ресницы, она и виду не показала, что ее забавляет «уединенная беседа» при целой толпе слушателей, сгрудившихся в открытом проеме ниши. Правда, не все теснились рядом. Нет, Юфимия, Дру и достаточно много других гостей делали вид, что не стремятся быть любопытными. Но Лиз подозревала, что не все они так благородны, как хотят показаться. Она знала, что даже те, кто сторонится открытых сплетников, в более тесном светском кругу с ханжеским наслаждением разбирают по косточках ближних своих. Она легко могла представить себе, как леди Юфимия в тесном кружке обсуждает каждое слово или взгляд кого-нибудь, и они считают это благородным стремлением помешать любым проступкам запятнать чистоту высшего света.

Разве нью-йоркские матроны занимались не тем же самым, когда отвергли ее мать просто потому, что богатство ее мужа было слишком недавно приобретенным? Поэтому, зная из личного опыта о такой злой и болезненной тактике, Лиз решила, что предпочитает герцогиню и леди Окслей, открыто предававшихся этому пороку. От них знаешь, чего ждать. От напряжения она чуть было не пропустила первые слова герцогини Эфертон, когда та приступила к обещанному рассказу:

– В самом начале прошлого сезона было два случая, на которые едва обратили внимание. Но когда третье, гораздо более серьезное происшествие случилось с Грэйсоном в конце прошлого июля перед самым роспуском парламента, тогда… – Милдред полуотвернулась от столпившихся слушателей, но ясность ее шепота никак не подтверждала показного намерения исключить их из беседы, – возникли подозрения. – Она многозначительно кивнула, и страусовое перо ее модной шляпы закачалось, как бы поддакивая.

Лиз не успела спросить, в чем заключалось происшествие, как герцогиня заговорила снова:

– Но по-настоящему все обратили внимание на «несчастный случай» во время верховой езды прошлым летом. Гм! – Тихое ворчание Милдред было исполнено презрения. – Несчастный случай на прогулке верхом? С Грэем? Слишком маловероятным было его падение с собственной лошади без всякой видимой причины. Возможно, вы не знаете, но он первоклассный наездник. До того как умер его отец и он раскаялся в своем буйном поведении и приступил к серьезным обязанностям, он очень отличался в верховой езде и… – Вращая глазами и скривив рот в усмешке, герцогиня ясно дала понять, о чем идет речь, когда продолжила: – В целом ряде других видов мужского спорта.

Лиз удивилась этому заявлению женщины, что ее муж, так озабоченный сохранением незапятнанного семейного имени, раньше был светским повесой.

Леди Окслей, не желая оставаться в стороне от разговора, вмешалась:

– И что интересно, несчастье случилось не в городе, а когда он скакал один по лесу около своего поместья.

– В общем, – Милдред взглядом заставила другую женщину замолчать и закончила рассказ: – Очень необычный ряд случайностей.

Подошла леди Холсон и робко попыталась взять под контроль свой собственный чайный прием. В действительности, чай еще не подавали, хотя время уже давно настало, и повар расстраивался, что пирожные и печенье перестаивают в духовом шкафу.

– Невозможно не заметить, как часто в основе подозрительных событий лежат зависть и жадность. Только вспомните, что случилось с маленьким наследником Ройдона. – Она закивала и, забыв, чем собиралась привлечь внимание женщин, посмотрела многозначительно на Лиз: – Прогуливаясь со своим опекуном, он упал в пруд на территории поместья. Его опекун, один из дядьев, – теперь новый лорд Ройдон.

Сначала Лиз была обескуражена видимой резкой переменой темы… пока, с вызовом глядя на герцогиню Эфертон, не заговорила леди Окслей:

– Вы знаете, что, поскольку у вашего мужа нет наследника, его племянник Тимоти наследует и титул Эшли и поместья?

Зная с первого дня знакомства, что Тимоти – наследник, Лиз ответила на вопрос безмятежной улыбкой и немедленно кивнула, несмотря на едва прикрытый намек, что за случаями с Грэем стоит молодой человек. Такая возможность напугала Лиз, но она, разумеется, не показала этого аристократическим стервятницам. Она подняла глаза и заметила Дру на противоположной стороне комнаты. Хотя девушка не могла слышать этих слов, она нервно покусывала губы. Почему Дру решила не рассказывать ей об этих случаях? Из уважения к желаниям своего дяди или чтобы защитить Тимоти?

– Ну и ну, дамы, почему вы теснитесь в углу? Пытаетесь спрятаться от своего принца?

При этом радушном оклике столпившиеся у входа в нишу заспешили прочь, приветствуя принца и его спутников. Некоторые из них вернулись со свой любимой верховой езды, а другие шутили по поводу «смертельно скучной речи» в парламенте, оправдывая свое раннее появление. Лиз с огорчением не увидела ни одного знакомого лица, даже графа Хейтона.

– Берти, несносный, вечно вы не вовремя, – сказала Милдред, и это была не шутка. Он пришел прежде, чем она успела ущипнуть хоть кусочек новой сплетни. Очень плохо с его стороны.

Хотя герцогиня Эфертон встала и сделала почтительный реверанс перед своим будущим монархом, Лиз поняла, что она на короткой ноге с ним и положение ее достаточно прочно, чтобы она могла позволить себе отчитать потенциального короля в граничащей с нахальством манере.

– Не вовремя? Думаю, наоборот. Я прибыл вовремя, чтобы спасти эту юную красавицу из ваших цепких когтей. – Он вернул выпад с равной мерой яда и на той же грани допустимого. Он благожелательно улыбнулся Лиз и искренне предупредил: – Вам нужно остерегаться этой женщины. Она обезоружит вас и откроет всему миру ваши секреты, прежде чем вы поймете, что к чему.

Присев перед принцем в реверансе, Лиз позволила ему взять себя под руку и увести в центр оранжереи, в круг его ближайших друзей. Под слишком пристальными взглядами мужчин и критическими взглядами женщин она поняла, что это и есть кутилы и гуляки Мальборо, относительно осторожного поведения с которыми ее предупреждали.

В течение следующего часа, когда подавали чай и восхитительно легкие пирожные и печенье, Лиз напрягала весь свой юмор, увертываясь от завуалированных заигрываний не только своего высочайшего поклонника, но и его друзей. И в то же время она сумела сохранить штрихи американской непосредственности, которые так заинтриговали Берти накануне. К тому времени когда прибыла помощь, она изнемогала от напряжения, вызванного необходимостью следить за каждым своим словом, нет, за подтекстом каждого слова, чтобы оно было всегда подобающим, но не скучным.

– Надеюсь, вы простите меня, ваше высочество, если я украду свою жену. – Грэй улыбнулся принцу и, повернувшись к Лиз, придал своей улыбке серьезную многозначительность. – Я хочу познакомить ее кое с кем.

Лиз вспыхнула, пораженная его неожиданным появлением, а сердце ее снова глупо затрепетало от его неотразимой улыбки. Положив руку на ее талию, Грэй повел ее к той же нише, сейчас опустевшей, где она раньше была с герцогиней Эфертон. Она была настолько им зачарована, что не слышала несущегося им вслед шепота.

Эшли никогда не посещал дневных развлечений. Его присутствие внесло живительную струю новых слухов и обещало новые удовольствия тем, кто с наслаждением следил за приливами и отливами всяких светских причуд.

– Полагаю, вы простите мне, что я вырвал вас из такого высокого собрания? – Вопрос был задан с насмешливой улыбкой. – У вас, действительно, был немного отчаянный вид.

Лиз тут же выпрямилась и повернулась к нему:

– Ничего подобного!

– О, тогда позвольте мне вернуть вас в компанию принца. – Грэй сделал движение взять ее за руку. Она отпрянула, и он рассмеялся.

– Я вполне справлялась с ситуацией, благодарю вас. Но все же я предпочла бы не возвращаться к этой работе… Развлекать принца – обязанность.

– Неоспоримый факт. – Грэй кивнул, придавая своему лицу напускную торжественность.

Лиз ответила на его подтрунивание тоже напускным горящим взором и натянутой улыбкой.

– Так где же «друг», с которым вы хотели меня познакомить?

– Я солгал. – Он пожал плечами. – Но мне простят, что я хочу быть со своей очаровательной женой наедине.

Ускользнув из парламента при первой возможности, Грэй пришел, чтобы дать всем ясно понять, что между его женой и дамским угодником королевских кровей самый непреодолимый барьер из всех, а именно – внимательный муж. На это непременно клюнут все любопытствующие охотники за сплетнями. К тому же это была прекрасная возможность продолжить линию поведения, которой он решил придерживаться. Став внимательным молодоженом, он сделает так, что Элизабет не составит труда убедить всех, что она нежно любимая молодая жена.

От головокружительной улыбки Грэя опять у Лиз перехватило дыхание и парализовало мысли. Он сделал шаг к ней, и она инстинктивно отступила назад, почувствовав за спиной широкие листья растений. В дальнем углу ниши, окруженная с двух сторон высокими растениями и скрытая от остальных широкой спиной Грэя, она беспомощно посмотрела в сверкающие горячим блеском глаза.

В ушах у нее стоял звон. Лиз напомнила себе, что это всего лишь демонстрация, чтобы убедить остальных, что они счастливые молодожены. Его действия означают только одно – игру. Но когда он вплотную приблизил лицо, она призналась, что хитрость его удастся. Если бы в следующий миг она способна была трезво помыслить, первым чувством была бы признательность за сильные руки, не давшие ей упасть, так как собственные колени отказали ей, когда, наклонив голову, он завладел раскрывшимися со вздохом губами.

Глава 8

Лиз распахнула дверцу шкафа и выдернула первую попавшуюся под руку вещь. Ее пеньюара не было на месте, а у нее не было времени на его поиски или на то, чтобы подумать, насколько не соответствует времени это экстравагантное шелковое платье, когда утренняя заря едва начинала бледнеть. Слышно было, как Грэй двигается в соседних апартаментах. Сейчас было самое время поговорить с ним наедине. Ей надо набросить что-нибудь, что угодно, и поймать его, пока он не ушел из дому. Иначе она вряд ли увидит его до вечера, а тогда это будет в присутствии по меньшей мере членов семьи или слуг.

Она торопливо натянула юбку и всунула руки в рукава, тут раздался звук открываемой Грэем двери, и она опрометью бросилась к своей собственной. Она приоткрыла ее самую малость.

– Грэй, – позвала Лиз в узкую щель. Грэй в удивлении остановился перед дверью в апартаменты своей жены.

– Могу я поговорить с вами минутку? – Вынужденная поторопиться, чтобы не упустить его, она заговорила прерывисто. Это вызвало у нее ужасное раздражение!

– Присоединяйтесь ко мне за ранним завтраком, – предложил Грэй, глядя на часы на золотой цепочке. В это утро он снова встречался с сэром Дэвидом и намеревался обойтись без завтрака, но отказ в ее просьбе вряд ли поможет ему завоевать ее расположение. Дэвид поздно приехал в Лондон, заставив Грэя ждать. Теперь он переживет, если ему самому придется подождать.

Лиз расстроилась. Ответ Грэя был логичен, но это не годилось. Это совершенно не годилось! Она караулила возможность наедине поговорить с ним после вчерашнего чайного приема, но она так и не представилась: еще до конца обеда его вызвали по поводу доработки какого-то важного законопроекта, и она уже спала в своей комнате, когда он вернулся.

Утренний стол был бы неподходящим местом для обсуждения вопроса, который он определенно рассматривал как сугубо личный, к которому уже проявил желание не обращаться. Слуги, при всей своей деликатности, все равно будут постоянно входить и выходить. Кроме того, другие члены семьи могут присоединиться к ним – маловероятно в такой ранний час, но все-таки.

В возбуждении от внимательного взгляда своего бесподобного мужа, Лиз торопливо заговорила:

– Сомневаюсь, чтобы вы приветствовали наличие свидетелей при том, о чем я думаю. – Нечаянная двусмысленность этих слов вызвала жаркую волну, прихлынувшую к ее щекам.

– Да? – Темные брови приподнялись с легкой насмешливостью, но в глазах Грэя вспыхнули серебряные искорки.

Лиз со всей решительностью решила продолжать:

– Вы неоднократно предупреждали меня о необходимости обсуждать частные дела в частной обстановке. Поэтому…

Выбора у нее не было. Никакого. Глубоко вздохнув для храбрости, придерживая спереди платье с чересчур низким вырезом, Лиз боком открыла дверь и быстро шагнула назад. Она зацепилась за длинный шлейф платья и упала бы, если бы Грэй моментально не подхватил ее, положив руки на ее плечи… обнаженные плечи.

Грэй сначала был удивлен ее окликом, потом ему доставило удовольствие ее приглашение к уединению, а теперь он был поражен видом обольстительной красавицы в полуодетом состоянии. Его уверенность, что он сумеет очаровать и соблазнить свою жену, нисколько не поколебалась. Несмотря на то что он с каждым днем все больше очаровывался своей необычной златовласой женой, он решил не торопить события, учитывая как ее невинность, так и желание добиться прочного и длительного результата. Здравое логическое рассуждение сказало ему, что это приглашение в спальню совсем не означает заманивание в постель. Факт, достойный сожаления, но – факт.

Заалев под оценивающим взглядом светлых блестящих глаз, Лиз уставилась на толстый ковер под босыми ногами и откинула массу сверкающих локонов, почти закрывших ее лицо. Чувствуя себя беззащитной в этом легком незастегнутом платье и смущаясь как никогда, Лиз ощущала себя легкомысленной красоткой, предлагавшей свои услуги в баре в ее родном городке в Вайоминге.

Правильно поняв причину румянца и желая успокоить ее потревоженную скромность, Грэй нежно приподнял пальцем ее подбородок. Улыбнувшись ласковой улыбкой, он отвлек ее внимание от неловкости, напоминая о цели ее приглашения.

– О чем вы хотели поговорить со мной? Я опять что-то сделал не так? – Правда, веселые нотки в голосе говорили, что он такой возможности не опасается.

Его присутствие совершенно обессилило Лиз. Когда он нежно погладил пальцем ее щеку, стоя так близко, Лиз с трудом могла дышать и совсем не могла говорить.

Грэй увидел ее смущенное отчаяние и тихим глубоким голосом задал вопрос, подразумевавшийся как нежная шутка:

– Или вы решили, что вам лучше убежать назад в деревню и скрыться от меня?

Этот удар по ее смелости вывел Лиз из опасного состояния заколдованности.

– Нет! Я получаю удовольствие от сезона и ни за что бы не уехала сейчас. Я тревожусь, как это ни кажется странным мне самой, о вас. Я хочу от вас услышать правду обо всех этих «случайностях», по поводу которых делаются ужасные намеки.

Глаза, горевшие горячим блеском, похолодели, но голос Грэя остался спокойным. Он не хотел, чтобы другим угрожали из-за его решений, особенно Элизабет, и должен убедить ее не возвращаться к этой теме. Трусливых негодяев, скрывающихся за всем этим, он найдет и разберется с ними сам.

– Вы хотели остаться наедине со мной ради этой скучной глупости? – Он скорбно покачал темноволосой головой, и разгоравшийся за окном дневной свет блеснул на серебристых висках. – Какое разочарование!

Его рука медленно заскользила по ее обнаженной спине вдоль незастегнутого разреза платья. Лиз задрожала от этой интимной ласки и судорожно глотнула воздух, когда он привлек ее ближе.

Воспользовавшись этим моментом, Грэй запечатлел на полураскрытых губах сокрушительный поцелуй. Почти не отрываясь от ее губ, он прошептал:

– Мы можем занять свое личное время гораздо более интересными делами – в более подходящий момент.

В следующее мгновение он с лукавой улыбкой освободил невинную кокетку, безвольно поддерживавшую платье на груди. Пятясь, он вышел из комнаты, и затуманенные синие глаза, не отрываясь, следили за ним, пока он не закрыл за собой дверь.

* * *

Глаза Лиз широко раскрылись, когда Эллисон протянул ей поднос с грудой официальных визитных карточек и конвертов, надписанных элегантным почерком.

– Я думаю, приглашения, ваша светлость, – подтвердил очевидное Эллисон, под впечатлением искреннего удивления герцогини.

Солнечный свет вспыхнул ярким пламенем на пышных волосах, когда Лиз кивнула, принимая щедрую корреспонденцию с изумлением.

– Да… но так много.

– По моим надежным сведениям, это только ничтожная часть того, – Эллисон позволил едва заметной улыбке появиться на обычно безразличном лице, – что должно прийти любимице сезона. И посвящение в этот титул, если можно так выразиться, – исключительное достижение. – Дворецкий был доволен. Эта необычная женщина заслужила его одобрение, когда поставила безопасность герцога выше своего удобства и безопасности. Он был уверен, что в подобных же обстоятельствах леди Юфимия, ее приемная дочь и любая из благородных изнеженных дам либо впали бы в истерику, либо упали в обморок.

Заявление Эллисона доставило Лиз тайное удовольствие, но она прикусила нижнюю губу, чтобы удержать улыбку радости, которой, она считала, ей следовало стыдиться. В конце концов, на протяжении многих лет она осуждала женщин, чья жизнь вращалась вокруг светских развлечений. Странно в таком случае, что она достигла вершины светского успеха: ею восхищена особа королевской крови, и с нею ищут дружбы британские аристократы. Еще более странной была ее преступная радость по этому поводу.

– Элизабет, – заполнив собой полуоткрытый проем двери, недовольная Юфимия резко оборвала теплый разговор, – респектабельная опытная камеристка может предоставить свои услуги, так как графиня Некстон в прошлом месяце оставила нас. Я связалась с ней после вашего неожиданного приезда. Она согласилась служить вам во время сезона и, возможно, если вас устроит, останется при вас, когда мы уедем в деревню.

Не дожидаясь ответа американки, леди Юфимия открыла дверь шире и жестом пригласила другую женщину войти вместе с ней.

Автоматически улыбаясь, Лиз посмотрела в каменное лицо женщины – цвета сушеного чернослива, – которая чопорно остановилась перед ней. Эта женщина была, по опасениям Лиз, почти копией камеристки Юфимии, миссис Симс.

– Элизабет, это миссис Смайт, которая, как я только что сказала вам, имеет отличные рекомендации и опыт службы у женщины безупречного происхождения.

Лиз вежливо кивнула, но женщина ответила кратчайшим, на грани допустимого, поклоном, разглядывая возможную хозяйку, как будто выбирать предстояло ей.

Под этим взглядом, исполненным критики, очевидно, всего мира и Лиз в особенности, Лиз закипела. Эту ситуацию можно было рассматривать только как оскорбление, и она расценила этот поступок Юфимии как демонстрацию намерения продолжать управлять домом.

– Миссис Смайт, поскольку я уже наняла камеристку, я должна извиниться за напрасную трату вашего драгоценного времени. – Голос Лиз звучал тихо, но непреклонность была очевидна. – Если бы я раньше знала об этом плане, я предотвратила бы этот безрезультатный визит.

Извинения Лиз звучали упреком в адрес бывшей хозяйки Брандт Хаус, которая немедленно прервала ее:

– Миссис Смайт, не будете ли так любезны подождать меня минутку, пока я не разберусь в этом недоразумении?

Когда миссис Смайт деревянно кивнула, соглашаясь, Лиз подумала, что шея ее чудом не сломалась. Эта женщина, кажется, могла бы превзойти по гордой снисходительности любого аристократа.

– Эллисон, – с холодной сдержанностью, скрывавшей клокочущую злобу, леди Юфимия подчеркнула свою главенствующую роль, – пожалуйста, проводите миссис Смайт в зеленую гостиную.

Эллисон вывел предполагавшуюся камеристку в коридор и тихо закрыл дверь. Когда они остались одни, Юфимия с деревянным видом повернулась к Лиз и с резким сарказмом потребовала объяснений:

– Скажите, пожалуйста, у кого и где вы нашли вашу камеристку?

– Ну конечно же здесь, в Брандт Хаус. – Синие глаза невинно раскрылись, но прямо, не мигая, встретили такой же немигающий взгляд слюдяно-серых, и Лиз продолжала с перенасыщенной слащавостью: – Анни, которая прислуживает мне со времени моего приезда в Лондон, оказалась именно такой служанкой, какую я ищу.

– Анни? Какая нелепость! У нее нет необходимой подготовки для выполнения таких обязанностей.

– Разве? Я изумлена. Я предполагала, что вы достаточно высоко цените ее умение, ведь это вы назначили ее мне в услужение.

– Ну да, но… но… – Юфимия буквально заикалась, оказавшись в непривычном положении, когда ей приходилось оправдывать свои действия. Подняв подбородок, покровительственно глядя на своего врага, она пренебрежительно отмахнулась: – Это была временная мера.

И Лиз поняла, что этим подразумевалось закрыть вопрос. Так оно и было бы, только результат оказался не тот, на который рассчитывала говорившая.

– Ваша временная мера явилась превосходным испытательным сроком, и я благодарю вас за возможность проверить нашу совместимость, а также подготовленность Анни. Все вышло чудесно. Поэтому я обсудила вопрос с миссис Эллисон. Она считает, что Анни в том возрасте, когда из нее можно сделать превосходную камеристку. У Анни нет привычек, приобретенных за годы службы в другом месте, привычек, которые мне пришлось бы менять, чтобы добиться того, что предпочитаю я. Это такая трудная задача, правда? – На самом деле именно вероятность выбора любой служанки Юфимией была неприятна для Лиз.

– Вы говорили по этому поводу с миссис Эллисон? – Юфимия вся внутренне кипела, и это гневное недовольство прорывалось в ее жестком тоне.

– Конечно. – Лиз с готовностью кивнула. – Изменение статуса Анни без предварительной консультации с женщиной, отвечающей за всю женскую прислугу, было бы достойно сожаления и так же неприемлемо, как изменение распорядка в доме без обсуждения с тем, кто отвечает за него.

Юфимия побелела, и Лиз поняла, что нанесла важный удар. Золовка совершенно явно не считала необходимым учитывать возможную реакцию домоправительницы на вторжение миссис Смайт в Брандт Хаус.

– Я сообщу миссис Смайт о нашем решении, перед тем как разберу утреннюю почту. – Юфимия протянула руку с молчаливым, но повелительным требованием передать ей перегруженный поднос, все еще лежавший на коленях Лиз. – Не понимаю, о чем думал Эллисон, когда обременил вас моими обязанностями, но не сомневайтесь, я с ним поговорю.

– Благодарю за заботу, Юфимия, но, поскольку большая часть адресована мне, а другая – моему мужу, Эллисон поступил совершенно правильно. И хотя я признательна вам за предложение освободить меня от работы, которую вы, вероятно, находите утомительной, я думаю, что доставлю себе удовольствие открыть их.

Лиз подняла один кремовый конверт и вскрыла его серебряным ножом, лежавшим тут же, на подносе. Ее высказанное намерение оставить за Юфимией положение политической хозяйки было и оставалось искренним. Просто эта женщина постарается отпихнуть ее в тень и подавить, если сможет. Не сможет, и Лиз стремилась к тому, чтобы она приняла это как реальность. Но для умиротворения ее тщеславия Лиз добавила, не поднимая глаз:

– Однако, поскольку я уверена, что приглашения относятся и к вам с Дру, я с радостью перешлю их вам после того, как выберу те, которые приму и занесу в свой светский календарь.

Лиз подняла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Юфимия с надутым видом выходила из комнаты. Не успела она отсортировать обычные визитные карточки от наиболее дорогих по виду конвертов, как ее снова прервали.

Сначала осторожно заглянув, Дру быстро скользнула в комнату, знаком приглашая войти кого-то еще.

– Мы должны поговорить с тобой… наедине. – Девушка нервно упала в угол ближайшей кушетки, а Тимоти более достойно устроился в кресле по другую сторону Лиз.

Слова Дру были повторением тех, что сказала Лиз Грэю в то утро. Она догадывалась о цели их прихода и жалела, что не может дать более положительного ответа, чем тот, который дал ей Грэй.

– Это о Тимоти, – начала Дру, ломая пальцы. Лиз кивнула в знак понимания и повернулась к молодому человеку, о котором шла речь: – Вы хотите, чтобы я верила, что ты не имеешь никакого отношения к «случайностям», угрожающим жизни твоего кузена? Да?

Тимоти кивнул. Губы его были сжаты в отчаянном предвкушении неминуемого обвинения.

Тимоти стоически ждал, что она откажет ему в просьбе. Лиз, однако, нашла основание для доверия. Это доверие подкреплялось тем, что он не бросился моментально приводить правдоподобные алиби для каждого случая. Ответ, который она дала, не был ни ожидаемым Дру согласием, ни предполагаемым Тимоти отказом верить ему.

– Если вы невиновны, тогда помогите мне найти – кто. – Это был откровенный вызов, чтобы они доказали свою непричастность, и у нее была причина предполагать, что у них хватит смелости взяться за это, учитывая воспоминания об их вторжении на бал Кардингтонов.

К удовлетворению Лиз, оба без малейшего колебания согласились сделать все, что можно, чтобы найти преступника, прячущегося в тени, и вытащить его на свет Божий.

– Но, – с видом сожаления покривился Тимоти, – я уже провел бесчисленное количество часов в попытках сделать именно это – и без всякого результата. Кто, спрашивал я себя снова и снова, мог бы хотеть убить дядю Грэя? Кто выгадал бы от его кончины – кроме меня?

Удрученное выражение лица было еще одним прекрасным неосознанным знаком в защиту его невиновности. Только талантливый актер мог изобразить такую искренность. Возможно, он и был таковым. Лиз напомнила себе, что она едва знает Тимоти, и хотя она гордилась своей способностью судить о характерах людей, этот вопрос был слишком важен, чтобы рисковать и довериться так быстро.

– Помимо отсутствия подходящей кандидатуры на роль негодяя, ты пришел к каким-нибудь выводам? – спросила с подбадривающей улыбкой Лиз.

– Только к неподкрепленному выводу, что за этими нападениями могут стоять политические мотивы. Но я не имею никакого представления ни о том, кто за этим стоит, ни даже о самом вопросе, хотя Грэй – как член парламента – занимается несколькими щекотливыми вопросами.

– Это кажется мне отличной догадкой, – медленно согласилась Лиз. – Пять опасных происшествий. Однако Грэй остается невредим. Это, несомненно, означает, что наши злодеи либо очень несостоятельны, либо…

– Либо это были предупреждения, – спокойно сказала Дру, уверенная в правильности своего вывода.

Тимоти согласно кивнул.

– Я рада, что вы понимаете ситуацию так же, как я, – улыбнулась Лиз и серьезно добавила: – Поскольку мы считаем, что враги Грэя пока умышленно воздерживались от более серьезных намерений, нам понятно, что они могут потерять терпение.

Влюбленные, пришедшие искать у Лиз помощи, выглядели мрачно. Лиз попыталась приподнять им настроение:

– Если здесь замешана политика, а это кажется вполне логичным заключением, то нам повезло, что мы имеем прямой доступ к информации, которая может понадобиться, чтобы установить возможных подозреваемых.

– Что? – Тимоти и Дру посмотрели на Лиз с подозрением.

Лиз рассмеялась. То, что она имела в виду, было настолько очевидно, что ее удивило, почему они сразу не поняли ее.

– Не что, а кто. И этот кто – ты, Тимоти.

– Я? – Непонимающий взгляд Тимоти потемнел от разочарования, а в голосе послышались жалобные интонации. – А я-то глупо считал, что ты начала верить в мою невиновность.

– Ты прав. Я верю тебе. По меньшей мере верю достаточно, чтоб попросить тебя, воспользовавшись своим положением секретаря при палате лордов, поохотиться в политических хрониках за ключами к источнику опасности.

Лица обоих просветлели, очистившись от сомнения, как небо, с которого ушли облака.

– Я сделаю все, чтобы помочь, – пообещал Тимоти, вскакивая. – Я начну сегодня и каждую свободную минуту потрачу на то, чтобы разобрать протоколы сессий и отобрать щекотливые законопроекты, над которыми работал Грэй с того времени, как начались эти несчастные происшествия. – Я возьму на заметку всех, кто возражал против его позиции.

– Это хорошее начало, – сказала Лиз. Она обрадовалась предложению Тимоти. Без такой помощи ее единственным источником были бы светские сплетни – отрывочные сведения сомнительной надежности. Но даже это не остановило бы ее расследования, хотя она из-за этого могла бы продвигаться так медленно, что ответ мог прийти слишком поздно.

Она воспользуется дорогой, открытой для нее благодаря ее светскому успеху. Ее легкомысленное увлечение безумным водоворотом вечеров, обедов и балов теперь имело под собой достойную цель.

– Когда у тебя появится какое-нибудь соображение, где искать, несмотря на возможные битвы с леди Юфимией, я организую наш светский календарь так, чтобы Дру и я могли теснее общаться с женами и дочерьми подозреваемых.

Лиз выпрямилась и, решительно блестя голубыми глазами, еще раз подчеркнула значимость их предприятия и необходимость спешить.

– Мы должны поспешить, пока наши враги не преодолели свою кажущуюся некомпетентность и, убив Грэя, не обвинили тебя в этом преступлении.

Наивная стратегия Лиз по защите Грэя вдруг получила неожиданное подкрепление после возвращения из оперы.

– Ваша светлость, – нервно зашептала Анни, расстегивая многочисленные пуговицы и крючки золотисто-зеленого шелкового платья своей хозяйки.

– Да? – тихо подбодрила Лиз обычно оживленную разговорчивую девушку, вдруг ставшую неуклюжей. Молчание затянулось, и Анни покраснела. Лиз сказала:

– Ты можешь мне все говорить, Анни.

– Да, мэм. – Анни, безуспешно пытавшаяся справиться с застежками, приостановилась, глубоко вдохнула воздух и начала: – Когда от кареты отвалилось колесо…

Лиз застыла при упоминании об этом. Она слегка отодвинулась и, повернувшись, взяла дрожащие руки Анни в свои.

– Ты что-нибудь знаешь об этом?

Анни кивнула:

– Болт был ослаблен… специально.

Лиз так и думала с самого начала, но подтверждение ее догадки меняло дело.

– Ты уверена?

– Так сказал кучер моему Джереми. Хотя в тот вечер кучером был мистер Эллисон, болт нашли. Мистер Дерет имел возможность осмотреть его, и он нашел его в исправности. Поэтому он говорит, что без посторонней помощи болт не мог развинтиться.

– Возможно, один из конюших не очень крепко затянул его? – Лиз не верила в это, но решила высказать такое предположение хотя бы для того, чтобы услышать опровержение.

Анни энергично затрясла головой:

– Не могло быть. Экипажи проверяются с особой тщательностью перед выездом. Это заметили бы. Джереми клянется, что сам проверял его в тот вечер.

– Ты хорошо знаешь этого Джереми? – То, с каким жаром Анни отвергла подозрение в его причастности, и тепло, с каким она произносила имя молодого человека, выдавало ее нежную к нему привязанность.

Анни покраснела еще больше.

– Он конюший и обучается на кучера. Мы проводим вместе свое свободное время уже около двух месяцев.

– Тогда я уверена, что мы можем доверять его слову. – Лиз улыбнулась своей служанке.

Анни серьезно согласилась и продолжала пояснять ситуацию:

– Дело в том, что раз найденный болт в отличном состоянии, значит, его специально ослабили, чтобы он вывалился на ходу. – На тот случай, если ее хозяйка не сумеет понять значительность такого заявления, Анни добавила: – Это значит, что жизни герцога серьезная опасность не угрожала.

Уверенная, что ее служанка надеялась успокоить ее этим рассказом, Лиз легонько сжала руки. Этот рассказ подтвердил предположение, сделанное раньше. «Несчастный случай», спланированный так тщательно, означал предупреждение.

– Но как можно было ослабить болт, пока Грэй был на балу?

Лиз пробормотала свои мысли вслух, поворачиваясь назад к зеркалу и предоставляя Анни закончить расстегивать платье.

– Не знаю. – Анни ответила на этот риторический вопрос, не поняв, что ответа не ожидалось. – Но если я спрошу осторожно у Джереми, я думаю, он мог бы выяснить это… если вы хотите.

Живая улыбка Анни была на прежнем месте, когда она через плечо Лиз заглянула ей в глаза, отраженные в зеркале.

– Я была бы очень, очень благодарна за это. – Бирюзовые глаза осветились теплой улыбкой.

Глава 9

Приостановившись у открытой двери в библиотеку, Грэй с удивлением обнаружил, что комната, которую он считал своим личным царством, уже занята. Полуденный солнечный свет, струившийся через массивные окна, гораздо ярче отражался в огненных волосах, чем на полированной поверхности письменного стола, за которым, подперев голову, сидела Лиз. Лицо ее было опущено, и выглядела она так, будто спит либо молится. Привычно суровое выражение лица Грэя смягчилось при виде коротких завитков, выбившихся из прически и ласкавших ее изящные пальцы и щеки цвета теплого меда. Она казалась невинным ребенком. Но ведь, несмотря на свои два десятка лет, его девственная жена и на самом деле была почти ребенком, напомнил себе с усмешкой Грэй. Однако, если он своего добьется, а он добьется, такое состояние будет продолжаться не долго.

Непрошеные мысли о ней мешали ему сосредоточиться на важных делах, скажем, найти способ нанести поражение своим врагам. Он был уверен, что, когда завладеет ею, рациональная перспектива восстановится и брешь в цитадели его эмоций снова закроется. И это надо сделать скоро. У него были короткие страстные связи, внезапно возникавшие, но так же быстро и угасавшие, оставляя в итоге лишь холодный пепел. И хотя в том, как эта необычная красавица завладела его мыслями, таилась еще большая опасность, он хотел и должен был добиться иных отношений со своей женой. Поэтому, несмотря на возраставшее нетерпение обладать источником никогда прежде не испытанного наслаждения, он не решался торопить ее.

Грэй вошел в комнату, неслышно ступая по ковру. Газета! Она сосредоточенно читала газету. Не колонку светской хроники, а политические обзоры. Он уже много лет так ничему не удивлялся… или, по крайней мере, с того вечера, когда познакомился с ней, и она отказалась выходить за него замуж… или с того момента, как он увидел ее танцующей с принцем… или… Сардоническая улыбка тронула его губы. С того первого обеда в Нью-Йорке она преподносила один сюрприз за другим и, кажется, вряд ли оставит эту привычку.

Лиз повернулась, услышав, как кто-то откашливается рядом. Испуганные, как у попавшей в силки птахи, глаза устремились навстречу взгляду, вдруг подернувшемуся нежной серой дымкой.

Он застал ее врасплох, углубившейся в газету и читающей неприемлемые для благородных дам страницы. Опираясь ладонями о стол, Лиз встала, раздражаясь на жаркую краску, заливавшую ее щеки и шею, и ждала новой холодной нотации Грэя.

Новой? Вдруг Лиз осознала, что муж ни в чем не упрекал ее со времени бала у Кардингтонов. Этот факт, вместо того чтобы утешить, только усилил ее беспокойство и неловкость. Он не только не порицал, но и сопровождал ее в лихорадочном круговороте светских развлечений – вопреки настойчивым светским пересудам о его сдержанности. Препятствуя лестному количеству потенциальных кавалеров, включая Лоренса, принца и, поразительно, даже почтенного сэра Дэвида, Грэй сам сопровождал ее повсюду. Они посещали обеды, танцевальные вчера, чайные уик-энды и участвовали в верховых прогулках в той части парка, где аристократы демонстрировали красивых лошадей или экипажи и ловкость в управлении ими, а толпы любопытствующих всех сословий наблюдали за ними.

Ее беспокойство было вызвано не его действиями, а собственной реакцией на них. Он был очень внимательным, по – доброму ироничным, нежно оберегающим партнером – и спутником, общество которого было желанно ей днем и ночью. Ее страхи за его безопасность увеличивались пропорционально возраставшей привязанности к нему. Она тревожилась из-за того, что его близость может отвлечь ее внимание, и она пропустит что-то важное, дающее ключ к разгадке прошлых «случайностей». Утешала ее только уверенность, что Тимоти и Дру продолжали поиск ключей. Эта пара так была предана делу, что изучавшего протоколы Тимоти теперь почти не было видно, и Дру понимала, что они смогут видеться очень редко, и не жаловалась, хотя часто ей приходилось проводить много времени в обществе лорда Поксуэлла.

– Вижу, вы читаете «Таймс». – Это было просто утверждение, а не вопрос или критическое осуждение. Заметив, что, поднимаясь, Лиз оперлась ладонью на одну из папок с важными документами, он с нарочито беззаботным видом взял папку в руки и как бы рассеянно постучал ее краями о стол, будто поправляя, чтобы ничто из ее содержимого не было видно.

Лиз наблюдала за его действиями и предположила, что эта папка – часть секретных политических документов. Она не придала этому значения, но бессознательно отметила грубую выделку бумаги, кусочек которой мелькнул с одной стороны, и подумала, что парламент, очевидно, использует бумагу такого плохого качества.

– Я постоянно ее читаю. – Ее прямой ответ прозвучал вызовом.

С того дня, как успешное окончание школы мисс Браун дало ей независимость, какой пользовалось мало женщин, Лиз читала от корки до корки все попадавшиеся газеты. В свое первое утро в Брандт Хаус она попросила горничную принести свежую газету, вместо этого она выслушала возмущенную лекцию леди Юфимии о том, что не подобает благовоспитанной женщине портить ум недостойными публикациями, наводняющими желтую прессу.

Лиз приходилось признать, что действительно газеты, которые она читала, несмотря на возражения золовки, были полны сообщений о буйствах анархистов, убийствах и других преступлениях. Но в них также сообщалось и о важных политических вопросах, обсуждавшихся в парламенте. Как бы мимоходом, Эллисон, который стал ее союзником с вечера происшествия, открыл ей, что после проглаживания – для закрепления чернил – газеты каждое утро складывались в библиотеке. С тех пор она почти ежедневно прокрадывалась в личное убежище Грэя, чтобы читать их. В начале ее то и дело тянуло с виноватым видом оглянуться, но после почти трехнедельного чтения без всяких помех она потеряла бдительность.

– Вы казались увлеченной. Что вы нашли для себя интересного? – У Грэя было превосходное зрение, и он прекрасно видел, что она читала, но ему хотелось услышать ее ответ. Смятенный? С отговоркой, что пыталась найти описание вчерашнего танцевального вчера с перечислением нарядов дам? Мгновение спустя он признал, что должен был догадаться.

К вящему раздражению Лиз, лицо ее снова запылало. Он знал, что она читала. Кроме того, она понимала, он не сомневается, что она знает о том, что он знает.

Имя Грэя часто появлялось на политических страницах, и на Лиз произвели впечатление его взгляды и проблемы, к разрешению которых он стремился. Сегодняшняя газета содержала полный текст его последнего выступления по поводу проводившегося палатой лордов расследования. Она и читала эту речь, тема которой была из тех, от знания о существовании которых, Лиз не сомневалась, все высокородные мужи стараются оградить своих женщин. Достаточно плохо уже и то, что в один прекрасный день им придется принять существование профессии дам полусвета. Но никогда джентльмен не допустит, чтобы оберегаемые им женщины его семейства узнали о продаже молодых девушек, вопреки их воле, в дома терпимости. Выросшая на ранчо и умевшая управлять им, Лиз не была настолько отгорожена от мира, как британские аристократки, но и она была шокирована сообщением о практике, именуемой «белым рабством».

– Вы добьетесь, чтобы это прекратилось, правда? – Лиз указала на речь. Она никогда не отводила глаз от неприятных истин и не боялась возможности вызвать гнев и сейчас, фигурально говоря, ринулась в самый центр проблемы и оттуда ждала его ответа, вызывающе блестя глазами.

Она была похожа на упрямого ребенка, и Грэй не мог удержаться от улыбки, несмотря на серьезность ее вопроса.

– Это входит в мои намерения, – начал он, овладевая лицом, но не в силах погасить смех в глазах. – Но успех дела зависит от очень многих, не только от меня. – Серьезность этого факта стерла последние следы веселья.

– Других членов палаты лордов, – спокойно закончила Лиз.

– А также палаты общин и полиции. Боюсь, понадобится даже поддержка общественного мнения, чтобы положить конец порочной торговле человеческой плотью.

Лиз вопросительно посмотрела на него. Конец торговле человеческой плотью? Это звучало шире, чем описание белого рабства в газетах. Неужели он имеет в виду?..

– Нет. – Грэй прочел ее невысказанный вопрос и снова поразился, что эта необычная девственница знает такое, во что другую не посвятили бы даже в самом абстрактном виде. – Я не ставлю цели уничтожить профессию, существующую с библейских времен. Но я надеюсь сплотить других вокруг задачи прекратить практику насильственной проституции – когда к проституции физически принуждают.

Если бы кто-нибудь раньше сказал Грэю, что однажды он будет беседовать на эту тему со своей женой, он серьезно настаивал бы, что место провидца в бедламе. Однако он начинал привыкать ожидать от Лиз сюрпризов. И – он впервые признался себе, не опасаясь ущерба в своей эмоциональной отстраненности – он нашел замечательно приятным ухаживать за свой собственной женой.

Слушая, как Грэй говорит на, очевидно, важную для него тему, Лиз задумалась о том, вел ли он подобные разговоры со своей первой женой. Она почувствовала укол ревности. В ответ на ее любопытство Анни как-то рассказала Лиз о Камелии, милой хрупкой женщине с нежными карими глазами и очень светлыми волосами. Лиз сразу же увидела в Камелии полную противоположность себе. Поскольку Камелия происходила из аристократической, но бедной семьи, Грэй, несомненно, выбрал эту женщину по душе. Следовательно, он считает блондинок очень привлекательными, и, поскольку она прямая противоположность, Грэй говорил совершенно искренне, заявив вначале, что без хитрых уловок он сам никогда бы ее не выбрал.

Внезапно заметив, что наступила тишина, и понимая, что он мало может добавить к красноречивым словам, напечатанным в газете, Лиз рассудительно переменила тему.

– Я читала вашу речь об ирландском самоуправлении на прошлой неделе. Как вы предлагаете осуществить свое предполагаемое решение?

– Во-первых, это не мое решение, просто я его поддерживаю. – Грэй принял перемену темы с ироничной улыбкой, поняв безыскусную дипломатическую попытку своей жены.

Он отложил в сторону папку с документами, которую все еще держал в руках, и жестом пригласил ее сесть с ним на небольшой диван перед высокими окнами.

Вскоре он обнаружил, что серьезно обсуждает с ней этот вопрос, и открыл, что она не только разбирается в этом и других вопросах, но имеет свой взгляд на каждый из них. Хотя они не во всем соглашались, ее продуманные мнения вызвали у него уважение, и он восхищался ее острым умом.

– Тогда договоримся, что мы не согласны? – спросил очаровательную женщину Грэй. – Давайте объявим мир по этому вопросу… по крайней мере в стенах нашего дома.

Лиз, радуясь редкой возможности обсудить серьезные вопросы с мужчиной на равных и чувствуя, что невидимые барьеры между ними тают, воспользовалась этим моментом, чтобы задать давно интересовавший ее вопрос:

– Почему вы многие годы всячески избегали светских развлечений?

Темные брови удивленно изогнулись.

– Разве я не сопровождал вас всюду, куда вы пожелаете, если мне позволяло время в парламенте?

Лиз встряхнула головой, блестевшей в лучах падавшего сзади солнечного света:

– Да, но именно поэтому многие считают необходимым сказать мне, как это необычно для вас.

Грэй понял, что ему придется – частично, конечно, не полностью – рассказать о личном конфликте, который он не обсуждал ни с одной живой душой.

– Я удивлен, что ваши осведомители не упомянули также, что исключая последние десять лет я замечательно нашумел в обществе.

Лиз вдруг вспомнила, что герцогиня Эфертон прозрачно намекала на прошлую репутацию Грэя как повесы, но промолчала.

– Когда я был молодым необузданным юнцом, я вел такой буйный образ жизни, что ужасал своего праведного отца… – Грэй оборвал слова, начинавшие звучать болезненной обидой. Он не хотел продолжать, боясь касаться сцены, которую многие годы старался стереть из памяти. – Достаточно сказать, что я разочаровал его при жизни, но после его кончины, когда я унаследовал титул и связанные с ним обязанности, я обратил свою энергию на более продуктивные дела, чем званые вечера, охота и азартные игры.

Лиз поняла по тому, как он оборвал себя, что в его истории кроется гораздо большее. Но она не хотела настаивать на дальнейших подробностях, чтобы не нарушить момента личного согласия. Она порывисто поделилась своей собственной причиной, по которой не одобряла и избегала круговорот светской жизни:

– Свои первые десять лет я жила просто, но очень счастливо с моими родителями на ранчо Дабл Эйч. Потом железная дорога моего отца сделала его чрезвычайно богатым человеком. Мама захотела жить в Нью-Йорке, мы переехали туда. Потом она вознамерилась стать частью его общества. Но что бы ни делала моя милая мама, стремясь произвести на них впечатление, матроны не принимали ее, потому что папины деньги были очень недавнего происхождения. – Лиз медленно покачала головой, и выражение ее лица стало грустным. – Они могли бы просто навести ружье ей в сердце. Их отказ убил ее.

В ее голосе Грэй услышал давнюю муку. Казалось, что, несмотря на очень разное происхождение, судьбы их поразительно схожи.

– Как сказал мой отец в тот первый вечер, именно мама на смертном одре настояла, чтобы я заняла ее место в борьбе за то, чтобы прорваться сквозь двери, закрывшиеся перед ней. И именно мольба мамы, чтобы папа должным образом выдал меня замуж, привела к той уловке, благодаря которой я вам навязана.

Ее последнее замечание убедило Грэя, что он полностью реабилитирован. Однако его удовольствие от этого ее признания было омрачено как глубокой печалью девушки из-за давней потери любимого человека, так и болью, звучавшей в ее словах, в которых слышалось подавленное чувство вины за неприятие завещания «больших надежд» ее матери. Видя, как поникли узкие плечи и опустились уголки персиковых губ, Грэй нежно привлек ее к широкой груди.

Из-за все возраставшей тревоги за безопасность Грэя и постоянного напряжения, требовавшего ее усилий освоиться в непривычной обстановке, Лиз почувствовала, как переходит от состояния спокойного удовлетворения в обществе Грэя к редко позволяемой себе мрачности. Печальные воспоминания о разочарованной матери вместе с недавними мыслями о том, какой плохой заменой Камелии она была, оказались слишком тяжелы для Лиз. Она глубже устроилась в объятиях Грэя.

Грэй прижался щекой к огненной массе ее волос и прошептал:

– Подумайте, как гордилась бы ваша мать своей дочерью – любимицей лондонского общества.

Лиз неоднократно думала, как удивились бы одноклассницы ее теперешнему положению. Но сейчас она впервые задумалась о том, как отлично справилась с достижением успеха в обществе, о котором мечтала для нее мама. Эмоциональное напряжение прорвалось горячим потоком, заструившимся из бирюзовых глаз.

Инстинктивно Грэй наклонился и смахнул губами каждую немую слезинку. Поддерживая ее голову рукой, к пальцам которой льнули огнистые колечки, он легко коснулся нежных, как лепестки, губ, раскрывшихся от трепетного дыхания.

Внезапно ощутив, как близко они друг от друга, Лиз попыталась отодвинуться, и, как всегда не вовремя, жаркая краска залила ее щеки. Она не хотела его жалости! Больше двух недель они вместе кружились в свете, делая бравый вид относительно того, что он в самом начале определил как неудачный брак. С того утра, когда она пригласила его в свою спальню в безуспешной попытке настоять, чтобы он рассказал об опасности, грозившей ему, он не искал контакта более тесного, чем требовали обязательные танцы. Сейчас ей показалось, что он увидел в истории, которой она поделилась, лишь попытку с ее стороны показаться трогательной и сыграть на его сочувствии, чтобы добиться его нежного утешения. Это было совсем не так… Лиз возобновила свою борьбу… без всякого результата.

– Нет, не отодвигайтесь от меня. Вы занимаетесь этим уже несколько недель, и пора остановиться. – Грэй положил конец неожиданно лихорадочной борьбе жены, положив ее себе на колени.

В этой новой и шокирующе интимной позе Лиз замерла, но хотя бирюзовые глаза по-прежнему решительно смотрели на руки, плотно сжатые на коленях, горячие воспоминания о прошлых объятиях предательски нарушили ее намерение сопротивляться.

Грэй нежно тронул ее за подбородок:

– Лилибет, посмотрите на меня.

Лиз была волевой женщиной, но поняла, что ее самообладание дало трещину, когда, не в силах противостоять его бархатному призыву, она подняла глаза на этого обворожительного мужчину в такой близости от нее, и утонула в серебристых, сверкающих озерах.

Пытаясь сурово напомнить себе, что и время и место совсем не подходящие, Грэй пригладил яркие выбившиеся локоны, обрамлявшие разгоряченное прелестное лицо в форме сердца. Сдержанность его истощилась почти до предела, он не управлял своими действиями – и не мог лгать себе, что его это заботит. Подложив руку ей под голову, он склонился и завладел сладкими губами, нектара которых он не переставая жаждал с момента, когда впервые вкусил его.

Сгорая от обжигающего наслаждения, которое мог разжечь только этот мужчина, Лиз растаяла в его сильных руках, сдерживающие инстинкты сгорели дотла, ей хотелось еще большего наслаждения, и она безрассудно страстно прижалась к нему.

Забыв и о времени, и о месте, Грэй стиснул в объятиях маняще прекрасное тело своей жены, еще крепче прижавшись к ее губам долгим поцелуем. Она застонала под чувственной требовательностью его губ, и ее восхитительное, уступающее тело охватила безумная, волнующая дрожь.

Не в силах устоять против влекущего соблазна, Лиз инстинктивно прильнула к его мощной груди. Самозабвенно погружаясь в головокружительный вихрь обжигающих ощущений, она обвила его руками, упиваясь восхитительной силой мускулов под своими ладонями.

Он отпустил ее губы, осыпая огненным дождем поцелуев ее глаза и щеки. Запрокинув голову, Лиз оставила беззащитной от нападения соблазнительно длинную линию лебединой шеи. Губы Грэя мгновенно побежали по ней, прокладывая зажигающий кровь след. Осыпая сладостно мучительным огнем поцелуев ее запрокинутую шею, он сражался с множеством крошечных пуговиц, стараясь расстегнуть высокий воротник и корсаж и получить доступ к шелковистой коже под ними.

Лиз безотчетно вплела пальцы в прохладные черные пряди и потянула ближе к себе искушающий источник этих жгучих наслаждений. Наконец Грэй добился ограниченного успеха и открыл скромный корсаж достаточно, чтобы его жадные губы могли вкусить еще не ведомого тела. Когда по жилам Лиз, затопляя остатки трезвого сознания, побежал горячий, трепетный огонь, из ее горла вырвался едва слышный сладкий стон. Охваченная неизведанным безумным волнением, она еще крепче прижалась к нему трепещущим телом.

– Ну, знаешь, я никогда!.. – оскорблено воскликнула Юфимия с порога двери в библиотеку.

Чувствуя, будто его разрывают пополам, Грэй отпрянул и впервые в жизни посмотрел на свою сестру с нескрываемым отвращением:

– Да, сестра, полагаю, никогда.

– Знаю, я настаивала, чтобы ты исполнил свой долг и обеспечил Эшли наследником, но, право, Грэй, я думала, что ты побережешь свои нечестивые желания для полусвета.

Ничего не говоря, Грэй выпрямился, поправляя галстук и рукава, и, насмешливо улыбаясь, с жалостью посмотрел на Юфимию.

Источая неодобрение, Юфимия уставилась на женщину рядом с ним. То, что Элизабет явно получала удовольствие от того, что добропорядочные женщины терпели, повинуясь долгу, доказывало ее низкое происхождение.

– Полагаю, у тебя была причина войти в мой кабинет без стука, – сказал наконец Грэй, сдержанно требуя предъявить веский предлог.

– Сегодня вечером мы приглашены на обед к Сент-Джонсам, и поскольку уже некоторое время никто нигде не видел ни одного из вас, я взяла на себя труд вовремя напомнить об этом, чтобы вы могли одеться к нужному часу.

Слюдяные глаза перешли с бесстыдно растрепанных рыжих волос на шокирующе расстегнутое платье и носки туфель, не пригодных для вечера.

Грэй вытащил из кармана своего строгого жилета часы на золотой цепочке и серьезно посмотрел на них:

– Для того, чтобы подготовиться, у нас времени больше чем достаточно, Юфимия. Но для твоего спокойствия мы отправимся в свои личные комнаты и начнем приготовления.

Поднимаясь по широкой лестнице вслед за своей все еще непорочной женой, Грэй любовался изящным покачиванием ее бедер. Потом, к своему собственному удивлению, он понял, что ее острый ум и смелый характер притягивают его так же, как и зажигательная внешность, которую он находил возбуждающей сверх всякой меры. Его все больше раздражала необходимость ждать, пока он сможет по-настоящему сделать ее своей женой. Уменьшению раздражения ничуть не способствовала необходимость снова встречаться с сэром Дэвидом сегодня вечером после обеда у Сент-Джонсов.

Досадный интерес вызывал тот факт, что старый друг семьи почему-то стал серьезным препятствием для прохождения чрезвычайно важного для Грэя законопроекта. Ранее Дэвид согласился поддержать законопроект о белом рабстве, только настоял на таком количестве совещаний, что его прохождение через парламент замедлилось до скорости улитки. Грэй пытался с пониманием отнестись к старомодным взглядам стареющего человека и терпеливо разъяснял некоторые пункты снова и снова. При мысли о необходимости проделать это снова, вдобавок к многомесячным бесплодным поискам пропавшего документа, на лице Грэя появилось такое угрюмо-сердитое выражение, что смущенной Лиз просто повезло, что, входя в свои апартаменты, она не оглянулась назад.

Глава 10

Просторный бальный зал в Кимбал Хаус был до краев заполнен сливками общества. На фоне многоцветного калейдоскопа танцующих, у фонтана фруктового пунша, стояли трое – Лоренс граф Хейтон, герцог и герцогиня Эшли. Грэй, в строгом, безупречном черном фраке, составлял превосходный контраст со своей женой – мечтой в атласном персиковом муаре, который, вопреки законам цвета, лишь оттенял сияние ее волос.

– Значит, вы приедете? – спросил с чарующей улыбкой Лоренс, переводя взгляд с Грэя на женщину, которую настойчиво продолжал называть Лиззи, радуясь тому, что это раздражает ее мужа. Учитывая вынужденную тесноту из-за большого количества гостей, никто не мог критиковать его за то, что он стоит слишком близко к сияющей даме в персиковом наряде.

Грэй совсем не хотел принимать участие в межсезонной охоте и уик-энде в охотничьем домике Хейтона. Его вежливо заманили согласиться, и он был раздражен этим обстоятельством и умышленной близостью этого человека к Элизабет. Именно этим раздражением объяснялось ледяное выражение светлых глаз, не соответствующее застывшей на губах улыбке.

– Зная, каким ты стал пуристом, Грэйсон, позволь мне успокоить твои возможные опасения насчет приличий. – Глаза Хейтона язвительно заблестели. – Моя двоюродная бабушка Хелена, вдова епископа Рестона, будет хозяйкой и одолжит свою незапятнанную репутацию безукоризненно добродетельной женщины моему маленькому сборищу.

– Но на какую добычу можно охотиться в это время года? – Лиз попыталась разрядить напряжение между обоими мужчинами, ощущая растущее раздражение мужа и свою собственную неловкость от настойчивой близости графа. – Не на уток же и фазанов во время гнездования? – Она продолжала говорить, внутренне бичуя себя за то, что держится как болтливая дурочка. – В самом деле, у себя в Вайоминге мы совсем не охотимся на птиц весной. – Лиз с ужасом сознавала, что шокировала мужчин, подозревала, что даже оскорбила их, но не могла удержаться от продолжения. – А вот прозрачным осенним утром я действительно люблю хорошо поохотиться.

– Нашей добычей будут лесные голуби, неприятная птица с мерзкой привычкой нарушать гнезда других птиц и питаться их яйцами. – Лоренс легко справился с удивлением и, забавляясь претензией женщины на владение мужским спортом, решил поймать ее на слове. – Каким ружьем вы пользуетесь для охоты на птиц в Вайоминге?

Лиз оскорбила нотка снисходительности в его вопросе, как будто она была не по годам развитой ребенок, играющий в игры взрослых. Какой степенью мастерства мог обладать этот изнеженный до слабости мужчина с чересчур ухоженной внешностью?

– Я пробовала многие ружья, но предпочитаю все-таки одноствольное Спрингфилд, заряжающееся с казенной части, которым пользуются в американской кавалерии для борьбы с индейцами на границе. Во всяком случае, в моей части Вайоминга пользуются им. – Лиз сказала это с целью шокировать и добилась искомого результата. Но и в самом деле это было чистой правдой – хотя беспорядки с индейцами прекратились после того, как сиу были изгнаны пять лет назад.

Грэй догадывался о ее намерении и подавил улыбку, вызванную тактикой своей задиристой жены. Он ни на секунду не поверил, что она умеет охотиться, но ему стал доставлять удовольствие ее талант переходить в наступление против любого, кого она рассматривала как противника, пользуясь его же оружием… талант, жертвой которого он становился неоднократно. К сожалению, от графа не так-то легко было отделаться.

– Надеюсь, вы привезли с собой любимое ружье, – немедленно откликнулся Лоренс. – Я уверен, мы, мужчины, будем в восторге, если вы присоединитесь к нашей охоте, – участие женщины было бы приятным добавлением в грубой мужской компании.

Женщины его класса часто охотились верхом с собаками, и только некоторые отважные – не говоря об эксцентричных – участвовали в охоте на птиц, но никогда, на его памяти, такие молодые и привлекательные. В следующее мгновение ему пришло в голову, что определение «эксцентричная» подходит Лиз как нельзя лучше. Ощутив легкое недовольство собой, что не разглядел этого сразу, он удовлетворенно подумал о многих, открывающихся этим обстоятельством возможностях.

Лиз тут же ответила с искренним сожалением:

– Я очень жалею, что не взяла свое ружье, когда уезжала из Вайоминга по вызову своего отца. Я не знала, что порхну замуж и через Атлантику. Увы, оно осталось на ранчо Дабл Эйч.

Не знала? Глаза Лоренса загорелись. Какое любопытное заявление и заслуживающее дальнейшего расследования. Лучше и лучше.

– Мне тоже жаль, что вашего собственного ружья здесь нет, – ухватился Лоренс за неожиданный шанс. Прими Лиззи участие в охоте, Грэйсон был бы выбит из равновесия… всегда приятная перспектива. – Но если вы не против, Лиззи, в моей коллекции есть несколько ружей, которые по описанию похожи на ваше, и я сочту за честь, если вы присоединитесь к нам. – Это было сказано с целью вызова, против которого, по его мнению, американка не сможет устоять. Прочитав вызов в гладких словах и блестящих глазах графа, Лиз согласилась без колебаний:

– Я очень хочу посмотреть, как вы, англичане, занимаетесь этим спортом, и с радостью принимаю ваше предложение.

Понимая смысл искрения в бирюзовых глазах и значение ухмылки графа, Грэй сожалел о таком нарастании напряжения в предстоящем мероприятии, к которому он и так уже относился отрицательно. Лучше увести ее от этого человека, пока не случилось чего похуже.

– Мы здесь уже несколько часов, но ее общества так настоятельно ищут столькие, что бедному мужу еще только предстоит удостоиться танца. – Неприкрытая гордость, прозвучавшая в этой притворной жалобе, удивила даже самого Грэя. – Я пришел спросить свою жену о привилегии повести ее на следующий вальс. Поскольку он как раз начался, прошу простить меня, Хейтон, за то, что украду мою Лилибет.

Хотя на всех светских раутах, где Лиз бывала, ее обычно окружала толпа поклонников – в основном забавно ревностных, но иногда неприятно назойливых, – это откровенное публичное признание ее триумфа смутило ее. Однако, когда Грэй произнес это музыкальное имя своим глубоким голосом, ее неловкость потускнела до незначительности, и она снова попала в плен его чар.

Грэй посмотрел на Лиз сверху вниз с дразнящей улыбкой, от которой у нее перехватило дыхание:

– Сжалитесь над своим забытым супругом?

Попав в плен его необыкновенных глаз, Лиз скользнула в его руки, и ее собственные глаза превратились в затуманенные озера, когда он закружил ее в танце. Хотя они много раз танцевали вместе за последние несколько недель, Лиз каждый раз испытывала то же волнение, находясь так близко от него и чувствуя его руки, обнимающие ее. Она ощущала тепло его тела и его пугающую силу.

Но сердце ее трепетало не от страха, и она знала это. Пока он грациозно вел ее в вальсе, она потеряла способность сопротивляться тревожной правде, – она безоговорочно и бесповоротно любила Грэйсона.

Признавшись себе в этом, Лиз споткнулась, но Грэй удержал ее, прижав к себе, и, к счастью, музыка в этот момент умолкла. Она пыталась вытеснить из своего сознания мысль о характере своих чувств к нему, но они так поразили Лиз, что она едва заметила, как он увлек ее к дверям. Они выходили на террасу, и прохлада ночи была освежающе приятной после душного тепла танцевального зала.

Мерцающие свечи внутри развешанных в разных местах китайских фонариков создавали причудливый узор света и тени на каменных плитках террасы. В полумраке, напоенном сладким ароматом роз, вьющихся вдоль боковой решетки, они остановились и, облокотясь на мраморную балюстраду, смотрели на маленький внутренний садик, посеребренный луной и очень тихий.

– Иногда в разгар всего этого праздничного шума и движения я чувствую необходимость сбежать от него в тишину, для восстановления равновесия. – Грэй насмешливо улыбнулся, но Лиз ответила с тихим пониманием:

– С самого начала я думала о том, как могла бы остаться дома в тишине и избежать всей этой суеты, необходимости все время быть настороже… – Лиз умолкла, осознав, как естественно она говорила о Бранд Хаус как о доме, и испугавшись, что такие откровения могут привести к раскрытию чувств, только что понятых ею самой, чувств, которые она, конечно, не хотела выдавать мужчине, который сожалел об их отношениях как о печальном результате обмана.

Грэй кивнул и полуобернулся к своей спутнице с нежно поддразнивающей улыбкой:

– Да, вы говорили мне о своем предпочтении мирной сельской жизни – и я поверил вам, с тем чтобы тут же испытать потрясение, увидев вас на балу у Кардингтонов. И только посмотрите на себя сейчас… Любимица сезона. Невероятно!

Смех Лиз прозвучал чистым колокольчиком. Если Грэй мог забыть гнев, вызванный этим поступком, и подтрунивать над ней, тогда она могла отвечать в таком же легком тоне.

– Это не может казаться вам более невероятным, чем мне.

Говоря это, уголком глаза она заметила легкое движение за решеткой с розами. Мгновенно повернувшись лицом к Грэю и опершись спиной на балюстраду, она облегчила себе возможность исподволь рассмотреть подозрительные тени, одновременно полностью удерживая внимание Грэя на себе. С веселой улыбкой она живо попросила его:

– Пойдемте назад и потанцуйте со мной еще.

– Мне казалось, мы только что решили побыть здесь вместе в тишине. – Грэй увидел в ее внезапном желании вернуться в бальный зал отчаянную попытку ускользнуть, так же как добыча, почуяв опасность, старается убежать от охотника. Он счел это хорошим знаком, еще одним приятным сигналом, что его стратегия завоевания приближается к цели. Сегодня? Да, сегодня он положит конец веселой охоте, в которую она его вовлекла.

– Обещаю, что могу найти куда более приятные занятия, чем танцы. – Он медленно протянул руку, привлек ее к себе и пощекотал губами ее ухо.

Взволнованная его лаской и ощущая направленные на них любопытные взгляды, Лиз в смущении опустила голову на широкое плечо, хотя многие из находившихся в зале уже видели, как Грэй целовал ее на чайном приеме у леди Холсон.

Она помогала Дру и Тимоти встречаться – частично, признавалась она, чтобы сорвать ужасный план Юфимии выдать нежную Дру за полуживого пэра. Однако то, что она увидела за решеткой с розами – парочку в тесных объятиях, – свидетельствовало об их слишком сильной увлеченности и потере всякой осторожности.

Если их игра приводила даже к слабому подобию бурных ощущений, разожженных в ней губами, которые скользили сейчас от ее виска по щеке к шее, тогда она должна предостеречь их от такой близости. Это решение было на некоторое время последней здравой мыслью Лиз. Когда его теплые страстные губы слились с ее губами, она выдохнула свою капитуляцию и с наслаждением отдалась ощущениям его мужественной силы. Она чувствовала себя нежно оберегаемой и одновременно в опасности, поцелуй его стал еще более страстным, и сильная волна чувства снова сотрясла все ее существо.

Зная, как часто женщины под впечатлением его положения в обществе или в ожидании богатых подарков за свою благосклонность разыгрывали страсть, Грэй опьянел от сознания, что страстная реакция его жены не была притворной. Ее искренняя страстность доставляла ему еще большее наслаждение.

Грешная парочка за решеткой решила, что Лиззи специально отвлекла Грэя объятиями. Но ни Грэй, ни Лиз не заметили, как Тимоти увел несколько растрепанную Дру назад в бальную комнату.

– А, Грэй, вот ты где. Я ищу тебя. Никогда бы не догадался, что у тебя может быть интимное свидание с собственной женой. – Сэр Дэвид зафукал с нарочитым упреком. – Есть лучшие места, дружок, лучшие места для этого.

– Совершенно верно, сэр. – Улыбка Грэя ничуть не была покаянной. – Но цветы, лунный свет… – Он пожал плечами.

– И красивая женщина. Я знаю. Я не настолько стар, чтобы забыть такие сладкие соблазны. – Сэр Дэвид сиял улыбкой, как лукавый сатир. – Но знаешь, я видел, как Хейтон танцевал с твоей женой, а потом позже разговаривал с вами у фонтана. Остерегайся этого человека, Грэй.

Серьезный взгляд сэра Дэвида перешел на Лиз.

– Вы тоже, дорогая. Интерес этого джентльмена далек от платонического. Будьте настороже против его коварных уловок, иначе не успеете оглянуться, как он добьется чего хочет.

Лиз едва не рассмеялась от его серьезного предупреждения. Граф не угрожал ее добродетели. После того как она узнала страсть Грэя даже не в полной мере, ни один мужчина не мог представлять угрозы. Но, не желая обижать этого доброго друга семьи, она торжественно кивнула.

Грэй отлично знал, насколько искушен Хейтон в любовных делах. Было время – когда оба они были гораздо моложе, – они не только во многом сходились во вкусах, но и полудружески соперничали друг с другом, чтобы доказать свое превосходство. Он вышел из этой незрелой фазы. Хейтон – нет. И может быть, именно вследствие этого былого сходства он испытал трудный момент, прежде чем перестал рассматривать этого человека как возможную угрозу его отношениям с Элизабет.

– Но, Грэй, цель, с которой я искал тебя, более прозаичная. Я обсуждаю ирландский вопрос с Сейлсбери и пришел просить тебя присоединиться к нам в клубе… если твоя добрая госпожа разрешит это досадное вмешательство долга.

Грэй сильно подозревал, что ирландский вопрос сэр Дэвид использовал как прикрытие, чтобы не упоминать фактическую тему этого вечера и столь многих прошлых: вопрос о белом рабстве. Он с сожалением посмотрел на свою жену:

– Я должен пойти, но поскольку сэр Дэвид в качестве компенсации за то, что прервал мои вечерние развлечения, отвезет меня в своей карете, а потом привезет в Брандт Хаус, я оставлю нашу вам, леди Юфимии и Дру.

– Конечно, мой мальчик, – согласился сияющий улыбкой сэр Дэвид. – Конечно, я подвезу тебя.

Лиз грациозно кивнула Грэю в знак согласия и улыбнулась сэру Дэвиду. У нее не было и не могло быть возможности поступить иначе.

Лиз, уставшая после очередного занятого дня и длинного вечера в гостях, чувствовала, как тяжелеют веки, пока Анни ритмичными движениями расчесывала щеткой ее густую рыжую гриву. В городе было темно, но в деревне петухи скоро уже начнут приветствовать наступление новой зари.

– Сегодня в комнате для слуг в Кимбал Хаус я услышала интересную сплетню о неких событиях, которые привели к «происшествию» с вашим экипажем после бала у Кардингтонов.

Яркие голубые глаза тотчас широко раскрылись, сонливость слетела при неожиданной новости о том, что не могло не волновать Лиз. Как было принято, Анни вместе с женщиной, служившей Юфимии и Дру, отправилась вслед за Лиз в служебной карете. Лиз не сомневалась, что Анни расспрашивала конюха, с которым встречалась, как и обещала, но до сих пор она не заговаривала на эту тему.

– Что говорили? – тихо спросила Лиз, пропуская тактичные любезности, чтобы поскорее услышать новость. Она знала, что Анни извинит ее за это.

– Мистера Эллисона позвал мистер Битон, кучер, который привез вас, приемную племянницу и кузена герцога в Лондон. Он просил помочь успокоить лошадь, не привыкшую к городской толчее. Присматривать за каретой оставили одного лакея, но его завлекли в трактир, распить по пинте горького, лакеи трех других господ.

– Мы знаем, у каких господ служат лакеи, «завлекшие» Стеббинза в трактир?

– Да. – Анни обеспокоено подняла голову. – Но сначала, мэм, я должна убедить вас, что Стеббинз – хороший человек, он работает усердно и никогда не сделал бы ничего, что могло навредить хозяину.

Лиз понимала, ее служанка боится, что такое серьезное сообщение может навлечь беду на коллегу-слугу.

– Ты оказала мне чудесную услугу, Анни. – Она подбадривающе улыбнулась: – Я не забуду этого. И не допущу, чтобы из-за того, о чем ты мне рассказала, у Стеббинза были неприятности.

Анни, сдерживавшая дыхание сама того не замечая, перевела дух:

– Это слуги маркиза Блейза, виконта Дерборна и графа Хейтона.

Светло-карие глаза встретились с бирюзовыми в зеркале, перед которым сидела Лиз, и на губах служанки расцвела гордая улыбка – теплый отсвет мрачно загнутых кверху уголков рта ее хозяйки.

– Я пыталась узнать что-либо от моего Джереми, но такого рода информация стоит работы Стеббинза, и я уверена, что он никому об этом не рассказывал ни внизу, ни в конюшне.

– Несомненно, это так, – тут же согласилась Лиз, безмолвно прося свою подругу продолжать доверять ей, когда обратилась к ней с новой просьбой: – Я собираюсь и дальше делать все, что могу, чтобы сорвать маску с преступника, стоящего за подозрительными происшествиями с моим мужем, и благодарю тебя за то, что ты помогла мне продвинуться в поисках. Теперь я хочу попросить тебя еще об одной услуге, которая может подвести меня еще ближе к истине.

Лиз видела, как светло-карие глаза разгорались возбуждением, и поняла, что выбрала правильный тон, чтобы заинтриговать любящую приключения девушку.

– Я была бы очень благодарна, если бы ты продолжала сообщать мне все интересное, что услышишь в домах людей, которых я посещаю.

Анни без всякого смущения широко улыбнулась:

– Я могла бы даже задать какие-нибудь невинные вопросы, подстрекнув хозяйских слуг и других, дожидающихся окончания визита своих хозяек, рассказывать новые полезные подробности. – Она с очевидным восторгом потерла руки: – Никогда не думала, что буду заниматься чем-то еще более интересным, чем рассказы в комиксах.

Рассеянно пригладив прекрасно подогнанный по фигуре жакет для верховой езды, Лиз пустила своего красавца гнедого в легкий галоп мимо Меморила Алберта и въехала в главную аллею для верховой езды. Был почти полдень, но все еще рано для начала традиционной утренней верховой прогулки дам из общества.

– Тимоти и я всегда благодарны тебе за то, что ты помогаешь нам видеться, особенно сейчас, когда он так занят, изучая старые протоколы, – нерешительно начала Дру, бросая искоса взгляд на красивого молодого человека, скакавшего по другую сторону Лиз. – Но почему ты настаивала на таком необычно раннем часе сегодня?

– Чтобы ничто не мешало серьезному разговору, о котором вы должны были догадаться.

Хотя Лиз скакала между ними, ни пристыженный Тимоти, ни краснеющая Дру не смотрели в ее сторону. Сначала она обратилась к последней:

– В течение многих дней я прилежно старалась убедить твою приемную маму, что она без опасений может оставлять тебя под моей опекой, хотя ты знаешь, она считает меня недостойной такого доверия… возможно, справедливо, если судить по последним событиям. – В тоне Лиз звучал суровый упрек, которого ни один из них раньше не слышал.

Дру от испуга резко повернулась, чтобы заглянуть в глаза Лиззи. Это движение привело к тому, что она потеряла равновесие. Хотя она мгновенно вернулась в прежнее положение, старательно искомый образ всадницы, непринужденно сидящей в седле, но держащей лошадь под безукоризненным контролем, был нарушен. Воплощение греческой посадки – прием, которому десятилетиями обучал господ Риммель Данбер.

– Это из-за того, что ты видела вчера вечером, да? – с беспокойством спросила Дру, натренированным движением перенося поводья и кнут из правой руки в левую – искусным маневром, трудным для выполнения, и склонилась потрепать отлично обученную лошадь за то, что не дернулась при необычной перемене положения. – Ты собираешься отчитать нас за наше поведение и глупый риск?

– Я собираюсь указать на непреложный факт, что подобные действия в будущем сделают невозможной мою помощь в организации ваших встреч.

Лиз не стала затруднять себя предупреждением о наказании, непременно последующем за такими почти публичными поступками. Они так же, как и она, знали, что леди Юфимия не раздумывая сошлет девушку в деревню до конца сезона, и на этот раз ее будут строго охранять. Лиз не нарушала долгой тишины после своего спокойного предупреждения, и их маленькая группка молча подъехала и остановилась под раскидистым могучим вязом.

Наконец на справедливый выговор откликнулся Тимоти:

– Я предполагал причину нашего свидания. И ответственность за глупость лежит на мне. У меня, стремящегося в члены парламента, должно было хватить здравого смысла не допустить этого.

– Ты понимаешь? Хорошо, тогда нам больше незачем касаться этой темы. – При наклоне головы кисея, изящно обрамлявшая ее маленькую шляпку, задрожала на легком ветерке. – Теперь перейдем к более важным делам.

Тимоти обменялся с Дру испуганным взглядом.

Не обращая внимания на их реакцию, Лиз тщательно повторила информацию, которую предоставила Анни предыдущущей ночью или, скорее, сегодня ранним утром.

– Таким образом, – завершила она свой рассказ, – я предлагаю неприметную слежку всякий раз, как мы окажемся, а мы непременно окажемся, в обществе этих господ или их семей. Возможно, даже тихий обыск их домов в тех случаях, когда нас туда пригласят.

Испытав облегчение, что их отпустили всего лишь с предупреждением, хоть они и знали, насколько оно серьезно, парочка с одобрением встретила предложение о продолжении слежки. Этой задаче, как всегда, особое значение придавала необходимость доказать непричастность Тимоти к злодеяниям, приписываемым ему необоснованными слухами и злобной клеветой.

Глава 11

Густой звук охотничьего рога заполнил предвечерний воздух. Лиз обрадовалась этому сигналу окончания последней стоянки дня. Она с облегчением расслабила застывшее тело и опустила ружье дулом вниз. Грэй, несколько других гостей и их хозяин, граф Хейтон, сделали то же самое.

Лоренс – называвший ее Лиззи, к раздражению Грэя, и настаивавший, чтобы она звала его по имени – хвастался, что это последнее место в ложбинке, с хорошим прикрытием у основания высокого, покрытого лесом холма, было превосходным. Поскольку в этой «охоте» все было незнакомо Лиз, ей оставалось поверить его утверждению.

Несмотря на то что наставления Грэя помешали Лиз составить окончательный план, как предотвратить опасность, грозившую ему, она была благодарна, что Грэй подготовил ее к прибытию на уик-энд в «скромный» десятикомнатный охотничий домик графа и к чуждым ей обычаям. Ее муж подробно объяснил механику британского отстрела птиц. И разница в терминологии – по-американски «охота на птиц» и британский «отстрел птиц» – отражала, по ее мнению, суть дела и лежала в основе ее отрицательного отношения к происходящему.

Вчера в их личном вагоне, по дороге в ближайшую к месту охоты деревню, Грэй описал, как загонщики – мужчины, одетые в длинные белые пальто, идут по лесу, стуча палками по стволам деревьев, чтобы вспугнуть птиц с их мест и поднять в воздух. Охотники ждут, пока небо заполнится птицами. Потом они, имея по бокам двух слуг, работают с тремя ружьями. Слуга справа подает стрелку заряженное ружье, которое после выстрела по пернатой цели передается слуге слева. Глаза стрелка не отрываются от неба, пока не раздастся второй сигнал горна, означающий, что загонщики дошли до границы отведенной стоянки.

Движимая необходимостью доказать, что ее меткость не уступает мужской, Лиз не уклонилась от участия в том, что могла рассматривать только как ненужное убийство. В каждой их трех стоянок дня в западню попало несколько сотен птиц – избиение, которое нельзя было оправдать даже под предлогом, выдвинутым Лоренсом, избавления леса и полей от разрушительных вредителей. Хотя в каждом отстреле были лесные голуби, среди разложенных для осмотра, в конце первых двух раундов, птиц было много и других видов.

Лиз с отвращением наблюдала собак, обнюхивающих каждую птицу, упавшую во время последней бойни. Английские охотники участвовали в бездумном уничтожении, которое она никогда бы не назвала спортом.

– Простите? Не спорт? – Брови Лоренса презрительно поднялись от такого неожиданного оскорбления от какой-то женщины, которая стояла здесь среди лучших стрелков Британии и которой только из милости разрешили участвовать в мужской игре.

Лиз не заметила, что произнесла свое мнение вслух. Теперь она покраснела, но не собиралась отказываться от своих слов.

– Где же тут спорт, когда при таком количестве птиц в небе промахнешься едва ли? Какое удовольствие может быть в бессмысленном расстреле?

Грэй был восхищен откровенной оценкой Лиз и холодным ответом графа. Все же, не уверенный относительно вероятной реакции Хейтона на такой публичный упрек от женщины, он подвинулся ближе к Лиз, когда граф заговорил.

– Прошу прощения, ваша светлость. – За кривой улыбкой Лоренса скрывалась издевка, пока он разыгрывал шоу утешения женщины, пытаясь показать зрителям, что проблема в ней самой. Он явно намеревался показать им, что она оказалась не настолько невосприимчивой к пятнам крови, как утверждала, и, хотя и показала себя отличным стрелком, не годится для участия в мужской охоте. – Я поверил вам, когда вы сказали, что любите спортивную охоту.

– Для того чтобы охота была спортивной, непременно нужен честный вызов. – Лиз выпрямилась во весь рост, глаза полыхнули синим пламенем в ответ на презрительную снисходительность графа. – По этому определению охотник должен в одиночку стоять против преследуемого. – Она не собиралась позволять этому человеку обращаться с ней как с жеманной дебютанткой, впадающей в истерику при виде крови. – Вы играете нечестно, платя кому-то другому за то, что он выследит добычу и выгонит ее навстречу вам, чтобы вы убили и приписали заслугу себе.

Чувствуя Грэя за своей спиной, Лиз, не дрогнув, встретила взгляд Лоренса. В это время три других стрелка одновременно возмущенно втянули воздух, и даже заряжающие, стоявшие на почтительном расстоянии от своих хозяев на краю леса, были удивлены.

Лиз, готовая к обороне, оглянулась, когда Грэй мягко взял ее за напрягшиеся плечи. На его лице она прочла искреннее восхищение, и выражение его глаз сделало то, чего не смогла возмущенная реакция остальных, – оно лишило ее голоса.

– Понимаю. – Лоренс улыбался, но его прищуренные глаза расчетливо наблюдали за странной женщиной и ее мужем. Все это интересно, очень интересно. – Вы считаете, что ваш способ спортивнее нашего?

Лиз кивнула и вызывающе подняла подбородок:

– Я и мои соотечественники находим более увлекательным, когда сами ищем свою добычу и сбиваем летящую птицу и неуловимого зверя без посторонней помощи. Настоящий спорт – состязание между природными инстинктами животного и мастерством охотника.

– Вот, вот, – сухо согласился Грэй с горячим, но логичным аргументом своей жены. Охота не была его любимым времяпрепровождением, но ее метод показался ему более интересным, чем тот, которому его обучали с детства.

Лиз еще больше удивилась поддержке со стороны мужа, от которого она ожидала скорее гневного возмущения ее дерзким поведением – воплощением всего того, чего он просил ее тщательно избегать.

Забавляясь растерянностью, которую вызвал в Лиз его нехарактерный ответ, Грэй про себя признал, что этого вполне можно было ожидать. Она никак не могла знать о глубоко скрытой, но непреходящей антипатии между ним и графом, который снова заговорил:

– Каждый сам за себя, так? Ни господ, ни слуг? Определенно, очень демократичная точка зрения. – Лоренс все еще улыбался, но рот его затвердел, а в глазах горело странное возбуждение. – Так расскажите мне, какую тактику вы, американцы, применяете в охоте и почему находите ее более увлекательной.

– В Вайоминге мы отправляемся до зари, – начала Лиз, несмотря на странное чувство опасности. Она никогда не уклонялась от вызова – а это был именно вызов – и не собиралась делать это сейчас. – У каждого охотника одно ружье. Компанию сопровождают хорошие охотничьи собаки, но, поскольку охотники сами заряжают свои ружья, никаких слуг. Они рассчитывают исключительно на личное мастерство и опыт, когда ищут самые обещающие места, где может быть их добыча. Это редко бывает в таких опрятных местах, как ваши заранее приготовленные стоянки, и охотники никогда не возвращаются без единого пятнышка грязи. Мы также не убиваем больше, чем сможем сами принести домой и с пользой употребить.

– Отлично, от имени всех добрых англичан я принимаю ваш вызов. – Сарказм, прозвучавший в словах Лоренса, испугал Лиз. Казалось, она серьезно оскорбила его. – Завтра мы устроим состязание и будем охотиться, как ваши соотечественники на диком американском Западе, о котором мы так много наслышаны… и все-таки окажемся лучшими охотниками.

Предложение таким образом разрешить конфликт между Хейтоном и четой Эшли застало других гостей врасплох и не вызвало у них энтузиазма. Однако ни один из них не желал признать, что женщина – тем более американская женщина – могла превзойти их в спорте, который всегда был привилегией аристократов. Она может быть необыкновенно красивой и избранницей сезона, но…

Лиз вдохнула острый запах влажной от росы земли, аромат молодой листвы и весенних цветов. С тех пор как вызванные на состязание охотники вышли в предрассветную мглу, прошло немногим более часа, и она и Грэй уже сбили каждый по четыре птицы. Они положили хорошее начало.

После длинного обеда предыдущим вечером Лоренс организовал разработку основных условий этой охоты, строго придерживаясь американских стандартов Лиз. В целях безопасности разбившись на пары, шестеро участников состязания отправились из охотничьего домика одновременно. Они договорились стрелять только в летящих птиц, чтобы случайно не ранить других охотников. И победителем станет не тот, кто настреляет больше птиц, а тот, кто первым собьет десяток и принесет их в домик, где двоюродная бабушка Хелена и жены охотников, за исключением Лиз, будут ждать и подтвердят его победу.

Обычно вынужденные скучать в одиночестве, жены, получив роль в состязании, с таким заразительным воодушевлением ждали его, что их возбуждение передалось и первоначально нерасположенным охотникам, и охота началась в приподнятом настроении и со смехом.

Крадучись осторожно вперед, проявляя терпение и внимание, необходимые для достижения успеха, Лиз мысленно вернулась к двум прошедшим неудачным вечерам. После их приезда и легкого обеда в первый вечер Лоренс увел мужчин в бильярдную, наличие которой в охотничьем домике поразило Лиз. Когда мужчины удалились, под твердым руководством чопорной и чрезвычайно правильной бабушки Хелены женщины решили рано лечь и разошлись по своим комнатам. Это обстоятельство разбило надежды Лиз на осуществление ее плана, касающегося безопасности Грэя.

Прошлой ночью она намеревалась добиться этой цели и еще кое-чего. Когда обед и обсуждение предстоящей охоты закончились, она хотела наедине поблагодарить Грэя за поддержку в конфликте с Лоренсом. Но опять вмешательство бабушки Хелены уничтожило надежду Лиз на возможность уединения со своим мужем. В качестве хозяйки уик-энда, леди Хелена намеревалась заполнить второй вечер гостей. После долгой игры в шарады с изображением героев греческих трагедий и библейских рассказов она хотела завершить вечер возвышенным чтением.

Эта пугающая перспектива вдохновила дам сказаться уставшими, и они разбежались по своим постелям.

Хотя час был совсем не поздний, Лиз не оставалось ничего другого, как тоже удалиться в свою комнату. Мужчины, однако, остались в гостиной играть в карты и обсуждать серьезные темы, редко упоминавшиеся в обществе благодетельных жен, которых, по их искреннему убеждению, надо было оберегать от неприглядной действительности.

Резкие крики и верещание птиц совершенно заглушили шелест шагов поблизости и привлекли все внимание Лиз к небу. Ствол ее ружья поднялся, и вслед за почти одновременно раздавшимися выстрелами две птицы камнем полетели вниз.

– Каждый по пяти, Грэй! – Лиз охватил азарт. – Мы наполовину победили!

Ответный стон и грохот чего-то ударившегося о землю, гораздо более тяжелого, чем птица, заставил ее немедленно и с испугом развернуться. Грэй сидел среди папоротника, схватившись за бедро, и между побелевшими от напряжения пальцами струилась кровь.

– Помогите! Охотник сбит! – громко крикнула Лиз, перезаряжая ружье и стреляя вверх. Потом, повторяя свой призыв, она упала на колени рядом с ним и развязала свой алый широкий галстук «эскот». Оттолкнув его руки, она обернула яркую полоску шелка вокруг его бедра.

– Я не думала, что наши друзья-охотники так плохо целятся, – с отвращением пробормотала Лиз, внутренне дрожа, но завязывая концы галстука со спокойствием, которого не чувствовала. Ответа не последовало, и она посмотрела в глаза, подозрительно лишенные всяких эмоций.

– Как глупо с моей стороны! – сквозь зубы признала Лиз свое ошибочное истолкование совершенно очевидного нападения. – Конечно, это не так! – Но, размышляла она про себя, означает ли это, что один из них стрелял в Грэя специально? Или где-то скрывается незнакомец, который использовал их состязание для прикрытия своего грязного дела?

– Не важно, – спокойно произнес Грэй. – Рана пустяковая. – И в доказательство он сделал попытку подняться.

– Не будьте кретином! – Она этого ни за что не допустит, и Лиз прижалась к его груди, не позволяя встать: – Я согласна, что пуля прошла навылет, рана на самом деле не смертельная, но без правильного ухода может быть очень опасной.

Удобно лежа на мягких папоротниках с огненноволосой красавицей, уютно прижавшейся к нему, Грэй согласился, что будет действительно «кретином», если станет сопротивляться. Напротив, он обвил руками ее спину, прижимая ближе и щекоча губами нежную кожу за ухом.

Лиз на миг растаяла, не ожидая этого, но потом попыталась отодвинуться.

– Остальные придут сейчас.

– Непременно, – согласился Грэй, отказываясь выпустить женщину – его, по законам Бога и людей. Вместо этого его губы скользнули по ее щеке, порозовевшей от свежего утреннего воздуха, к губам. Сначала он просто слегка коснулся их нежного контура, но признался себе, что дольше он не сможет этого выдержать. На протяжении недели он терпеливо соблазнял свою жену, но терпение его почти истощилось, и самообладание было почти на пределе. Он решил, что скоро, очень скоро он положит конец этому ожиданию. Даже сейчас, в это совершенно неподходящее время и в неподходящем месте, слишком хорошо помня сладкое вино этих нежных губ, он завладел ими обжигающе страстным поцелуем.

– Охотник сбит действительно! – Осторожное хихиканье пожилого джентльмена пронзило поглощенную друг другом пару. – Но я не вижу, чтобы наша помощь была нужна, или нет?

Смешки и соленые шуточки, приглушенные из уважения к присутствующей даме, посыпались со стороны мужчин, прорвавшихся сквозь густую стену растительности.

Грэй мгновенно отпустил свою жену, но в короткий миг поймал на ее лице выражение потрясенного удовольствия, почти благоговения, прежде чем краска смущения, почти такая же яркая, как ее волосы, залила щеки. Это выражение служило желанным доказательством, что быть терпеливым дальше нет причины.

– Вы поняли правильно. В меня стреляли. – Грэй отодвинул Элизабет и сел. Его следующий вопрос был сдобрен некоторой долей юмора: – Не хочет ли кто-нибудь из вас взять на себя ответственность?

Шутливый смех оборвался, в воздухе застыло напряженное молчание.

– Уверен, что не сам себя подстрелил? – Легкомысленные слова Лоренса смягчили неловкость.

Лиз вскочила на ноги и разгорячено набросилась на графа:

– Он и я оба выстрелили в небо, и я видела, как упали две птицы, пятая у каждого из нас.

Лоренс пожал плечами:

– Мы все слышали выстрелы, и, поскольку мы охотились по двое, наше местонахождение можно легко установить. Поэтому, какой бы отвратительный «несчастный» случай ни произошел здесь, можно доказать, что ни один из нас не является преступником, ответственным за него. – Он намеренно употребил термин, которым Грэй неизменно определял подобные происшествия.

– Конечно, нет, – немедленно согласился Грэй. – Возможно, мы имели несчастье натолкнуться на браконьера. – Он пожал плечами и быстро отвлек внимание всех от темы виновности. – Меня больше заботит, как бы поскорее добраться до охотничьего домика, чтобы врач занялся этой досадной раной, которая помешала мне доказать, что лучший охотник – я.

Охотники ответили на поддразнивающую колкость, рассчитанную на то, чтобы поднять им настроение, преувеличенно пылкими заверениями в своем превосходстве. Пока они со смехом спорили по этому поводу, Грэй признал, что, оказавшись выведенным из строя, он заплатил своей драгоценной независимостью за отвлечение их внимания. Он считал, что прекрасно может сам дойти до домика и обработать рану без чьей-либо помощи. Но, с другой стороны, он намеренно поставил себя в зависимое положение – чтобы доставить удовольствие Элизабет, – подчинившись уходу, которого требовала ее трогательная забота о нем.

Когда после бессовестного, по мнению Лиз, промедления Лоренс и остальные заспешили организовать доставку Грэя, она, в беспокойстве, осталась с мужем наедине. Помня о том, что произошло между ними до прибытия помощи, и о жаркой бестактной самозащите, потребовавшей от Грэя усилий по умиротворению строптивицы, она не могла найти слов для извинения. Мужчина рядом с ней побледнел и откинулся на спину, закрыв глаза, а кровь продолжала сочиться сквозь самодельную повязку. Молча ожидая, Лиз была лишь благодарна, что охотничий домик не очень далеко, ибо либо минуты пролетели быстрее, чем она заслуживала, либо граф вернулся слишком скоро. За ним ехала фермерская повозка с двумя слугами, которым он приказал поднять раненого герцога и уложить на застеленное одеялами сиденье.

Хотя ей предложили место на скамье возничего, Лиз отказалась. Вместо этого, игнорируя манеры, приличествующие благородной леди, она вскарабкалась в повозку и снова устроилась рядом с мужем. Колеса не сделали и двух оборотов, как она, в смущении, попала в фокус прямо направленного на нее пристального взгляда, который не отпускал ее на протяжении всей неудобной, но, к счастью, короткой поездки.

Охота началась в такой ранний час, что полдень едва наступил, когда доктор обработал рану Грэя, и его уложили в постель в комнате для гостей. В этой комнате, как и в остальных девяти, для придания дому деревенского колорита, были полы из толстых досок, покрытые плетеными ковриками, свечи в оловянных подсвечниках вместо газовых ламп и толстое расшитое покрывало на тяжелой железной кровати.

Лиз не допустили к Грэю, пока работал врач, и это дало ей время избавиться от слишком облегающего охотничьего костюма. Вернувшись в комнату Грэя после визита врача, она нашла мужа, облаченного в скромную белую ночную сорочку, сидевшим в постели и обложенным многочисленными подушками, и оставалась рядом с ним весь день, раздражаясь оттого, что их не оставляют наедине. Она хотела задать определенные вопросы об источнике грозившей ему опасности, которую он не мог больше отрицать. Он не отделается пустым разговором о несчастных случайностях… Не в этот раз… она и прежде не приняла такой слабой отговорки по поводу предыдущих инцидентов, просто не пыталась обсуждать с ним это дело после своей первой попытки.

Ее нетерпеливое желание не имело никакого значения. Их ни на минуту не оставляли одних. Леди Хелена вводила и выводила нескончаемые толпы посетителей, исполненная решимости развлекать герцога глупыми играми и еще более глупой болтовней. Мужчинам вскоре надоело, и они, извинившись, удалились, но их жены были более настойчивы в своем внимании.

Особенно Дидре. Глаза Лиз запылали, как только легкомысленная, но очень хорошенькая молодая женщина вошла в комнату. Прошлым вечером Дидре, не теряя времени, дала Лиз понять, что когда-то ее имя романтически связывали с именем Грэя. Это было, конечно, до ее замужества с «дорогим» Артуром, мужчиной почти втрое старше ее, чей титул, хотя и не такой высокий, как у Грэя, несомненно, делал его драгоценной добычей. Это обстоятельство заставило Лиз вспомнить бедную Дру и маркиза Поксуэлла.

Накануне вечером Лиз в состоянии была найти эту женщину забавной и даже пожалеть ее. Но сегодня, когда она подвинула стул к кровати Грэя, будто имела право оставаться поблизости от него, как и жена, сидевшая напротив нее, терпение Лиз начало лопаться. Ускорению этого процесса способствовало каждое слово, которое она ворковала, и каждое утешающее прикосновение, больше походившее на ласку.

– Дидре, кажется, эта рана подействовала на меня больше, чем я думал. Я чувствую, что утомился.

Грэй сначала нашел признаки ревности Элизабет забавными и лестными. Однако, зная ее непредсказуемость, он понимал, что благоразумнее положить этой сцене конец. Кроме того, вопреки намекам Дидре, он никогда не мог долго выносить ее бездумную болтовню и перенасыщенную лесть.

– Я уверен, что тебя не обидит желание раненого остаться одному и отдохнуть несколько часов – под наблюдением своей жены.

Лиз не была уверена, добавил ли он последние слова ради нее или просто чтобы избавиться от раздражавшей его посетительницы. Какова бы ни была причина, она была довольна. Благополучно вышедшая замуж Дидре ясно дала понять, что намеревается возобновить свою прошлую связь с Грэем, и если бы Лиз вынудили наблюдать, как эта женщина хлопает ресницами или гладит изящными пальчиками сильную мускулистую руку, еще раз… В общем, благодарение небу, ей не придется!

Толстая дверь закрылась за Дидре и постоянно толкущейся бабушкой Хеленой, оставляя Лиз с Грэем на неопределенное время. Тут она поняла, что это и есть та возможность, которой она ждала. Потребовать ответов, твердо сказала она себе, только это. Но хотя она пыталась отогнать вероломное воспоминание о второй причине, почему она жаждала остаться с ним наедине, ее сердце опять принялось за свой глупый трепет.

– Грэй, – твердо подавляя грешные мысли о прошлых интимностях, Лиз повернулась к мужу с решимостью, подкрепленной еще не остывшим гневом от заигрываний Дидре, – почему кто-то пытается вас убить?

– Убить меня? Вряд ли это так, – рассеянно ответил Грэй, освобождаясь от всех, кроме одной, подушек. – Очевидно, вы забыли прошлый раз, когда требовали уединения, чтобы обсудить со мной этот вопрос.

Бирюзовые глаза, широко раскрывшись, смотрели на руки, начавшие расстегивать пуговицы на ночной сорочке.

– Я уверил вас тогда, что всякий раз, как окажемся одни, мы найдем лучший способ занять наше время. – Одним ловким движением Грэй стянул рубашку через голову и с гримасой отвращения отбросил ее в сторону, мощные мускулы волной прокатились при этом движении. – Ненавижу эти штуки.

У ошеломленной при одном взгляде на его обнаженный торс Лиз дыхание перехватило в горле. Совершенно очевидно, этот мужчина, непринужденно сидевший наполовину или полностью обнаженным на постели, не все свое время проводил в парламенте и за столом управляющего имением. Она знала о его силе, не раз побывав в его объятиях. Все же ее сердце безумно забилось толчками при этой убийственной демонстрации очевидной, откровенно пугающей мужественности. Ее взгляд метнулся от его широкой груди с темным треугольником волос, сужающейся полоской уходившим вниз по твердому животу, туда, где поперек узких бедр было небрежно накинуто покрывало.

Грэй наблюдал, как в блестящих голубых глазах страх борется с чарами. Неизбежная победа последних вызвала неотразимую многозначительную улыбку на его губах. Тем не менее он нарочито неправильно понял ее реакцию. Насмешливо подняв брови, он спросил:

– Шокированы, что я предпочитаю спать без этих бесполезных помех?

Барахтаясь в бурном море эмоций и физических ощущений, Лиз ухватилась и держалась за идею, конечно же, добродетельного плана обеспечить его по меньшей мере хоть частичной защитой. Она отбросила борьбу между желаниями и опасениями перед неизвестным и смело шагнула вперед:

– Вы правы. Нет смысла тратить время на обсуждение угрозы, когда есть меры, которые мы можем принять для ее уменьшения.

Грэй раскрыл глаза, снова пораженный ее неожиданным ответом:

– Уменьшения?

– Да.

Лиз на шаг приблизилась к постели, но на всякий случай смотрела только в его лицо, а не на волнующую ширину плеч и груди. Со всей серьезностью она произнесла:

– Тщательно обдумав эту проблему со времени той ночи, когда наша карета потеряла колесо, – Лиз изумилась ровности своего голоса, когда внутри у нее все дрожало, – я пришла к заключению, что в качестве первой линии обороны вы должны иметь наследника.

Солнечный свет заиграл на светлых висках Грэя, когда он медленно потряс головой, пытаясь найти смысл в ее словах.

– Не потому, – поспешила добавить Лиз, боясь быть неправильно понятой, – что я верю, будто Тимоти каким-то образом причастен к этим «несчастным случаям». Но настоящих виновников могло бы остановить то обстоятельство, что нет удобной кандидатуры, на которую можно взвалить ответственность за их преступление.

В отрицательном покачивании головы Грэя Лиз прочла отказ ее плану в логике и серьезно попыталась более четко сформулировать свое предложение:

– Неужели вы не понимаете? Когда у вас будет наследник или видимое доказательство его неминуемого появления, ваши враги не смогут надеяться, что Тимоти обвинят в вашей гибели. Вы ведь понимаете это, да?

С нарастающим удовольствием Грэй наблюдал, как Лиз приходит в смятение, которое она в обычных обстоятельствах презирала. На протяжении дней, недель он постепенно, осторожно соблазнял свою жену, с каждой минутой все больше теряя терпение от желания до конца соблазнить ее. И вот она стоит тут, предлагая ему себя. Как похоже на его откровенную жену: сделать то, чего не сделала бы ни одна благовоспитанная женщина, – предложение мужчине, пусть даже собственному мужу. Сочный смех внезапно заполнил комнату, и Грэй притянул Лиз к своему здоровому боку.

– Тогда, – широко улыбаясь, Грэй смотрел на женщину, лежащую наконец-то в его постели, – непременно осуществим ваш план моей защиты.

Он медленно вытащил шпильки из ее волос и пропустил пальцы сквозь их нежный шелк. Остатки насмешливости в его улыбке были сожжены воспоминаниями о ночах, проведенных в мечтах о ней. В его фантазиях яркость ее пышных волос создавала прекрасный фон для роскошных соблазнов ее тела, когда она страстно протягивала к нему руки. Желая воплотить это видение, Грэй расстелил массу чудных волос, шелковистее даже, чем в его воображении, по своей подушке, нежно опустив Лиз на их пламя, и в тумане растущего желания начал неторопливо расстегивать ее строгую блузку.

Он достаточно часто обнимал Элизабет и знал, что она терпеть не может, редко носит и, при ее тоненькой талии, не нуждается в корсете. Так что когда он разделается с пуговицами, между ним и ее пышной грудью не останется ничего, кроме тонкого, почти прозрачного белья, которое он выбрал для нее в Париже. Глаза его полыхнули молнией при мелькнувшей в мозгу опасно волнующей картине.

Поглощенная ощущением близости этого неотразимого мужчины, Лиз не могла пошевелиться. Вскоре она затерялась в тумане неудержимого возбуждения, трепеща от последствий своей бравады, в то время как с каждой расстегнутой пуговицей губы Грэя касались короткими, сладко дразнящими поцелуями того, что под ней открывалось. Сначала он едва коснулся основания шеи, потом, нажимая немного крепче, провел губами вдоль узкой полоски, обнажившейся между открытыми краями блузки. Несмотря на тонкий хлопок, якобы ограждающий ее кожу от его губ, язычки пламени бежали по ее телу от каждой точки, к которой он прикасался дразнящим поцелуем, пока она не задрожала в их жарком огне. Неподдельная реакция жены вызвала у Грэя довольную улыбку. Движимый потребностью, чтобы она так же страстно желала его, как он ее, он приказал себе притушить пламя, поджигавшее его кровь, и обуздать нетерпеливую страсть. Добиваясь своей цели, он удерживался от страстного порыва сорвать с нее одежду и продолжал нежно ласкать открывавшееся в разрезе блузки тело. Но с каждым мгновением он все больше ощущал ее ничем не сдерживаемую, едва прикрытую грудь. Эти ощущения вызывали слишком живое представление о роскошных чашах, натягивающих хрупкие оковы канифаса и кружев. Внезапно ему захотелось погладить их и в то же время сжать – буйное желание, настолько не знакомое мужчине, славившемуся своей ледяной выдержкой, что оно потрясло его до самой глубины. Эта женщина действовала на него так, как ни одна другая до сих пор… и вряд ли когда-либо сможет. Он замер, стремясь овладеть собой.

Утонув в море ощущений, Лиз слышала его затрудненное дыхание. Это сломало невидимые барьеры, державшие ее неподвижно. Ее руки сами собой пустились в исследование мускулистых плеч, восхищаясь их силой, а затем пальцы вплелись в прохладные черные пряди на шее.

Робкие ласки Элизабет ослабили выдержку Грэя. Он намеревался нежно раздвинуть края блузки, но сейчас выдернул ее из пояса, торопливо стянул с ее тела и отбросил через всю комнату. И хоть его самообладанию грозила еще большая опасность, он не смог закрыть глаза перед соблазнительным видом изящной, почти прозрачной сорочки – невероятно эротического препятствия, скрывавшего груди, сочные и полные. Скользнув под нижний край сорочки, его ладони подхватили их щедрую плоть, а губы коснулись нежнейших возвышенностей над вырезом сорочки. По телу Лиз пробежала дрожь, и она застонала, бессознательно теснее прильнув к нему. Грэй приподнялся, рывком снимая последнее препятствие, и сверкающие светлые глаза залюбовались желанным призом в его ладонях, а пальцы легкими штрихами обрисовывали окружности.

По мере того как они медленно и постепенно приближались к центру, Лиз беспомощно наблюдала, желая, чтобы они остановились, и еще больше, чтобы это движение продолжалось до какого-то неведомого конца. Чувственная мука приносила такие изощренные наслаждения и нестерпимые желания, что еле слышный отчаянный вскрик снова вырвался из ее напряженного горла.

Это был тот же головокружительный звук, страстное желание снова услышать который не покидало Грэя ни на минуту. Он смотрел на манящую женщину в своей постели, и у него пересохло во рту, когда он увидел, как она изогнулась от наслаждения в ответ на его ласку, как задышала глубоко и прерывисто, по мере того как большие пальцы его рук все ближе и ближе скользили вверх по ее грудям к их напряженным вершинам.

Обжигающее прикосновение всколыхнуло в Лиз невыносимо жгучее желание, и, каждым нервом чувствуя пальцы, порхавшие сейчас над обостренно-чувственными округлостями, она безотчетно притянула его руки вниз, прижимая к сладко ноющей плоти. Голова ее беспокойно металась, пока он, нажимая ладонями, гладил атласную плоть. Нечаянно достигнув первой вершины чувственного удовлетворения, она простонала его имя.

Грэй чувствовал, что стремительно погружается в огненную лавину страстей и желаний, неведомых даже в фантазиях, никогда прежде не испытанных. Он откатился на спину, так что они не касались друг друга, и плотно зажмурил глаза, стремясь побороть опасную потребность взять ее мгновенно и так грубо, что это, вероятно, погубило бы цветок ее неожиданной, восхитительно необузданной страсти, прежде чем он успел бы полностью раскрыться. К несчастью, уловка не спасла от опасных видений и сладкой памяти теплого шелка только что ласкаемого нежного тела.

Чувствуя себя покинутой, Лиз заструилась к источнику неодолимых желаний так же естественно, как ручеек вниз по холму. Она прижалась к нему бесподобными изгибами своего тела, погружая тонкие пальцы в треугольник темных колец на его груди. Подражая его действиям, она исследовала его, наслаждаясь стальными мускулами груди, вздымавшейся и опадавшей от глубокого, неровного дыхания.

Грэй застыл от ее прикосновений, но не мешал рукам, гладившим его тело, продолжать их восхитительную пытку, пока мягкие губы, отправившиеся вслед за ними, не остановились с невинной соблазнительностью на плоском мужском соске. Содрогнувшись, с хриплым стоном он поднялся на локте и поймал жаждущие губы своими. Когда он взял ее губы своими, Лиз обвила его шею тонкими руками, вздрагивая от возбуждения, все нараставшего, пока его язык дразнил, гладил и путешествовал по ее рту.

Она не почувствовала, что во время сокрушительного поцелуя его длинные пальцы расстегнули ее юбку и нижние юбки, пока он не приподнялся, чтобы снять их совсем. В этот момент, когда он поспешно сбросил на пол покрывало, она впервые увидела обнаженного мужчину и, снова вспомнив о пантере, была потрясена его грацией и силой. В следующий миг он уже опять завладел ее ртом своими нежно уговаривающими губами.

Долгий поцелуй сделал всякую рациональную мысль недосягаемой для Лиз, хотя она, с остановившимся дыханием, почувствовала, что он нежно скользнул рукой под нижний край ее батистовых панталон и вверх по вздрагивающему бедру, потянув за изящную, атласную с кружевами подвязку. Его поцелуй стал более страстным и глубоким, будя в ней такие неудержимые и всепоглощающие ощущения, что они затопили мгновенный страх и лишили ее сил, в то время как он начал плавно спускать подвязку вдоль ее стройной ноги.

К тому времени как он оторвался от ее губ, она была одурманена новыми ощущениями и лежала в добровольном подчинении, а он чувственно гладил и легонько щекотал покрытую шелком поверхность, возвращаясь назад, пока верхний край ее чулка не оказался у него в руке. С потемневшими от страсти глазами, они оба смотрели, как удаляется прозрачная ткань. Он проделал то же и с другой ногой, дразнящим движением руки скользя вверх под панталоны, а она, вся горя, задрожала от усилившегося незнакомого желания. И когда был снят второй чулок, она сжала ноги от ощущения незнакомой горящей пустоты.

В лице Грэя напряглась каждая черточка, и только на губах, обычно твердо сжатых, играла чувственная улыбка. Его глаза вспыхнули серебряными искрами при этом доказательстве невинной страстной жажды. Он был очень близок к своей цели, но не хотел спешить, чтобы не отпугнуть ее и не вырвать из этого последнего витка безумной, ослепляющей страсти. Он снова стал гладить ее груди, легонько дразня их губами, пока она со страстным стоном не притянула его ближе. Когда он, наконец, взял сосок в рот, она вскрикнула, торопя его к еще большей близости. Он нежно сжал вторую грудь, а другой рукой расстегнул панталоны и провел ею по гладкой коже под ними. Вскоре, увлеченная страстью за пределы природной скромности, пылая невыносимым жаром, она изогнулась дугой.

Повернув ее лицом к себе, он провел рукой по ложбинке на спине, сжал ладонью прелестную выпуклость ее ягодиц и притянул ее бедра к своим. Она прижалась еще теснее, и он начал ритмичное движение, то отпуская, то прижимая ее бедра к своему возбужденному телу. Она задохнулась, но хотела еще большей близости, хотела чего-то неизвестного, чего-то еще. Впившись ногтями в его плечи, она извивалась в его руках. Стон сотряс его грудь, но он не прервал их жадного поцелуя. Когда его губы, наконец, оторвались от нее, из ее горла вырвался тихий, невольно протестующий всхлип. Грэй был удовлетворен этим доказательством, что желание несет ее в такую же пучину страсти, как и его собственное.

Чувствуя пустоту и страстно желая чего-то, что мог дать ей только Грэй, Лиз хотела ощутить его тело на своем и была раздосадована промедлением, когда он снимал последний предмет ее туалета – препятствие к тому, чего они оба желали. Когда он откинулся назад, глядя на ее тело, страстно устремленное вверх, она лихорадочно притянула его за плечи, стремясь приблизить его к своему жаждущему телу. Во влекущих руках, голубых глазах, ставших почти черными от страсти, и мягких дрожащих губах, немо призывающих его губы, Грэй увидел исполнение своих грез, реальность, бесконечного более волнующую, чем любая фантазия.

– Я был терпелив слишком долго, – тихо пророкотал он. – Я не могу дольше ждать.

Он запустил руку в путаницу огненных волос, плавно раздвинул ногой ее бедра. Лиз восхитило ощущение его возбужденного тела на своем. Она дрожала от наслаждения, отчаянно желая, нуждаясь в большем. Вновь она беспомощно заметалась под ним. Ее неосознанные движения возбудили его до такой же силы желания, и он приподнял ее бедра, чтобы облегчить их соединение. Она инстинктивно обвила его шелковистыми ногами, притягивая ближе к себе. Мгновение боли потонуло в безумном желании уменьшить пульсирующую жажду внутри. Он замер на миг, давая ее телу привыкнуть, но она рванулась вверх, разделяя с ним разгоравшийся в них обоих жар, в то время как он снова начал движение, увлекая ее все глубже в огненный вихрь наслаждения. Боясь, что не сможет вынести этой сладкой муки, она все же двигалась вместе с ним, поддерживая его ритм, стремясь достигнуть ослепительного центра своих мучений. Это было безумие и – рай, когда они слились вместе, пока Грэй не простонал ее имя. Пальцы Лиз впились в его бедра, и пламя почти нестерпимого наслаждения поглотило их. Оно оставило их трепетно плывущими в дымке взрыва их страсти.

В то время как другие гости наверняка провели еще один ужасно скучный вечер, Лиз нежилась в постели. Голова Грэя лежала на ее плече, и она медленно пропускала пальцы сквозь серебристые пряди на его виске. Некоторое время назад леди Хелена потревожила их сон, громко постучав и строго предложив, чтобы по крайней мере Элизабет сошла вниз к обеду. Хриплым от сна голосом Грэй отослал ее, сказав, что нуждается во внимании своей жены, а уединенность только увеличивает ее целительные способности. Это воспоминание вызвало довольный блеск в ее глазах и теплую улыбку на губах, скользивших по черным волосам ее несравненного возлюбленного.

Грэй медленно прижался губами к одному из бархатистых полушарий:

– У тебя самые красивые груди в мире – невероятно нежные, чудесно полные и, о-о, такие отзывчивые. – Он сильнее прижался к податливой плоти. – Мне нестерпима мысль о том, чтобы делить хотя бы даже и самый невинный вид их совершенства с каким-либо другим мужчиной, не важно, что провозглашает модным Ворт. Будь моя воля, ты бы носила платья с воротниками, закрывающими шею.

– Да? – В смешливом вопросе звучало удовольствие, когда Лиз шутливо дернула один из черных локонов, которые только что целовала. – Мы могли бы ввести новую моду на бальные платья – с высокими воротниками. Но как жаль, все эти дорогие творения мсье Ворта оказались бы напрасной тратой.

– Возможно, но, чтобы уговорить тебя одеваться в этом стиле почаще, я приготовил особый подарок.

Несмотря на неохоту покидать столь удобное место и не обращая внимания на беспокойство, причиняемое раной, Грэй отодвинулся от нее, встал и подошел к комоду у двери. Лиз смотрела, любуясь совершенством его сильного тела, игрой мощных мускулов, пока он зажигал новую свечу и потом что-то искал в небольшой дорожной сумке.

Грэй поднялся, не подумав, что женщина, совсем еще недавно девственница, может испытывать неловкость при виде мужчины, расхаживающего нагим. Внезапная напряженность в комнате и ощущение ее взгляда напомнили ему об этом, и, зажав что-то в руке, он повернулся к ней с тревожной нерешительностью.

Горячее восхищение в чуть потемневших глазах вытеснило его страхи. Улыбнувшись, он подошел, сел рядом, мощной рукой притянул ее к себе для поцелуя. Ее губы мгновенно откликнулись, и прошло несколько минут, прежде чем он слегка отодвинулся, торжественно поднял руку и раскрыл пальцы. На его ладони лежала очаровательная камея угольно-черного цвета. В оправленном в затейливую серебряную филигрань овале было изысканно вырезанное изображение обнимающейся пары.

– Денежная стоимость этого талисмана не так велика, как сапфиров Эшли, но для меня он бесценен. Кроме того, в отличие от фамильных драгоценностей, которые переходят к будущим поколениям, это отныне – только твое.

Лиз почти боялась прикоснуться к изящной вещице, но Грэй взял ее руку и вложил в нее талисман, рассказав его историю:

– Мой дед подарил его бабушке, первой Лилибет, во время их свадебного путешествия в Венецию.

Лиз услышала любовь в его голосе и подняла к нему глаза, в которых было ее сердце, желая, чтобы он чувствовал к ней то же самое.

– Как видишь, – сказал он, переворачивая вещицу, – их инициалы переплетены на обороте.

Лиз взглянула и увидела на угольно-черном ониксе крошечные буквы Г и Л.

– Наши инициалы, – Грэй иронически улыбнулся. – Может быть, это судьба послала второму Грэйсону его собственную Лилибет. – Хотя Грэй сказал эти слова в шутку, глаза его затуманились, и, несмотря на самоиронию, вызванную ими, ему серьезно подумалось, не правда ли то, что он сказал.

У Лиз от мысли, что Грэй подарил ей то, что когда-то принадлежало его любимой бабушке, так сжало горло, что она не смогла говорить. Ведь это значило – у них есть шанс, возможно, он почувствует к ней малую толику того, что, не в силах больше отрицать этого, чувствовала к нему она. Осторожно сомкнув пальцы вокруг подарка, талисмана надежды, она поднесла его к губам.

Грэй увидел блестящий в золотистом свете свечи след от маленькой кристальной слезинки. Он всегда носил камею бабушки с собой как личный амулет против опасности, с тех пор как она, умирая, вложила ее ему в руку. Поддавшись порыву передать ее на хранение своей жене, он менее всего ожидал слез. При виде их губы его тронула улыбка. Его Лилибет, как всегда, оказалась непредсказуемой.

– Эй, ну же! – Он нежно провел пальцем по следу слезы. – Что это?

Встряхнув локонами, Лиз закусила губу, но говорить не могла, и смущающий ее дождь новых соленых капель полился вслед за первой. Грэй искренне хотел понять причину слез и, осторожно взяв из ее руки талисман, аккуратно положил его на прикроватный столик, а потом ласково обнял Лиз. Намерение утешить вскоре уступило место желанию, и когда роскошное тело, которое он сначала привлек к себе жестом нежного утешения, прижалось к нему крепче, это движение оживило прежнее наслаждение от ощущения прикосновения ее атласной кожи к его груди. Порывисто притянув ее еще ближе, Грэй с вновь разгоревшейся страстью прильнул к ее губам.

Тлевшие угольки вспыхнули снова, и пламя взметнулось огненным вихрем, еще более горячим от нежности. Прежде чем занялась заря, Грэй при безраздельном содействии Лиз сделал все, что было в его силах, чтобы был зачат наследник, которого она пришла предложить в качестве его защиты.

Глава 12

– Несчастный случай на охоте? – Юфимия буквально фыркнула. – В самом деле, Грэй, не говори чепухи!

Стоя рядом с мужем, Лиз почувствовала, как он напрягся. Едва открылась передняя дверь Брантд Хаус, его сестра набросилась на них подобно строгой матери, отчитывающей своих провинившихся детей.

– Мне сказали, к вашей охотничьей партии присоединилась женщина.

В сообщении Юфимии звучало отвращение. На следующий день после отъезда пары сплетничающие визитеры рассказали ей, кто была эта женщина.

– Несомненно, это осложнило обстановку… и, возможно, привело к опасным отвлечениям.

Жесткий взгляд слюдяных глаз впился в американку, чей разговор с Хейтоном был передан почти слово в слово. Из него следовало, что она фактически выудила приглашение участвовать в мужском предприятии.

Лиз поняла обвинение, прозвучавшее в язвительных словах. Уже и без того чувствуя себя виноватой за то, что предложила стиль охоты, из-за которого они остались одни в лесу, она отшатнулась, но Грэй, обняв ее за плечи, притянул к себе.

– Достаточно, Юфимия! – Под силой горящего взгляда Грэя сестра отступила. Он ужаснулся глубине ее злобы. – Сначала Тимоти, теперь Лилибет? Этого не только достаточно, но и слишком.

Хотя взгляд Юфимии был устремлен в пол, глаза по-прежнему выражали непреклонность. По тому, как Грэй немедленно бросился на защиту этой женщины и назвал ее именем бабушки, она поняла, как в точности обстоят дела между супругами. Ей это не доставило удовольствия.

– Я думал, у тебя хватит разума не начинать подобного разговора в менее чем конфиденциальной обстановке. – В суровых словах Грэя звучало раздражение.

Он сделал движение головой в сторону почтительно стоявшего поодаль Эллисона. Исполнительный дворецкий все еще держал открытой дверь, через которую пара еще только собиралась пройти, хотя за ними дождь лил стеной.

Мрачное лицо Юфимии пошло пятнами. Она резко развернулась и, громко стуча каблуками, поднялась по лестнице. Она допустила такую ошибку впервые на своей памяти… и винила американку за эту сцену.

– Эллисон, кроме наших обычных дорожных сундуков, скажи Гаррису отнести в наши комнаты и личные чемоданы.

Внешне Грэй был спокоен, но Лиз чувствовала не остывшее в нем раздражение, когда он повел ее к пустой гостиной.

– Прости, – пробормотала Лиз, когда за ними закрылась дверь в комнату, освещенную только водянистым солнечным светом, падавшим через высокие окна. Они уехали из охотничьего домика Хейтона на рассвете и добрались до Брандт Хаус, когда утро было еще в разгаре.

– За что? – В коротком вопросе еще звучало раздражение на Юфимию.

– За то, что подбила Хейтона охотиться по моим правилам, которые облегчили нападение на тебя.

Она нервно сняла маленькую элегантную шляпку и положила на стол для семейных игр, не заботясь о том, что это нанесет урон прическе. Опираясь спиной на стол, она крепко ухватилась пальцами за его края.

То, что она назвала графа Хейтоном, а не Лоренсом, несколько улучшило настроение Грэя, и он улыбнулся, отрицательно покачивая головой по поводу необходимости ее извинения.

– Это было импровизированное изменение планов и не послужило причиной выстрела. В самом деле, если бы это произошло не там, то наверняка случилось бы в любом другом месте. Ты спровоцировала нападение не больше, чем могла бы его предотвратить.

Так близко подойти к обсуждению грозившей ему опасности муж позволил ей впервые, и Лиз открыла рот, чтобы продолжить тему. Грэй догадался о ее намерении и, наклонив голову, использовал ее сладкие губы для лучших целей. Лиз задрожала, когда его твердые губы коснулись ее дразнящим прикосновением, и ее губы мгновенно откликнулись, ища то, что Грэй с готовностью был рад ей дать. Спустя минуту он поднял голову и, стараясь не смотреть на необычайно влекущую фигуру перед ним, опустил густые черные ресницы, прикрыв глаза, чтобы скрыть вспыхнувшее в них пламя страсти. Время и место были неподходящие для тех объятий, которых требовали его непокорные чувства. Его редкое самообладание, казалось, не имело силы против неопытных завлекательных уловок Лилибет.

Держась за него для устойчивости, Лиз боролась с туманом желания, чтобы вернуть способность рассуждать и продолжать поиск правды.

– Но кто мог знать достаточно…

Губы Грэя опять прильнули к сладкому вину губ Лилибет, потом, легонько отодвинув рыжие колечки, защекотали ухо, шепча:

– Не будем терять времени на беспокойство о том, что было или могло бы быть, лучше направим наши усилия на выполнение твоего столь желанного вчерашнего предложения – линии защиты, которой я готов ревностно следовать. – Его губы заскользили вниз, вокруг гордо надетой камеи, а затем нырнули ниже.

Лиз вздрогнула, воспоминания о недавней близости разожгли огонь в крови, она до боли хотела его прикосновений. Проведя руками по его плечам и сплетя пальцы в волосах на шее, она склонилась к красивому, напряженному от желания лицу, уткнувшемуся в ее груди. С глубоким стоном Грэй оторвал ее от пола, глубже зарываясь в неодолимо влекущие пышные возвышенности.

– Фу, женщина. – Грэй резко поставил ее на пол, глубоко втягивая воздух сквозь сжатые зубы. – Ты могла бы совратить и монаха, заставить его забыть клятвы, а меня – важные дела.

Продолжая обнимать ее, он откинулся назад и посмотрел притворно гневным взглядом на страстную женщину, которая с момента их встречи так изменила устоявшийся порядок его жизни. Она просто перешагивала или обходила все разумные барьеры, которые он возводил годами, чтобы предохранить себя от опасных эмоций или вторжений, грозивших обнаружить потаенное.

– Ты должна перестать соблазнять меня остаться, когда мне на самом деле следует уйти. – Встревоженный мыслями, которые были почти признанием в опасном чувстве, Грэй решительно вернул свое внимание к неотложным проблемам: – Можно потерять счет дням после уик-энда за городом, особенно так богатого событиями, как только что закончившийся. – Горячее сияние его глаз почти растопило Лиз. – Но нынче понедельник. Парламент уже заседает, и я должен поспешить занять свое место в верхней палате.

Вопреки действительной необходимости спешить, Грэй наклонился сорвать еще один жгучий поцелуй, прежде чем высвободился из влекущих рук и отступил назад. Из открытой двери он послал ей неотразимую улыбку и тихо произнес:

– До вечера, вечера…

Лиз смотрела вслед мужчине, который в последние двадцать четыре часа доказал ей, что он еще более неотразим, чем она в своей наивности полагала. Ослабев от страсти, которую он так легко возбуждал, Лиз выдвинула стул из-за стола и, упав на него, спрятала горящее лицо в руках. Когда вернулась способность рассуждать спокойно, она поняла, как умело он отвлек ее от важных вопросов, которые она намеревалась задать. Она была в замешательстве, вызванном, с одной стороны, справедливым возмущением этой его способностью и, с другой стороны, наслаждением от страсти, которую она вызывала. Последняя мысль напомнила ей, что она должна кое-что сделать. Она должна написать отцу, что простила ему хитрость, которая принесла ей счастье, но Лиз медлила, не двигаясь, чуть улыбаясь теплым воспоминаниям.

Некоторое время спустя Эллисон тихо откашлялся, привлекая внимание герцогини.

Лиз подняла голову, чувствуя себя глупо оттого, что ее нашли сидящей в одиночестве, все еще в дорожной одежде и в более чем слегка растрепанном виде после объятий Грэя. Когда Эллисон заговорил, она забеспокоилась, не догадался ли он, чем вызвано смущение молодой жены?

– Ваша светлость, Анни и Дэвис уже распаковали дорожные сундуки с вашими платьями и одеждой герцога.

Лиз кивнула. То, что ее камеристка и камердинер Грэя выполнили работу, входившую в их обычные обязанности, не могло быть причиной этого визита. Она ждала, пока Эллисон объяснит, в чем дело.

– К сожалению, личные чемоданы, которые герцог попросил Гарриса также отнести наверх, идентичны. Гаррис не знает, который чей. Допустимо ли будет, если он оставит их в ваших комнатах, пока вы не найдете время определить их принадлежность? Тогда, если вы позвоните, чемодан герцога можно будет перенести в его апартаменты.

– Конечно, – немедленно согласилась Лиз. Хотя слуги паковали вещи своих хозяев, у высшей знати было принято возить личные чемоданы, трогать которые не дозволялось никому, кроме них самих. При обычных обстоятельствах она ни за что не стала бы открывать чемодан Грэя, но в данном случае либо он, либо она непременно должны будут увидеть содержимое чемодана другого. Лиз решила, что это вполне может сделать она.

Весело улыбаясь, Лиз поднялась:

– Я пойду сейчас же и определю.

– Благодарю вас, мэм. – Эллисон кивнул, и его обычно безразличное лицо осветилось теплой улыбкой, когда Лиз прошла мимо него к двери гостиной.

Войдя в свой будуар, Лиз обнаружила одинаковые чемоданы, аккуратно поставленные около кровати. Она рассеянно направилась к ним, витая в облаках, чуть улыбаясь от будоражащего предвкушения. Придет Грэй в ее постель сегодня ночью или отнесет ее в свою?

Лиз встряхнула головой, отчего золотые пряди выбились из удерживавших их гребней, которым не под силу было справиться с такой массой волос, и решительно обратилась к задаче, ждавшей решения. Пряжки ремней на чемоданах были уже расстегнуты, но она была уверена, что крышки не поднимали. Принимая во внимание и лихорадочные действия после выстрела, ранившего Грэя, и пьянящие наслаждения последующих часов, мало было удивительного в том, что оба чемодана не были сложены с особой тщательностью.

Когда она одновременно открыла их, из переполненного чемодана Грэя выпал скомканный обрывок бумага. Лиз наклонилась поднять его и слегка нахмурилась. Бумага определенно была не того прекрасного качества, которое предпочитает знать. Напротив, она была грубая и явно оторвана от большего листа, – возможно, из тех, что используют на рынке для заворачивания покупок. Положив обрывок на книгу, лежавшую в ближайшем углу чемодана Грэя, она расправила его ладонью… и похолодела.

«Остановитесь, или в следующий раз мы будем целиться лучше». Краткая, но жестоко ясная угроза, написанная корявым почерком, ударила Лиз с такой же жалящей силой, какую, должно быть, почувствовал Грэй, когда пуля пронзила его тело. Она упала на колени, обессилев от страха за жизнь своего любимого. Через мгновение в памяти вспышкой пронеслось воспоминание о похожем обрывке с неровными краями. Лиз вскочила. Невзирая на дрожь в ногах, она бросилась из комнаты вниз по лестнице в библиотеку.

Лиз начала тщательный обыск письменного стола Грэя, к невысказанному отчаянию Дейзи, пухленькой, хорошенькой девушки, недавно назначенной на место Анни в качестве горничной, после того как Анни пожаловали в камеристки герцогини – должность, о которой мечтает любая горничная.

Сосредоточенно разбирая содержимое стола, Лиз почувствовала на себе пристальные взгляды, исподтишка бросаемые горничной, старательно протирающей книжные полки. Считая, что всегда лучше сразу отмести всякие сомнения, Лиз приостановилась и посмотрела на девушку с веселой улыбкой:

– Вы довольны своим новым положением? – Лиз догадалась о причине появления этого нового лица в передней части дома.

– О да, мэм.

Дейзи присела в быстром реверансе, стоя слишком близко от переносной стремянки, которой пользовались, чтобы достать книги с верхних полок. Она чуть не упала. Подобно всем людям с очень белой кожей, Дейзи легко краснела. И под взглядом красивой герцогини ее лицо загорелось еще больше, а глаза влажно заблестели от неловкости.

Лиз ужаснулась при мысли, что вызвала такое сильное огорчение.

– Клянусь, эти стремянки специально придумали, чтобы люди спотыкались. – Зная, что опять несет чепуху, но не в состоянии остановиться, она добавила: – Я имею в виду, что ни одна женщина не может пользоваться ими с подобающим приличием. Как вы думаете, мужчины поэтому и изобрели их?

Всплеск смеха чудесным образом осушил готовые было пролиться слезы и оставил на кругленьких щечках только очаровательный румянец.

– Именно поэтому я вытираю здесь пыль, только когда никого – я имею в виду, почти никого – нет.

– Мудрое решение. Я уйду через минуту и обещаю, что не буду подсматривать, если вы обещаете мне то же самое. Договорились?

Дейзи кивнула с серьезным видом, думая про себя, что на половине слуг говорят правду: американская герцогиня особенная и приятнее многих из своего класса.

Уверенная в своей странно заключенной сделке, Лиз вернулась к поискам. Так же, как она не заглянула бы в чемодан своего мужа, если бы не настоятельная необходимость установить владельца, она не стала бы обыскивать и святилище его письменного стола без существенной причины. Но, конечно же, необходимость получить информацию, которая могла бы помешать негодяю осуществить смертельную угрозу, была важнее тонкостей светских правил.

Под кипой оплаченных счетов в одном из нижних ящиков бюро Лиз нашла то, что искала: еще пять предупреждений, написанных таким же скверным почерком. Их содержание ясно указывало, что их доставляли после каждого из предыдущих «несчастных случайностей» с Грэем. Ясно было и то, что ее муж отказывался поддаться угрозам, хотя точно знал, как опасен выбранный им путь. Лиз, с одной стороны, гордилась его мужественным решением противостоять запугиванию, а с другой стороны, была напугана больше, чем когда-либо в жизни.

Через секунду она отказалась от мысли предстать перед Грэем с этим доказательством. Он не захотел склониться перед угрозами злодеев и, конечно, не поддастся ни на какие ее мольбы. Нет, она должна действовать самостоятельно – с небольшой помощью от Тимоти и Дру. Тщательно сложив бумаги в прежнем порядке, Лиз встала и вышла из комнаты, улыбнувшись на прощание горничной, что, она полагала, будет истолковано как доказательство того, что ничего особенного в ее действиях нет.

Слепо пройдя мимо Эллисона, Лиз направилась к лестнице. Она не заметила, как Эллисон сделал знак молчать Гаррису, который хотел было перехватить ее, чтобы спросить, можно ли уже перенести чемодан герцога в его комнаты.

Войдя к себе, Лиз признала, что перед ней новая проблема. Таким же образом и, вероятно, по той же причине – защитить другого – она не должна ничего ему говорить. Она не могла позволить Грэю узнать, как много ей известно. Случись такое, он наверняка запретил бы всякие действия с ее стороны. Ироничная улыбка на короткий миг осветила потемневшие от тревоги глаза. Учитывая, что запрещать ей что-либо оказалось лишь тратой его времени и энергии, она не рассматривала это как серьезное препятствие.

Хуже другое – узнав о ее намерениях, он приложил бы все усилия к тому, чтобы помешать ей отчаянно искать его потенциального убийцу. Не важно, но, используя любые необходимые способы и невзирая на опасность, она этого злодея найдет.

– Вы клялись, что Грэю никогда не будет причинено вреда, и лгали! – В тишине ночного сада голос Юфимии дрожал от негодования из-за предательства, которое, как она считала, совершили по отношению к ней.

– Нет, моя дорогая леди. – Сардонический смех последовал за немедленным ответом. – Вы просили меня об этом, но я поклялся лишь в том, что Грэй серьезно не пострадает… и он не пострадал.

Юфимия возмущенно втянула воздух и открыла рот, готовая опровергнуть это утверждение. Однако посетитель, не видный в темноте между живой изгородью и незапертой калиткой, выходившей на конюшни позади Брандт Хаус, не дал ей возможности оспорить этот пункт.

– Кроме того, если вы хотите, чтобы ваш брат оставался здоровым, – он помолчал и затем притворно ласково предупредил: – Я советую вам быть осмотрительнее. Послав мне записку с требованием встречи, вы ужасно рисковали подвергнуть опасности не только себя, но и своих партнеров.

– Мы не партнеры! – Шипящий ответ женщины прозвучал слишком громко.

– Спокойно! – Тихая команда посетителя была тем не менее очень выразительна. – Помните о сделке, которую мы заключили для решения как вашей проблемы, так и моей. Помните, что в этом вы виновны так же, как и я. Благодаря этому неопровержимому факту мы действительно партнеры.

Уверенная, что после проливного дождя никого не потянет в полночный сад, Юфимия выбрала его для встречи. Луну скрывали тучи, проливной дождь сменился моросящим, и земля была насквозь пропитана влагой. Она захлюпала под ее ногами, когда Юфимия затопталась на месте от сильного расстройства по поводу принятого решения. Может быть, ей рассказать об этом мерзком деле Грэю? Нет. Это лишит ее гордости, опозорит имя семьи и Дру…

– Я наблюдал за вами, – продолжал посетитель пугающе напряженным шепотом, – у вас сдают нервы. Меня беспокоит, что вы можете признаться в нашей сделке. Хотя я восхищен вашей сестринской заботой о Грэе, искренне заботясь о вашем здоровье, я советую вам держать рот на замке.

Юфимия еще задержалась в холодном саду, когда человек скользнул прочь. Туманная сырость пропитала ее шаль и платье, пронизывая ее до костей. Но она не замечала этого, потрясенная правдой бесстрастно констатированных фактов.

Глава 13

– Так что, Тимоти, есть материальное доказательство, что ты не виновен в несчастных происшествиях с твоим кузеном. – Лиз чувствовала, что должна произнести эти слова в качестве компенсации за первоначальную неуверенность в этом вопросе.

Пока большинство представителей высшего света Лондона еще спало, она сопровождала Дру в ранней утренней поездке в парк. Леди Юфимия еще не вставала, но, поднявшись, она не сможет найти ничего предосудительного в этой прогулке, хотя всего в нескольких кварталах от Брандт Хаус у них было свидание с Тимоти. Молодой человек сидел сейчас с обеими женщинами в относительном уединении богато отделанной кареты. Карета, круг за кругом, объезжала большую зеленую площадь, умытую дождем, недалеко от центра города.

– Но в чем они хотят помешать Грэю? И кто они? – Убежденная в невиновности Тимоти, Дру заговорила о все еще нерешенной загадке, что и кто стоит за грозившей ее дяде опасностью. – К сожалению, эти жуткие угрозы не дают настоящего ответа.

– Ты права. – Нежный рот Лиз сжался в подтверждение верности слов Дру. – В записках не упоминается, что именно авторы требуют прекратить. Все, что мы можем предположить, – это что речь идет о каком-то деле, в котором Грэй имеет определенное влияние.

Хотя окна кареты были открыты, но двигалась она довольно быстро, и слова Лиз вряд ли могли быть подслушаны.

– Я думаю, это, как предположил Тимоти, политический вопрос. Однако, судя по речам, напечатанным в газетах, Грэй занимает твердую позицию по целому ряду острых вопросов – от ирландского самоуправления до пересмотра закона о бедных. Кажется, невозможно установить, какой из них является предметом этих угроз, а это означает, что мы должны утроить свои усилия.

– Возможно, я знаю ответ, – нерешительно начал Тимоти, но запнулся при виде надежды на лицах обеих женщин. – Я не уверен, что он правильный. Разбирая протоколы палаты, я обнаружил слабую ниточку, тем не менее объединяющую даты происшествий с Грэем.

Обе женщины все еще смотрели на него выжидательно. Он неловко переменил позу.

– Каждое происходило после красноречивого выступления Грэя по одному и тому же вопросу, эти выступления находили все большую поддержку его точке зрения и предлагаемым мерам.

Тимоти смущала тема этих выступлений, которую ни один благовоспитанный мужчина даже упоминать не стал бы в присутствии благородных дам. Кроме того, он особенно не хотел обсуждать эту тему в присутствии его милой наивной Дру. Он набрал воздуха, готовясь нырнуть в рискованные воды этого трудного объяснения.

– Торговля белыми рабынями? – Вспомнив речь, за чтением которой застал ее Грэй и которую они потом обсудили, Лиз избавила молодого человека от первого упоминания этой позорной темы.

– Да, – подтвердил Тимоти, вздыхая с облегчением. – Да, именно это. Или, точнее, торговля, процветающая между Британией и Ближним Востоком.

Лиз понимала не только как трудно было этому импульсивному, однако очень добродетельному молодому человеку заговорить на такую тему, но и как много он приложил усилий, внимательно разбирая протоколы, чтобы вычислить ее. Она улыбнулась ему ослепительной улыбкой:

– Спасибо тебе за упорство в поиске. Я уверена, много часов ушло на сопоставление времени выступлений и дат происшествий.

– О да, Тимоти, – тут же добавила Дру, с любовным восхищением глядя на своего поклонника. – Это чудесно, и теперь я прощаю тебя за то, что ты так редко бывал на светских вечерах, где я напрасно искала тебя.

В это время Лиз, несмотря на искреннюю благодарность, размышляла, как долго он, владея этой информацией, не решался обсудить ее со своими союзницами. Ну да ладно, она двинулась дальше.

– Если белое рабство – единственный политический вопрос, соотносимый с датами происшествий, тогда, я думаю, мы можем быть уверены, что мотив наших злодеев – добиться, чтобы предложенные Грэем законодательные меры по прекращению этой практики не прошли. К сожалению, даже если наши предположения верны, это не раскрывает личностей злодеев.

– Дело не так уж скверно.

Сообщение Тимоти поразило Лиз. Темно-бронзовые брови приподнялись в молчаливом требовании пояснить.

Тимоти пожал плечами с деланно равнодушным видом:

– Постоянно упоминается одно имя.

– Имя? В этих речах упоминалось имя? О, Тимоти, почему ты сразу не сказал нам? – Дру нетерпеливо дернула любимого за руку.

– Не в речах, а в сопутствующих документах – полицейских интервью и прочих. И я не сказал вам сразу, потому что не хотел будить, возможно, ложных надежд. – Укор в темных глазах был смягчен светившейся в их глубине любовью к хрупкой девушке рядом с ним.

– Как это могло быть «ложной надеждой», если у нас есть имя? – тихо спросила Лиз, снова возвращая внимание пары к делу.

– Потому что это не совсем имя. Нет также определенных сведений о Барсуке. Сообщается просто, что он живет где – то в «муравейниках». Это место, Лиз, – опасный лабиринт грязных улиц и охваченных болезнями переулков, куда даже констебли боятся входить.

Лиз кивнула. Она поняла предостережение в этом пояснении, но не отказалась от дальнейших расспросов.

– Никакого адреса? Полицейские утверждают, что располагают методикой выслеживания любого, замеченного в криминальной деятельности.

Сердясь на себя за то, что упомянул это существо вообще, Тимоти неохотно ответил:

– В рапорте говорится, что, по данным их осведомителей, Барсук совершает свои сделки в «Веселом Зале» в районе Хеймаркета.

– «Веселый Зал»? Что это? Трактир? Какой-нибудь клуб? – Лиз была озадачена легкомысленным названием оперативного штаба преступника.

Тимоти густо покраснел, и Лиз подумала, что получила ответ.

– Бордель, – сказала она бесстрастно. Дру пораженно открыла рот, а Тимоти быстро заговорил, исправляя ошибочное истолкование, которое только усугубило неловкую ситуацию.

– Нет! Хотя, полагаю, не многим лучше. «Веселый Зал» – мюзик-холл с особенно дурной репутацией.

– Мюзик-холл? И все? – Лиз рассердилась на чрезмерную осторожность молодого человека. В Вайоминге порядочные женщины знали все о проститутках, выступавших на трактирных сценах и развлекавших гостей в комнатах наверху. Считалось, что такие женщины предохраняли порядочных дам от случайных нападений ковбоев и шахтеров.

– Прекрасно, тогда ничто не может помешать нам с тобой отправиться туда сегодня вечером и поговорить с этим человеком, пользующимся прозвищем животного.

– Нет! – снова воскликнул Тимоти, ожесточенно тряся головой. – Совершенно невозможно! Хеймаркет пользуется дурной славой, а «Веселый Зал» – опасное место для джентльменов, для леди это было бы… было бы… – Он слабо махнул рукой, не в силах описать столь страшную перспективу.

Губы Лиз сложились в мрачную улыбку. Ясно, Грэй не предупредил Тимоти об упрямом характере своей американской жены. Более того, казалось, молодой человек забыл о ее решении – и успешном осуществлении – присоединиться к лондонскому сезону вопреки приказу Грэя оставаться в деревне. Очень плохо, потому что тогда ей не пришлось бы тратить время, убеждая его, что если она поклялась не прекращать поисков, никакими доводами Тимоти не заставит ее изменить это решение.

Тимоти не забыл урок бала у Кардингтонов и видел упрямый блеск в бирюзовых глазах, но пытался образумить ее:

– Никто даже не признается, что знает, как выглядит этот человек. Очевидно, Барсук обладает такой страшной властью над теми, кто его знает, что они живут в смертельном страхе перед последствиями непослушания.

Это была отчаянная мольба здраво пересмотреть решение, но по выражению ее лица было ясно, что Лиз не уступит.

– С тобой или без тебя, – спокойно заявила Лиз, прямо глядя в темно-карие глаза, – но я пойду.

Несмотря на растущее чувство поражения, Тимоти отрицательно покачал русой головой.

– Тебе нельзя, – почти плача, тревожно запротестовала Дру. Хотя, с одной стороны, она испытывала чувство благоговения перед смелостью Лиз, с другой – ее охватил настоящий ужас перед слишком вероятным страшным концом этого безумного плана.

– Забудь, если хочешь, об опасностях Хеймаркета, но вспомни, каким именно делом занимается этот Барсук! – Эта просьба свидетельствовала о том, что Дру не такой уж плотной стеной отгорожена от грубой стороны мира, как считали двое других. – Вспомни, иначе можешь оказаться проданной в какой-нибудь варварский гарем!

От нарисованной девушкой картины по спине Лиз пробежал холодок страха. И все равно она не откажется от задуманного посещения, ведь платой за ее трусость может стать жизнь Грэя.

– Я буду не одна. – Разгоравшиеся лучи утреннего солнца упали сквозь окно кареты и вспыхнули на рыжих волосах, как бы наглядно подкрепляя решимость Лиз. – Тимоти, если ты отказываешься охранять меня, я прикажу Гаррису сопровождать меня.

– Ты не успеешь даже и выехать, Гаррис доложит дяде Грэю о твоем неслыханном распоряжении, – спокойно констатировала Дру. С искренним сожалением она подвела итог: – Тебя спешно отправят в Эшли Холл.

– А вот и нет, вот и нет! – тихо рассмеялась Лиз. – Грэя не будет дома, пока я и кто бы ни отправился со мной успеем съездить и вернуться.

Она решила считать хорошим предзнаменованием, что хотя бы одно обстоятельство в ее пользу. Правда, из-за этого она сильно грустила утром, когда Грэй разбудил ее, нежно щекоча ее нос и щеки ее же локоном, и с преувеличенно печальным видом предупредил о неприятной перспективе.

– Сегодня вечером у Грэя совещание в парламенте. Он предупредил меня, что оно, возможно, затянется до утра. Так что, Тимоти, у нас будет масса времени.

Выбранный ею провожатый впал в отчаяние.

Как он мог отказаться? Позволить жене кузена отправиться в трущобы в сопровождении слуги в качестве очень сомнительной охраны? И как он повезет ее туда? Так или иначе, он обречен.

– У дяди Грэя есть планы на этот вечер, но и у тебя тоже. Или ты забыла об обеде у сэра Уильяма и леди Энести? – спросила Дру. – Все стремились получить приглашение. Приемная мама и я удостоились чести только потому, что хозяева хотят увидеть тебя. Ты не можешь отказаться в последний момент.

– Я не говорила, – начала Лиз слабым голосом, потирая висок и морщась от очевидной боли, – я чувствую приближение страшной головной боли. – Она безвольно соскользнула на сиденье. – Мы должны вернуться в Брандт Хаус, где я смогу лечь в постель. – Она подсматривала за ними с лукавым видом из-под руки, потиравшей сейчас лоб. – Да, вернуться… как только окончательно оговорим детали нашей поездки.

Оба смотрели на нее с таким сомнением, что она тут же выпрямилась на сиденье и устремила на них горящий взгляд:

– Теперь, когда есть доказательство, оправдывающее тебя, Тимоти, неужели ты отступишь от своей благородной клятвы помочь найти злодея, угрожающего твоему кузену? А ты, Дру? Куда делась тревога, которую ты недавно испытывала из-за Грэя? Я считала вас обоих более мужественными.

– Конечно, я не отказываюсь от своей клятвы. – Тимоти никогда бы не стал утверждать, что он самый храбрый мужчина на свете, но, конечно, он не собирался выглядеть трусом в глазах этой смелой женщины и, что важнее, в глазах любимой. – Просто я считаю, будет лучше, если я пойду один.

– Нет! – запротестовали обе одновременно.

– Ты не прав, Тимоти, – горячо откликнулась Дру. – Лучше, если мы отправимся втроем.

Лиз никак не ожидала, что робкая Дру предложит, нет, потребует такое. К счастью, здесь тоже были благоприятные обстоятельства, которые, во-первых, послужат препятствием для участия Дру, а во – вторых, потребуют ее присутствия в другом месте.

– Теперь ты забываешь об обеде у сэра Уильяма и леди Энести. Неважно, что ты думаешь о причине вашего приглашения. Леди Юфимия определенно считает это приглашение светским успехом. Твоя роль в нашем плане – убедить ее в моей болезни, а потом проследить, чтобы она отправилась на обед и оставалась там весь вечер.

Дру не могла отрицать необходимость таких именно действий, но, когда она неохотно кивнула, принимая задание, ее розовые губки слегка надулись.

Все больше обретая уверенность в своем плане, Лиз повернулась к Тимоти:

– Когда они уедут, с помощью моей надежной Анни я проскользну через сад и встречу тебя у задней калитки, ведущей в конюшни.

Когда Лиз вернулась через незапертую садовую калитку, плечи ее были опущены, придавленные разочарованием. Приключение началось в большой надежде, но результат был ничтожно мал по сравнению с риском. Ее разведывательная вылазка в район Хеймаркета и пользовавшийся дурной славой «Веселый Зал» дали ей лишь пугающее представление о темных, грязных сторонах жизни среди отбросов человеческого общества. Печально, но сомнительная польза этого угнетающего урока и была наивысшим достижением вечера. Она и Тимоти не смогли подобрать даже самого маленького ключика к интересующему их вопросу. Значительные взятки, предложенные грубым личностям, наполнявшим «Веселый Зал», не принесли ничего, кроме раздраженных пожатий плечами и пустых взглядов, что довело Лиз до отчаяния. Даже эта самая крайняя мера, казалось, лишь подтвердила непроницаемость стены таинственности, преграждавшей Лиз путь к цели.

Лиз осторожно обошла каменную тропинку, боясь, что стук каблуков может привлечь к себе внимание. Было поздно, гораздо позже, чем она рассчитывала. Однако обитатели дома, казалось, спали, что давало ей повод надеяться, что слуги тоже в постели и она сможет незаметно проскользнуть через вход в задней части дома.

Хорошо смазанная дверь бесшумно открылась и закрылась, пропуская закутанную в густую вуаль Лиз. Подняв подол тяжелого темного плаща и платья, она поднялась по трем крутым ступенькам в задний коридор, чувствуя облегчение оттого, что по крайней мере ее личность осталась для обитателей дна такой же тайной, как и Барсук для нее.

– О, благодарение Господу! – Анни схватила герцогиню за руку и втащила в помещение для слуг. – Мэм, герцог дома и ищет вас. – В то время как ее трясущиеся руки быстро сняли и отбросили в сторону темный плащ и начали расстегивать пуговицы на спине Лиз, Анни взволнованно зашептала: – Я принесла сюда вашу ночную сорочку, молясь, чтобы вы вернулись скорее. Вы должны быстро надеть ее и тотчас отправиться наверх к нему.

– Что ты ему сказала? – Лиз пыталась расстегнуть крошечные застежки на лайковых перчатках, сердце билось так, что грозило задушить ее. Она не задумывалась о нелепой картине, которую в этот момент представляла, стоя в полурасстегнутом платье, с руками в перчатках, и неустанно повторяла шепотом свой вопрос: – Что ты ему сказала?

– Я солгала. – Слова Анни были едва слышны, но страх в них звучал отчетливо. – Когда он нашел вашу спальню пустой, то послал за мной. Он спросил, где вы, и я солгала. За это он может уволить меня без рекомендации. – Последнее прозвучало, как тихий писк крошечной мышки, схваченной кошкой-пантерой.

– Нет, не может, – прошептала в ответ Лиз, сдергивая перчатки и пытаясь одновременно избавиться от остальной одежды. – Даже если бы герцог уволил тебя без моего согласия – а я бы сделала его жизнь несчастной в этом случае, – за рекомендацией обратились бы ко мне, и я дала бы тебе наилучшую.

Дрожащие пальцы Анни немного успокоились после такого утешения хозяйки.

– Я сказала ему, что вы спустились вниз за отваром от головной боли. Потом, почувствовав слабость, после того как приняли его, вы присели на минутку… и задремали в помещении для слуг.

Служанка слабо улыбнулась, признавая неуклюжесть такой выдумки. Лиз ободряюще улыбнулась ей, продолжая сражаться с бретельками, кружевами, подвязками и радуясь, что, отправившись в бесформенном черном одеянии, не надела корсет. От корсета было бы трудно избавиться, и от него на коже некоторое время оставались бы следы.

– Мои нервы почти съели мое скудное мужество. Я была уверена, что его светлость прочитает правду на моем лице, поэтому я схватила тонкую фарфоровую чашу – ту, в которой вы держите разные мелочи на вашем туалетном столике. Я сказала ему, что не хотела будить свою бедную госпожу, когда после мучительного дня она наконец заснула.

Облако мягкого белого батиста опустилось на Лиз, в то время как последние аксессуары упали на пол. Она продела руки в рукава, манжеты которых, так же как и вырез, были отделаны изящными вышитыми воланами.

– Конечно, – продолжала Анни, – герцог хотел знать, где вы спите, чтобы отнести вас в постель.

Лиз не услышала угрозы в этом сообщении, ее глаза мягко затуманились. Душу, сжатую холодом поражения, которое она потерпела этим вечером, согрело известие о том, что Грэй хотел позаботиться о своей больной жене. Даже посреди лихорадочной спешки в этот затруднительный момент перспектива быть отнесенной им наверх напомнила Лиз об их предыдущей ночи. Вчера утром, по возвращении из охотничьего домика Хейтона, она гадала, придет ли он к ней или призовет ее к себе. На самом же деле он отнес ее, крепко прижав к груди, к себе в комнату, где ее ждал страстный прием его огромной постели.

– В общем, – добавила Анни, прерывая волнующие видения напоминанием об их отчаянном теперешнем положении, – когда он сказал это, знаете, я так вздрогнула, что уронила фарфоровую чашу. Не нарочно, но я воспользовалась грохотом, чтобы удержать его от поисков того, кого нельзя найти. Сказала ему, что ему незачем беспокоиться, потому что моя неуклюжесть наверняка разбудила вас.

Анни завязала крошечный бантик на шее хозяйки.

– Вы едва успели, потому что это было несколько минут назад. Я заверила герцога, что пойду скажу вам о его возвращении.

Лиз задержалась еще на секунду, проверяя, чтобы складки тонкого материала были на месте, прежде чем направилась к двери… широко распахнувшейся двери.

– Лилибет, ты лучше себя чувствуешь? – спросил Грэй тихо, в низких, бархатных нотках его голоса звучало беспокойство. Известие о болезни жены потрясло его и вызвало неприятные воспоминания и страх, что несчастливое прошлое повторяется. Он готов был поклясться, что Лилибет не подвержена той же слабости, что Камелия. Он не мог вынести мысли о том, что его огненная, безудержно страстная девственница подобно хрупкой Камелии начнет болеть и угасать так скоро после свадьбы. Но он отказывался думать о возможности похожего страшного конца.

Молясь, чтобы юбка Анни и тени, отбрасываемые ею, скрыли небрежно сброшенную в кучу одежду в самой неподходящей для этого комнате, Лиз бросилась в протянутые к ней руки Грэя.

– Ты замерзла. – Он крепко обнял ее, бросая укоризненный взгляд на Анни. – Тебе не следовало позволять спать здесь.

– Нет, Грэй, не сердись на Анни. – Подняв голову, Лиз так невинно улыбнулась Грэю, что он заподозрил бы что – нибудь, если бы не был так взволнован. – Она знает, как плохо я сегодня чувствовала себя, и я уверена, она действовала из лучших побуждений.

Лиз спрятала озорную улыбку в алом бархате халата своего обожаемого мужа. Она слышала, как сильно и слишком быстро бьется его сердце.

Неужели он что-то подозревает? Неужели он сердится на нее?

– Ты сердит на меня за то, что я заснула здесь, внизу? – Она потерлась щекой о широкую грудь прямо над этим громким пульсирующим звуком.

– Сердит на тебя? С какой стати? – Грэй был изумлен, его редко кающаяся жена казалась искренне испуганной, что вызвала его недовольство. Он отстранился и посмотрел в ее лицо, увидев, что она нервно покусывает нежную нижнюю губу. – Нет, по правде говоря, я испугался за твое здоровье.

Лиз вдруг вспомнила первую жену, которая была такой хрупкой и часто болела.

– Не беспокойся обо мне, Грэй. Я здорова, как полагается любой крепкой американской девушке.

Ее охватило чувство вины. Она использовала то же постыдное притворство, которое разыграл перед ней отец, и причинила боль мужчине, которого любила.

– Это была обычная головная боль, и она прошла после того, как я поспала. – Ее живая улыбка сменилась притворной гримасой сожаления. – В самом деле, я так бодро себя чувствую, что часы, в которые я не смогу заснуть снова, будут моей единственной проблемой.

Ее энергичное заявление о хорошем здоровье настолько успокоило Грэя, что в ответ на ее последнее утверждение на его губах появилась хитрая улыбка.

– Проблема со сном? Посмотрим, может, я помогу тебе скоротать эти ночные часы и облегчить засыпание?

Грэй подхватил жену на руки и, к удовольствию служанки, унес ее из людской в свою спальню. Там ярко горел недавно разведенный огонь, но не так горячо и не так ярко, как костер наслаждения, который он и его прелестная подруга разожгли, и он вспыхивал снова и снова на протяжении оставшихся ночных часов.

В час ближе к рассвету, чем к полночи, передняя дверь роскошного особняка отворилась, впуская весьма странную пару, которую никому бы в голову не пришло подпускать даже близко к такому прекрасному жилью.

– Давай сюда, Кроха Том, – прошипел плотный мужчина, толкая мальчика лет десяти. – И не дерзи джентам, не то я позабочусь, чтобы ты пожалел об этом. Ты и твой брат тоже.

Кроха Том серьезно кивнул, уставясь на бесстрастного человека в безупречном костюме дворецкого. Взволнованные мурашки побежали по его телу, когда дворецкий повел их к свету, льющемуся через открытую дверь, как в самом деле какую – нибудь важную птицу, пришедшую с визитом. Он глазел на элегантную обстановку, благоговейно потрясенный красотой дома, которую человек его положения вряд ли когда мог увидеть – если только занимаясь воровством.

В уставленной книгами комнате горел огонь.

Там их молча ждали двое. Они сидели спиной к огню, лица их были в тени.

– Говори, что ты видел, щенок. – Мужчина ударил мальчика по уху.

– Нынче один джент с дамой пришли в зал, спрашивали про Барсука.

– Имена? – Односложный вопрос был задан резким шепотом.

– Не. Но я за ими следил до дому. В общем, за дамой. Потом джент нанял экипаж, и я потерял его.

Хозяин коротко рыкнул в знак одобрения, потом добавил другой односложный вопрос:

– Где?

– Дама, имеете в виду?

Более низкий, недовольный рык побудил мальчика не тратить больше хозяйского времени.

– Шел за ними по противным длинным дорожкам через конюшни, потом джент скользнул к парадному и там взял экипаж. Когда он оторвался, я вернулся и посмотрел на знак. Не читаю, не пишу, но руки хорошие. – Кроха Том вытянул вперед корявые клешни, которыми хвастался.

– Я носю уголек в кармане, видишь, и нашел клок старой газеты и смог скопировать знаки. – Кроха Том явно гордился своей сообразительностью, когда вытащил из кармана грязный обрывок и обменял его на сияющий соверен.

Поперек рваного газетного обрывка, такого старого, что вот-вот рассыплется, корявыми буквами было нацарапано: Брандт Хаус

Глава 14

Сад, раскинувшийся позади резиденции герцога Алерби, был замечательный. Растения, сохранявшиеся зимой в теплицах, были снова высажены на ухоженные клумбы. И сейчас под чистыми лучами солнца обилие цветов самых разных оттенков наполняло воздух пьянящими ароматами и создавало необходимый фон для благородных дам, элегантно одетых в богатые кружева и прозрачные ткани. Те немногие мужчины, что могли присутствовать на дневном садовом приеме, казалось, находились здесь только затем, чтобы предоставить очаровательным женщинам восхищение, положенное им.

В прелестном изделии из кружев цвета слоновой кости и тонких тканей различных оттенков розового – смелом сочетании для ее природных красок, однако превосходно подчеркивавшем ее красоту, – Лиз стояла с очаровательной улыбкой на губах, произносивших нужные слова. Почти забыв об окружающем, она едва ли видела людей, двигавшихся вокруг центра сада и на прилегающих мощеных дорожках. Подобно хорошо смазанной машине, про себя посмеялась Лиз, она производила действия, требовавшиеся от нее как от гостьи леди Энести.

Где-то в глубине сознания она удивилась, что это возможно, когда мысли так далеки от настоящего времени и места. Ее мысли были полны воспоминаний о часах, проведенных в объятиях Грэя, и о растущей нежности, заполнявшей их любовные игры, эти воспоминания усилили ее страх за его безопасность и подавленность из – за неудачной попытки узнать что-либо ценное в «Веселом Зале».

– Моя дорогая, вы так бледны, что, кажется, сейчас упадете.

Такая проницательность постороннего вспугнула мрачные мысли, Лиз вернулась в настоящее и увидела прямо перед собой миниатюрную женщину – по возрасту годившуюся ей в бабушки, возможно даже прабабушки, – которая, несмотря на хрупкость, держалась с гордой уверенностью, выработанной за многие годы.

– Пойдемте, посидите со мной. – Незнакомка трогательно улыбнулась и склонила голову набок. Солнце блеснуло на густых серебряных волосах под маленькой шляпкой. – Мы немного поболтаем и отдохнем.

Застигнутая врасплох, Лиз не сумела быстро ответить. Единственной четкой мыслью был бесполезный вывод о том, что скромная элегантность пурпурно-серого платья этой женщины была прекрасной оправой для врожденного высокомерия, которое являлось такой же частью ее натуры, как и проницательная глубина ее немигающих глаз.

– Если вы не хотите признаться, что нуждаетесь в отдыхе, тогда пожалейте меня. Я охотно признаюсь, что очень устала.

Легкое прикосновение к руке Лиз было слишком слабым, чтобы заставить кого – нибудь – меньше всего кого-нибудь столь упрямого, как она – сделать что-либо против воли. Но, возможно, именно из – за этой слабости или жалобы женщины на усталость Лиз сдалась.

Когда они подошли к крепкой плетеной скамье в тени высокого вяза в одном из углов сада, очаровательная старушка устроилась на краешке сиденья и вполоборота посмотрела на Лиз блестящим понимающим взглядом:

– Я леди Чарлз, лучшая подруга бабушки вашего мужа. Когда я увидела самую дорогую для моей подруги вещь на вашей шее, я поняла, что должна познакомиться с вами.

Слегка нахмурившись, Лиз защищающим жестом прикрыла изящную вещицу кружевами. Неужели эта женщина сомневается, что она достойна носить ее?

– Лилибет дорожила этой камеей больше всего, за исключением внука, который носит имя ее любимого мужа. – Слабая улыбка смягчила выработанную надменность черт, не способную скрыть ее природной теплоты. – Она доверила талисман ее счастливого замужества Грэйсону, наказав ему подарить его женщине, которую он когда-нибудь полюбит.

Прочно вернувшись в настоящее, Лиз почувствовала в желании леди Чарлз поговорить с ней определенную цель, и она хотела понять ее или же чего ждут от нее. Она произнесла то, что могла утверждать с абсолютной честностью:

– Заверяю вас, что дорожу этой брошью так же, как, должно быть, ваша подруга.

– Я рада, владелица этой камеи должна дорожить ею. – Старая женщина улыбнулась с искренним удовольствием, но все еще продолжала сидеть прямо, не откидываясь поудобнее на высокую спинку скамьи. – Она также должна оставаться символом удачного союза.

Лиз улыбнулась в ответ. Глаза ее смягчились при мысли о неожиданном счастье, которое она нашла в своем замужестве.

– Меня обеспокоил ваш очевидно расстроенный вид. – На лице леди Чарлз появилось выражение сожаления, ей искренне было жаль молодую американку, несомненно с трудом приспосабливающуюся к незнакомой обстановке. – И поскольку вы новичок в нашем светском кругу, я посчитала своим долгом дать вам совет относительно его привычек, особенно одной, которую проницательные жены предпочитают не замечать.

Лиз понимала, что леди Чарлз вряд ли могла иметь какое-то представление о том, что в действительности расстроило ее. Поэтому ее поразило не это ее замечание. Напротив, как только прозвучало слово «долг», неприятное предчувствие пронзило ее. Никогда, на памяти Лиз, это слово, произнесенное другим человеком, не служило предзнаменованием желанных новостей.

– Это обычай, который благовоспитанные английские женщины научились не замечать, но к которому вы, боюсь, можете оказаться не готовой.

Подозревая, что молодая герцогиня уже слышала намеки на неприятные слухи, леди Чарлз заговорила на эту тему, так как была уверена, что это легче перенести, услышав из уст сочувствующего человека. Если она не предупредит девушку, эти факты, она не сомневалась, сообщат ей в жестокой форме язвительные сплетники, всегда готовые подмешать полуправду в чайник счастья и заварить свежий чай скандала.

– Ваш муж и я пользуемся услугами одного и того же юриста. Хотя наш мистер Стивенс – воплощение ответственности и осмотрительности, до недавнего времени он имел клерка с менее симпатичными свойствами. Это лицо проговорилось нескольким любопытствующим, что Грэйсон недавно изменил свое завещание и включил в него пункт, по которому обитательница дома в Сент-Джонс Вуд получает обеспечение до конца ее дней.

Не поняв этого странного сообщения, которое, по-видимому, не представляло для нее интереса, Лиз промолчала.

– Она содержанка Грэйсона. – Леди Чарлз наклонилась вперед и прошептала это принятое обозначение вульгарной реальности, и забавляясь, и сочувствуя наивности молодой герцогини. – Как я понимаю, она живет в доме много лет, задолго до того, как он ездил в Америку.

Лиз почувствовала себя дурочкой, не поняв с самого начала, что имеет в виду эта женщина. Но, осознав, она онемела, не в силах произнести ни слова.

– Я вижу, это явилось для вас шоком, милая. – Леди Чарлз нежно похлопала по изящным ручкам в белых лайковых перчатках. – Мне ужасно неприятно сообщать столь огорчительные известия, но я опасалась, что есть необходимость помочь вам понять положение Грэя в обществе, члены которого, возможно, поступают в подобных ситуациях непривычным для вас образом.

Лиз слышала эти слова и мысленно видела Грэя, обнимающего другую женщину. Все эти ночи, когда он утверждал, что должен работать допоздна, чтобы устранить разногласия и выработать компромиссы с коллегами-политиками, может, он был в каком-то маленьком коттедже, забавляясь со своей любовницей? Болезненная мука перешла в опаляющий гнев. Английские женщины, возможно, и отводят глаза в сторону и делают вид, что не знают, но она предупреждала Грэя о своей неспособности делать вид. Он не может надеяться, что она закроет глаза на его игры. Единственный способ, которым она может разобраться с «ситуацией», – поставить его перед ней лицом к лицу.

Леди Чарлз встревожилась, увидев огонь, вспыхнувший в бирюзовых глазах:

– Вероятно, теперь, когда вы женаты, у него не будет желания продолжать визиты в Сент-Джонс Вуд. Возможно, он уже порвал эти отношения, но, как благородный человек, не может выбросить на улицу женщину, которая была верна ему столько лет, женщину, которая, должно быть, уже не в том возрасте, когда может найти себе новую поддержку.

– Леди Чарлз, вот вы где!

Неожиданный возглас прервал неловкое молчание между той, кого окликнули, и молодой женщиной, не проронившей ни слова с момента неприятного разоблачения. Они обе повернулись навстречу хозяйке приема, стремительно приближавшейся к ним.

– Эллен ищет вас. Полагаю, она хочет познакомить вас с достопочтенным Колином Бенхерстом. – Почти невидимые светлые брови понимающе поднялись.

Со смущенным видом улыбнувшись Лиз, леди Чарлз встала:

– Моя внучка хочет, чтобы я поддержала ее в желании выйти замуж за этого молодого человека, хотя ее отец против. – Она так и не успела дать Лиз совет, который намеревалась, но охотно отказалась от этой попытки.

Лиз тоже вежливо поднялась, наблюдая, как они удаляются в направлении центра сада и растворяются в толпе вокруг столов с вкусными деликатесами, расставленными вокруг огромной чаши с пуншем. За прошедшие дни и недели Лиз узнала, что ценой титула любимицы сезона является то, что тебя редко оставляют хоть на минуту в покое. Она обрадовалась, что, пока остальные отвлечены предлагаемыми угощениями, может ускользнуть незамеченной в относительное уединение увитого плющом бельведера. Он скрывался в небольшой рощице за скамейкой, на которой они сидели с леди Чарлз. Каким-то чудом – вероятно, потому, что гостьи пришли продемонстрировать свои наряды, обменяться сплетнями и обсудить последние светские новости, для чего уединение противопоказано – он был пуст.

Надеясь, что ее не слишком скоро хватятся в довольно большом собрании гостей, Лиз обрадовалась тенистой тишине, где хотела прийти в себя от болезненно-мучительного открытия о любовнице Грэя. Она потерянно опустилась на скамью вдоль одной из стен. Острые приступы ревности сменялись ошеломляющим чувством предательства. Как это могло быть, чтобы мужчина, то такой нежный, то такой страстный с нею, хотел быть с другой женщиной? И не просто быть с ней, а так ценить ее, чтобы содержать многие годы?

Другая неприятная мысль нанесла еще один удар. Очевидно, Грэй выбрал эту женщину потому, что она воплощала в себе все, что ему действительно было необходимо. С другой стороны, при помощи мерзкой уловки ему навязали ее, женщину, которая, как он с самого начала дал понять, была полной противоположностью тому, что он находил соблазнительным или восхитительным. Воспоминания о портрете Камелии, хрупкой и бледной, которую он выбрал, только подтверждали эту печальную истину.

Никогда еще Лиз не чувствовала себя такой никчемной и подавленной.

Бархатные лепестки чайной розы коснулись щеки Лиз. Она в испуге отшатнулась, поднимая наполненный кристальной влагой бирюзовый взгляд на мужчину, державшего стебель розы в руке.

– Лоренс! – Возглас был прерывистый и не радостный. Лиз хотела, ей необходимо было побыть одной.

– Я видел, как вы юркнули в это укрытие с видом заблудившегося ребенка. – Лоренс игнорировал ее невысказанную просьбу остаться одной и устроился рядом, вкладывая розу, с которой он предварительно удалил шипы, в ее безвольно лежащую на коленях руку. – Я должен был прийти и узнать, что я могу сделать, чтобы помочь вам снова найти дорогу.

Тыльной стороной ладони Лиз смахнула слезу, которая вопреки ее воле скатилась по разгоряченной щеке.

– У меня все прекрасно. Мне просто необходима была минутная передышка.

– Прекрасно? Конечно, вы прекрасны, – тихо согласился Лоренс. Он положил руку на ее шею и большим пальцем нежно стер еще одну сбежавшую слезу.

Лиз, нагнувшись, высвободилась и повернулась к нему спиной, надеясь, что он примет этот жест как желание остаться одной, чем он и в самом деле являлся.

– Не расстраивайтесь так. Говорят, даже самые счастливые браки сначала должны выдержать трудные дороги. – Он утешающе погладил ее напряженные плечи. – Наверняка эта буря разыгралась из-за одной из маленьких размолвок, которым подвержены новобрачные.

То, что он приписал ее боль такой ерунде, к бесконечному стыду Лиз, открыло шлюзы. Она молча заплакала, и целые потоки слез дождем потекли по горящим от унижения щекам.

Лоренс ласково повернул к себе новобрачную, чья воля ослабла, и заключил в платонические объятия.

– Извините, Лиззи, извините, извините, извините. – Он шептал ей в ухо утешающим голосом, сбив красивую шляпку, украшенную шелковыми розами. – Я должен был знать, что это будет серьезнее, чем размолвка между возлюбленными, когда у вас такой грубый муж, как Грэй, который во время путешествия через Атлантику сказал, что ему не составит труда соблазнить вас, чтобы вы дали ему наследника.

От острой боли нового разоблачения Лиз заплакала еще сильнее. Признание своего легковерия подействовало, как соль на рану, и ее гнев разгорелся с новой силой. Она ведь с самого начала предупреждала себя об угрозе, которая таится в мужчине, так убийственно красивом, как Грэй! Он подтвердил жестокую правду ее самых худших опасений. Она поддалась на его хитрости с той легкостью, на какую он и рассчитывал. О, черт, проклятье, – легче, ведь она сама пришла к нему с предложением дать наследника! Она была дурой; она и есть дура, потому что любит его так сильно, что готова простить ему это правомерное хвастовство. Но она не может и никогда не простит ему другую женщину. Утонченные английские леди пусть закрывают глаза на такие дела, но не американка!

– Такой бесчувственный мужчина, как Грэй, – снова зашептал Лоренс в ушко, спрятанное в рыжих колечках, выбившихся из неспособных удержать их преград, – недостоин такой чудесной жены, как вы.

Внезапно осознав компрометирующее положение, в котором оказалась – в крепких объятиях мужчины, который вовсе ей не муж, и, таким образом, виноватая так же, как Грэй, – Лиз высвободилась и попыталась привести себя в порядок. Сразу же стало ясно, что это невозможно. Часть шпилек навсегда утрачена в узких щелях между досками пола, соломка шляпки непоправимо помята, и слезы, хотя и не такие обильные, все продолжают струиться по щекам.

– Позвольте мне помочь, – начал Лоренс, в темных глазах его тепло светилось сочувствие.

От энергичного отрицательного жеста головой вылетели последние шпильки, и роскошные огненные локоны упали на тонкие плечи, закрыв их беспорядочно спутанным покрывалом.

– Вы должны, Лиззи. Поскольку вы не можете вернуться на прием с распущенными волосами, как бы они ни были прекрасны, у вас нет другого выбора. Поэтому позвольте мне проводить вас до Брандт Хаус.

Лиз решительно затрясла головой и попыталась заговорить, но не смогла выдавить из себя ни слова из-за застрявшего в горле комка.

– Успокойтесь, пока я распоряжусь передать леди Юфимии, что у вас страшная головная боль, но вы не хотите мешать ее и леди Друсиллы развлечению.

Он был прав, и Лиз знала это. У нее не было выбора. Пока он отсутствовал, она возобновила поиск шпилек и нашла достаточно, чтобы закрепить рассыпавшиеся волосы не очень-то модным узлом на затылке. Он держался безнадежно слабо, но она молилась, чтобы он продержался, пока она не войдет в Брандт Хаус, не вызвав своим видом подозрений и не дав почвы для разговоров среди слуг.

К тому времени как Лоренс появился снова, она уже справилась со слезами, но под зловещим спокойствием закипали буйные эмоции. Она глупо ревновала к умершей жене, когда Грэй, очевидно, и ей был не верен. Спаситель Лиз провел ее вдоль садовой стены, скрытой зеленью, к калитке для слуг, со стороны огорода. Его карета уже ждала.

Путь до Брандт Хаус прошел в молчании, но, когда они остановились у конюшен перед калиткой, той самой задней калиткой, через которую прокралась Лиз прошлой ночью, Лоренс заговорил:

– Я буду в охотничьем домике в ближайшие несколько дней – в связи с полицейским расследованием происшествия с Грэем возникли проблемы. Но если я могу что-нибудь сделать для вас, если вам что-нибудь понадобится, пошлите записку, и я немедленно вернусь.

Стремясь поскорее и незаметно войти в дом, Лиз рассеянно кивнула и почти выпала из кареты, не заметив протянутой в помощь руки лакея.

– Ваша светлость, – нерешительно остановила герцога, направлявшегося в свою комнату, Анни. Когда он остановился и устремил на нее свои проницательные глаза, она почти запнулась. – Леди Элизабет просит вас зайти к ней.

– Что? – У Грэя на этот вечер были тайные планы, и он надеялся уйти, не прибегая к обману своей жены. – Я думал, что Лилибет сегодня на садовом приеме.

– Она действительно ездила, но вчерашняя головная боль возобновилась, и она вернулась домой рано. – Анни так нервничала, что, поклонившись, собиралась тут же умчаться прочь, но примерзла к месту под его ледяным взглядом.

Грэй кивнул и стремительно прошел мимо служанки, встревоженный этим признаком более серьезного недомогания, чем Лилибет призналась вчера ночью. Быстро войдя в комнату и ожидая найти ее в постели, он шагнул в том направлении.

– Грэйсон! – Все еще в розовом платье, в котором была на садовом приеме, Лиз заговорила от двери, соединявшей спальню с гостиной. – Я послала Анни пригласить тебя сюда, где, я уверена, достаточно конфиденциальности для честного разговора.

Остатки дневного света, падавшие между тяжелыми бархатными портьерами, осветили серебро на его висках, когда он наклонил голову, пытаясь понять это явление неожиданно здоровой жены, болтающей о честности.

– Ты знаешь, я терпеть не могу ложь и полуправду. – Только что увидев несомненный страх своего мужа из-за ее здоровья, Лиз обнаружила, что ей труднее, чем она ожидала, начать разговор, который почти наверняка закончится резкой ссорой. – Поскольку это так, ты не удивишься моей просьбе сказать, правда ли то, что ты содержишь женщину в Сент – Джонс Вуд.

Грэй был ошеломлен. Это недомогающая жена? Эта ведьма, требующая от него правды, – женщина, которую он боялся потерять? Ее нападки были тем более возмутительны, что он потратил последние десять лет на то, чтобы искупить юношеские безрассудства. Теперь, когда он невинен, она его обвиняет.

Тепло, которое Лиз встречала в его глазах в последние дни, превратилось в лед. Чтобы побороть растущее паническое сомнение, правильно ли она делает, спрашивая его, Лиз ухватилась за мысль о другой женщине в его объятиях и потребовала ответа:

– Ты можешь сказать мне правду, Грэй?

– Правду? – прогремел Грэй. – Что знает о ней женщина – жертва злостных головных болей, которые удобным образом проходят? Ты требуешь от меня правды? Я требую правды от тебя – где ты была на самом деле прошлой ночью, когда я так «несвоевременно» вернулся?

Лиз почувствовала, будто из нее выпустили воздух, определенно почва под ее праведной добродетелью заколебалась. Не в состоянии дать ему ответа, которого он требовал, она не имела права ожидать правдивых ответов от него.

Она стояла, вцепившись в косяк двери до онемения кончиков пальцев, а он повернулся, не произнеся ни слова, и вышел из комнаты и из дома.

Обе леди, которых Лиз оставила на садовом приеме, вернулись, как раз когда Грэйсон входил в апартаменты своей жены. Охваченный тревогой, он забыл закрыть за собой дверь, непредумышленно нарушив намерение Лиз и свое собственное требование, чтобы семейные дела решались конфиденциально. Весь дом слышал их ссору.

От удовлетворения обычно тусклые серые глаза Юфимии неприятно загорелись. Она слышала каждое слово из громкой перепалки – доказательство недостатка воспитания американки. Благовоспитанные английское женщины не настолько глупы, чтобы упоминать, тем более спрашивать, о личной жизни своего мужа. Дру оставила свою злорадствующую мачеху на площадке и заспешила в комнату Лиз.

В тот вечер Лиз впервые обедала в семейной обстановке Брандт Хаус. Она пожалела, что, сославшись на головную боль, отказалась от приглашения на более приятный наверняка вечер, но при молчаливой, но стойкой поддержке Дру она справилась. Потом Анни боролась с ее головной болью, которая к концу вечера превратилась в реальность.

В глубине зала напротив двух косматых, более чем полупьяных фигур за столиком сидели Грэй и его друг. Яркий свет со сцены в противоположном конце зала освещал рады лож и балконов по трем сторонам, в центре стояло множество столов. Сейчас, когда жонглеры, клоуны и акробаты закончили свои выступления, помещение оглашалось непристойными песнями и громким весельем его постоянных посетителей – дам в безвкусно ярких платьях с низко спущенными с плеч воланами и мужчин всех сословий – от грубых и неотесанных, в простой одежде, до богатых, одетых во фраки. В этом самом убогом из всех мюзик-холлов первых всегда было больше, чем последних.

– Не, милорд. – Костлявый мужчина со странно пустым взглядом тем не менее производил впечатление, что интереса своего не упустит. – Никого здесь по имени Барсук, но, видать, и впрямь важная птица, потому вчерась его тоже искали.

Грэй пристально вгляделся сквозь мутный воздух, густо пропитанный джином, потом и скверными духами.

– Кто-то спрашивал про Барсука вчера?

– Верняк, паря. – Этот ответ последовал от второго из их гостей, присевших за их столик как какая-то эксцентричная группа приветствия.

– Как они выглядели? – Грэя смущала мысль, что кто-то еще отскребает грязь с того же котелка, что и он. Друг или враг? Это не имело существенного значения. В любом случае это могло все испортить, поэтому важно было остановить других.

– Они были двое… одна лэди и один джент, – заговорил первый, явно недовольный участием второго.

– И… – Грэй сдержал свое нетерпение, глазами требуя продолжения. Леди? Ну женщина. Его поразила возможность участия женщины в этой грязной торговле. Но, подумав, он понял всю глупость такой логики. В конце концов, женщины веками торговали несчастьем других представительниц своего рода. В одном только Лондоне мадам и сводниц было бесчисленное количество.

– Лэди была завернута в черное с головы до пят, не разглядеть. Но у джента темный глаз и светлый волос.

– Какого роста?

– Почти что как твой приятель. Ты согласен, Стэн? – Пустой взгляд перешел на пьяного рядом с ним, который, судя по виду, уже много дней ничего толком не помнил.

– Ага. – От резкого кивка головой на пятнистое лицо упало несколько прямых прядей. От этого движения Стэн чуть не свалился, и его товарищу пришлось подхватить его и подпереть руками, сложенными на столе.

– Спасибо. – Грэй мрачно улыбнулся и дал каждому по сияющей монете, которые они тут же проверили на нескольких еще оставшихся коричневых зубах.

Их описание подходило двоим из знакомых Грэя. Обе кандидатуры казались маловероятными, но обе могли иметь зловещее значение. У Тимоти наверняка не было причины искать встречи с Барсуком. И еще того вернее – Хейтон уже был с ним знаком.

Грэй и сэр Дэвид покинули грохочущий «Веселый Зал» и были рады даже едкому запаху темноты за его пределами. Пока они кружили по небезопасным улицам Хеймаркета, сэру Дэвиду приходилось совершать вдвое больше шагов, чтобы не отстать от широко шагавшего, раздраженного Грэя. В этой части города было мало газовых фонарей. Это был район публичных домов, потогонных заведений и фабрик по производству джина, граничивший с мрачными кварталами жалких доходных домов в «муравейниках». Единственный постоянный свет шел от луны, едва начинавшей подниматься над неровной линией крыш обветшалых зданий, которые, вероятно, рухнули бы, если с них снять десятилетиями копившуюся грязь. Как бы ни были ужасны эти здания, обитатели, платившие пенс за возможность поспать на узкой полоске пола, считали, что им повезло. Из каждого темного угла, мимо которых они проходили, доносились звуки борьбы собак, крыс и жалких людей за выживание.

– Не понимаю, зачем нам надо было таскаться по таким мерзким местам, дружок. – Всегда довольный и в приятном расположении духа, сэр Дэвид на сей раз был искренне сбит с толку этим путешествием и немного сердит на Грэя, что тот завел его практически в сточные канавы.

– Простите, Дэвид. – Грэй и правда сожалел, что привел друга своего отца в соприкосновение с тем видом человеческого отчаяния, которого он, вероятно, никогда не видел, да и не хотел, чтобы оно нарушало комфорт его жизни.

Грэй в самом деле был против, чтобы кто-либо сопровождал его в этом неудачном путешествии, во время которого он не узнал ничего из того, что хотел, и слишком много из того, чего не хотел.

– Видите свет справа? Это освещенные газом улицы, где мы сможем нанять экипаж, который отвезет нас в клуб с его теплом, чистотой и хорошей кухней.

– Поспешим и уберемся из этого ужасного места. – Сэр Дэвид возобновил усилия, заставляя свои короткие ноги двигаться быстрее.

– Ужасное место, паря? – Огромный верзила шагнул наперерез сэру Дэвиду, злобно улыбаясь ртом с выбитыми зубами. – За оскорбление нашего милого дома ты заплатишь нам выкуп, чтобы пройти.

Сэр Дэвид отступил назад и почти потерял равновесие на жирных от грязи булыжниках. Грэй обошел своего спутника, отвинчивая набалдашник своей модной трости. Высвобождаясь, просвистела шпага. Лунный свет блеснул на стали, и, когда с легкой грацией кошки он двинулся на приставшего к ним, так же опасно блеснули светлые глаза. Как крыса, встретившая превосходящего по силе противника, человек попятился и трусливо сбежал в клоаку, из которой появился.

Его противник бежал, но при зловещем звуке падающего тела Грэй круто обернулся. Сэр Дэвид лежал согнувшись, оглушенный, на грязной мостовой, а над ним возвышался жилистый налетчик, целясь ногой ему в ребра.

– Стой! – завопил Грэй.

Вздрогнув и потеряв равновесие, человек споткнулся, но, падая, сумел сделать выпад и с силой ударил по запястью Грэя.

Шпага, выбитая из рук Грэя, откатилась по булыжной мостовой к стене позади врага, вскочившего с поразительной быстротой. Стоя перед ним, вооруженный только кулаками и ловкостью, Грэй ждал, спокойный и уверенный.

Второй нападающий, слыша стоны сэра Дэвида за спиной и видя перед собой мишень, оказавшуюся опасным врагом, поспешно бросился в атаку, беспорядочно размахивая кулаками. Грэй присел и вильнул, так успешно увертываясь от плохо нацеленных ударов, что только один из них задел его челюсть. Все больше отчаиваясь и от злости теряя дыхание, его противник ослабил защиту. Кулаком Грэй ударил его в незащищенный желудок, и в лицо ему пахнуло нечистым дыханием. Вторым ударом – в подбородок – Грэй уложил налетчика.

– Грэй… – При слабом зове сэра Дэвида Грэй повернулся, уловив, однако, легкое обвинение в голосе потрясенного друга.

Обойдя человека, который хотел шантажом выманить у них деньги, но вместо этого лишился сознания, Грэй помог сэру Дэвиду встать, потом подобрал свою шпагу и снова вложил ее в трость-ножны.

Когда старый джентльмен, кривясь от отвращения, начал стряхивать с себя самую большую грязь, Грэй поторопил его:

– У нас есть новая причина верить в то, что я уже знал, – опасности, таящиеся на этих улицах.

В нервном напряжении из-за угрозы, которая, вероятно, росла с каждой минутой их промедления, Грэй подгонял своего спутника идти быстрее по последним грязным улицам. Только когда они добрались до хорошо освещенных и патрулируемых улиц, он замедлил их почти беговую скорость. И только когда они наняли экипаж и благополучно сели в него, он позволил себе задуматься над вопросом: были ли они просто жертвой еще одного нападения, не редкого в этом районе явления, или злоумышленникам было приказано напасть именно на него?

Глава 15

Утро уже наполовину прошло, когда Лиз, дождавшись, пока Грэй уйдет из библиотеки и из дома, тихо проскользнула в уставленную книгами комнату, положила свежепроглаженную газету на письменный стол и начала просматривать ее. Найдя то, что искала, Лиз опустилась на стул и внимательно прочитала очередную речь своего мужа, призывающую положить конец ужасам торговли белыми рабынями.

Спустившись к завтраку в столовую и застав там Грэя, она была удивлена… Но он поднялся, как только она вошла, бросил на нее ледяной взгляд и молча вышел, оставив ее наедине с поджаренным беконом, тонко промасленными тостами и джемом. Однако она успела заметить багровый синяк на скуле. На него явно напали, и эта речь подтверждала теорию Тимоти, что нападения неизменно следовали после каждой попытки Грэя добиться прекращения этой возмутительной практики.

Грэй был в ярости на нее, но и она была не очень-то им довольна. Однако Лиз могла подавить свою любовь к очевидно безразличному мужу не больше, чем все увеличивавшуюся тревогу из-за нависшей над ним опасности. Она была исполнена решимости упорно продолжать свои попытки разоблачить врага, чтобы снять угрозу жизни Грэя.

Оторвавшись от газеты, Лиз быстро нашла в нижнем ящике папку, все еще лежавшую под оплаченными счетами. Прибавился новый обрывок бумаги, и на нем было нацарапано. «Двое моих любимцев на этот раз, в следующий раз – больше, и ты не уйдешь».

– Ваша светлость, – тихо обратилась Анни из едва приоткрытой двери.

Лиз подняла глаза и по возбужденному блеску глаз своей служанки поняла – что-то случилось.

– Входи.

Анни шагнула в комнату, шурша свеженакрахмаленной униформой. Она, все еще молча, тщательно закрыла за собой дверь, в то время как Лиз так же тщательно вернула папку на прежнее место.

– Как вы просили, – начала Анни, – я прислушивалась к сплетням слуг повсюду, где вы бывали с визитами. В основном болтают о глупых кухонных перипетиях и сплетничают о проделках господ. – Она взмахнула рукой, как бы отгоняя назойливую муху. – Но вчера, пока вы были в саду, а я в помещении для слуг, я услышала нечто странное, нечто, что вам, я думаю, хотелось бы знать. Я считаю, даже к лучшему, что вы оставили меня, а сами вернулись домой, иначе я бы этого не услышала.

Лиз приняла справедливый упрек, но, не желая прерывать рассказ Анни словами извинения, которые будут не менее искренними оттого, что скажутся позднее, она просто кивнула. Это было, очевидно, ее утро удачных новостей… это справедливо, принимая во внимание все, что она узнала накануне от леди Чарлз и Лоренса.

– Говорят о лохматой личности, постоянно совершающей ночные визиты в Хейтон Хаус… а последний раз с ним был уличный мальчишка.

– Твоя болтунья знает имя этой личности? – Затаив дыхание, Лиз покусывала нижнюю губу, не надеясь на положительный ответ.

Анни с прискорбным выражением покачала головой:

– К сожалению, человек в доме графа не может вспомнить, но говорит, что это и не важно, потому что это не имя, а кличка животного.

Эта информация, которую Анни считала неудовлетворительной, обрадовала Лиз, бирюзовые глаза сверкнули, слепо глядя на все еще лежавшую на столе газету. Скорее всего «лохматая личность», ночами навещающая графа, – Барсук. Несмотря на умело разыгранную накануне Лоренсом доброту, Лиз некоторое время уже подозревала его в причастности к нападениям. Теперь она была в этом уверена. Однако догадки было недостаточно. Нужно неоспоримое доказательство.

– Спасибо, Анни. – Лиз отвлеклась от своих мыслей и посмотрела на серьезную служанку: – Снова ты мне очень помогла. Кроме того, уверяю тебя, у меня были причины поспешно покинуть садовый прием, не взяв тебя с собой. Но все же я прошу извинения за то, что не дала тебе знать о своем отъезде.

Быстрая на прощение, Анни весело вспыхнула улыбкой. Потом она быстро поклонилась и скользнула за дверь.

Возвращая газету на обычное место, Лиз размышляла, быстро придумывая и отбрасывая возможные способы получения очевидного доказательства. Решительно расправив спину и подняв подбородок, она тоже выскользнула из библиотеки. Она должна найти Дру и уговорить робкую девушку содействовать ей в дерзкой операции.

* * *

– Не могу поверить, что ты втянула меня в это, – драматически шепнула Дру, как будто кто-то мог подслушать их в закрытой карете.

– Все будет благополучно, ваша милость, – тут же заверила Анни девушку примерно одного с ней возраста, хотя и бесконечно выше по статусу. – Джереми знает, как сделать, чтобы это выглядело как несчастный случай, но мы бы при этом не пострадали.

Дру улыбнулась служанке, такой же располагающей и почти так же готовой на быстрые, отважные поступки, как и ее хозяйка. По просьбе Лиз девушка улестила своего молодого человека позаимствовать униформу все еще отсутствующего младшего кучера и, повинуясь распоряжению герцогини, вывести карету, чтобы они втроем отправились покататься после чая.

– Но как ты можешь быть так уверена, когда твой Джереми даже не кучер? – Вечно мучимая сомнениями, Дру искренне беспокоилась, что не мешало ей, однако, подтрунивать над девушкой.

– Он учился, – горячо вступилась за своего сердечного друга Анни, от волнения переходя на деревенский акцент. – А так как Битон все еще гостит в своей семье в Эшли и не собирается возвращаться в город, вероятно, скоро Джереми официально будет назначен младшим кучером.

Пока эти двое обсуждали начальную стадию шаткого предприятия, Лиз мысленно сжалась. Невинное заявление Анни о способности ее дружка «сделать так, чтобы это выглядело как несчастный случай» слишком живо напомнило Лиз, что они собираются применить тот же трюк, который использовал враг против нее и Грэя в ту первую ночь в городе. Праведным соображением, что вполне справедливо ответить трюком на трюк, Лиз подхлестнула отвагу, в неустойчивости которой боялась признаться даже самой себе. Она также не осмеливалась признаться, насколько слаб ее план, из страха подорвать свою решимость, и чтобы успокоить нервы, провела рукой по серебристо-серому костюму, цвет которого напоминал цвет глаз ее мужа. Это был ее любимый костюм, и ей было безразлично, что считалось немодным надевать один и тот же наряд больше одного раза в сезон.

Укрепив свое мужество, Лиз обратилась к задаче добиться, чтобы колеблющаяся решимость Дру приобрела ту же твердость, что и отвага героев в комиксах, которыми та тайно восхищалась.

– Дру, помнишь, как тебе понравился рассказ о моем участии в столкновении с угонщиками скота в Вайоминге? А Тимоти обвинил тебя в чтении новых комиксов.

Дру оборонительно подняла подбородок, но молча кивнула, а Анни открыла рот в изумлении. Она впервые слышала о таких увлекательных вещах.

Коротко улыбнувшись Анни, Лиз вернулась к Дру, прямо глядя в ее лазурные глаза:

– Теперь у тебя есть возможность прогнать еще более злого врага.

– Я признаю, что люблю приключенческие истории и восхищаюсь твоими приключениями. Но никогда в своих самых буйных мечтах я не претендовала на бесстрашие или способность совершать такие же подвиги. – Кончиками пальцев Дру на мгновение прикоснулась к губам, не подумав о пятнах, которые могли при этом остаться на белых перчатках.

– Чушь, – тут же опровергла Лиз. – Ты не повиновалась леди Юфимии и Грэю и приехала со мной без приглашения в город и на бал к Кардингтонам.

– Это совсем другое дело. – Они спорили по поводу этой авантюры много часов, и робкая Дру приобрела больше уверенности при возражении на аргументы противника, чем было обычно свойственно ей. – Одно дело – рискнуть совершить небольшую светскую промашку, когда тебя не примут на балу или отошлют в деревенское одиночество после попытки пренебречь волей другого, и совсем другое – рискнуть стать парией, потеряв чистое имя из-за посещений дома холостяка. И вообще, Тимоти был с нами, когда мы приехали в город.

– А, Тимоти. Вот к чему все сводится, да? Ну, девочка моя, ты прекрасно знаешь, так же, как и я, что Тимоти будет любить тебя, что бы ни случилось.

Нежный румянец, того же оттенка, что и перья на модной остроконечной шляпке, окрасил щеки, обрамленные темными локонами.

– Кроме того, – продолжала Лиз, пока Дру была в плену счастливых мыслей, – как я уже сказала, Лоренса не будет дома! Он мне только вчера сказал, что несколько дней проведет в охотничьем домике, разбираясь с полицейскими по поводу огнестрельной раны Грэя. Так что совершенно очевидно, что мы его не посещали. Мы просто светские дамы на прогулке, и с нами произошел несчастный случай.

– Будет граф дома или нет, – сказала Дру, демонстрируя упрямство, почти равное по непоколебимости упорству Лиз, – боюсь, от этого пятно на нашей репутации не уменьшится.

Лиз заговорила было снова, но Дру подняла ладони, показывая, что просит еще не прерывать ее.

– Кто знает, какие люди ему служат? Может, наши действия приведут к гораздо более худшим последствиям? – На последние слова упала тень неясных призраков того, что скрывалось за зловещим значением термина «белое рабство».

Такая гнетущая мысль уже приходила в голову Лиз. Ради мужа, которого она любила, невзирая на его чувства к ней, она была готова пойти на этот риск, но уверенность ее была поколеблена чувством вины. Она не хотела подвергать своих подруг даже малейшей опасности. Если надо, она может как-нибудь перестроить свой план, чтобы отправиться одной.

– Дру, я прикажу Джереми отвезти тебя благополучно домой, если ты предпочитаешь не присоединяться ко мне в этом поиске доказательства причастности Хейтона.

После безрезультатного спора по одним и тем же пунктам по многу раз, Дру была поражена неожиданным предложением передышки. Зная, что может не идти, Дру поняла, что спорила просто ради самого процесса спора, редкого для нее занятия. У нее вырвался легкий, непринужденный смех, и она больше не сомневалась.

– Что? И пропустить возможность пережить наяву одну из своих фантазий? Я не позволю тебе захватить все лавры. Но наберись терпения и расскажи мне план еще раз, чтобы быть уверенной, что я поняла все.

Лиз не пришлось собираться с мыслями, так как все было обговорено много раз до и после обязательных ответных визитов, которые они днем совершали с леди Юфимией.

– Наша карета сломается недалеко от лондонского дома Хейтона. Вполне разумно будет поискать приюта, пока наш кучер спешит обратно в Брандт Хаус за другим экипажем. Нас, конечно, впустят. Оказавшись в доме, ты сделаешь вид, будто тебе плохо, и потеряешь сознание. В результате, возможно – нам надо молиться, чтоб так и вышло, – тебя отнесут в одну из спален. Я, как твоя спутница, естественно, буду тебя сопровождать, и, таким образом, когда нас оставят одних дожидаться, мы свободно можем поискать доказательства.

– Я все-таки считаю твой сценарий чрезвычайно маловероятным. – Дру с сомнением покачала головой и откинулась назад, приняв позу больной и продолжая притворно слабеющим голосом: – Но я представлю, что я Виолетта из вчерашней оперы, и упаду в обморок так правдоподобно, что сердца слуг сожмутся от жалости. – Снова садясь прямо и поправляя шляпку, съехавшую из-за ее трюков, она бесстрастно добавила: – Мне представляется более вероятным, что недомогающую женщину удобно уложат на ближайший диван, пока один из слуг не принесет нюхательную соль.

– Нюхательная соль в доме холостяка? – Бронзовые брови вскинулись с подтрунивающим неверием.

Дру пожала плечами:

– Согласна, что это невозможно. Но за неимением такого простого средства наверняка приведут доктора, пока я лежу распростертая на диване.

– Да. – Лиз понимала всю шаткость предприятия и тут же уступила в этом пункте. – Но я смогла придумать только этот план, а ты ничего другого не предложила.

– Верно, – Дру расплылась в широкой улыбке. – По меньшей мере мы в нем обе участвуем.

– И я тоже, – смело добавила Анни. Лиз тепло посмотрела на отважную служанку, которая, возможно, рисковала более серьезным наказанием за свое участие в операции, чем обе благовоспитанные леди. Именно Анни улестила Джереми привезти их сюда. Таким образом, тогда как Лиз и Дру рисковали стать париями, то если бы что-нибудь случилось со знатными женщинами, которых она сопровождала, Эллисоны и, что еще хуже, герцог и его сестра обвинили бы Анни. Лиз читала достаточно мрачных газетных сообщений и знала, что слуга, уволенный без рекомендации, не имел будущего и слишком часто кончал короткие дни, с трудом борясь за выживание в работных и доходных домах. С нарастающим ужасом живое воображение Лиз рисовало еще более жуткие последствия – образы слуг Хейтона не в виде респектабельной, хорошо обученной группы, какой они, возможно, и были, а в виде грубых головорезов, готовых действовать по его команде для дальнейшего развития его бизнеса в торговле белыми рабынями. Им не так страшно будет продать слугу или использовать Анни в качестве примера для устрашения благородных дам…

Отгоняя фантазии, настолько бурные, что они могли стать сюжетом комиксов, которые любили читать ее спутницы, Лиз кивнула в сторону окна:

– Мы почти на месте.

Внезапно карета накренилась. Лиз показалось, что она переживает уже испытанное, разве что на этот раз находившиеся внутри были готовы и к толчку, и к неудобному углу, под которым они приземлились. Никто не ушибся благодаря мерам предосторожности, которые она приняла, предупредив их и настояв, чтобы, сев в карету, они потренировались в различных способах удержаться во время ее падения. Лиз молилась, чтобы в конце этого эксперимента они остались такими же невредимыми.

Дверь, почти у них над головой, рывком открылась. Джереми выглядел великолепно в шитой золотом униформе младшего кучера, которая, в отличие от формы Эллисона во время первого такого происшествия, избежала заметного повреждения. Хотя он был достаточно красив, чтобы быть лакеем, ему не хватало роста, но, к счастью, не силы. Он поднял из перекошенной кареты сначала герцогиню, потом леди Друсиллу, а потом повернулся к Анни. Подмигнув, он быстро показал ей грешный болт, незаметно подобранный с земли, когда он с преувеличенным вниманием осматривал и изучал ущерб. Изобличающее доказательство благополучно упало в карман, где ни один любопытный сыщик не мог бы его найти и использовать для установления истины об их несчастном случае. Анни широко ухмыльнулась в ответ, но придала своему лицу заученное выражение почтительной покорности к тому времени, когда руки, которые она нашла чудесно сильными, вытащили ее из кареты и крепко поставили на твердую почву.

Три дамы, Лиз впереди, а Анни – почтительно замыкая, подошли к дому графа. Дверь открылась прежде, чем они успели постучать.

– Кажется, нас постигла маленькая неприятность, – печально начала Лиз. – Ваш хозяин – один из друзей, который предложил мне свою помощь. Можно мне, моей спутнице и служанке отдохнуть в доме, пока наш кучер доберется до Брандт Хаус и вернется за нами?

Дворецкий ничего не сказал, но отступил назад и поклоном пригласил их в мраморный вестибюль. Дверь снова закрылась, он повел их, по предположению Лиз, в парадную гостиную. Она была довольна. Дела шли лучше, чем она рассчитывала. В самом деле, все шло гладко, пока…

– Лиззи, я счел за честь, что вы приняли мое предложение о помощи.

В центре комнаты, элегантно отделанной полированным вишневым деревом, с плюшевыми серыми коврами и тонким рисунком на обивке диванов и стульев, стоял Лоренс.

– Входите, дамы. Пожалуйста, садитесь. Лоренс видел, как их карета приближалась, и, сделав все, чтобы их визит прошел незамеченным прохожими, распорядился, чтобы дворецкий мгновенно впустил их в дом. Ему была любопытна цель их налета на него, но в конечном итоге единственно важным моментом было устроить так, чтобы они ушли, не привлекая скандального внимания ни к одной стороне. Хотя он участвовал не в одной неделикатной ситуации и не прочь был создать такую с рыжеволосой Лиззи, но время было ужасно неудачное. Дела шли к завершению, и он не должен подвергать опасности все из-за нескольких часов игры.

Когда Хейтон повернулся, указывая им на удобные места, брови Дру поднялись в притворном возмущении. Лиз поймала укоряющее выражение и ответила на него удрученной гримасой. Этого Лиз определенно не ожидала. Находясь одни с джентльменом в его доме, каковы бы ни были их цели и намерения, они не могли, разыгрывая болезнь, рисковать нарушить минимальные нормы приличия. Нет, от их плана надо отказаться и все усилия сосредоточить на том, как уйти незамеченными. Лиз понимала, что если посещение дома отсутствующего джентльмена еще могли извинить, хотя леди никогда не должна посещать жилище холостяка, этого – если это станет известно – общество вообще и Грэй, в частности, никогда ей не простят. Поэтому это не должно стать известно!

Лоренс перевел взгляд с леди Друсиллы, присевшей на краешек дивана, на служанку, напряженно выпрямившуюся на стуле с высокой спинкой, и потом на все еще стоящую Лиз.

– Лиззи, пожалуйста, посидите, пока я устрою, чтобы моя карета благополучно доставила вас обратно в Брандт Хаус.

Пока граф отдавал распоряжения своему дворецкому, Лиз села на изящный, с полужестким сиденьем, стул, на который ей было указано, и постаралась успокоить свои смешавшиеся реакции – не меньшей из которых было ощущение спада напряжения. Она уверяла себя, что это нормальная реакция на то, что ее операция по поиску доказательств была аккуратно отбита присутствием графа и его благородным жестом. В следующее мгновение она осознала, что этот «благородный» жест грозит углубить разрыв между ней и Грэем. Если бы Грэй увидел или даже услышал, что она вернулась домой в карете с гербом Хейтона, Лиз опасалась, что он счел бы это ответом на вчерашнее требование сказать, где она была ночью, когда он, вернувшись домой, застал ее в людской. Эта мысль добавила уныния к ее горю из-за отношений Грэя с другой женщиной.

Тем не менее когда их хозяин снова повернулся к Лиз, она ослепительно улыбнулась ему:

– Я рада, что вы здесь, Лоренс. Когда наша карета создала нам осложнения и я поняла, что ваш дом так близко, я все же не решалась идти сюда искать помощи, думая, что вы в охотничьем домике.

Лоренс ответил на улыбку Лиз своей – такой же ослепительной и фальшивой. Кажется, она не забыла предлог, которым он объяснил свое длительное отсутствие в городе в разгар сезона. Он считал, что она слишком расстроена, чтобы помнить. То, что она помнила, увеличило его любопытство и возбудило новые подозрения.

– Я скоро уеду в домик, но меня задерживают некоторые дела. – Его чересчур располагающая улыбка скользнула со старательно невыразительного лица Лиз на вежливо-светское лицо Дру. – Последние колебания на бирже обеспокоили моего доверенного, и он попросил меня отложить поездку. – Он пожал плечами, еще проникновеннее улыбнулся и добавил: – Потом, принц тоже просил моего совета – по поводу нового жеребца, которого хочет приобрести для своих конюшен. А вы знаете, никто из нас не может оставить королевский призыв без внимания.

Лиз внимательно слушала. Он казался странно смущенным… Смущен из-за неожиданного визита дам? Возможно. Возможно… Смущение графа пробудило ее охотничьи инстинкты, инстинкты, которым помешало его присутствие.

Странно, подумала Лиз, если бы не было бесконечно более притягательного и сильного Грэя, этот бледный, стройный мужчина мог бы показаться ей привлекательным. Сейчас, зная то, что она знала, трудно было вообразить, чтобы это явно попустительствующее преступникам и слишком льстивое существо могло обладать достаточной властью, чтобы быть источником смертельной угрозы. Все-таки она была уверена, что это – очевидный факт.

Дворецкий снова появился в дверях замечательно быстро. По лицу Лоренса пробежало странное облегчение, когда он пригласил своих гостей к выходу.

– Ваша светлость, леди Друсилла, – он изобразил чрезмерную галантность, – карета ждет только вашего восхитительного присутствия.

Итак, еще одна смелая авантюра Лиз с треском провалилась. Она проиграла эту битву, но не войну, и при опасности, грозившей ее любимому, она не собиралась ни отступать, ни сдаваться.

Глава 16

Грэй шагал из конца в конец большой гостиной, расстраиваясь все больше. Толстый ковер не мог заглушить звука его тяжелых шагов, и слуги, вынужденные проходить мимо двери, слушали их с нарастающим беспокойством. Даже мистер Эллисон, казалось, старался не приближаться к двери без особой необходимости и воздерживался от неодобрительных взглядов в сторону тех, кому по долгу службы приходилось проходить по вестибюлю, хотя они и делали это бесшумно, на цыпочках.

Один из них доставил сообщение, которое привело к усилению гнева и без того уже мрачного герцога. Хотя герцог не сказал в ответ ни слова, никто из них прежде не видел его в таком ужасном настроении.

В то время как за стенами гостиной одни слуги обменивались тревожными взглядами, а другие за обитой зеленым сукном дверью их собственного мира перешептывались о странных делах, предмет их догадок, человек, славившийся необыкновенным самообладанием, кипел.

Впервые с тех пор, как он занял свое место в палате лордов, Грэй ушел из парламента во время важных дебатов по острому вопросу. Совесть терзала его из-за несправедливо резкого выпада в ответ на понятное огорчение его жены. Он должен был доверять гордой женщине, которая при всей своей непредсказуемости не давала ему повода для подозрений в неверности. С тяжелым чувством вины, он оставил свои обязанности и вернулся в Брандт Хаус с намерением исправить свою несправедливость по отношению к Лилибет. Невзирая на мучительные воспоминания, вызванные этим обстоятельством, он пришел домой, собираясь дать ей простой ответ, которого она требовала.

Да, он пренебрег долгом, чтобы вернуться, – и не обнаружил ее. В ее светском календаре ничего не было. Грэй знал это, потому что нашел его на ее изящном секретере, открытым на текущей дате. У него не оставалось иной возможности, кроме как унизиться до того, чтобы обратиться к сестре с вопросом о местонахождении своей жены, что только увеличило его негодование по поводу сложившейся ситуации. Сжав зубы, он выдержал неодобрительный комментарий Юфимии относительно его раннего возвращения из парламента с тем, чтобы услышать ее объяснение, что Элизабет предложила Дру покататься в парке. Это на некоторое время успокоило его. Но с каждой проходившей минутой к нарастающему раздражению примешивался страх, что его враги могли перенести свои злые намерения на Лилибет. Он должен был догадаться, как, вероятно, сделали они, что такая тактика гораздо вернее поможет им добиться цели, чем любые угрозы против него.

Потом конюший Джереми явился с сообщением, так смешавшим эмоции Грэя, что его страх за безопасность Элизабет стремительно обернулся новыми подозрениями и недоверием. Грэй рванулся к двери, исполненный решимости сделать что – нибудь, что угодно. Остановившись, сжав в бессильном гневе кулаки, он резко развернулся и пошел в обратном направлении. Он никогда еще не испытывал такой бури бесконтрольно меняющихся чувств. То, что ему приходилось переживать их сейчас, никак не улучшало его жуткого настроения.

Заставив себя остановиться и восстановить самообладание, Грэй схватился за каминную полку из белого мрамора с такой силой, что у него побелели кончики пальцев. К тому времени как тишина в доме была нарушена звуком открывающейся входной двери и нежным шелестом шелковых юбок, ему удалось заключить бушевавшее внутри пламя в тонкий слой льда. Тремя длинными шагами он достиг двери и с силой распахнул ее, грозно остановившись в проеме.

Лиз почувствовала его замораживающий взгляд, но отказалась смотреть в сторону излучающего холодные обвинения мужа. Какой злосчастный каприз судьбы привел Грэя домой рано в тот день, когда она рассчитывала, что он будет занят в парламенте гораздо дольше? И что с важным делом, которое, по газетным сообщениям, было намечено на рассмотрение сегодня? По его настроению было ясно, что ему уже доложили о проблеме с каретой. Разбитая неудачей, которой закончилась задуманная ею поездка, Лиз чувствовала себя не в состоянии выдержать столкновение с мрачным мужчиной, страшным в гневе. Сделав попытку не заметить его, она начала спокойно подниматься по изогнутой лестнице, на ходу сдергивая модную шляпку.

Грэй был в бешенстве! Он убивался от страха за жизнь Элизабет только затем, чтобы обнаружить, что она была с холостым мужчиной, хорошо известным своим распутством… и, по его личным подозрениям, виновным в гораздо более худшем. Теперь она отвернулась от него, как будто он и его реакция на ее проступки ничего не значат. Грэй пошел вслед за ней – грозовая туча с глазами, сверкающими молниями.

Лиз вплыла в свой будуар, швырнув шляпку на секретер, отчего в стороны разлетелись бумаги и перья. Она не стала закрывать дверь, поскольку Грэю, очевидно, невозможно будет запретить войти и произнести свой уничтожающий выговор. Избрав единственным средством обороны молчание, она прошла к дальней стене комнаты и остановилась, спиной к открытой двери, устремив невидящие глаза на изящную цветочную акварель.

Ее будуар в бледно-зеленых и персиковых тонах был задуман как тихий рай, но когда Грэй шагнул внутрь, это впечатление разлетелось с такой же силой, какую он применил, пинком закрывая дверь.

– Хейтон! – Он зарычал, но не сделал больше одного шага вперед, боясь совсем потерять самообладание. – Ты забыла свое доброе имя – мое доброе имя, чтобы преследовать Хейтона! – Он схватил спинку изящного, в стиле королевы Анны стула так, что, казалось, переломит ее надвое, каковое действие вернуло ему некую долю хладнокровия. – В ту ночь, когда я застал тебя в людской, ты только что вернулась со свидания с графом?

Лиз показалось, что лед, прозвучавший в вопросе, может расколоть камень.

– Конечно нет! – Она вихрем развернулась к нему, полыхая огнем в ответ на лед. – Я знаю, как плохо ты думаешь обо мне, но все-таки стороны моего характера, которые ты находишь чрезвычайно неприятными – мой темперамент, моя своевольная самостоятельность, – свидетельствуют, что вряд ли я такая дурочка, чтобы прельститься заигрываниями этой скользкой жабы.

На мгновение Грэй был выбит из колеи ее презрительным описанием Хейтона. Но только на мгновение. Простой намек, чтобы какой-то другой мужчина, хуже всего – Хейтон, занял его место в чувствах – и постели – его жены, настолько вывел Грэя из его обычного равновесия, что полное значение ее ответа не дошло до него и не смягчило его черной ярости.

– Под давлением Джереми признался, что вы устремились к двери Хейтона, не успел он отойти. Даже плохо воспитанная американка не стала бы подходить к двери малознакомого холостяка.

– Нет! – Выйдя из себя в ответ на несправедливые обвинения, Лиз возразила, не успев здраво помыслить: – Я бы этого не сделала, если бы знала, что он там!

– Что? – Черные брови изогнулись в притворном изумлении. В ее словах не было смысла, никакого!

Лиз глубоко вздохнула, стараясь побороть сердитое возбуждение, крепко сжав руки.

– На вчерашнем приеме Лоренс сказал мне, что на несколько дней отправляется в охотничий домик. Он заявил, что местная полиция просит его помощи в решении дела о твоем ранении на охоте.

Слово, которое Грэй услышал наиболее отчетливо, было «Лоренс», и с этим интимным именем – новость, что у него, очевидно, была причина полагать, что ее интересует его местонахождение. Грэй покачал головой и тихо, с издевкой, прокомментировал:

– Итак, ты хочешь, чтобы я поверил, что, не сомневаясь в правдивости заявления «жабы», так беспечно отправилась одна в жилище холостяка? Доверие, оказанное ему, я мог бы добавить, ты редко оказывала мне.

– Я была не одна! Со мной были Дру и моя служанка. И мы искали прибежища в доме Хейтона только после того, как наша карета сломалась. Когда Джереми отправился за помощью, мы, как благопристойные леди, искали прибежища, чтобы не стоять бесцельно на улице подобно простым девкам.

Серые глаза прищурились. Сломанный экипаж? Происшествие требовало разбирательства, но сейчас не было на это времени.

– Кроме того, – добавила Лиз, обретая уверенность и считая, что худшее позади, – тебе незачем тревожиться из-за действий графа после нашего прихода. Он был воплощением добропорядочности и немедленно отправил нас в Брандт Хаус.

В ее тоне слышалось возмущение, которое резануло Грэя по нервам.

– В твоем голосе звучит разочарование из-за того, что он не пытался «мерзко заигрывать».

– Разочарование? Да! – Лиз сделала два шага по направлению к воплощению холодного изобличения, в глазах ее снова разгорелись искры. – Разочарована, что он был там, разочарована в себе, что поверила его словам об отъезде.

Грэй перестал мучить невинный стул, разжав руки, обошел его и сделал два шага к своему пылающему гневом «врагу», резко поменяв содержание вопросов, надеясь неожиданностью их добиться от нее правды, которую, он был уверен, ему только еще предстояло услышать.

– Что вы делали вблизи от дома Хейтона? Отсюда он находится в противоположном направлении от парка, в который, как вы заверили Юфимию, вы отправились.

– Мы ехали не в парк. – Гнев пропал из-за необходимости быстро найти подходящую отговорку. Лиз отважно решилась на противоположное первоначальному признание. – Хорошо, Грэй, я признаюсь, что дом графа был целью нашей поездки.

Глаза блеснули сталью. Он, правда, усомнился в ней, но в глубине души не ожидал и не хотел убеждаться, что подозрения имеют основания.

– Мы отправились, – продолжала Лиз, – взглянуть украдкой на его сад. Герцогиня Эфертон беспрестанно надоедает всем жалобами, что граф украл ее садовника. Вероломство, если послушать ее, привело к тому, что сад Хейтона, особенно его передняя часть, превзошел по красоте ее сады и стал самым очаровательным в Лондоне.

Слушая ее бессвязный рассказ, Грэй прикрыл глаза густыми ресницами, а выражение лица стало бесстрастным. Он спрятал испытываемые одновременно и облегчение и возмущение, что такая чепуха лежала в основе его страданий. Он без труда принял это объяснение, которое звучало совершенно как бесполезная болтовня, на которую скучающие светские дамы тратили свою энергию. Его удивило однако, что та же самая Лилибет, которая могла обсуждать с ним важные вопросы, позволила втянуть себя в такую глупость.

– Вы видели эти сады? – спросил Грэй, и его бесподобная полуулыбка впервые в этот день появилась на лице.

– Слишком близко. – Лиз состроила гримасу, внезапно смутившись от ощущения его близости. – И они совсем не такие впечатляющие, как расписывает Милдред.

Лиз обрадовалась, что Грэй наконец улыбнулся. Он явно поверил отговорке – и лед начал таять. В следующий момент она выговаривала себе за то, что ее это волнует, когда на самом деле никакого значения не имело, что неверный муж потеплел в отношении к ней. Она не собирается теплеть.

Грэй увидел, как бирюзовые глаза засветились и тут же погасли, бронзовые ресницы опустились, а сладкие персиковые губы сжались в горькую линию. Ветры непредсказуемых эмоций снова переменились, и вернулось чувство вины. Он потребовал, чтобы она была честна с ним, а сам не был с ней так же откровенен, хотя именно это и было целью его раннего возвращения в Брандт Хаус. Его добрая воля настаивала, чтобы он это сделал.

– Ты не спросила, почему я здесь, хотя парламент еще заседает и мы никуда сегодня не выезжаем.

Лиз думала об этом, когда вошла и увидела его, но, опасаясь его способности очаровать ее – несмотря на непроходившее чувство обиды за его предательство, – она отказывалась поднимать глаза.

– Из-за ревности к Хейтону я несправедливо обвинил тебя… но не буду просить прощения, потому что ты виновата в том же.

От неожиданности глаза Лиз устремились навстречу его проницательному взгляду.

– Однако, – продолжал Грэй, довольный, что заставил ее посмотреть себе в глаза, – так же, как я потребовал объяснений от тебя, я обязан дать ответ, которого ты требовала у меня вчера. – Его твердый подбородок сжался, и улыбка погасла. – Это проблема, которую я, с тех пор как она была навязана мне помимо моей воли, обсуждал только со своим юристом.

– Нет. – Охваченная чувством вины из-за того, что убедила Грэя в правдивости своей лжи, Лиз быстро шагнула к нему, положив руку ему на грудь, а кончиками пальцев другой коснувшись его губ. – Тебе незачем рассказывать мне то, о чем ты хотел бы умолчать. Я должна доверять тебе. Ты был прав, когда обвинил меня в том, что как жена я не оказала тебе доверия, положенного мужу.

– Перестань. – Грэй взял ее маленькие руки в свои и нежно потянул ее к креслу для двоих, удобно расположенному перед горящим камином. – Ни одна жена не обязана мужу доверием, которого он не заслужил. И я не могу по праву требовать твоего, пока не поделился с тобой всеми темными историями своего прошлого.

Лиз ничего не сказала, но глаза ее расширились. Может, в семье Брандт есть жуткая тайна? Какая-нибудь безумная тетка, запертая в башне в поместье Эшли?

Грэй увидел стремительно менявшееся выражение ее лица и понял, что у нее разыгралось воображение.

– Нет. – Часть мрачной горечи старых воспоминаний ушла при ощущении тепла, которое неизменно вызывало ее живительное общество, и он улыбнулся: – Ничего такого ужасного, что ты себе, очевидно, вообразила. Просто тайна дома в Сент-Джонс Вуд.

Лиз заставила себя не отнимать рук, еще лежавших в его ладонях. Она пообещала доверие и любой ценой готова дать его.

– В то утро, когда я застал тебя в библиотеке за чтением газеты, я рассказал тебе, в каком ужасе был отец от моего безрассудного поведения. Боюсь, я сильно преуменьшил. На самом деле он был в бешенстве… но и я также. – Грэй перевел взгляд на камин и в битве языков пламени увидел отражение прошлого.

– Я нежно любил свою мать, так же нежно, как и моя мать – первую Лилибет. Я был подростком, едва вышедшим из коротких штанишек, когда впервые обнаружил, что отец, которого я боготворил как образец джентльмена, содержал любовницу. Мать сохраняла почти безупречный вид неосведомленности в этом. Но в редких вспышках глубоко запрятанной боли я видел, что она знает об этой женщине, но из любви к недостойному мужчине делает вид, что не знает. Она простила ему оскорбление и мучительную рану, я – нет. Он считал, что я перерасту свое неразумное отношение, думал, что я сам последую этому распространенному в нашем кругу обычаю. Зная, какую боль это причиняло моей матери, я не мог, не делал этого и не буду. – Тепло затуманившиеся глаза ласково погладили женщину, которая была похожа на яркий язычок пламени, застывший во времени.

Вздохнув под его взглядом, исполненным напряженной глубины, Лиз открыла рот, но не нашла слов, чтобы выразить мириады эмоций, которые он пробудил, – сочувствие, восхищение, благодарность и, больше всего, любовь. Но Грэй продолжил, прежде чем она успела привести свои мысли в порядок:

– Вопреки добропорядочному образу моего отца и невозможно высоким требованиям, которые он стремился навязать мне, он причинял боль маме, и не один раз, а на протяжении всей их жизни. Такое разочарование взбунтовало меня. Я решил, что, если он может быть таким порочным вопреки тщательно оберегаемой репутации безгрешности, я никогда не буду прятать своих действий. И я был настроен натворить достаточно, столько, чтобы добиться позора, которого он был достоин, но тщательно избегал. Это возымело первоначальное действие, которого я добивался, ввергнув в ярость отца, так гордившегося нашим благородным именем, приведя в ужас пятнами, которыми я нарочно старался это имя испачкать.

Лиз даже испугалась, узнав, что этот мужчина когда-то специально наносил своей семье ущерб, которого так опасался с ее стороны, и не смогла сдержать улыбку. Она покачала головой с деланным сожалением, поймав отблески золотистого огня в камине своими яркими локонами.

– Только подумать, как часто ты обвинял меня в том, что я почти преступаю границы.

– А, но тебя бы обвинили, тогда как меня – нет, несмотря на мои серьезные старания заслужить бесчестье. Вместо этого я узнал, как изумительно снисходительно общество к мужчине, которому еще только в будущем положен такой важный титул, как мой.

Посмотрев на Грэя, Лиз увидела, что его лицо приняло такое же холодное, надменное выражение, как в тот день, когда она встретила его. Снова увидев это выражение, она внезапно осознала, как смягчилось его лицо за прошедшие с тех пор недели. Лиз пришло в голову, что ее способность так часто выводить Грэя из себя, вероятно, сыграла какую-то роль в растапливании льда. В этот момент ей так захотелось снова стереть эту холодность, что она чуть не погладила это мужественное лицо.

– Но не в этом дело. – Грэй встряхнул головой, освобождаясь из холодного плена воспоминаний. – Перед тем как отправиться в очередное из своих любимых плаваний на яхте, отец призвал меня в Эшли Холл – как я полагал, для обычной нотации. Я ошибся. – В его невеселом смехе прозвучали циничные нотки. – Он только что переписал свое завещание и хотел познакомить меня с его пунктами.

Давно подавляемые воспоминания о неприятной сцене встали у Грэя перед глазами. Он продолжал, решившись закончить свой рассказ в надежде никогда к этому не возвращаться.

– Титул и собственность отходили ко мне как его наследнику. Также, за исключением сумм, отказанных верным слугам и близким родственникам, он завещал мне весь доход от поместья Эшли и вложений. Однако этот доход передавался мне при условии, что я буду содержать его любовницу в роскоши до конца ее дней. У нас был страшный скандал, и я в гневе вернулся в Лондон… это был последний раз, когда я видел его живым.

Лиз видела, как глаза Грэя потемнели от странного сочетания грусти и негодования. Она бы все отдала, лишь бы облегчить его страдания.

– Он был лицемером! – В тихом голосе слышалась невыразимая боль. – Но и я тоже, раз тоскую о смерти человека, которого не мог уважать.

– Нет, – Лиз тут же опровергла его самообвинение. – Ни один человек не совершенен, и нет ничего постыдного в любви к несовершенному отцу. В конце концов, он любил тебя, несмотря на то, что считал твоими недостатками. И когда – нибудь, если Господь благословит нас сыновьями, я не сомневаюсь, ты будешь любить их, невзирая на переделки, в которые они попадут.

При мысли о ребенке от этой женщины, столь же сострадательной, сколь и своевольной, лицо Грэя осветилось теплой улыбкой. Это тепло способно было затмить холодное ожесточение. Может быть, оно не уйдет навсегда, но в ее согревающем обществе боль становилась меньше.

– Раз ты просишь, я попытаюсь простить моего отца, как уже давно простил твоего за тот обман, который подарил мне тебя. Больше того, я должен благодарить Сэмюэля Хьюза. – Он притянул ее к себе и прижался щекой к полыхающим волосам, добавив напоследок:

– Теперь ты знаешь, кто живет в доме в Сент-Джонс Вуд и почему она упомянута в моем завещании. Я не мог поверить, что мой отец хочет, чтобы я увековечил его оскорбление моей матери, но он поймал меня в капкан. Это отвратительное распоряжение было тесно переплетено с доходом, который необходим, чтобы люди могли жить в поместье. Он не оставил мне выбора.

Грэй легонько отодвинул свою Лилибет и посмотрел на нее бесконечно любящими глазами:

– Хотя я признаюсь, что не святой и даже содержал целый ряд любовниц, я поклялся себе, что никогда не причиню такого зла своей жене, и я не делал этого никогда… ни Камелии, ни тебе.

– Прости, что сомневалась в тебе, Грэй. – Лиз спрятала голову у него на груди и, излучая тепло своего любящего сердца, медленно и ласково погладила его, желая утешить: – Мне так жаль.

Лиз выговаривала себе за то, что не сумела больше доверять чести Грэя, читая его страстные выступления и зная, как мужественно он противостоит опасным угрозам во имя того, во что верит. Непроизвольно, стремясь залечить эту невидимую, нанесенную ею рану, она стала целовать короткими поцелуями сильную шею, потом колючий подбородок и щеки. Эти ласки, вызванные искренним желанием облегчить страдание, которое она доставила, разожгли в ней безрассудное желание соблазнить этого невероятно вожделенного мужчину и заманить снова в свою постель, желание, которое она пыталась побороть, помня, что приближается час обеда. Но память о прикосновениях, страстных поцелуях, упругом теле и тонких наслаждениях затрудняла ее борьбу.

С радостью принимая ее нежное утешение, Грэй, легко касаясь, провел губами по густым волосам, из которых вскоре вынул сдерживавшие их шпильки, и освобожденная роскошная масса каскадом огня пролилась на ее стройную спину.

Чувствуя себя освобожденной этим его жестом, Лиз слегка подняла ему навстречу губы в немом предложении, которое Грэй с радостью принял, нежно коснувшись их своими губами. Горя жаркими желаниями, вспыхнувшими снова, Лиз почувствовала, как мучительно недостаточна эта ласка. С тихим, страстным вскриком она вплела руки в прохладные черные волосы и остановила дразнящее движение его губ, прижавшись к ним своими.

Грэй глухо пророкотал, с упоением припадая к сладкому персиковому вину ее поцелуя; не разъединяя их губ, он опустил ее к себе на колени и повернул так, чтобы полнее завладеть ее губами. Он еще крепче прижал ее к себе. Кровь закипела, заволакивая глаза туманом страсти.

Погружаясь в яркое пламя страсти, Лиз с радостью отдалась опустошительной силе его губ и пьянящей сладости сокрушительного объятия. Ощущение его большого, упругого тела переполняло ее восхитительными чувствами, и, держась за могучие плечи, она беспомощно задвигалась, касаясь пышной грудью сильных мышц, чувствуя, как даже через несколько слоев одежды они напряглись в ответ на ее отчаянные движения.

Творя сладкую муку, Грэй провел рукой по спине пламенной искусительницы, вокруг ее тонкой талии и вверх, к пышным холмам над ненавистным корсетом. Застонав, она изогнулась и обвила руками его шею, снедаемая страстным желанием, источник возбуждения и еще более волнующего утоления которого она держала в своих объятиях. Не колеблясь, она принялась освобождать его от мешающей ей одежды.

Наслаждаясь ее неопытной, но возбуждающей попыткой раздеть его, Грэй не мешал ей и занялся оказанием такой же услуги ей. К тому времени как решительная Лиз расстегнула и вытащила из брюк его рубашку, горячими ладонями лаская его обнаженную грудь, он расстегнул верх ее платья. Спустив с плеч сорочку и невзирая на зашнурованный корсет, он освободил ее роскошную грудь для своих глаз, рук и губ.

Низкий звук, поднимавшийся из груди Грэя, приглушенно замер, когда он надолго зарылся лицом в ее мягкие холмы. Лиз вскрикнула, задрожав от жгучего наслаждения, которое доставляло движение его губ по ее груди, от мучительной радости утоления первой жажды и возбуждения новых желаний. Она еще сильнее вплела пальцы в черные пряди, прижимая его к изнывающей жаждой плоти и трепеща от теперь уже чудесно знакомого желания.

Он поцеловал ее с такой всепоглощающей страстью, что Лиз уже не помнила себя, когда он опустил ее на кресло. Он вел безнадежную борьбу с неудержимым желанием, стараясь продержаться хотя бы до того момента, когда они доберутся до постели, но она с таким же упорством стремилась прорвать его самоконтроль… и победила. Дрожащей рукой Грэй поднял ее юбки и спустил панталоны, прежде чем избавиться самому от последнего препятствия к их соединению. Руками и губами он направлял ее погружение в пламя восхитительного мучения и сотрясающего наслаждения, пока она не начала извиваться под ним, неудержимо дрожа. Только тогда он приподнял ее бедра, опустил свое могучее тело и соединил их самой сокровенной связью. Грэй завлек ее искушающим телом, руками и губами в старый, как время, ритм – ритм, влекущий все глубже во всепоглощающее забвение страстного огня, пока он не вспыхнул дождем обжигающих искр и невыразимого наслаждения.

В изнеможении, утоленные, они, не шевелясь, лежали в объятиях друг друга. Но наконец – гораздо позже, чем намеревался – Грэй, покачивая головой и усмехаясь своей никогда прежде не испытанной нетерпеливости – не давшей сил раздеться и добраться до постели, прежде чем уступить непреодолимому желанию, – отнес жену в ее спальню. Испытывая усталость полного удовлетворения, Лиз подчинилась его терпеливой помощи в устранении предметов одежды, вероятно непоправимо измятых их игрой. К ее удовольствию, потом он сбросил то, что осталось от его собственной одежды, и присоединился к ней в ее постели. Она была небольшой, но в ней все равно было гораздо больше места, чем им вдвоем было нужно.

Сонно устраиваясь в его объятиях, она пробормотала: – Они будут ждать нас к обеду.

Грэй нежно прижат шутливо улыбающиеся губы к огненной путанице локонов и прошептал:

– Это не первый и, даст Бог, не последний раз, когда мы заменим пиром страсти обычную вечернюю трапезу.

Лиз с улыбкой удовлетворения уплыла в счастливые сны.

Грэй, босоногий, небрежно одетый в брюки и незастегнутую рубашку, позвонил, чтобы принесли легкий поздний ужин. Он был накрыт на маленьком столе в будуаре Лиз слугами, которые незаметно удалились, как только доставили холодную закуску из мяса, фрукты, хлебцы, сласти и бутылку вина. Во время интимной трапезы, пока они удовлетворяли прозаический голод, разговор носил неровный характер. Но за последним бокалом вина Грэй незаметно вернулся к серьезным вопросам. Теперь, когда горькое ожесточение было смягчено его милой Лилибет, Грэй обнаружил, что видит картину яснее.

– Оглядываясь назад, я вижу, что мое отвращение к обществу основывалось на лицемерии отца и на том, как легко они не замечали моих проступков.

Лиз протянула руку и погладила сильную кисть, сжавшую ее пальцы. Она мгновенно расслабилась от ее прикосновения, но глубокий голос, продолжавший говорить, был полон сарказма.

– Наше, о, такое респектабельное общество, как глазурь на фасонном пироге Британии, – красивое, но скрывающее гнилую середину.

– Хотя я прежде всем сердцем согласилась бы, когда мы впервые встретились или когда я присоединилась к тебе здесь, в городе, теперь же не могу. Я не могу даже винить леди Чарлз за искаженное истолкование ограниченной информации, которой она располагала. Она, несомненно, считала, что нежно подготавливает меня к действительности, с которой я однажды столкнусь. Общество не прогнило насквозь, испорчена, пожалуй, меньшая его часть. В нем много прекрасных людей, самым серьезным недостатком которых является недостаток осознания и, в худшем случае, решение оставаться в таком состоянии. – Она тихо улыбнулась и погладила его по щеке. – Кроме того, есть люди, подобные тебе, которые стремятся сделать что-то с наростами гнили на обществе и борются за уменьшение горечи нижних слоев пирога при помощи реформ. Я читала твои выступления и с каждой речью восхищалась тобой все больше. – Нежные бирюзовые глаза окинули его серьезное лицо, как будто погладили. – Поэтому я должна была доверять тебе, должна была знать, что ты слишком благороден для того, чтобы сделать то, в чем я тебя заподозрила, не важно, какими бы гнусными намеками другие ни делились со мной.

Каким-то образом его осчастливили женой, не только достаточно умной, чтобы понять темные стороны действительности, но и достаточно смелой, чтобы стоять рядом с ним в противоборстве с ними.

– Парки, должно быть, одобряют мои цели, раз послали мне такое чудо, как ты, чудо, какого, боюсь, я не заслуживаю.

Лиз поразилась, услышав такую высокую похвалу себе, и, не успев остановиться, выдала свое изумление:

– Значит, я не полное разочарование, не идущее в сравнение с Камелией? – Она сжалась, услышав собственную явную мольбу об утешении.

Грэй поднялся, обошел стол и опустился на колени рядом со своей Лилибет:

– Камелия была не настоящая, всего лишь мечта, слишком эфемерная, чтобы выдержать соприкосновение с человеком. Как и одноименный цветок, она увяла от прикосновения мужчины – и в конце концов умерла. Она не могла вынести интимных отношений, и после нашей свадебной ночи мне доставляло страдание видеть, как она стоически терпит меня, а потом слышать, как она тихо плачет. – Грэй был потрясен своими словами, словами, в истинности которых он не признавался до этого момента даже самому себе. Но он не стал бы забирать их назад, даже если бы мог.

Лиз нежно прикоснулась к его щеке рукой – инстинктивным жестом утешения в мучении, о котором она не подозревала, и, подняв голову, прижалась своими губами к его губам.

Грэй подхватил ее на руки, направляясь к ложу.

Испытывая радость, оттого что находится в его сильных руках, Лиз вынуждена была все-таки напомнить ему о том, что им могут помешать:

– Слуги скоро вернутся убрать остатки еды.

Глядя вниз в сияющие бирюзовые глаза, Грэй слегка тряхнул головой, укладывая ее на смятую постель и ложась рядом:

– Это наш дом, и без нашего приглашения они не осмелятся.

И они не осмелились.

День выстоял погожий, облака не появились, и к вечеру не было дождя, отчего это свидание было еще опаснее, чем первое. Это обстоятельство только усилило ярость мужчины, снова призванного к задней калитке сада в Брандт Хаус.

– Леди Юфимия, – зашипел он, как только закутанная в плащ, несмотря на летнее тепло, женщина приблизилась настолько, чтобы слышать, – я думал, вы поняли меня, когда мы в последний раз встречались здесь. Я не ваш слуга, и я не люблю приказов – ваших меньше всего. Или вы забыли мое предупреждение? Оно было сделано не просто так, и, так как вы день ото дня становитесь все бесполезнее, остерегитесь испытывать мое терпение.

Юфимия приняла внушительную позу:

– Я никогда не предложила бы эту встречу, если бы не единственная важная причина.

– Хм… – Это явно не произвело на посетителя впечатления.

– Грэй сегодня рано вернулся из парламента и обнаружил, что Элизабет нет дома. Это привело его в необычайно отвратительное настроение. – Юфимия сделала паузу, но, когда в ответ не последовало ни звука, торопливо продолжила: – И я уверена, что вы заметили, как и весь Лондон, что он сопровождает ее повсюду. Сначала я думала, что это просто слабая попытка убедить Берти и его распутных друзей, что Элизабет – дичь не для их охоты. Но после сегодняшней бури ясно, что у него… чувства к ней.

Невидимые в темноте глаза мужчины прищурились. Отвращение в последних словах леди Юфимии ясно говорило, что она не разделяет восхищение герцога его герцогиней.

– Это очевидный факт, – тихо проворчал он. – Но какое это имеет отношение к нашим планам? Вы умоляете пощадить вашего брата ради этой любви? – Он заключил, что внезапное открытие обстоятельств, о которых он уже некоторое время подозревал, вдохновило ее на это неразумное приглашение. Несомненно, она предложит изменение в их развивающийся план, то же самое, вокруг которого он и его приспешники уже начали плести свои сети.

– Нет, конечно нет! – Подавив растущее раздражение и воздержавшись от своей обычной надменной манеры, Юфимия умиротворила себя мысленным пожеланием вбить смысл в тупицу. – Я просто говорю, что глупое чувство Грэя к американке дает вам бесконечно более перспективную мишень. Вы никогда не сломите мужество Грэя угрозами против него самого, но если бы она была под угрозой…

– Хм… – Человек, наполовину скрытый и почти невидимый в тени высокой изгороди, никогда не поделился бы своими планами с этой менее чем надежной конспираторшей. – Возможно, но мне интереснее узнать, какую цену вы просите за свое предложение? – Когда имеешь дело с этой женщиной, опытным махинатором, не приходится сомневаться, что цена будет.

Ночной сад еще плотнее окутал Юфимию молчанием, пока она мысленно спорила с собой, как лучше ответить на вопрос, так явно сдобренный презрением. Спустя несколько неспешных минут она предъявила твердые требования и обещала взамен сделать все необходимое для успешного завершения дела.

Для неподвижно стоявшего мужчины в ее глупых претензиях было мало смысла, но то обстоятельство, что в конечном итоге они не будут иметь никакого значения, позволило ему согласиться на каждое из них с чистой совестью – если, про себя рассмеялся он при этой мысли, у него когда-либо была совесть.

Глава 17

Лиз сидела за столом, погруженная в теплую, светлую эйфорию, не замечая серого облачного утра за высокими окнами. Грэй разбудил ее, когда встал с ее постели, чтобы отправиться в свою комнату, где его ждал камердинер, готовиться к предстоявшим серьезным часам в парламенте. Поскольку Лиз много лет одевалась без помощи служанки, она поспешила набросить простую сорочку и застегивающееся спереди платье ярко-голубого цвета, чтобы встретиться с Грэем за завтраком.

– Ваша светлость!

Голос ворвался в приятную дымку последних воспоминаний, и бирюзовые глаза обратились к лакею, стоявшему почтительно рядом с ней и протягивавшему поднос с единственным конвертом. Она сдвинула брови: было слишком рано для визитных карточек и приглашений.

– Спасибо, – рассеянно пробормотала Лиз, взяв послание и переворачивая его, чтобы рассмотреть витиеватую печать. Печать графа Хейтона. Этот неприятный факт быстро разогнал последние следы опьяняющего счастья.

Лиз подождала, пока закроется дверь за лакеем, сломала печать, вскрывая конверт, и достала сложенный лист бумаги. Она быстро прочла послание один раз, а потом, медленнее, второй и вложила страницу назад в конверт.

Граф утверждал, что получил информацию от инспектора, занимавшегося расследованием предположительно случайного ранения Грэя на охоте во время их пребывания в Хейтон Лодж. Поскольку Лиз уже была введена в заблуждение подобными утверждениями Хейтона на эту же тему, что привело к вчерашнему страшному скандалу с Грэем, она отнеслась к сообщению подозрительно. Однако она едва ли могла игнорировать его бесстрастное заявление, что наряду с этой новостью он узнал подробности о новом планируемом нападении на Грэя, которое совершится через несколько часов. Он просил ее приехать и помочь организовать вмешательство, чтобы предотвратить угрозу. Лиз больше чем сомневалась в желании Хейтона спасти жизнь Грэя, но эта встреча зато давала ей возможность получить свидетельство, необходимое для доказательства причастности графа к мерзким делам. Лиз поднялась, полная решимости пойти на любой риск, во-первых, чтобы защитить жизнь Грэя, а во-вторых – положить конец непрекращающимся угрозам разоблачением их источника. Быстро выйдя из комнаты и поднимаясь в свои апартаменты, она лихорадочно вспоминала любопытные и определенно странные наставления Хейтона.

С неопровержимой логикой граф утверждал, что при нелюбви Грэя к публичному вмешательству в его личные дела он наверняка не одобрит подключение полиции. Тем более что в подлом заговоре замешан член семьи Эшли. Факты были неоспоримы, независимо от того, насколько точно было его утверждение о причастности кого-либо из Эшли. Страшные опасения вызывали у Лиз меры, которые Хейтон рекомендовал ей принять, чтобы тайно прийти в Хейтон Хаус. Ей не только предлагалось никому не говорить, куда она отправляется, но и оставить экипаж герцога на оживленной улице, где она сможет нанять другой, не привлекая ненужного внимания.

– Ваша светлость?

Держась рукой за хрустальную ручку двери в свою комнату, Лиз приостановилась, через плечо оглядываясь на откровенно любопытную Анни.

– Скажи Эллисону, чтобы подали карету, и быстро возвращайся помочь мне одеться, – распорядилась Лиз. – У меня важный визит.

– Но куда в такой ранний час? – спросила пораженная Анни и прикусила язык, зная, что это не касается даже камеристки.

Ответом Лиз была мрачная улыбка и короткий взмах руки, торопивший ее выполнять поручение. Тихо закрыв за собой дверь, довольная, что леди Юфимия и ее приемная дочь еще спят, Лиз подошла к секретеру, торопливо набросала, закрыла и запечатала короткую записку Дру, содержание которой, оставалось надеяться, настолько загадочно, что не будет понято никем другим.

Считая себя далеко не глупой по любым меркам, Лиз не собиралась оставлять в полной тайне свой визит к Хейтону. Такая ее нерешительность объяснялась не просто возможным страшным ущербом репутации женщины, который будет нанесен визитом в дом холостяка – опасностью, в заигрывании с которой обвинил ее Грэй. Нет, это объяснялось ее уверенностью в том, что граф – отвратительный лидер банды торговцев белыми рабынями.

Лиз встала и начала расстегивать голубое платье, не давая себе свободной минуты, чтобы мог разрастись страх из-за личной безопасности. Она уверяла себя, что граф не осмелится напасть на герцогиню, любимицу сезона, так же как общество не осмеливалось осуждать Грэя за его юношеские, пусть и безрассудные, провинности. Хотя Лиз и чувствовала серьезную недостаточность таких рассуждений, связанную с различными требованиями, предъявляемыми к джентльменам и благородным леди, она не рискнула анализировать их глубже, боясь, что мужество ее дрогнет.

Анни вернулась, когда ее хозяйка только начала снимать платье. Стремясь уйти, пока не проснулся весь дом, Лиз решила не тратить драгоценное время на зашнуровывание бесполезного корсета и надевание многочисленных нижних юбок. Вскоре герцогиня была одета в свой любимый серый костюм, с угольно-черной камеей, спрятанной в новом алом галстуке – эскот, Анни также настояла, а Лиз из-за спешки не стала спорить, чтобы она надела сапфировые серьги и кольцо. Потом, когда непослушные локоны были укрощены в замысловатом узле под модной, надетой набок красивой шляпкой, отделанной красной лентой и необычными черными перьями – в отличие от распространенных страусовых, плюмажей, украшавших большинство шляп, – Лиз была готова к отъезду.

Прислонив один конверт к чернильнице, украшенной изящными завитками, и положив в карман другой, Лиз повернулась к своей служанке:

– Если я не вернусь к чаю, передай этот конверт в руки леди Друсиллы – только в руки леди Друсиллы.

Анни согласно кивнула в спину уходящей герцогини. Это было странно. Ее светлость обычно не скрывала своих планов и брала ее с собой почти всегда. То, что она собиралась поехать одна и не знала точно, когда вернется, было тем более странно, что это был единственный день в неделе, который проводили в Брандт Хаус, принимая визитеров. Это был домашний день дам Эшли.

Чувствуя уколы вины за то, что оставила Анни в замешательстве, Лиз подобрала короткий шлейф и стала грациозно спускаться по лестнице. Она была уже на последней ступеньке, когда Эллисон открыл дверь возбужденному Тимоти.

– Лиззи, я нашел его! – почти закричал он. Лиз замахала на него руками, требуя больше сдержанности и меньше шума. Молодой человек был встрепан и небрит и, несмотря на возбужденный румянец, выглядел так, будто не спал много ночей.

Тимоти почти прыгнул к Лиз, схватил ее за руки и потянул в гостиную:

– Я бесконечно, бесплодно прочесывал протоколы верхней палаты день и ночь. И наконец я нашел тайник, где был спрятан секретный отчет, подтверждающий все, что мы подозревали!

– Что ты имеешь в виду под «спрятан» и почему? – тихо спросила Лиз, опираясь спиной на дверь и сдерживая собственное волнение. Неужели отпадает необходимость ехать к Хейтону?

– По какой-то причине, в которую меня как секретаря палаты лордов должны были посвятить, – отрывисто начал Тимоти, и в словах его звучало сильное негодование, – отчет был спрятан среди многотомных страниц, содержащих бесконечные и скучные дословные свидетельства фермеров какого-то дальнего графства, протестующих против вмешательства правительства. Говорят, что эти фермеры – угрюмый народ, из которых слова не выдавишь… не верь. Судя по количеству страниц, которые ушли на дословную запись жалобы каждого, они часами могут говорить о том, что считают несправедливым.

Сгорая от желания узнать суть рассказа Тимоти, Лиз почувствовала раздражение от его неожиданной способности совершенно уйти в сторону в самой середине важного сообщения. Он, очевидно, почувствовал ее едва сдерживаемое нетерпение, хотя она ничего не сказала.

Запустив обе руки в русые волосы, как будто желая привести мысли в разумный порядок, Тимоти вернулся к рассказу о своем открытии.

– Это был отличный тайник: отчет вложен в середину документа на такую тему, которой вряд ли кто заинтересуется. Даже если бы его обнаружили когда-нибудь, все решили бы, что его просто подшили не туда. И только меня, ответственного за раскладку документов, обвинили бы в том, что документ лежит не на месте. Но я клянусь, что никогда раньше не видел и даже не слышал о секретном отчете. – Его негодование перешло в бурное возмущение.

Лиз не могла больше сдерживать нетерпение. Она отошла от двери и обратилась к Тимоти с единственным лаконичным вопросом, заданным тихим голосом:

– О чем в нем говорится?

– О, – Тимоти покраснел так, как умела краснеть Лиз, – разве я не сказал?

Лиз улыбнулась задеревеневшими губами и потрясла головой, подвергая опасности свою модную шляпку.

– Это отчет, написанный Грэем, который ясно связывает Хейтона с торговлей на высшем уровне белыми рабынями между Британией и Европой. Особенно прочно он связывает его с очевидно более прибыльным ближневосточным рынком светлокожих женщин.

Лиз собиралась спросить, почему, если эта информация была известна, Хейтона не заставили объяснить свою причастность. Почему отчет был запечатан? И почему он был так тщательно спрятан? Она бы никогда не поверила, что Грэй причастен к его сокрытию ради положения Хейтона в обществе.

Она не успела заговорить, как Тимоти добавил то, что казалось по меньшей мере частичным объяснением:

– К сожалению, хотя причастность Хейтона отмечалась неоднократно, в отчете утверждается, что существенных свидетельств, доказывающих его связь с бесчестным торговцем плотью, таинственным Барсуком, нет. – Темные глаза встретились с бирюзовыми. – Да, с той самой ускользающей личностью, которую мы пытаемся выследить, но которую не видел, кажется, ни один из надежных источников информации.

Тимоти был явно в приподнятом настроении от своего открытия, но Лиз только больше отчаялась. Отчет действительно подтверждал их теории. Однако он давал не более определенный ответ на их поиск, чем обнаруженные анонимные письменные угрозы.

Тимоти грустно потер щетину на щеках и подбородке.

– Мне лучше поспешить домой и подготовиться к работе в парламенте. Но возможно, вы и Дру сможете встретиться со мной в парке между чаем и обедом. Я принесу коробочку леденцов, чтобы отпраздновать этот шаг вперед.

При упоминании любимых сластей Дру в сочетании с надеждой, звучавшей в просьбе, Лиз не нашла в себе сил отказать. Влюбленные почти не видели друг друга за долгие дни его поиска, и было бы жестко отнимать надежду. Она кивнула в знак согласия, несмотря на то что даже при самом благоприятном стечении обстоятельств будет почти невозможно украсть Дру из-под надзора ястребиных глаз Юфимии в течение дня… и более зловещая реальность заключалась в том, что ее может не оказаться здесь, чтобы устроить что-нибудь. Этот подтверждающий отчет с его недостатком доказательств делал ее визит в Хейтон Хаус тем более необходимым.

Лиз не терпелось отправиться туда, принять неизвестный вызов и вернуться (ей хотелось надеяться), но она проявила новый талант, который обрела в последние недели, заставив себя быть терпеливой. Для человека, которого обязанности ждут где-то в другом месте, прощание Тимоти было очень продолжительным и сопровождалось тоскливыми взглядами в сторону двери, за которой спала его любимая. Она оставалась закрытой, и наконец – к молчаливой, но горячей благодарности Лиз – он отбыл.

Карета Эшли уже стояла некоторое время перед парадными воротами, и, как только Тимоти скрылся из виду, Лиз поспешила через этот проход в элегантной чугунной ограде и устроилась в карете. Доехать до оживленных улиц в центре было просто, но после того как она вышла из кареты герцога, ей казалось, вечность прошла, пока ей удалось нанять экипаж.

Только оказавшись в этом общественном транспорте, Лиз позволила себе серьезно задуматься о возможности причастности заговорщика из Эшли к угрозе, нависшей над Грэем. Они не могли надеяться убедить ее, что Дру или Юфимия замешаны в этом, – таким образом, решила она, такое предположение является очевидной попыткой навести на ложный след, перейдя от туманных намеков на причастность Тимоти к открытым обвинениям. Да, должно быть, они намерены возложить вину на молодого кузена и наследника, но она знает Тимоти слишком хорошо. Даже если бы она не знала, даже если бы он не обнаружил спрятанный отчет, готовясь к карьере члена парламента, Тимоти слишком умен, чтобы вступить в связь с торговцами белыми рабынями. Это был риск скандала, который навсегда лишил бы его места.

Вдруг Лиз пришло в голову, что у Лоренса и его друзей-заговорщиков нет оснований полагать, что герцогиня, даже пусть и американка, может иметь представление об их «деловых» интересах. После того как она приняла его помощь в бельведере и потом искала его помощи после поломки кареты, Лоренс, несомненно, решил, что может кормить ее очередными выдумками и ожидать, что его заявлениям поверят. Что ж, персиковые губы озорно изогнулись, тем глупее с его стороны так низко оценивать ее умственные способности.

Когда экипаж остановился перед уже знакомым лондонским домом графа, Лиз подождала, пока дверь откроется, и сполна заплатила извозчику, прежде чем отправиться на предстоящую очную ставку. Решимость ее была подкреплена соображениями о том, что ее враг слишком ошибается в ней, но никогда в жизни она не чувствовала себя так одиноко. Она распрямила хрупкие плечи и решительно направилась к двери, хотя ноги были такие тяжелые, будто к ним привязаны пудовые гири.

Хотя Лиз приготовилась к встрече с любым опасным противником, дверь открыл все тот же безукоризненный дворецкий и провел ее в ту же самую изысканную гостиную.

– А, Лиззи, наконец-то вы здесь. – Лоренс встал с кресла, подвинутого ближе к веселому огню. – Я начал беспокоиться, что вы можете прибыть слишком поздно для того, чтобы мы смогли предотвратить нападение на Грэя, о котором я вам писал.

Лиз оставалось только тихо покачать головой с очевидным глубоким сожалением.

– Я приехала, как только смогла уйти, – тихо заверила она его, и, поскольку это была правда, слова были произнесены с предельной искренностью.

– Конечно. – Лоренс источал такое сиропообразное сочувствие, что Лиз казалось, она им пропитана, и она чуть не отшатнулась, когда он подошел и, взяв ее руку в свою, другой нежно похлопал по ней. – Я понимаю.

Лиз могла только подумать, как мало он понимает на самом деле.

– Но, пожалуйста, Лиззи, садитесь. – Все еще держа ее за руку, он показал на кресло перед столиком. – Мы выпьем успокаивающего чая – новый сорт, который, я надеюсь, вам понравится, пока я коротко расскажу о заговоре, который я почти раскрыл, и потом мы обсудим, что надо делать, чтобы разрушить их план.

Этот человек, которого она знала как злодея, изображал воплощение рыцарства, и Лиз переполняло отвращение. Еще больше выводило из себя то, что ей приходилось играть роль в какой-то странной пьесе, где цивилизованное чаепитие сочеталось с варварским разговором о преднамеренном убийстве.

Наклонив гладко причесанную светлую голову, Лоренс разлил уже приготовленную темную жидкость по тонким, элегантным чашкам севрского фарфора.

Несмотря на то что ее нетерпение уже истощилось предыдущими препятствиями к разговору, который она пришла начать, Лиз подняла чашку, сделала маленький глоток и вежливо сдержала дрожь отвращения от горького привкуса.

– Что ты имеешь в виду, ее нет? – Юфимия грозно взирала на дерзкую служанку, стоявшую перед закрытой дверью и осмеливавшуюся перечить ее воле глупыми отговорками.

Анни распрямила плечи. Ее хозяйкой была герцогиня, а не эта властная женщина, невзлюбившая ее с самого начала. То, что не Юфимия выбрала Анни в новые камеристки и ее не спросили перед тем, как сделать это новое назначение, гарантировало пренебрежительное отношение к ней стареющей женщины… но почему – то Анни чувствовала, что за этим стоит большее.

– Именно это, ваша милость. Герцогиня, – Анни подчеркнула титул, зная, что это заденет женщину, и тихонько радуясь этому, – сказала, что ее не будет, возможно, до чая.

Юфимия позволила себе неделикатно пробурчать, с легкостью оттолкнув Анни в сторону и войдя в комнаты Элизабет.

Как маяк, маленький конверт, прислоненный к чернильнице на секретере, тут же привлек внимание Юфимии. Она поплыла к нему, как боевой корабль на полных парусах. Для нее ничего не значило, что оно адресовано ее приемной дочери. Она грубо надорвала конверт, нахмурилась, прочитав письмо, и сунула его в просторный карман перед тем, как развернуться и уйти.

Анни специально встала в открытой двери. Глаза Юфимии прищурились угрожающе при взгляде на гораздо менее объемистую фигуру, и она двинулась вперед, предоставляя служанке выбирать: либо отойти в сторону, либо быть опрокинутой и придавленной ногой – возможность, которая доставила бы этой женщине удовольствие (Анни не сомневалась в этом), несмотря на все ее гордые аристократические замашки.

Глава 18

– Герцогиня уехала сегодня утром, пока все в доме еще спали. – Эллисон стоически отвечал на требование хозяина объяснить отсутствие его жены.

– Сегодня утром, – раздраженно повторил Грэй. – Но когда она вернулась?

– Она еще должна вернуться, – спокойно ответил дворецкий, хотя в его бесстрастном фасаде появилась трещинка, в которую прорвалось искреннее беспокойство об американской герцогине, когда он добавил: – Карета вернулась через час – без ее светлости.

– Но, Бог мой, – проворчал Грэй. – Уже больше четырех.

– Да, ваша светлость, – кивнул Эллисон, стараясь вернуть себе невозмутимый вид.

– Какой бес попутал кучера, что он осмелился оставить ее без сопровождения? – В голове Грэя проносились страшные картины. – И где точно он ее оставил?

Эллисон встретил нахмуренный взгляд герцога не моргнув.

– Дерет оставил ее светлость на Тилтон-авеню, у магазина дамских шляп, которому покровительствует леди Юфимия. И он, конечно, не оставил бы ее одну, если бы она не распорядилась, чтобы он вернулся в Брандт Хаус.

Грэй выслушал это сообщение и расстроился еще больше. Бесполезно было спрашивать, какой довод она привела для такого безрассудного поступка. Герцогине незачем было оправдывать свои действия, какими бы глупыми они ни были, перед слугами. Но как хотелось Грэю, чтобы на этот раз его часто не соблюдающая правил жена поступила вопреки этикету.

Отпустив Эллисона, Грэй оставался один в гостиной. Охваченный растущей тревогой, он принялся мерить шагами гостиную. Грэй чувствовал, будто вернулся во времени во вчерашний день. Уверенный в верности своей жены, он сейчас не терзался ревностью. Но это не уменьшило его страданий, потому что теперь страх за ее безопасность удвоился и все нарастал.

С его Лилибет что-то случилось. Это было для Грэя не просто возможностью, а непреложным фактом. Хотя она и была импульсивна, непредсказуема, он был уверен, что она по своей воле не стала бы подвергать его снова страданиям и разочарованию. Единственным ответом был тот, о котором он начал подозревать накануне. Его бессердечные враги не глупы. Они, конечно, нашли более эффективный метод защитить свои деловые интересы, перенеся угрозы, от которых он отмахивался, на жену.

Кроме тревоги за ее безопасность, Грэй страдал еще из-за единственного недостатка в соединении их душ и тела в предыдущую ночь. Боязнь незащищенности, против которой он так долго закалял себя, заставила его промолчать. Но конечно же, то, что он открыл перед ней старые раны, признался в прошлой боли, и его пылкая страстность сказали ей о любви, которую он не сумел выразить словами. Но не в этом дело. Готовый противостоять любой физической и моральной угрозе, он испугался открытого чувства смелой женщины и не сумел произнести слова любви. Сознание этой постыдной трусости еще больше омрачало его душу.

Снова, как и вчера, звук открываемой входной двери положил конец нервному вышагиванию Грэя. Однако он услышал не шелест юбок, а твердые мужские шаги. Это не замедлило реакции Грэя, и он был у двери между гостиной и вестибюлем как раз вовремя, чтобы услышать любопытный разговор.

– Герцогини нет? – Тимоти с неверием в голосе повторил сообщение дворецкого, сделав шаг и неподвижно застыв в широко распахнутой Эллисоном двери. Неверие быстро сменилось вспышкой новой надежды. – А леди Друсилла? Она ушла вместе с герцогиней? – Может быть, он просто не заметил их в парке?

Грэй ответил раньше бесстрастного дворецкого:

– По настоянию Юфимии Дру находится в своих комнатах и готовится к вечеру Шекспира, после которого они отправятся на званый вечер к сэру Эндрю и леди Соумс-Хейльер.

Грэй, охваченный смертельной тревогой, не обратил внимания на удрученное выражение лица Тимоти и захотел получить ответы на свои вопросы.

– Ты знаешь, где Элизабет?

Тимоти покачал головой:

– Только то, где ее нет. Сегодня утром она обещала, что постарается привезти Дру и встретиться со мной в парке после чая. Я принес обещанные леденцы. – Он показал коробочку, красочно упакованную в прозрачную бумагу и перевязанную ленточками. – Но они не приехали.

– Ты разговаривал с Элизабет сегодня утром? – Пронизывающие светлые глаза прищурились. – Где?

– Да здесь конечно. – Тимоти был обескуражен и странным вопросом, ответ на который был очевиден, и мрачным видом кузена.

– В разговоре она упомянула, куда собирается ехать?

Лицо Тимоти ничего не выражало.

– Нет. Она ничего не говорила о том, чтобы ехать куда-нибудь из Брандт Хаус. – Как он мог признаться, что не дал Лиззи возможности сообщить что-либо и не рассказать при этом Грэю, чему всецело была посвящена их беседа. – Но припоминаю теперь, что она была одета для выезда.

– Да, и она уехала из Бранд Хаус сегодня утром, очевидно, вскоре после твоего ухода. – Грэй изучал необъяснимо виноватое лицо Тимоти. – Но она до сих пор не вернулась.

– Как ужасно! – Тимоти задохнулся, придя в ужас от тысячи страшных последствий, к которым могли привести их тайные расследования такой же жуткой действительности.

– Согласен, что это ужасно, и то, что она обещала привезти Дру и встретиться с тобой в парке, доказывает, что она намеревалась вернуться достаточно рано, чтобы суметь это сделать. – Грэй не стал сосредоточиваться на том, что Элизабет участвовала и была главной силой в тайном заговоре против решения Юфимии разорвать связь между молодой парой.

– О, Тимоти, я бы пришла, если бы знала. – Дру вбежала в комнату и бросилась в объятия своего друга. Потом, повернувшись к Грэю, она проговорила: – Анни пришла рассказать мне кое-что, как только я осталась одна.

Грэй выпрямился. Значило ли это, что служанка Лилибет знала больше, чем призналась, когда ее расспрашивали?

Темные локоны упали на порозовевшие щеки, когда Дру затрясла головой, опровергая невысказанное обвинение.

– Нет, Анни не знает, где ее хозяйка. Правда она не знает. Но она считала, что должна сказать мне о записке, которую Лиззи оставила для меня.

– Записка? – одновременно воскликнули оба мужчины.

– Ты говоришь, что Анни отдала тебе записку, оставленную Элизабет? – с надеждой спросил Грэй.

– Нет! – Дру в тревоге ломала руки. Мужчины, потеряв терпение, выглядели как тучи-близнецы.

– Анни сказала мне, что приемная мама, оттолкнув ее, вошла в комнату Лиззи и, увидев записку, взяла ее себе.

– Эллисон! – взревел Грэй.

Немедленно появившись в дверях, Эллисон с поклоном остановился перед герцогом.

– Скажите леди Юфимии, что я хочу поговорить с ней – сейчас же!

Дворецкий распрямил плечи, поднял подбородок и спокойно ответил:

– Ее милость уехали несколько минут назад.

Грэй помрачнел еще больше.

– Тогда попроси, пожалуйста, Анни прийти и ответить еще на несколько вопросов.

Эллисон, испытывая облегчение оттого, что может выполнить это распоряжение, быстро вышел. И почти тотчас же Анни смущенно присела в реверансе перед рассерженным герцогом.

– Анни, – начал Грэй, смягчая напряженный волнением голос до нежного рокота, – леди Друсилла говорит, что моя сестра взяла записку из апартаментов твоей хозяйки. Это так?

Анни немо кивнула.

– Твоя хозяйка оставила распоряжения относительно записки?

Анни снова медленно кивнула, собираясь с духом, чтобы заговорить:

– Она просила отдать эту записку леди Друсилле, если не сумеет вернуться к чаю. – Анни помолчала, потом серьезно добавила: – Я бы так и сделала, если бы она лежала там, где она ее оставила.

– И это верно, что сейчас она у леди Юфимии? – Суровые глаза Грэя впились в светло-карие, требуя честного ответа. – Ты видела, как она взяла ее с секретера?

Впечатление, что в ее слове сомневаются, подхлестнуло смелость Анни.

– Да! Она оттолкнула меня, потому что я считала, ей не следует входить в апартаменты ее светлости в ее отсутствие. Я видела, как леди Юфимия взяла, распечатала и прочитала записку. Потом она положила ее к себе в карман и почти прошла по мне, чтобы выйти из комнаты. Она, должно быть, поняла, что я все видела и хочу, чтобы она вернула записку.

Грэй кивнул, улыбнувшись, девушке. Мало кто из слуг решился бы оспаривать право кого-либо из джентри, и менее всего властной Юфимии, делать что заблагорассудится. На него произвело впечатление, что Анни осмелилась противостоять недостойным действиям его сестры.

Когда Анни с облегчением, молча, исчезла за дверью, похолодевший Грэй произнес страшные слова:

– Элизабет похитили. Я не знаю кто, но догадываюсь почему.

Опасно заблестевшие глаза сузились. Самое необъяснимое во всем этом, размышлял Грэй, было то, что преступники – мастера таиться в тени при осуществлении своих мерзких дел – решились выкрасть герцогиню на оживленной улице, средь бела дня. Их странное поведение давало ему слабую надежду. Возможно, они становятся беспечно нахальными, достаточно нахальными, чтобы оступиться и оставить след.

– Хотел бы я иметь хоть какое-нибудь указание, с чего лучше всего начать поиски. – В бессильном отчаянии сильные руки Грэя сжались в кулаки.

Он знал с полдюжины оживленных общественных мест, где, по подозрениям, совершались сделки по торговле белыми рабынями, и жутких доходных домов, где, считалось, хранится «товар», дожидаясь транспортировки. Грей сжался при мысли, что его Элизабет может оказаться в этих отталкивающих грязных местах. Он заставил себя не думать о том, что она в руках мерзавцев, угождающих порокам человечества, чтобы не дать ярости затуманить голову, которая должна быть ясной.

Молча выслушав допрос Анни и мрачное заявление Грэя, Тимоти и Дру обменялись понимающими взглядами.

– Нам следует кое-что сообщить тебе. – Тимоти помолчал, набираясь смелости признаться в том, о чем Грэй определенно, не обрадуется услышать. – Ты должен знать, как беспокоилась Лиззи из-за несчастных случаев с тобой. – Хотя глаза Грэя подернулись льдом и сузились, Тимоти решительно продолжал: – Так как ты отказывался говорить с ней об опасности, она предложила Дру и мне присоединиться к ней в том, что она называла «небольшой слежкой». И мы это сделали.

– Вы сделали – что? – Несмотря на предельную сдержанность, вопрос прозвучал как взрыв. То, что беспечный Тимоти, робкая Дру и его непредсказуемая жена впутались в дело, представляющее опасность большую, чем могли себе даже представить, было немыслимо… и вызывало тревогу.

– Дядя Грэй, – вступила в разговор Дру, все еще стоя в объятиях Тимоти и чувствуя, что его сердце вот-вот разорвется. Кроме того, неверие Грэя оскорбило ее возросшее чувство отваги, которое поощряла в ней Лиззи, – Полагаю, вы думаете, мы не знаем о деле, которое расследуем? Но, видите ли, мы знаем, что оно имеет отношение к торговле белыми рабынями.

– Что?! – Грэй был ошеломлен. После пугающего заявления Тимоти он думал, что хуже быть не может. Может!

Тимоти, тоже потрясенный несвоевременным высказыванием своей возлюбленной, попытался уменьшить катастрофу:

– Послушай, Грэй, ты знаешь, я никогда бы не позволил благородным леди… – Не в состоянии продолжить, не опровергнув самого себя, Тимоти беспомощно указал на Дру.

Дру отнеслась к этому плохо и взъерошилась, как сердитая курица:

– Как будто выбор за тобой!

– Так и есть.

– Тогда каким образом не так давно ты оказался сопровождающим Лиззи в «Веселый Зал»?

Она сделала выбор. Тимоти поймал гневный взгляд Грэя и почти испарился.

– «Веселый Зал»? Какой безумный порыв заставил тебя вести мою жену в один из самых низменных мюзик-холлов в одном из худших районов города? – Посвятив годы их изучению, Грэй слишком много знал о разврате и зле, таящемся в лондонских трущобах.

Вид быстро мрачнеющего Грэя поколебал смелость Дру. Она поняла, в какое неприятное положение она поставила Тимоти, и попыталась хоть немного обелить его:

– Лиззи сказала, что либо он пойдет с ней, либо, поклялась, она пойдет одна.

Грэй закрыл глаза в бессильном гневе. Именно так «Лиззи» сказала и сделала. Больше того, это разоблачение давало конкретные ответы на два вопроса: кто раньше него побывал в мюзик-холле и где Элизабет была в ту ночь, когда он нашел ее в людской.

– Мы съездили, ничего не узнали, и я благополучно доставил ее домой. – Глядя на Дру и обращаясь якобы к ней, Тимоти скороговоркой произнес эту страшную исповедь и стремительно перешел к другому, более важному вопросу, благодаря которому надеялся отвлечь внимание от первого: – Я много дней и ночей провел в поисках ключа к личности нашего «злодея» – и нашел кое-что!

– Что ты нашел? – Грэй не пошевелился, но сила его воли, казалось, дотянулась до его кузена и потребовала быстрого ответа.

Тимоти бросил на Грэя полуиспуганный-полугорделивый взгляд:

– Запечатанный документ, четко определяющий Хейтона как сообщника Барсука.

– Где ты нашел его? – Между черными ресницами скептически сверкнуло серебро. Неужели его молодой кузен каким-то образом нашел то, что он отчаянно пытается разыскать с середины прошлогодней сессии парламента? Или Тимоти просто повторяет неясные слухи о существовании отчета, которые ходят уже несколько месяцев?

Тимоти добросовестно повторил то, что он раньше рассказал Лиз, – историю своего открытия, закончив таким же грустным признанием:

– Конечно, как я и сказал Лиззи сегодня утром и как ты сам знаешь, потому что писал его, отчет никак не приближает нас к личности Барсука.

– Хм! – Дру сморщила носик, с любовным упреком глядя на Тимоти. – Даже Анни сообщила более полезные сведения. – Видя неверие обоих мужчин, так упорно трудившихся сначала подготавливая, а потом разыскивая потерянный документ, она с независимым видом принялась доказывать свое утверждение: – Анни сказала Лиз о кухонных сплетнях про какую-то лохматую личность, которая часто по ночам посещает дом Хейтона.

– Барсук! – Первоначальное изумление Тимоти перешло в притворное негодование. – Ты не сказала мне.

– Тебя не было рядом, чтобы сказать, – немедленно отбила атаку Дру, с неопровержимой логикой, смягченной любящей улыбкой и нежным небесно-голубым взглядом.

Наблюдая быструю перестрелку двух дружелюбных врагов, Грэй покачал головой над способностью пораженных любовью так легко отвлекаться от бесконечно более важных тем. Но вместо осуждения это вызвало в нем глубокое сожаление, что он не рискнул своей гордостью и не заверил женщину, глупо рискующую слишком многим ради него, в своей любви к ней.

Дру заметила, что дядя нахмурился. Это притушило чувства, разогретые близостью Тимоти, холодным осознанием угрозы, нависшей над Лиззи.

– Во всяком случае, – Дру вернулась к тому немногому, что ей оставалось досказать, – именно рассказ Анни привел Лиззи, меня и Анни в дом Хейтона вчера. Лиззи была уверена, что он уехал, и думала, что нам удастся немножко заняться ее «маленькой слежкой». – Покусывая пухленькую нижнюю губу, она подняла голову и смотрела на Грэя широко раскрытыми лазурными глазами, умоляющими простить ее за минутное легкомыслие перед этим.

– Вы полагали, что можно просто войти в дом мужчины и потом выйти с доказательством, которого не смогли обнаружить при официальном расследовании, предпринятым палатой?

Снова обороняясь, Дру пожала плечами:

– Вы входите через парадную дверь, где вас ждут. Мы думали, что две благородные дамы во время светского визита могут как бы войти через черный ход и найти, что искали, там, где, по мысли хозяина, не станут искать.

– Все, что вы, похоже, сделали, – слова Грэя упали, как сосульки, разбившиеся на мостовой, – это заставили злодея показать когти, готовые разорвать Элизабет в клочки. – Грэй вихрем развернулся к двери, в голове быстро пронесся план действий.

– Что ты намерен делать? – Тимоти выпустил Дру и, прыжком догнав Грэя, остановил его за плечо.

– Найти свою жену и привезти ее домой.

– Где бы это ни было, я иду с тобой. – Тимоти посмотрел на кузена с твердой решимостью, какую Грэй редко в нем видел.

Отсветы умирающего огня в камине блеснули на серебряных висках Грэя, когда он кивнул, принимая это предложение.

Когда карета Эшли остановилась у ворот в Хейтон Хаус, Грэй внимательно осмотрел передние сады, чего никогда не делал раньше. Они выглядели пристойно, но ничего необычного, ничего, способного вызвать зависть герцогини Эфертон. Обрати он на них внимание в прежние посещения, он с легкостью бы обнаружил неубедительность отговорки Лилибет, и узнал бы правду о ее визите, и мог бы предотвратить сегодняшнюю катастрофу. Он мог бы… мог бы… мог бы… бесполезные предположения, когда только действие может изменить результат.

Карету открыл Джереми, старший конюх, служивший в качестве кучера, потому что Дерста и другой экипаж раньше забрала Юфимия. Грэй вышел первым, Тимоти – сразу за ним. Когда они подошли к двери Хейтон Хаус, церемонный дворецкий открыл ее и жестом пригласил удивленную и озадаченную пару войти.

– Сюда, ваша светлость, сэр, – кивнул он и провел их к открытому входу.

– Ну и ну, Грейсон, необычное время для визита. – Со всегдашней улыбкой и ленивыми движениями, Лоренс встретил гостей в гостиной. – Я собирался пойти переодеться, чтобы успеть на званый вечер у Соумс-Хейльеров, разве ты не знаешь?

– Наш визит будет кратким, мы по делу, – холодно, без ответной улыбки, сказал Грэй.

– Дело? – Лоренс лениво пожал плечами. – Ну не тогда же, когда вечер уж начался и есть столько более интересных занятий для ума. С тобой прежде было так весело, но теперь ты стал слишком усердным членом парламента. Берегись, а то, боюсь, ты скоро наскучишь своей живой и восхитительно забавной жене.

Грэй понял откровенную издевку, и потребовалась вся его выдержка, чтобы сдержать руки, чесавшиеся от желания стереть ухмылку с лица Хейтона.

– Где моя жена? – Вопрос прозвучал как гром. Грэй неуклонно приближался, пока не остановился, возвышаясь над более низкорослым графом.

Ответом Хейтона был взрыв насмешливого хохота.

– Ты уже потерял свою очаровательную Лиззи? Я не питал больших надежд на твою способность удержать ее долго, но не думал, что ты потеряешь ее так скоро! – Он с притворным сожалением покачал головой, блики огня заскользили по тщательно расчесанным светлым волосам. – Что? Она сбежала с лакеем? Или, возможно, с одним из более занимательных друзей принца?

Выдержка Грэя мгновенно испарилась от взрыва опаляющего гнева. Мощный кулак выстрелил, врезаясь в слишком блистательную улыбку графа, и уложил того на пол.

Тимоти, неподвижно стоявший на протяжении этой неожиданно короткой сцены, был в шоке. Он знал Грэя всю жизнь и никогда, ни разу не видел, чтобы он вышел из себя дальше нескольких холодных, но крайне эффективных слов. Когда кузен повернулся спиной к своему стонущему врагу и вышел мимо изумленного дворецкого, Тимоти поторопился не отстать.

Боясь заговорить, пока они не оказались снова в движущемся экипаже, но, почувствовав, что Грэй вновь обрел самообладание, он нерешительно спросил:

– Куда мы едем дальше?

– Мы начнем с мюзик-холла, где ни один из нас не нашел искомое и где я не надеюсь найти Элизабет… только указание на самое вероятное из нескольких мест, о существовании которых я не хотел бы знать. – Грэй неподвижно смотрел на быстро темнеющие улицы. – И молись Богу, чтобы Элизабет еще не узнала.

Глава 19

Лиз поморщилась. Мерзкий запах был ее первым осознанным ощущением. Потом, повернув голову, она почувствовала непрестанные удары какого-то отвратительного существа, которое, казалось, проживало здесь. Боясь болезненных последствий любого более резкого движения, она толкнула сухим языком кляп, пытаясь выпихнуть его изо рта, пока медленно возвращалась к действительности.

С трудом подняв ресницы, тяжелые, будто из железных стружек, она открыла глаза – в кромешную темноту. Неподвижно лежа на боку, она старалась привести все еще спутанные мысли в какое – то подобие порядка и оценить ситуацию. Шершавое и гниющее дерево впечатывалось в кожу ее рук, бедра и… Она была нагая!

При этой шокирующей мысли Лиз мгновенно попыталась сесть, но не смогла. Ноги были связаны в щиколотках, а запястья так же прочно связаны за спиной.

Дикий ритм сердца эхом стучал в голове. Лиз поняла очевидный факт, что Лоренс, якобы очаровательный джентльмен, у которого она выпила чашку горького чая, сначала усыпил ее, а потом доставил сюда. Но где это «сюда»? Не шикарный лондонский дом графа. Отдаленный звук шумной, но туманно знакомой музыки дал бывшей сыщице первый ключ. Она либо в «Веселом Зале», либо рядом с ним.

Этот факт и ее обнаженное тело не оставляли сомнений в уготованной ей судьбе. Более того, хитрые монстры, ответственные за это насилие, были мастерами своего дела, использовав естественные, сдерживающие женщину обстоятельства в качестве второго, невидимого, препятствия, которое удержит ее в плену. Если бы ей каким-нибудь образом и удалось освободиться от своих уз, даже такая смелая женщина, как Лиз, не побежала бы на улицу раздетая. Такой поступок был бы не отважным, а просто глупым. В этом низменном районе города кто поверил бы, что она герцогиня? И даже если бы и поверили, кому из бандитов и преступников, наводняющих эту часть города, дело до этого? Они скорее всего нашли бы прекрасной мысль низвести благородную женщину до своего уровня и подчинить своей воле.

На мгновение волны паники захлестнули Лиз холодящим чувством поражения. Ее наихудшие страхи воплотились в ужасную действительность. Если бы только она придала большее значение такой возможности, а не отбросила, как маловероятную, мысль о том, что кто-нибудь отважится на такую наглость, как похищение герцогини и продажа ее в белое рабство. Когда первые оглушающие волны паники прошли, Лиз призвала остатки своих обычных оборонительных способностей и подкрепила их несломленным мужеством.

Глаза Лиз постепенно привыкли к темноте, и она смогла по меньшей мере получить представление о крошечной комнатенке, в которой заключена. Отгоняя смятение мечом надежды, она начала молиться о том, чтобы каким-нибудь чудом найти чем прикрыть наготу, одновременно методически ища средство к побегу. Напряженно вглядываясь во мглу, она с радостным удивлением обнаружила, что в противоположной стене есть окно. Через несколько минут Лиз неохотно вынуждена была оставить мысль об окне как о возможном пути побега. Оно было слишком мало не только для нее, но и для кого угодно крупнее, чем только что начавший ходить малыш. Кроме того, с грустью признала она, между подоконником и улицей внизу ее вряд ли ждет какая-либо одежда. Но окно по-прежнему привлекало ее внимание.

Либо с момента ее приезда в дом графа собрались густые облака, либо ночь была безлунная – снаружи было очень темно. Но после упорного наблюдения она заметила появляющееся с разными промежутками времени свечение в нижней части окна. Сначала этот свет поставил ее в тупик, потом она подумала, что это может быть свет от открывающейся двери в «Веселый Зал». Когда загадка была решена, внимание Лиз переместилось.

В этой тюремной камере, казалось, не было ничего, кроме самой Лиз – и комочка чего-то небрежно брошенного в ближнем углу. Комочек явно не обещал орудия для обеспечения ее свободы. Лиз решительно отвергла мысль о неминуемом поражении. Однако холод брал свое. Пока она с отвращением смотрела на комок, перемежающийся свет из окна блеснул на каком-то предмете в его центре.

Лиз инстинктивно начала катиться, медленно и неуклюже, навстречу этому мгновенному отблеску. Но это сопровождалось такой волной боли и головокружения, что после трех оборотов она остановилась, боясь потерять направление. Другой, более близкий и яркий отсвет подтвердил, что она не отклонилась. Она стиснула зубами кляп и одной только волей заставила себя не обращать внимание на мучительный грохот в голове, продолжая катиться, пока наконец не уткнулась носом в черные перья своей модной шляпки. Обессиленная борьбой за преодоление ничтожного расстояния, Лиз упала духом, но заставила себя приподняться настолько, чтобы заглянуть в перевернутую шляпу, – вознаграждением было самое доброе из предзнаменований.

Брошенная, очевидно, пренебрежительно, внутри опрятного велюрового овала лежала драгоценная камея, изящная серебряная оправа которой поймала и отразила слабый свет; Лиз увидела в этом маяк надежды.

Поскольку руки у нее были связаны за спиной, Лиз не могла быть уверена, но чувствовала, что ее дорогое сапфировое кольцо и серьги были сняты и унесены так же, как и серый костюм и белье, созданные великим кутюрье Вортом. Очевидно, ее похитители с пренебрежением отнеслись к шляпе и талисману. Хотя в денежном выражении одежда и драгоценности стоили значительно дороже, для Лиз их утрата ничего не значила по сравнению с драгоценным подарком Грэя.

Мысль о Грэе снова зажгла бунтарский дух Лиз и укрепила решимость найти путь к освобождению… или по меньшей мере приготовиться помочь, когда он придет за ней. А он придет за ней. Он не произнес признания, но его поступки дали ей уверенность в его чувствах к ней. Секретный отчет, найденный Тимоти, показывал, что Грэй знает и о грязных руках графа, и о том, что «Веселый Зал» связан с отвратительной торговлей, в которой она только что стала товаром.

Лиз была уверена, что Грэй придет искать ее в мюзик-холл. Проблема была в том, что он, вероятно, наткнется на такую же глухую стену, что и они с Тимоти. Не имея несомненных доказательств ее присутствия именно в этом здании, он может подумать, что ее увезли в какое-нибудь другое место в мрачном лабиринте лондонских «муравейников», и поведет поиск вдали от того места, где коварные враги решили ее спрятать. Поэтому, несмотря на кляп и связанные руки и ноги, ее роль – найти способ подать ему сигнал.

Подобно знаку с небес, свет из окна снова превратил серебряную оправу камеи в светящийся овал. Лиз улыбнулась под кляпом. В этот момент талисман, дар Грэя, вдохновил ее на отчаянный план. Это потребует точного расчета времени и невероятной удачи, но Лиз чувствовала полную уверенность в успехе.

Оставив позади благополучие освещенных газом улиц, экипаж для слуг, без опознавательных знаков, все глубже забирался в район Хеймаркета. Внутри экипажа беспокойно ерзающий Тимоти все чаще взглядывал на своего кузена. В то время как его нервы напрягались все больше с каждым шагом лошадей вперед, Грэй с видимым безразличием смотрел в окно на сцены упадка и отчаяния. Он почти не разговаривал с того времени, как они оставили Хейтон Хаус; если бы не ссадины от зубов графа на костяшках пальцев Грэя, Тимоти начал бы подозревать, что вся эта сцена ему приснилась.

Из дома Хейтона они вернулись в Брандт Хаус. Грэй отрывисто объяснил логику обмена герцогского экипажа на служебный необходимостью защитить репутацию женщины, которую они собирались спасти. Когда они отправились снова, у каждого было по дуэльному пистолету дедушки Грэя – единственное огнестрельное оружие в городском доме герцога. И они оставили Анни утешать обезумевшую от беспокойства Дру, – странное сочетание.

Грэй чувствовал на себе взгляд молодого человека, но сейчас он проигрывал в уме различные варианты сценария похищения, с которыми они могли столкнуться, и не позволял себе отвлекаться. Как он сказал Тимоти, он не очень надеялся найти Элизабет в следующем месте их поисков. Над мюзик-холлом были комнаты для кратковременных развлечений постоянных посетителей с дамами полусвета, но было мало вероятно, что похитители его жены рискнут содержать ее, ценный товар, в таком, почти общественном месте.

Когда экипаж с грохотом остановился у источника приглушенного шума, Грэй молча сделал знак Тимоти выходить первым. Выйдя вслед за ним, он приостановился и пристально посмотрел на первую закрытую дверь. Она вела в маленькую, плохо освещенную приемную, где коренастый мужчина требовал плату за проход через следующую дверь в сам зал или за пользование одной из верхних комнат, в которую можно было подняться по шаткой лестнице сбоку. Именно из этого звероподобного болвана ему нужно вырвать правду о местонахождении Элизабет.

Свет от фонаря экипажа сверкнул на странном, похожем на птицу предмете, порхая спускавшемся вниз. Он закружился и тяжело ударился о землю в двух шагах от Грэя. Он вздрогнул, но не обратил бы на странное явление внимания, если бы не звук металла, царапнувшего камень. Быстро шагнув, он поднял предмет.

Несмотря на неотчетливые звуки песни, только что зазвучавшей внутри, Тимоти услышал, как Грэй резко втянул в себя воздух. Он с интересом подошел к кузену и посмотрел на странный предмет в его большой ладони – два черных пера, неуклюже привязанных алой атласной лентой к камее Лиз. Тимоти поднял глаза на темное, окаменевшее лицо и проследил за ледяным взглядом путь вверх, где что-то бледное трепыхалось в окне – одним, двумя, нет, тремя этажами выше.

Прежде чем Тимоти закончил считать, Грэй отдал отрывистый приказ Джереми, державшему поводья, и толкнул первую дверь. Не раздумывая над приказом, отданным кучеру, Тимоти поспешил вслед за кузеном. Он вошел в тот момент, когда мужчина, поставленный собирать плату, был лишен сознания одним метким ударом и отодвинут в сторону.

– Тимоти, – тихо позвал Грэй, хватая одну из пары керосиновых ламп и начиная подниматься через две ступеньки, – используй свой пистолет, чтобы не пустить никого наверх.

Не задавая вопросов, Тимоти прижался к стене, защищая спину, и направил заряженный пистолет на нижнюю ступеньку, как бы приглашая любого попытаться.

В крохотной темной комнатке наверху Лиз ждала, бессознательно сдерживая дыхание. Вынужденная работать связанными за спиной руками, она сумела изготовить сигнал, поддельные крылья которого были сделаны, чтобы привлечь внимание и по возможности уберечь от удара ее камею. Ей пришлось докатиться до стены с окном, потом прятаться за этой стеной, выглядывая через край окна, пока не приехал ее спаситель. Тогда, со страстной мольбой о Божественной помощи, она повернулась спиной и кинула свидетельство ее присутствия так далеко, как позволяли ей связанные руки. Мгновенно упав на колени, пряча свое обнаженное тело, она высунула над нижним краем окна руки и пошевелила пальцами.

Все еще стоя на коленях, она ждала. Каждая минута тишины казалась ей часом, и будто вечность прошла, прежде чем она узнала шаги Грэя. Он шел по коридору, распахивая дверь каждой комнаты, и наконец дверь в ее узилище открылась толчком, и свет фонаря ослепил ее привыкшие к темноте глаза.

Грэй немедленно поставил фонарь на пол рядом с дверью и пошел к своей Лилибет.

– Добро пожаловать, ваша светлость! – При звуке неприятного гортанного голоса Грэй замер, а Лиз скрестила на груди руки, от ужаса широко раскрыв глаза.

– Барсук! – выдохнула Лиз, моментально решив, что это та самая лохматая личность, которая совершает ночные визиты в Хейтон Хаус.

– Барсук? – Косматая голова откинулась назад, и, гогоча, человек повторил ее слова с презрительным наслаждением.

Одиночный хлопок уложил коренастого на спину, и облачко дыма поплыло между открытой дверью, где он стоял, и дуэльным пистолетом Грэя. Победитель спокойно отпихнул безжизненное тело в густую тень у двери, освобождая проход. Грэй направился к женщине, которая, хотя и была самой мужественной из всех, кого он знал, сейчас была такая бледная, будто находится в шоке или готова потерять сознание. Он наклонился, быстро освободил ее от кляпа и уз, потом сорвал с себя пиджак и завернул в него ее застывшее тело, – одежда еще хранила его тепло. Он поднялся, взял ее на руки, прижимая к себе и осыпая дождем поцелуев милое лицо, обращенное к нему подобно цветку, поворачивающемуся к солнцу.

– Я провел последние часы, проклиная судьбу за то, что она дала мне совершенную подругу и тут же отняла ее, едва мое упрямое сердце уступило ее нежным притязаниям. – Грэй знал, что они должны уходить немедленно, но не хотел пропустить ни мгновения, не исправив то упущение, о котором так сожалел, не сказав ей, что он чувствует. – Теперь моя любовь опять у меня в руках. – Затуманившиеся серые глаза встретились с сияющими бирюзовыми. – Я ведь так люблю тебя.

– И я люблю тебя, Грэй. – Горячо целуя губы, которые произнесли желанное признание, Лиз упивалась его признанием в чувствах, которые она сама питала к нему. Ее щеки обрели прежний цвет, и она вздохнула, крепко обнимая его шею рукой, все еще затекшей от долгих часов неловкого положения. – После обманов Хейтона мне следовало быть умнее и не отвечать на его сегодняшнее приглашение. Прости меня, что я подвергла тебя такой опасности.

– Из признаний Тимоти я знаю – что бы ты ни делала, ты делала ради меня. Мне не было бы прощения, если бы я обвинил тебя за поступки, которыми двигала любовь ко мне. – Подкрепляя это страстное заявление, Грэй запечатлел на персиковых губах такой же страстный поцелуй, в котором их души, казалось, слились воедино.

– Как мило. – Неожиданный голос грубо ворвался в нежную сцену. – Замороженный герцог, оттаявший в руках огненновласой американки.

Осторожно опустив свою Лилибет на ноги и спрятав ее за свою могучую спину, Грэй повернулся, нацелив оружие на дверь. Там стоял злорадно ухмыляющийся Хейтон, освещенный сзади факелом, который держал высоко в руке один из разношерстного скопища помощников, толпившихся сзади. Впереди себя он, как щит, держал связанного Тимоти с кляпом во рту, приставив дуло пистолета молодого человека к его виску.

– Несмотря на то что я никогда не был таким хорошим стрелком, как ты, Грэйсон, с такого расстояния я не промахнусь. И если ты выстрелишь, хотя ты можешь и попасть в меня, а не в него, все равно это будет ценой жизни твоего кузена.

Хейтон не промахнется, признал про себя Грэй. Хуже того, из оружия, единственно возможный выстрел из которого уже сделан, он вообще не может выстрелить. Но если бы не толпа головорезов за спиной графа, которые представляли слишком большую угрозу для Лилибет, Грэй с радостью повторил бы прежнюю физическую атаку на него.

Лоренс толкнул заложника в комнату впереди себя, освобождая путь своим приспешникам, чтобы они могли разоружить герцога. Толпа ввалилась, и потрясенная Лиз подверглась жадному разглядыванию. Пока руки Грэя связывали за спиной, темные глаза Хейтона с циничным вниманием разглядывали стройные ноги герцогини, закрытые пиджаком лишь до середины бедер.

– Я глубоко сожалею, что не мог присутствовать при вашем раздевании, Лиззи. – Его улыбка больше не была очаровательной, скорее плотоядный оскал, и голос, который мог звучать мягко, как сливки, теперь был подобен скисшему молоку. – Но я буду первым мужчиной в следующей ступени вашего обучения.

Лиз содрогнулась от отвратительного значения его слов, в котором не приходилось сомневаться. При этих словах и при виде ее реакции из-под кляпа Грэя раскатился яростный гром.

В ответ на рычание герцога Лоренс обернулся к нему со злорадством:

– Эмоции помутили твои мозги, иначе ты бы, конечно, понял, что я не дам так легко украсть свою добычу. Как только ты ушел из моего дома, я приехал сюда. Ожидая твоего прибытия, я удобно расположился в более приятной комнате в дальнем конце коридора, сгорая от нетерпения осуществить заключительный акт мести – за расшатанные тобой зубы и за то, что ты подверг опасности очень прибыльный бизнес.

Когда оба Брандта были связаны, Лоренс толкнул младшего к старшему. Он лениво обошел вокруг разгневанной герцогини, крепко сжимавшей у горла мало приличествующую ей одежду. Приподняв локон, он потер волосы между пальцами, как бы оценивая их качество: – Она принесет мне весьма значительную сумму в Истанбуле… после того как я закончу с ней.

Хейтон отпустил рыжий локон и снова повернулся к давнему сопернику, которого редко побеждал, но сейчас с радостью готов был побить в буквальном смысле слова:

– Мы оставим Лиззи ненадолго, пока я займусь возмездием тебе.

Среди помощников графа разгорелся короткий спор, сопровождаемый грубыми эпитетами и непристойными оценками качества пленницы. Они сражались за право сторожить красивую герцогиню, которая вскоре сильно опустится в положении – фигурально и буквально.

– Думаю, нет, друзья, – тихо сказал Лоренс, и все мужчины немедленно притихли, хотя и недовольные.

Эти слова были произнесены жестче и непреклоннее, чем прежде слышанное Лиз от графа. Она была благодарна, что в этом вопросе он применил власть, но его последующие действия убили и эту крупицу благодарности.

– Вероятность того, что она уйдет сейчас не обнаженной, не больше, чем раньше. – Лоренс сдернул пиджак Грэя с ее плеч, потом отступил назад и долгим горящим взглядом окинул прекрасные изгибы ее тела. Подобно опасной змее, готовой ужалить, он прошипел: – Скоро, очень скоро.

Приведенные в движение взмахом руки, приспешники графа начали толкать и тянуть обоих заложников из крохотной комнаты, а он не спеша шел следом и, пройдя в дверь, закрыл ее за собой. Лиз не могла видеть, что происходит с Грэем и Тимоти, но по шуму в коридоре поняла, что их затолкали в какую-то комнату неподалеку, и в следующие минуты она услышала тяжелые удары и презрительные насмешки.

Не желая беспомощно ждать наихудшего, Лиз подскочила к безжизненному телу мужчины, которого застрелил Грэй. В суматохе Хейтон и его люди каким-то образом забыли о своем павшем соратнике. Правда, мужчина лежал в тени за открытой дверью, но они должны же были слышать выстрел. Свет от оставленной лампы горел на распущенных волосах Лиз, когда она в изумлении покачивала головой, стоя на коленях перед неподвижным телом. Они забыли даже его оружие. Их ошибка была благословенной для Лиз, дав ей возможность изменить ход событий.

Лиз, не теряя времени, освободила тело от грязной рубашки и промасленных брюк. Она немедленно надела их, отказываясь пугаться вероятности мелких обитателей. Использовав веревку, которая служила ему поясом, она крепко привязала одежду к своему стройному телу, взяла оружие и направилась к двери.

Приоткрыв щель, она заглянула в пустой коридор и, убедившись, что охраны нет, вышла из своей камеры. Босиком она кралась по грубым доскам пола к источнику продолжавшегося физического и словесного оскорбления Брандтов. Достигнув цели, она распахнула дверь с такой силой, что старое дерево чуть не раскололось, стукнувшись о стену.

Оглушающий треск остановил в полете кулаки и тирады на полуслове, и внимание всех в комнате мгновенно сосредоточилось на дуле пистолета, наведенного на Хейтона.

– Я очень, очень меткий стрелок. – Яростное сверкание бирюзовых глаз подчеркнуло медленно, четко произнесенное утверждение Лиз. После небольшой паузы, чтобы до аудитории дошло, она добавила: – Я думаю, Лоренс, вы помните, как я превзошла всех участников птичьей охоты в Хейтон Лодж?

Лиз изобразила сладостнейшую улыбку, такую же неискреннюю, как и слова графа, когда-либо сказанные ей.

– Мне понравилось, что в этом пистолете больше одной пули. Так что, если вы или любой из вашей мерзкой группы желаете жить дольше, прикажите вашим друзьям сложить оружие позади Грэя и Тимоти, пока вы развязываете их. После этого извольте лечь на пол лицом вниз, руки сцепите на шее.

Хотя лицо Лоренса покрылось потом, он медлил. Лиз взвела курок, и этот звук сломил его никогда не отличавшееся особой силой мужество.

– Делайте, как она говорит, – приказал Лоренс, разрезая узы Грэя острым кинжалом. – Эта сумасшедшая американка не похожа ни на одну из женщин, каких я знал, и вполне может выполнить свою угрозу.

– Очень разумно, мой друг. – Последнее слово было пронизано презрением. – Потому что, уверяю вас, я предпочла бы быть застреленной, чем поехать в Истанбул, поездку в который вы так любезно организовали.

С головокружительным чувством победы Лиз наслаждалась звуком сбрасываемого в кучу оружия и видом лежащих ничком тел у ее ног, в то время как Грэй и Тимоти связывали врагов обрывками их же одежды.

– Более того, – в заключение добавила Лиз, – я гарантирую, что вы бы умерли раньше, чем заставили меня сделать это.

– Я так не думаю, дорогуша.

Лиз вздрогнула от звука знакомого голоса у себя за спиной. Оглянувшись, она увидела устрашающую картину – сэр Дэвид с пистолетом, нацеленным ей в голову. И, самое потрясающее из всего этого, рядом с ним стояла Юфимия!

– Опустите же оружие. – Он сделал знак дулом пистолета и с обычной приятной улыбкой, мягким голосом, крайне не вязавшимся с обстановкой, добавил: – Я не сомневаюсь, что вы способны выполнить свою угрозу. – Выражение его лица ужесточилось. – Но и я тоже.

Ошеломленная, все еще не веря в происходящее, Лиз сделала, как он приказал. Что этот веселый и на вид глуповатый человек, всегда заботящийся о своем комфорте, делает в этом отталкивающем месте? И самое неправдоподобное – с леди Юфимией!

– О да, – продолжал сэр Дэвид, с прищуром глядя на груди под тонкой рубашкой, которая, несмотря на большой размер, не могла скрыть их пышность. – С вашей стороны очень глупо было вмешиваться в такой омерзительный бизнес, хотя я рассчитываю заработать на вас прекрасную прибыль. – Он осмотрел ее холодно-оценивающим взглядом, настолько лишенным личного интереса, что это было еще оскорбительнее.

– Утешьтесь тем, что ваш поиск по меньшей мере достиг своей цели. Барсук – это я. – Сэр Дэвид явно кичился этим дурным титулом.

Этим заявлением Грэй получил более личный и потому более болезненный удар, чем любой из нанесенных ему перед этим физических. В один горестный миг он последовал примеру своего отца. Без малейшего подозрения, он годами оказывал любезному сэру Дэвиду доверие, таким образом подставив себя и оказавшись жертвой чудовищного предательства.

Лиз трясла головой, пытаясь вникнуть в смысл этих неожиданных откровений. Один из людей, которых она заставила лечь на пол, поднялся и толкнул ее на пол между Грэем и Тимоти. Муж немедленно защищающим жестом обнял ее за плечи. Борясь с растущим чувством безнадежности, она обрадовалась убежищу его силы, благодарная, что хотя их мучители снова вооружались, они не занялись еще физическим уничтожением своих заложников.

Забавляясь замешательством герцогини, сэр Дэвид объяснил мягким тоном, усилившим несуразность происходящего:

– Теперь я могу сказать все, так как эти двое скоро будут мертвы. – Он снова воспользовался пистолетом, чтобы указать сначала на Тимоти, а затем на Грэя. – Поистине трагический конец несчастливой борьбы за наследство Эшли. Я как друг семьи буду горько его оплакивать. – Он изобразил на своем лице вполне правдоподобное горе.

– Но вы не можете этого сделать! – прервала его Юфимия, голос ее сорвался почти на крик. – Вы обещали мне, что Грэй серьезно не пострадает.

Лиз почувствовала, как напряглись у Грэя мускулы, и утешающе погладила его руку на своем плече.

– Моя дорогуша, – ответил сэр Дэвид своей нервной спутнице. – Это было до того, как вы стали невероятно надоедливой, до того, как герцогиня сплотила семейные силы для защиты Грэйсона. Это было очень неразумно с вашей стороны, с их стороны, но… – Он отмахнулся от раздражающей проблемы, которая вот-вот должна была удовлетворительно устраниться.

– Но что вы предлагаете делать со старой дуэньей? – Со своего места, в шаге от герцога и его жены, Хейтон кивнул в сторону Юфимии. Его рассердило, что партнер привез сюда эту ненадежную женщину.

Сэр Дэвид беспечно пожал плечами:

– Мы вернем ее благополучно в Брандт Хаус, где она не представляет для нас опасности.

– Что? – Хейтон был в ужасе от предложения лидера, что кто-то из светского общества, знающий о его деятельности, будет жить и угрожать его спокойствию.

– Подумай, Лоренс. – Презрение, прозвучавшее в словах и голосе сэра Дэвида, ясно давало понять, как низко он оценивает умственные способности Хейтона. – Уверен, что тебе это трудно, но примени сообразительность, если сможешь ее в себе обнаружить, и рассмотри дело спокойно.

Ни Грэй, ни Лиз не оглядывались, но чувствовали волны бессильного негодования, исходившие от графа, пока сэр Дэвид спокойным голосом продолжал бесстрастно выстраивать рассуждения в логическую цепочку:

– Тела Грэйсона и Тимоти можно расположить таким образом, что это будет выглядеть как самозащита и убийство, соответственно. Мы можем даже рассчитывать, что общество сочтет исчезновение герцогини результатом ее горя и позора. Но леди Юфимия? Те же варианты не годятся. Она слишком стара для нашей торговли. Черт, даже когда она была резвой молодой женщиной, какую я помню, она никогда не представляла достаточной ценности, чтобы рискнуть. Ее смерть будет слишком трудно объяснить, поэтому зачем стараться?

На одном уровне сознания Лиз впитывала в себя тепло последних, как она боялась, минут в объятиях своего любимого, на другом – наблюдала, как дружелюбный, может быть немножко бестолковый, как она считала прежде, человек превращался в чудовище, а ее импозантная золовка сжалась и обратилась в бледный призрак своей прежней властности и надменности.

– Леди Юфимия уже настолько скомпрометировала себя, что не рискнет откровенничать. – Сэр Дэвид ворковал с жестоким удовлетворением. – Как она сможет рассказать о том, что знает, не выдав себя как участницу заговора, который отнял жизнь у ее любимого брата, или не погубив не только свою репутацию, но и репутацию леди Друсиллы также?

Сэр Дэвид ласково повернулся к смертельно побледневшей женщине:

– Конечно, дорогуша, ваше особое требование будет выполнено. Герцогиня будет продана в гарем какого-нибудь шейха, где ее независимый дух будет, несомненно, сломлен. И я, конечно, намереваюсь выполнить свои обязательства: в течение недели вы получите оговоренную сумму – кровавые деньги в уплату за смерть Грэйсона.

Юфимия вскрикнула и отшатнулась к сломанной двери, слабо висевшей на расшатанных петлях. А сэр Дэвид обратился к своему высокородному сообщнику:

– Все свободные концы связаны, и нависшая угроза устранена. – Он ухмыльнулся – маска мирной безмятежности исчезла, и пленники увидели гнусного Барсука, проступившего в выражении откровенного порока.

– В самом деле, сэр, это замечательно связывает все концы.

Лиз и Тимоти пораженно открыли рты, а Грэй тихо пробормотал: «Наконец».

Инспектор, за которым стояли Джереми и большая группа констеблей, продолжал:

– Мы глубоко признательны вам за помощь, которую вы оказали своим кратким пересказом прошлых и намеченных преступлений.

Прежде чем говоривший смог шагнуть в сторону и пропустить своих людей, сэр Дэвид с рычанием развернулся, подняв пистолет.

Грэй отпустил Лиз и бросился ему в ноги. Эта пуля пролетела далеко мимо своей цели, но раздались другие выстрелы, и констебли хлынули в комнату, эффективно работая дубинками. Во время последовавшей схватки Лиз сочла своей задачей свалить на пол как можно больше злодеев при помощи подножки. Для Лиз следующие минуты измерялись сердцебиением и пренебрегаемой болью; воздух был заполнен звуками тяжелых ударов, прерывистого дыхания и тошнотворно-сладким запахом крови, скользко растекающейся на полу.

После того как порядок был восстановлен и двое высокородных преступников с их головорезами взяты под стражу, Лиз лежала на шершавом полу у стены, обессиленная и терзаемая болью от ударов, нанесенных ногами и падающими телами.

– Лилибет, моя храбрая любимая, с тобой все в порядке? – С тревогой опускаясь на колени рядом с ней, Грэй осторожно перевернул ее распростертое тело. Он с облегчением увидел ее живую улыбку – несмотря на полоску крови, правда, не ее, так как кожа не была повреждена – и синяки, начинавшие проступать на щеках и, вероятно, повсюду.

– В лучшей форме, чем ты после сегодняшнего испытания, – ответила Лиз с любовным участием, светившимся в глазах. Она чувствовала каждый из своих ушибов, но они были ничто в сравнении с теми, которые вынес Грэй при избиении, устроенном злодеями еще до того, как началась драка.

– Я раз или два уже радовался, что мы одержали верх в этом противостоянии – с тем только, чтобы обнаружить, что ошибся. – Грустное выражение на лице Грэя сменилось неотразимой улыбкой, когда он осторожно поднял на руки свою отважную жену. – Но на этот раз я уверен в победе.

Локон черных волос залихватски упал на лоб Грэя и придал мужчине, которого Лиз когда-то сочла слишком скучным, весьма озорной вид. Она весело улыбнулась и кивнула, порывисто обвивая руками шею своего отважного героя.

Грэй нежно прижал ее ближе, помня о многочисленных ушибах.

– Но не будем терять времени и выберемся из этого места с его неубывающим количеством не вызывающих доверия посетителей.

– Ваша светлость? – робко прервал его тихий голос.

Грэй и Лиз вопросительно посмотрели на нерешительного Джереми.

– Я перевязал сломанную руку мистера Тимоти, как вы сказали.

Пока Джереми подавленно молчал, Лиз посмотрела в сторону Тимоти, о травме которого не подозревала, – даже через повязку было видно, что предплечье согнуто под странным углом. Но, несмотря на бледность в лице, он послал Лиз победоносную улыбку в знак прекрасного завершения их приключения.

Джереми, однако, продолжил сообщение, которое его послали передать:

– Теперь мистер Тимоти желает знать, когда вы собираетесь возвращаться в Брандт Хаус, где, он хочет напомнить вам, ждет леди Друсилла. И также он интересуется, что делать с леди Юфимией. – Молодой конюх неловко указал головой в сторону жалкой фигуры, все еще сгорбленной у сломанной двери.

Лиз, не стесняясь, крепко держалась за широкие плечи своего любимого, когда он поднялся на ноги. Грэй отдал распоряжение Джереми помочь леди Юфимии сесть в ожидавший экипаж. Потом, гордо неся покрытую синяками и неуклюжую в заимствованной одежде Лилибет, он первым спустился на улицу, еще заполненную констеблями. Джереми последовал за ним, ведя тихо всхлипывающую Юфимию, замыкал шествие Тимоти.

Глава 20

В своих апартаментах в Брандт Хаус Лиз с благодарным облегчением опустила свое истерзанное тело в горячую воду и пенистые пузырьки, наполнявшие элегантную ванну на ножках в форме когтей. При помощи пахнущего розой мыла она избавилась от грязи и мерзкого запаха узилища. Хорошо намылив волосы, она сполоснула, отжала их и пальцами, как расческой, провела по спутанным прядям. Подняв их тяжелую, потемневшую от влаги массу обеими руками, она прислонилась спиной к фарфоровой стенке ванны и перекинула волосы через край, откуда с них на пол стекала лужица, пока она лениво блаженствовала.

В обычае многих благородных дам было пользоваться помощью своих служанок во время купания, но скромность Лиз никогда не позволяла ей просить такой услуги. Поэтому Лиз испугалась, услышав, что дверь открылась. Она резко выпрямилась, отчего вода выплеснулась через край.

Высокий, смуглый и невероятно красивый, Грэй стоял в дверях ее маленькой туалетной, не отрывая восхищенно блестевших глаз от полных грудей, кокетливо прикрытых пенистыми пузырьками.

Лиз продолжала сидеть, гордо выпрямившись и отвечая на его интерес таким же восхищенным любованием жесткими колечками, покрывавшими широкую грудь, открывшуюся между свободно завязанными полами халата.

– Не пора ли выходить из воды? – Вопрос Грэя прозвучал нежным рокотом. – Я уже принял ванну и оделся.

– Оделся? – с ласковой насмешкой спросила Лиз, тряхнув не вполне укрощенными влагой волосами.

– Больше чем нужно. – Грэй пожал плечами: – И ты уже знаешь, что ко сну я одеваюсь еще меньше. – Последнее заявление сопровождалось озорным подмигиванием.

Этот нехарактерный для него жест вызвал румянец, который она сдержала минуту назад, но бирюзовые глаза не опустились застенчиво под его неотрывным взглядом. Засмеявшись в ответ, она оперлась на его руку, вставая из ванны.

Грэй полил ее из кувшина, смывая мыльную пену, и, взяв одно из мягких полотенец, сам вытер ее волосы, а потом осторожно и нежно начал вытирать ее. Он начал с плеч, слишком щедрое внимание для своего собственного спокойствия уделив чудным, соблазнительным грудям. Он пришел не с этой целью. Опустившись на колени и продолжая вытирать ее, он, мысленно себя ругая, напомнил себе, что ради нее должен сдержать непреодолимое желание. Это решение было подкреплено открытиями, которые он сделал, удаляя каждую блестящую каплю с ее тела.

– Как говорил Ворт, у тебя восхитительно живые природные краски. Но боюсь, ты станешь еще ярче в ближайшие несколько дней. – Серебристый блеск его глаз печально погас при виде красных пятен, уже начинавших багроветь, на матово-белой бархатистой коже. – Ты заплатила слишком большую цену за мою безопасность. – Он, едва касаясь губами, поцеловал особенно страшный синяк на изгибе талии и бедра.

Лиз залпом глотнула воздух. Это было не от боли, но, насколько она могла судить, Грэй, очевидно, решил, что причинил ей боль. Крепкие скулы потемнели, и он, залившись виноватой краской, мгновенно поднялся, взял большое полотенце и завернул ее в него.

– Прости, моя бедная, храбрая Лилибет. Ты не в состоянии путешествовать по дороге, на которую ведет подобный жест. Да и я, по правде говоря, тоже. – Это была ложь. Он был в превосходной форме и мог с легкостью игнорировать собственные травмы за награду обладания ее роскошным телом, но он слишком любил женщину в этом теле, чтобы подвергнуть ее страданиям, которые это, несомненно, причинит ей.

Лиз кивнула, с сожалением принимая этот неоспоримый факт. Кроме того, она боялась, что к утру так задеревенеет от ушибов, что ей вообще будет трудно двигаться.

На ее выразительном лице Грэй, к своему утешению, прочел скорее разочарование, чем облегчение. Лилибет, кажется, действительно была так же огорчена, как и он. Но, с его опытом, он лучше, чем она, знал, какие неудобства ей причинит занятие любовью при таких обстоятельствах.

– Однако мы все-таки можем разделить постель и облегчить боль друг друга. – Сильные руки широко раскрылись, приглашая ее в свои объятия. – После того как я почти потерял тебя, мне нужно чувствовать тебя рядом.

Первый раз в жизни Грэй хотел провести ночь, держа женщину в платонических объятиях. Он счел бы это бесполезной тратой времени с кем угодно, кроме его Лилибет. Но даже просто спокойно обнять женщину, которую он любил, значило гораздо больше, чем все бессмысленные физические объятия, которые он делил с другими.

Лиз устремилась к нему, радуясь, что будет близко к этому чудесному мужчине, подарку судьбы, каким он назвал ее.

Так же осторожно, как и в комнате над «Веселым Залом», Грэй поднял свою чистую сейчас и благоухающую жену. Уложив ее, прямо в полотенце, в желанный комфорт ее постели, он смотрел на волнующую, необычайную женщину, на которой женился, и улыбался.

– Твой теперешний наряд привлекательнее того, что был на тебе, когда мы расстались у твоей двери некоторое время назад.

Тихо застонав при воспоминании, Лиз вернула его поддразнивающую улыбку:

– Ты, напротив, был одет самым подобающим образом, несмотря на вырванные клочки и мазки грязи там и сям. Но мне тоже больше по душе твой теперешний наряд.

Обожание в бирюзовых глазах почти погубило прекрасные, благородные намерения Грэя. И все-таки, скользнув в кровать, несмотря на все их шуточки, он просто держал ее в нежном объятии до тех пор, пока, положив голову ему на грудь, как на подушку, она не погрузилась в сон. Приход же его рожденных сном грез был задержан ощущением восхитительных форм ее тела – от плеч до кончиков пальцев ног, – прижавшегося к его собственному. Но в конце концов нервное напряжение очень долгого дня сменилось глубоким сном.

Бледные лучи утреннего солнца проникли сквозь раздвинутые портьеры. Они ласкали щеку Лиз, пока тяжелые бронзовые ресницы не откликнулись на их призыв и не поднялись. На персиковых губах появилась улыбка, как только она поняла, на чем именно она отдыхала. Лиз нежно поцеловала крепкую грудь и, приподнявшись на локте, рассматривала густые черные волосы мужа с их замечательными серебряными крыльями, подчеркивавшими широкий лоб. На твердых щеках и крепком подбородке темнела утренняя щетина, большой рот даже во сне представлял чувственное искушение. Ее глаза перешли ниже, к широкой груди с отдыхающими, но безусловно мощными мышцами, силу которых он на ее глазах продемонстрировал прошлой ночью – с серьезными последствиями для своих противников.

Поддаваясь знакомому соблазну, она начала нежно гладить атласную кожу и запутывать пальцы в жесткие колечки. Потом, уступив чувственному порыву, она проделала также путь губами, дразняще щекоча его обнаженное тело прикосновениями полных, шелковистых грудей, до тех пор пока не добилась того, к чему стремилась.

Грэй проснулся, еще не отличая сна от соблазнительной реальности. Его руки продолжили с того места, где закончился восхитительный сон, – одна погладила изогнутую спину, крепче прижимая гибкое тело, а вторая заскользила вверх и обхватила роскошный шар.

Повторение тихого стона страсти, который он так любил слышать, убедило его, что это реальность. Он застыл… пока она не пошевелилась в его руках. Но, несмотря на это, он позволил себе только легкие объятия.

У Лиз были другие намерения. Ей было больно – но не настолько. Немного отстранившись от возлюбленного, слишком боявшегося причинить ей боль более крепкими объятиями, она возобновила сладостно-мучительные ласки, которыми разбудила его, и соблазнительно зашептала:

– Ты сказал, что я не могу, но это не так. – Лиз оставила еще несколько дразнящих поцелуев на его груди, потом положила на нее щеку. Ее волосы защекотали его подбородок, и она добавила: – И я вижу сама, что ты определенно готов к этому.

У нее над ухом пророкотал приглушенный смех, потом Грэй осторожно перекатил ее на спину и склонился над ней, блестя смеющимися глазами.

– О, ты это видишь? Давай проверим твое предположение! – Его губы медленно опустились на ее груди, и он вернул сладостную муку, которой она подвергла его грудь… с процентами.

Только когда она была охвачена огнем страсти, при котором к любым мелким неудобствам становишься нечувствительным, он медленно приподнялся над ней и, удерживая тающий бирюзовый взгляд серебристо-лучистым, пока его бедра очень осторожно опускались на нее, подтвердил ее предположение и полностью овладел ею. Она с радостным вздохом приняла его, их губы слились, и они отдались медленному, сладостному ритму. Они снова погрузились в вихрь огня, окрашенного нежностью, и достигли новых глубин, вскрикнув одновременно в момент завершающего взрыва, еще более сильного и яркого благодаря сияющей любви в его центре.

– У меня нет приданого. – Яркость улыбки Дру отвергала всякую возможность предположения, что она сожалеет об этом.

Она была в восторге, что отсутствие приданого положило конец интересу лорда Поксуэлла – или любого другого самодовольного поклонника, не желающего составлять менее чем внушительную партию.

Ей было почти жаль бедного Поксуэлла. Его использовали только в качестве предлога, чтобы получить возможность бегства из ссылки в деревне, потому что она никогда не вышла бы замуж ни за кого, кроме Тимоти.

– Как это чудесно!

Безмятежно счастливая от ощущения руки Грэя на своем плече, Лиз улыбнулась в ответ на заразительную улыбку девушки. Она тепло смотрела на молодую пару, сидевшую прижавшись друг к другу на розовой козетке, украшенной бесчисленными кружевными салфеточками. Этот диванчик составлял пару, за исключением цвета, с серебристо-зеленым, который она делила с Грэем. Хотя в ней все болело и ныло после вчерашнего, она нисколько не сожалела о горячей терапии, проведенной Грэем несколько часов назад.

– Конечно, у тебя есть приданое, – ответил на это утверждение Грэй с нежным недовольством.

– Но мне не нужно! – объявила Дру, выпрямляясь в сторону дяди с серьезной решительностью.

– Однако оно у тебя будет. – Ответ прозвучал твердо, и Дру откинулась назад, с подозрительным блеском в светло – голубых глазах. – По крайней мере достаточное, чтобы вы с Тимоти были хорошо устроены.

Грозившие пролиться слезы расстроенных надежд мгновенно обернулись бурным выражением радости, и Дру исступленно обняла своего избранника.

– И в качестве свадебного подарка Лиз и я предоставим достаточную финансовую поддержку, чтобы Тимоти занял искомое место в палате общин, освобожденное обесчещенным сэром Дэвидом.

Боясь, что две такие потрясающе хорошие новости лишат его мужественности, Тимоти быстро моргнул и, чтобы отвлечь внимание и прийти в себя, дрогнувшим голосом спросил:

– Что будет с сэром Дэвидом и графом?

Грэй заметил его волнение и молча аплодировал стараниям кузена владеть собой, – талант, который должен оттачивать любой политик.

– Я получил рапорт от инспектора, руководившего их арестом, около часа назад. Он сообщает, что оба находятся в тюрьме, где и останутся, ввиду серьезности преступлений, до суда. Что же касается дальнейшего, – Грэй пожал плечами, но в глазах его был лед, – я сомневаюсь, чтобы эти двое, благородные по происхождению, но по своему выбору павшие так низко, вызвали большое сочувствие у какого-либо суда. Хейтон мог бы настаивать, чтобы его судили в палате лордов, но это было бы глупо с его стороны.

– Хейтон? Почему не сэр Дэвид? – с любопытством спросила Лиз, не знакомая с этой уловкой британского закона. – И почему «это было бы глупо»?

Грэй улыбнулся, глядя на озадаченную морщинку, и убрал у нее со лба огненный локон, выбившийся из замысловатой прически:

– У сэра Дэвида нет титула землевладельца, и он не является членом палаты лордов. Поэтому ему такая привилегия не полагается.

Мягкость, которую придавала выражению его лица ее близость, сменилась прежней горечью, когда он отвечал на ее второй вопрос.

– Что же до того, почему он был бы глупцом… Мало с чем можно сравнить возмездие нашего класса, когда кто-либо из нас осквернит благодетельный фасад, который мы изо всех сил стараемся сохранить.

Лиз услышала отголосок презрения к его собственному классу, которое он обнаружил, говоря об обществе как о красивой глазури на испорченном пироге, и она снова постаралась смягчить огульную характеристику, которую последние события могли только усилить.

– Лучшее, что кто-либо из любого класса может сделать, – мягко подчеркнула она, поднимая на него глаза, умоляющие о понимании, – это стараться быть такими же благодетельными, какими стремимся казаться.

Под ее неотрывным взглядом лед, сковавший лицо Грэя холодной маской, медленно таял.

Тимоти тоже заметил возвращение ледяных доспехов своего кузена, от которых, как он думал, пылкая натура Лиз освободила его. В этот день, который должен быть полон облегчения и прекрасного чувства победы, этого нельзя было допустить. И он опять постарался отвлечь внимание – на этот раз ради Грэя.

– Должен сказать, нам, конечно, повезло, что констебли решили именно тогда провести акцию по захвату шайки торговцев белыми рабынями.

– Повезло? Ничего похожего. Джереми выполнил приказ, который я отдал ему, входя в «Веселый Зал». Ты забыл? – Черные брови удивленно нахмурились, невзирая на сконфуженный вид Тимоти.

– Джереми говорит, что ему пришлось туго, пока убедил их вообще прийти, – продолжал рассказывать Грэй. – Подвиг, который спас нам жизнь и за который я щедро вознаградил его. Наградил в дополнение к новой должности младшего кучера.

– Я тоже отблагодарю его, – широко улыбнулся Тимоти. – Ясно, что только благодаря ему мы были спасены за несколько мгновений до того, как наши бывшие друзья выполнили бы свои наихудшие угрозы.

– Дела обстояли не совсем так, – тихо смеясь, заверил Грэй Тимоти и молодую женщину, чьи светло-голубые глаза расширились от нового приступа страха. – Джереми говорит, что полицейские стояли за дверью почти с момента прибытия сэра Дэвида. Но они решили подождать и послушать его откровения, прежде чем сломать ловко задуманное им.

– Действительно, сломать, – пробормотал в сторону Тимоти, удерживаясь от насмешливой улыбки и поднимая руку, которую прошлым вечером врач положил в лубок.

– В общей сложности, понятное решение. Ожидание дорого обошлось нашим нервам, но зато были получены неоспоримые доказательства, для того чтобы арестовать эту банду работорговцев. – Грэй решил не портить момент их торжества словами о том, что свято место пусто не бывает, но, остается надеяться, без лидера из числа членов парламента.

– Но как скоро мы сможем пожениться? – Полностью сменив тему, вернувшись к более счастливой, Дру постаралась ослабить напряжение, возникшее из-за мрачных воспоминаний.

– В конце сезона? – Лиз с радостью поддержала Дру и взглянула в покрытое синяками лицо мужа, ища подтверждения своему предложению.

Но в тот момент, как Грэй согласно кивнул, посторонний голос нарушил теплую атмосферу их беседы.

– Будет ли мне позволено остаться до свадьбы моей драгоценной падчерицы? – Юфимия нерешительно стояла в дверях.

Лиз почувствовала жалость к этой женщине, чье лицо опухло и покрылось некрасивыми пятнами – то ли от слез, то ли от возмущения, понять было невозможно. Лиз подозревала, что от сочетания того и другого. Было очевидно, что после утренней встречи с братом с Юфимии слетела ее прежняя спесь. Без привычных горделивых манер Юфимия казалась Лиз почти незнакомой.

В Грэе тоже на миг шевельнулась жалость к сестре… пока он не вспомнил, что она готовила для его Лилибет. После того как они поднялись навстречу дню, которому предстояло стать смесью радости, печали, облегчения и удовлетворения, он поручил свою жену заботам Анни, а сам решил сначала покончить с самым тяжелым делом. Он встретился с Юфимией для разговора о ее проступках и их цене. Она появилась сейчас перед ними по его распоряжению, первому в списке условий, которые она должна была выполнить в обмен на его разрешение более легкого наказания, чем то, которое определил бы суд. Тем не менее ее появление омрачило наполненную солнцем комнату. Даже сад за высокими окнами, казалось, потемнел.

– Возвращение на свадьбу возможно, – холодно кивнул Грэй, заменив ее «остаться» на «вернуться», – если ты выполнишь свою часть нашего соглашения и тихо удалишься сейчас, оставив сезон под предлогом неважного состояния здоровья, которое не улучшится в будущем настолько, чтобы ты могла появиться здесь вновь.

Лицо Юфимии исказила гримаса, оно побагровело, но она покорно кивнула.

– Но сначала, как мы договорились, ты должна рассказать о своих дурных делах и причинах, их вызвавших. Я хочу, чтобы Дру, а также остальные присутствующие поняли, что ты сделала и почему навсегда уезжаешь в Делл Хаус в Корнуолле.

Зная, что его жене незнакомо место будущей ссылки Юфимии, Грэй объяснил:

– Делл Хаус – меньшее из семейных владений, маленькое, но очень удобное, хотя и далекое, далекое от всех, кому Юфимия позволила затуманить, нет, совсем уничтожить ее разум.

Глаза Грэя не отрывались от сестры, которая после его слов упрямо вздернула подбородок. В конце его пояснения в комнате настала зловещая тишина. Ни шелест ткани, ни звук дыхания не нарушали напряжения, в то время как твердый серебристый взгляд молча требовал, чтобы Юфимия выполнила данные ранее обещания.

– Как я уже говорила тебе, Дру, – Юфимия посмотрела на свою падчерицу, сжавшуюся от неприятного предчувствия и крепче придвинувшуюся к Тимоти, – твой отец умер почти нищим, не оставив тебе ничего похожего на сумму, необходимую для того, чтобы дочь маркиза должным образом могла быть выдана замуж. Сэр Дэвид обещал тайно предоставить сумму, достаточную для заключения брачного договора с лордом Поксуэллом или любым другим подходящим женихом. – В хнычущем голосе Юфимии звучала мольба, чтобы другие приняли ее действия как всего лишь праведную попытку устроить все наилучшим образом для всех. – В уплату за его щедрость я должна была оказать ему крохотную услугу в совершенно безвредном деле – испугать Грэя, чтобы он отступился от одного мелкого политического вопроса. И сэр Дэвид сказал мне, что слишком пристальное внимание Грэя к этой проблеме может только запятнать имя нашей семьи.

– Не-е-ет, – простонала Дру.

Когда мачеха говорила об этом деле час назад, перед тем как она встретилась с раненым Тимоти, Дру не задумалась над подоплекой дела, сосредоточившись на радостном известии, что больше нет препятствий между ней и любимым. Теперь весь мерзкий заговор, почти приведший к страшным последствиям, в результате которого Тимоти был ранен, стал ясен. Это наполнило ее мукой.

– То, что ты сделала эти ужасные вещи ради меня, и на меня возлагает вину!

– О нет! – Услышав обвинение своей любимицы, Юфимия готова была броситься к ней, но воля еще больше посуровевшего Грэя удержала ее.

– Продолжай, и покончим с этим, – потребовал Грэй, стремясь, чтобы эта черная туча осталась позади и не омрачала горизонты будущего.

Юфимия ответила ему сверкающим взглядом, но не смогла противостоять подавляющей воле брата. Глубоко вздохнув, она указала на обстоятельство, которое, по ее убеждению, оправдывало ее.

– Правда, – она подчеркнула это специально для Грэя и Дру, – я верила обещанию сэра Дэвида, что Грэю не причинят вреда мои действия… и я всего лишь должна была сообщать ему, где и когда Грэй будет. Несомненно, это можно было узнать из любого другого источника, но с несколько большей затратой усилий. – Она почти хныкала от отчаянного желания, чтобы ее объяснения были приняты.

Грэй кивнул. Он верил, что Юфимия полагала, что может играть в опасные игры с бесчестными мужчинами, помогая им в их деле против него, чтобы выиграть приз, которого добивалась, но это никак не оправдывало зла, которое она причинила ему и, что гораздо хуже, его Лилибет.

– Я понимаю, но не принимаю сказанное тобой в качестве оправдания за действия против меня. Но у тебя нет ни малейшего смягчающего обстоятельства, объясняющего твои непростительные действия против Элизабет. Ты могла бы просто продолжать содействовать планам сэра Дэвида в отношении меня, но ты фактически потребовала, чтобы мою жену продали в гарем какого-нибудь шейха.

– Но, Грэй! – Странный блеск появился в слюдяных серых глазах Юфимии, такой же пугающий, как и ее вывихнутая логика. – Я только думала об имени нашей семьи – о чем и тебе следовало подумать. – Это звучало как выговор няни своему подопечному. – Кровь наследников Эшли никогда не должна быть разбавлена кровью купцов.

Почувствовав, будто эти слова на самом деле ударили ее, Лиз гневно вспыхнула и выпрямилась, отодвигаясь от обнимавшей ее руки Грэя. В ответ, хотя он по-прежнему не отрывал взгляда от сестры, его руки нежно погладили ее сжавшиеся плечи.

– Я подозревала, что американка носит твоего ребенка. Я была уверена, что, даже если бы ее спасли из грязных рук торговцев проститутками, ты никогда не осмелился бы признать ее ребенка своим наследником.

Светлые глаза вспыхнули такой яростью, что Юфимия отшатнулась, а Грэй мгновенно повернулся к Лиз:

– Преуспей злодеи, которых мы одолели, в своих гнусных планах, я бы искал тебя, пока жив, и с радостью вернул бы домой и свою бесценную жену, и ребенка.

На протяжении неприятной сцены миссис Симс тихо ждала за дверью, но в эту паузу, казавшуюся финалом, она вошла в комнату и накинула плащ на плечи своей хозяйки.

– Пора, леди Юфимия, – сказала она с непоколебимой верностью. – Карета ждет, чтобы отвезти нас на вокзал. Единственный дневной поезд в Корнуолл отходит через час.

Юфимия выпрямилась со слабой пародией на прежнюю себя:

– Наши чемоданы упакованы и погружены?

– Да, мэм. – Миссис Симс кивнула и быстро вывела ее милость из комнаты.

Когда Юфимия ушла, а с ней и страшные тени, Тимоти занялся освобождением Дру от неправомерно возложенной ею на себя вины и возрождением ее прежнего хорошего настроения. С жизнерадостностью юности эта пара вскоре углубилась в обсуждение свадебных планов и мечты о будущем.

Заставив себя на время забыть тупую боль из-за предательства сестры, Грэй обратил все свое внимание к источнику такого света и тепла, который, он знал, может залечить раны его прошлого уверенностью в их будущем.

Грэй встал и учтиво поклонился, протягивая руку и помогая удивленной Лилибет встать:

– Могу я несколько минут поговорить с тобой в библиотеке?

Вопрос был задан самым серьезным тоном. Тем не менее по хитрой улыбке, сопровождавшей эту просьбу, было ясно, что Грэй нарочно повторяет фразу, подобную той, что произносил в их первые искрометные недели вместе. Лиз помнила, как часто эти первые надменные просьбы были предвестником страшных, огнедышащих столкновений. Теперь она приветствовала любой предлог остаться наедине с этим неотразимым мужчиной и насладиться огнем другого рода.

– Конечно, ваша светлость. – Лиз приподняла юбку и, прижав палец к подбородку, присела в элегантном реверансе.

Предмет ее насмешки зарычал, и, несмотря на все еще мешавшую боль, смеющаяся Лиз танцующей походкой вошла в уставленную книгами комнату, на шаг впереди него. Закрыв дверь, Грэй тут же подхватил игривую кокетку на руки для страстного поцелуя. Она отдалась теплой близости этого объятия, и прошло некоторое время, прежде чем он опустил ее на неустойчивые ноги.

Лиз прислонилась к полке с книгами, а ее необыкновенный муж направился к письменному столу. Он опустил руку в тот же ящик, в котором она нашла отвратительные угрозы на обрывках грубой бумаги, и ей стало любопытно. Потом, когда он повернулся к ней с чем-то зажатым в руке, она узнала, что это, по жесту, который помнила с того, первого раза. Лицо ее загорелось любовью ярче, чем ее ослепительная грива.

Грэй вытянул руку, и на его ладони лежал талисман, маленькое углубление в серебряном обрамлении. Он первоначально отдал ей его с любовью, которой не осознавал. Теперь он поднял ее руку, прижался к ладони горячим поцелуем и затем положил на нее камею, как бы запечатывая эту ласку навсегда, и сопроводил этот жест признанием, тем более значимым, что оно не было украшено цветистыми словами: «Я люблю тебя». Пальцы Лиз сомкнулись вокруг бесценного знака, и она прильнула к Грэю, осыпая нежными поцелуями, сколько могла дотянуться, его щеки и шею, шепча снова и снова: «И я обожаю тебя, обожаю тебя, обожаю тебя».

Эпилог

Конец сентября 1886 года

– Отец уже договорился об охоте на Дабл Эйч в первый уик-энд после нашего приезда. – Сидя на плюшевой кушетке в семейной гостиной Эшли Холл, Лиз улыбнулась входящему мужчине. Улыбки, теперь привычные губам ее мужа, сделали его еще более неотразимо красивым, чем в момент их первой встречи. – Боюсь, что фазанья охота, в которой он принимал участие во время первого визита сюда, не произвела на него впечатления, также как и на меня в первый раз.

– И до сих пор не производит, – пробормотал Грэй и наклонился, чтобы коснуться легким поцелуем неизменно влекущих губ, а потом продолжил: – Когда Сэмюэль принял приглашение в Шотландию, я предупреждал его, чего можно ждать. Он такой же упрямый, как ты, и настоял. Мы можем только радоваться, что его по крайней мере пощадила шальная пуля, которая прервала твой первый британский отстрел птиц.

– Нет, она прервала не британский отстрел, а американский стиль охоты, к которому я вынудила других, прежде пристыдив их. – Она выпрямилась, бросая на него взгляд, исполненный притворного испуга. – Надеюсь, предстоящая охота не таит в себе подобного нападения.

– Не думаю. Сомневаюсь, чтобы у тебя были тайные враги в Вайоминге, поджидающие тебя с угрозами. – Уголки губ Грэя хитровато поднялись, и, садясь рядом с ней, он легонько стукнул пальцем по кончику ее носа. – Или ты пытаешься испортить мне предвкушение нашего визита, хотя знаешь, как мне понравились наши предыдущие поездки.

– Ни за что, – торжественно заявила Лиз, прислоняясь к нему, когда он обвил ее рукой, и снова молча признаваясь себе, что свобода, которую она раньше считала возможным обрести только на широких, бескрайних просторах, была бы на самом деле тюрьмой одиночества. Ей доставляли удовольствие их визиты на ранчо, но у нее не было желания уединенно жить там. Возможно, один из их младших детей захочет жить там, возможно…

– Конечно, никак не в этот раз, – добавила она многозначительно, – когда я тем более должна насладиться поездкой, зная, что не смогу поехать будущей осенью.

Глаза Грэя мягко засветились, встретившись с бирюзовыми, и посмотрели на еще тонкую талию.

– Скажем Тимоти и Дру – чуть не забыл, они вот-вот будут здесь – или оставим свет рампы им?

– У нас впереди месяцы, чтобы поделиться новостью о нашей растущей семье, а у Тимоти – большая победа…

Грэй оставил дверь в гостиную открытой, и они услышали, как приехавшие быстро поднялись в выложенный каменными плитками вестибюль, спасаясь от прохлады ранней осени. Вскоре обе пары стояли в теплом круге света, отбрасываемого ревущими языками пламени огромного камина. Теплые улыбки сопровождали нежный звон хрустальных бокалов, встретившихся в тосте, отмечающем победу Тимоти на его первых национальных выборах.

Прислонясь к Грэю, чья сильная рука обнимала ее за плечи, Лиз смотрела на другую пару. Брак не ослабил обожания Дру Тимоти или восхищения ею.

– Теперь, когда все позади, – с видимым облегчением сказал Тимоти, – могу признаться, как я волновался. Хотя они отдали мне место в дополнительных выборах после ареста сэра Дэвида, я боялся, что избиратели, по прошествии времени поразмыслив над моим участием в его падении, могут начать ассоциировать мое имя с его грязными делами. – Он помолчал, глядя на притворно хмурившуюся жену. – Я счастлив, что это отнесли к забытому прошлому, которое вряд ли запятнает будущее моей семьи.

– Бедный дурачок думает, – мягко подсмеивалась Дру, сжимая руку своего мужа, – что он скрыл от меня свою тревогу… как будто я настолько бесчувственная.

– Бесчувственная? – Темные глаза Тимоти округлились в преувеличенном неведении, поддержанном чистотой его мотива. – Нет! Это я был бы бесчувственным, подвергая такому напряжению жену в деликатном положении.

Довольная улыбка осветила нежно-розовое лицо Дру, и она погладила свой заметно округлившийся живот:

– Ребенок чувствует себя прекрасно и, судя по оживленности, одобряет успех его отца.

– Его? – Грэй широко улыбнулся. Ответила Лиз, уютнее устраиваясь в кольце его руки:

– Мне говорили, что отец сурово предупредил ребенка не разочаровывать важного человека, каким он собирается стать.

– Это правда, – засмеялась Дру, – но больше того. С тех пор как родился Джефри, Тимоти твердит, что его первенцу хватит ума, чтобы тоже быть сыном.

– Не так, – Тимоти выглядел обиженным. – Сын или дочь – не важно. Я одинаково буду любить и того и другую. – После многозначительной паузы он добавил: – Но было бы ужасно приятно подарить Джефри товарища по играм.

– Мальчика или девочку, вы все равно это уже сделали, – разумно указала Лиз на очевидный факт, удерживаясь от веселой улыбки и поддразнивая политика за его дипломатическую оплошность.

– Кстати о разбойнике, – разумно переменил тему Тимоти, – где мастер Джефри?

Как будто по команде, дверь открылась. Няня мальчика встала в проеме, но ее юный подопечный стремительно обогнул стройное препятствие и ворвался в комнату. С развевающимися от скоростного полета черными волосами, он бросился в руки матери и, озорно блестя бирюзовыми глазами, во весь рот улыбнулся обожающему его отцу и приступил к подробному, восторженному отчету о своем дневном приключении.

Восхищенно глядя на забавные гримасы своего сына, Грэй еще больше потеплел лицом, наблюдая за своей золотоволосой женой, смеющейся над живописанием Джефри дикого чудовища, которого он выследил в лесу. Его Лилибет так основательно растопила его ледяную сдержанность, что открыла его сердце для неизвестных ему прежде радостей и удовлетворения в семейной жизни… в жизни вообще. Его любовь к ней становилась ярче, сильнее с каждым днем.

Неохотно спускаясь на землю, Грэй серьезно обратился к своему кузену:

– Поскольку Элизабет, Джефри и я через неделю отправляемся через Атлантику, а вскоре после нашего возвращения начнется короткая зимняя сессия, у нас сейчас, вероятно, единственная возможность обсудить несколько особенно существенных проблем.

Дру взглянула на Лиз с притворным отчаянием, ответом на которое была широкая понимающая улыбка. Каждая из них ясно видела будущее, в котором их мужья будут продолжать политические битвы за необходимые изменения, и они безмерно гордились этим.

Лиз подняла глаза на Грэя, поглощенного обсуждением важной темы. Она знала, что ему будут интересны ее соображения по многим вопросам, и дорожила таким доверием, которое стремилась отвергнуть в Нью-Йорке и Вайоминге. Крепко придерживая своего неуемного сына одной рукой, свободной рукой она слегка прикоснулась к камее на шее – талисману ее счастья.

Чувствуя на себе внимание Грэя, она заглянула в мягко серебрившиеся глаза, теперь редко холодные. Не обращая внимания на веселье другой пары, он наклонился и закрыл ее улыбающийся рот полным любви поцелуем, пока Джефри, стиснутый между ними, не начал хихикать.

Content

Мэрилайл Роджерс
Талисман

Примечание автора

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог