Миниатюры

Любовь Лукина, Евгений Лукин

Аналогичный случай

В чисто научных целях Биолог отхватил лазером крупный мясистый побег, и тут появилось чудовище. Лохматое от многочисленных щупалец, оно стремительно выкатилось из зарослей и, пронзительно заверещав, схватило Биолога.

Командор и Кибернетик бросились к танку. Чудовище их не преследовало. Оно шмякнуло Биолога о мягкую податливую почву и прикрепило за ногу к верхушке так и не обследованного растения.

Когда Командор выскочил с бластером из танка, животное уже скрылось. Биолог покачивался вниз головой на десятиметровой высоте.

Его сняли, втащили в танк и привели в чувство.

– Что оно со мной делало? – слабым голосом спросил Биолог.

– Подвесило на веточку, – сухо ответил Кибернетик. – На зиму запасалось.

Танк с грохотом ломился сквозь джунгли, расчищая дорогу манипуляторами.

– Может, мы заехали в заповедник? – предположил пришедший в себя Биолог.

– Они обязаны были предупредить нас о заповедниках! – прорычал Командор.

Ситуация складывалась в некотором роде уникальная. Объективно говоря, контакт с аборигенами уже состоялся. Была установлена двусторонняя телепатическая связь, и даже наметились какие-то дружеские отношения. Однако туземная система координат была настолько необычной, что астронавты никак не могли понять, где искать аборигенов, а те, в свою очередь, не могли уразуметь, где находится корабль.

В числе прочих сведений местные жители сообщили, что крупных животных на планете нет.

– А так ли уж они к нам расположены? – угрюмо сказал Командор. – Что если они нарочно морочат нам голову с координатами? Умолчали же насчет хищников?

Танк впоролся в совершенно непроходимую чащу. Они взяли лазер и выжгли в ней просеку.

– Есть идея, – сказал Биолог.

– Слушаю вас, – заинтересовался Командор.

– Это было маленькое животное.

– То есть?!

– Для них маленькое.

– О господи!.. – содрогнулся Командор.

Путь танку преградил глубокий ров. Они взяли бластер и направленным взрывом сбросили в этот ров кусок холма.

– Если на то пошло, – вмешался Кибернетик, – у меня тоже есть идея. В достаточной мере безумная.

– Давайте, – устало сказал Командор.

– Никаких аборигенов на этой планете нет.

Астронавты тревожно заглянули в глаза Кибернетику.

– Позвольте… А где же они?

– Они на той планете, с которой мы установили телепатическую связь.

Выход из ущелья затыкала огромная каменная глыба. Они взяли деструктор и распылили ее.

– Любим мы безумные идеи, – проворчал Командор. – А почему не предположить самое вероятное? Просто наш Связист не так их понял. Ладно! Доберемся – выясним.

Танк налетел на земляной вал неизвестного происхождения и, прошибив его насквозь, подкатил к кораблю…

– Ну, вы меня удивили, старики! – Связист отлепил присоски от бритого черепа и озадаченно помассировал темя. – Я абсолютно уверен в их искренности. Я же не с передатчиком, а с личностью общаюсь. Кстати, он, оказывается, тоже сельский житель. Вам, горожанам, этого не понять. Знаете, о чем мы с ним говорили? О высоких материях? Черта с два! О самом насущном. Например, он пожаловался, что на его делянке завелись какие-то вредные зверьки… ну, вроде наших грызунов. Портят посевы, проедают дырки в изгороди… А я рассказал ему аналогичную историю: у моего деда был сад, и когда к нему повадились воробьи, он подстрелил одного и повесил на дереве. И остальных как ветром сдуло! Представляете, эта мысль моему аборигену очень понравилась. Он поблагодарил за совет и сказал, что сейчас же пойдет и попробует… А что это вы на меня так странно смотрите?

1981

Евгений Лукин

Аханьки

Не так ахаешь, переахай снова!

В. И. Даль

Я знал, что редакторы – враги рода человеческого, но не думал, что до такой степени. Крапивное семя! Недрогнувшей рукой они правят «ономнясь» на «опомнясь», а «помавал» на «помахал». Они свято убеждены, что «ужо» и «противу» суть грубые орфографические ошибки. Кстати, слово «суть» в их понимании может быть только существительным третьего склонения и ничем иным.

А негодующие пометки на полях рукописи!

«Почему герой говорит, что ещё не вечер? Ведь дело происходит глубокой ночью!»

Но этот… Наверное, он и сам тайком пописывал. Известно же: кто никогда не был униженным и оскорблённым, не сможет толком ни унизить никого, ни оскорбить. Видно, и его в своё время изрядно повозили физией по опрометчиво расставленным запятым.

Наша встреча состоялась в единственной комнатке новорождённого частного издательства – чуть ли не первого в Ленинграде. За окном тихо разваливался Советский Союз. Мой визави восседал в редакторском кресле и в скорбной задумчивости листал принесённую по его же просьбе рукопись.

– Как же вы так? – устало посетовал он вдруг – и, болезненно морщась, зачитал: – «„Не может быть!“ – ахнула она».

– И что? – не понял я.

– Ахнуть означает сказать «ах», – терпеливо пояснил он. – Если ваша героиня говорит: «Не может быть» – то, значит, она не ахнула. Она воскликнула.

– У меня там ещё «Этажом выше ахнула дверь», – признался я. – То есть сказала «ах»?

Лицо редактора стало совсем несчастным. Мало того что автор безграмотен, он ещё и помнит свою белиберду наизусть.

– Или тоже воскликнула? – довесил я, не удержавшись.

– Нет, – процедил он. – Дверь, пушка… Эти пусть ахают. А вот что касается человека…

– Ахнул по затылку, например…

– Но не языком же! Рукой, поленом…

Мы смотрели друг на друга, наливаясь взаимной неприязнью.

– И что получится? «„Ах!“ – ахнула она»?

– Нет. Просто «ахнула». Без прямой речи.

– А если рявкнула? Сказала «рявк»?

Он поиграл желваками.

– Нет. Рявкнуть можно что угодно. Но ахнуть – только «ах».

– Позвольте, – с достоинством позволькнул я. – В словаре Даля «ахнуть» означает (цитирую) «дивиться чему, радоваться, горевать». И только в самом конце «восклицать ахъ!»

Следует признать, с моей стороны это была откровенная бестактность. Но я только что законспектировал в охотку первый том Владимира Ивановича – и просто не мог не щегольнуть познаниями.

Однако смутить редактора оказалось трудненько. Бесстыдство было частью его профессии.

– Даль, – далькнул он как ни в чём не бывало, – во многом устарел…

– Ничего себе! – ничего-себекнул я. – Может и Достоевский устарел? Достоевского возьмите! Да у него сплошь и рядом «ахнул» в значении…

– Тоже мне образец! – презрительно тоже-мне-образецнул он. – Если мы будем ссылаться на Достоевского как на эталон русского литературного языка…

– А на кого ж тогда? – озлясь, а-на-кого-ж-тогдакнул я.

Нет, не так. Просто «а-на-кого-ж-тогдакнул». Без прямой речи.

Редактор взглянул озадаченно – и только-не-на-негокнул.

Я почемукнул.

В ответ он не нашёл ничего лучшего как потомукнуть, и я почемукнул вновь. Но уже с тремя восклицательными знаками.

Он уклончиво но-вы-же-не-классикнул.

Я ну-и-чтокнул.

Он всё-равно-так-нельзякнул.

Собственно, на этом наш разговор и завершился. Я забрал рукопись и, хмуро ладно-посмотрюкнув, покинул новорождённое издательство.

Снаружи сеял мерзкий питерский снежок. На углу совала прохожим листовки и зычно долой-коммунякала увенчанная вязаной шапочкой пенсионерка. Я вздёрнул воротник куртейки и, уныло ну-и-временакнув, поплёлся в сторону Московского вокзала.

2005

Евгений Лукин

Было время

Из цикла «Истец всему»

Я бы мог начать эту историю так: «В те давние-давние времена, когда не было ещё карманов, а были только гульфики…»

Или, скажем, так, с претензией на наукообразность: «Сейчас мало кому приходит в голову, что карликовый рост средневековых рыцарей объяснялся в первую очередь малыми размерами лат…»

А мог бы и сразу, не тратя лишних слов: «– По дос-пе-хам! – зычно скомандовал король Артур – и рыцари Круглого Стола наперегонки, тесня и отталкивая друг друга…»

Господи, а ведь я всё это мог!..

Любовь Лукина, Евгений Лукин

Внутренний монолог

Придя домой, я внимательно осмотрел подобранную на тротуаре стеклянную бусину. Она не была стеклянной. Она даже не была бусиной. Это был глаз. Живой.

Конечно, я еще не знал, что он вдобавок является зародышем инопланетного существа, размножающегося чисто платонически. Элементарно: после обмена страстными взглядами от материнского глазного яблока отпочковывается дочернее и начинает существовать самостоятельно.

Тем более я не мог знать, что, выбросив с отвращением этот алчно посматривающий на меня глаз в мусорное ведро, я тем самым поместил его в питательную среду, где он начал быстро развиваться: нарастил веко с пушистыми ресничками, головной мозг, две пары клешней и эластичный желудок с полупрозрачными стенками, сквозь которые так теперь трудно различим окружающий меня мир…

1979

Любовь Лукина, Евгений Лукин

Во избежание

– Так вы, значит, и есть автор научно-фантастического романа «Изгородь вокруг Земли»? – Редактор с доброжелательным любопытством разглядывал посетителя. – Вот вы какой…

– Да, – засмущался тот. – Такой я…

– Прочел я ваш роман. Оригинально. Кажется, ничего подобного у других фантастов не встречалось.

– Не встречалось, – сдавленно подтвердил автор. – У меня у первого.

– Ну что вам сказать… Читается роман залпом. Так и видишь эту титаническую Изгородь, уходящую за горизонт… Да… А тот эпизод, когда на строителей Изгороди нападают коллапсары, а те отбиваются от них искривителями пространства, – это, знаете ли, находка! Потом – разоблачение Аверса, который на поверку оказывается матерым агентом Реверсом…

Автор зарделся.

– И название удачное, – продолжал редактор. – Есть в нем этакий элемент неожиданности. Изгородь – и вдруг вокруг Земли. Читатель это любит…

– Любит, – убежденно подхватил автор. – Я знаю нашего читателя.

Редактор покивал.

– Собственно, у меня только один вопрос. Эта Изгородь… Для чего она? С какой целью ее возводят?

Автор вскинул на него изумленные глаза.

– Как для чего? – опешив, переспросил он. – Так ведь ежели ее не будет, непременно кто-нибудь с края Земли вниз сорвется!..

1981

Евгений Лукин

И так каждый раз

Я сижу на крыше и думаю, что я снайпер. Улица внизу пуста. Все попрятались. Видимо, тоже думают, что я снайпер. Однако людям свойственно ошибаться. Это надо учитывать. Понемногу начинают одолевать сомнения. А действительно: снайпер ли я? По какому, собственно, праву я сижу с винтовкой на этой крыше? Ну вот пожалуйста: из переулка совершенно безбоязненно появляется прохожий. Он тоже сомневается в том, что я снайпер. Неужели он прав? Снайпер я, черт побери, или не… Ну слава богу! Все правильно. Снайпер.

2002

Любовь Лукина, Евгений Лукин

Контакты четвертого рода

1 (там)

– Серые вы люди! – искренне сказал я аборигенам, выбираясь из люка ракеты.

Они и вправду были серого цвета.

– А ты розовый, – констатировали они.

– Скорее голубой… – уклончиво уточнил я.

Они заморгали:

– Это как?..

…Теперь вот меня отстранили от полетов. И, спрашивается, за что? Они же сами поинтересовались!

2 (тут)

Она вышла из летающей тарелки – и сразу увидела меня. Ультрафиолетовые глаза пришелицы вспыхнули восторгом. Надо полагать, по меркам ее планеты я был неотразим. Она (по меркам моей планеты) – тоже.

– Вася, – представился я спроста.

От возмущения щеки ее стали инфракрасными, и она закатила мне пощечину.

Ногой.

Сжатой в кулак.

Когда я поднялся с земли, летающая тарелка уже таяла в голубом мареве.

Кто же знал, что мое имя на их языке означает такую похабщину!

Интересно, а каким русским матерным словом звали ее?

1979

Любовь Лукина, Евгений Лукин

Не будите генетическую память!

Искандеру Шайхулловичу Полануеру посвящается

В этом сеансе было сомнительным все: от публики до самого экстрасенса. Достаточно сказать, что дело происходило в красном уголке ЖЭУ.

На сцене, скорее напоминавшей широкую никуда не ведущую ступеньку, стояли друг против друга два сильно потертых кресла. В одном из них сидел загипнотизированный доброволец, с остекленевшими глазами, в другом, закинув ногу на ногу и покачивая рваной кроссовкой, развалился не внушающий доверия экстрасенс с лицом, которое можно было бы назвать уголовным, не будь оно столь тупым.

На стене висела маркая, скверно отпечатанная афишка «Вечер психологических опытов».

– Изучать историю по документам, – коряво излагал экстрасенс, – все равно что психологию по трупу. В то время как у нас, можно сказать, под носом имеется живой источник исторических сведений, который ученые-негативисты отрицают, потому что называют шарлатанством, а объяснить не могут. Я говорю о генетической памяти. Вот, например, загипнотизировал я одного товарища и спрашиваю: что ты делал сорок лет назад? А ему всего тридцать два… Так он вдруг возьми и заговори со мной по-немецки. А сам – из немцев-колонистов, хотя языка уже не знает… Значит, что? Значит, генетическая память… То есть говорил со мной не он, а кто-то из его предков. Или вот сегодняшний случай… – Экстрасенс небрежно указал на загипнотизированного добровольца. – Товарищ сам сказал перед сеансом – и вы это слышали, – что родился он восьмого апреля тысяча девятьсот сорок восьмого года. Вот мы сейчас и попытаемся выяснить, что происходило за десять лет до его рождения…

Экстрасенс поднялся и подошел к своему подопытному.

– Вы меня слышите?

– Слышу, – безразлично отозвался тот.

– Продемонстрируйте нам, что вы делали восьмого апреля тысяча девятьсот тридцать восьмого года.

Что-то шевельнулось в остекленевших глазах, и подопытный встал. Неспешно, вразвалку он подошел к экстрасенсу и закатил ему зубодробительную оплеуху, от которой тот полетел прямиком в кресло.

– Что, сукин сын, вражина, троцкист?.. – лениво, сквозь зубы проговорил подопытный, направляясь к обезумевшему от страха экстрасенсу. – Понял теперь, куда ты попал?

Далее произошло нечто и вовсе неожиданное. Лицо экстрасенса стало вдруг отрешенным, а в глазах появился бессмысленный стеклянный блеск. Судя по всему, он сам с перепугу впал в некое гипнотическое состояние.

– Понял, – без выражения, как и подобает загипнотизированному, ответил он.

– Тогда колись, сука, – все так же лениво продолжал подопытный. – Что ты делал, гад, до семнадцатого года?

Экстрасенс встал. Бесшумным шагом танцора он скользнул к подопытному и нанес ему сокрушительный удар в челюсть. Подопытный взмахнул руками и упал в кресло. Глаза его вновь остекленели.

– Большевичок? – аристократически прищурясь, осведомился экстрасенс. – Что же вы, милостивый государь? Подбивать народ против законной власти? Ай, нехорошо… Когда бы вы, сударь, знали, что вас теперь ждет… Или вы уже догадываетесь? Что-с?

– Догадываюсь, – безучастно произнес подопытный.

– Ну-с, а коли так, – со змеиной улыбкой на устах продолжал экстрасенс, – извольте отвечать, юноша, что вы поделывали в декабре пятого года…

Подопытный встал с кресла и, глядя исподлобья, огрел в свою очередь экстрасенса кулаком по скуле.

Тут нервы аудитории не выдержали, и явно неподготовленная к зрелищу публика, подвывая от ужаса, кинулась в дверь.

Когда спустя полчаса в помещение ворвался усиленный наряд милиции, подопытного можно было отличить от экстрасенса лишь по костюму. Лица обоих были побиты до полной неузнаваемости. На глазах у ворвавшихся экстрасенс брязнул по зубам подопытного (тот, естественно, упал в кресло) и, сотрясаясь от злобы, прошипел:

– Вор! Еретик! Собака косая!.. И дерзнул изрешти хулу на святую троицу? Кайся, страдниче бешеной, что творил еси со товарищи в то лето, егда мор велик бысть?..

Размахнувшийся подопытный был остановлен приемом самбо.

1989

Любовь Лукина, Евгений Лукин

Ностальгия

(Из цикла «Глубокий космос»)

Вы не представляете, как это ужасно – быть оторванным от Земли! Выйдешь вечером, посмотришь: где Солнце? Где эта крохотная далекая звездочка?.. Нет Солнца. Нет и быть не может. Атмосфера здесь, видите ли, непрозрачная…

То есть на редкость унылая планета! Куда ни глянешь – везде песок. И цвет-то у него какой-то зеленоватый… Вы когда-нибудь зеленоватый песок видели? Нет. А я вот каждый день вижу…

Господи, а на Земле сейчас!.. Море – синее, солнце – желтое, трава – зеленая! Не зеленоватая, заметьте, а именно зеленая! Ярко-зеленая!.. А здесь… Сколько лет живу на этой планете – все никак к ней привыкнуть не могу…

А жители местные! Вы бы на них только посмотрели! Вместо лица – какой-то хобот с двумя глазами на стебельках… Хорошо хоть с двумя!.. Нет, они существа очень даже неплохие, только вот молчат все время – телепаты…

Расстроишься, пойдешь к себе. Возьмешь зеркало, поглядишь в него – честное слово, тоска берет… Глаза эти на стебельках, хобот вместо лица… Тьфу, жизнь! А вот на Земле сейчас!..

1987

Евгений Лукин

Песнь о вещем Олеге

Из цикла «Истец всему»

Хмурым осенним днем в лето 6420 от сотворения мира на холмах близ Киева по вине не родившегося еще в ту пору преподобного Нестора срывалось историческое событие.

– В тридцать три главы летописца мать! – в сердцах выбранился Вещий Олег, приподнимая ногу и разглядывая сапог. – Даже и не прокусила! У, гадюка!..

Змея испуганно пригнула точеную треугольную головку и, пресмыкаясь от неловкости, снова заползла в конский череп.

– Да не одолеть ей княжьего сапога… – покашливая, вступился за оплошавшего гада боярин. – Кожу-то, чай, на совесть дубили… Вот ежели бы кобру сюда индийскую! Та, сказывают, на дыбки встает – выше голенища. Могла бы и за коленку уклюнуть… Стопа, колено – все едино нога…

– Эва! – сердито подивился князь. – Где ж ты под Киевом кобру-то сыщешь? – Насупился Вещий, помыслил. – Может, длань на череп возложить?

– Писано, что ногу… – кряхтя, напомнил другой боярин.

– Или старый сапог надеть, с дыркой?.. – окончательно расстроившись, прикинул Олег.

Бояре в сомнении уставили брады, неодобрительно закачали горлатными шапками.

– Невместно, княже…

Высунувшаяся было из конской глазницы змея тоже приуныла и вяло втянулась обратно. Того и гляди в спячку впадет: не лето, чай, – осень.

Вещий Олег оглянулся. На холмах толпились изрядно озябшие киевляне. Там уже все было готово к погребению и великому плачу.

– Пишут – сами не знают чего… – проворчал он. – Ладно! Босиком наступлю. Пусть сами как хотят, так потом и толкуют…

Сел на услужливо подставленный ременчатый стул и, сняв с правой ноги сапог, с досадой принялся разматывать портянку.

1999

Любовь Лукина, Евгений Лукин

Пещерные хроники

Виток спирали

Пещерная хроника 001

Трудно сказать, кто первый заметил, что Миау (Сын Пантеры) уклоняется от поедания лишних соплеменников. Во всяком случае, не Хряп. Хряп (или Смертельный Удар) был вождем племени и узнавал обо всем в последнюю очередь. От Уввау (Сына Суки).

Так случилось и в этот раз.

– Брезгуешь? – хмуро осведомился Хряп.

– Нет, – вздохнул Миау. – Просто неэтично это.

По молодости лет он обожал изобретать разные слова.

– А неэтично – это как?

– Ну, нехорошо то есть…

Хряп задумался. Когда он съедал кого-нибудь, ему было этично. Иногда даже слишком этично, потому что кусок Хряпу доставался самый увесистый.

– Ну-ну… – уклончиво проворчал он, но спорить с Миау не стал. А зря. Потому что вскоре ему донесли, что Сын Пантеры Миау отказался есть представителя враждебного племени.

– А этих-то почему неэтично?! – взревел Хряп.

– Тоже ведь люди, – объяснил Миау. – Мыслят, чувствуют… Жить хотят.

Хряп засопел, почесал надбровные дуги, но мер опять не принял. И события ждать не заставили. Через несколько дней Миау объявил себя вегетарианцем.

– Неэтично, – говорил он. – Мамонта есть нельзя. Он живой – он мыслит, он чувствует…

И лопнуло терпение Хряпа. Миау не был съеден лишь потому, что сильно исхудал за время диеты. Но из племени его изгнали.

Поселившись в зеленой лощинке, он выкапывал коренья и пробовал жевать листву. Жил голодно, но этично.

А вокруг лощинки уже шевелились кусты. Там скрывался Уввау (Сын Суки). Он ждал часа, когда вегетарианец ослабеет настолько, что можно будет безнаказанно поужинать за его счет.

А Миау тем временем сделал ужасное открытие: растения тоже чувствуют! И, возможно, мыслят! (Изгнанника угораздило набрести на стыдливую мимозу.)

Что ему теперь оставалось делать? Камни были несъедобны. И Миау решил принципиально умереть с голоду.

Он умирал с гордо поднятой головой. Три дня. На четвертый день не выдержал – поймал Сукина Сына Уввау и плотно им позавтракал. Потом вернулся к сородичам и больше глупостями не занимался.

А через несколько лет, когда Хряпа забодало носорогом, стал вождем племени.

Вечное движение

Пещерная хроника 002

Колесо изобрел Миау. По малолетству. Из озорства. А нужды в колесе не было. Как, впрочем и в вечном двигателе, частью которого оно являлось.

Хряпу изобретение не понравилось. Выйдя из пещеры, он долго смотрел на колесо исподлобья. Колесо вихляло и поскрипывало.

– Ты сделал?

– Я, – гордо ответил юный Сын Пантеры.

Хряп подошел к ближайшему бурелому и, сопя, принялся вывертывать из него бревно потяжелее.

– Э-э, осторожнее! – испугался Миау. – Он же ведь это… вечный!

О вечности Хряп понятия не имел. Наибольшая из четырех цифр, которыми он мог оперировать, называлась «много-много». Поэтому вождь просто подошел к колесу и вогнал в него бревно по самый комель.

Двигатель остановился и начал отсчитывать обороты про себя. Затем бревно с треском распалось и один из обломков влетел Хряпу промеж глаз.

Миау скрывался в лесах несколько дней. Впоследствии ему приходилось делать это довольно часто – после каждой попытки Хряпа остановить колесо.

Когда же вождем стал сам Миау, на его покатые мощные плечи легло огромное множество забот, о которых он раньше и не подозревал – в том числе и борьба с вечным двигателем. Но в отличие от Хряпа Сыну Пантеры был свойствен масштаб. Не размениваясь на мелочи, молодой вождь силами своего племени раскачал и сбросил на свое изобретение нависший над опушкой базальтовый утес, которому бы еще висеть и висеть.

Результат столкновения огромной массы камня с вечным движением был поистине катастрофичен. Даже сейчас, взглянув в телескоп на Луну, можно видеть следы катаклизма – гигантские кратеры, ибо осколки утеса разлетались с убийственной скоростью и во всех направлениях. Мелкие животные, в их числе и человек, частично уцелели, но вот мамонты… Мамонтов мы лишились.

К чести Миау следует сказать, что больше он таких попыток не повторял и блистательно разрешил проблему, откочевав всем племенем к Бизоньей Матери на ту сторону реки.

А вечный двигатель продолжал работать. Два миллиона лет подряд колесо, вихляя и поскрипывая, мотало обороты и остановилось совсем недавно – в 1775 году, в тот самый день, когда Французская академия наук объявила официально, что никаких вечных двигателей не бывает и быть не может.

И сослалась при этом на первое и второе начала термодинамики.

У истоков словесности

Пещерная хроника 003

В юности многие пишут стихи, и Миау не был в этом смысле исключением. Он был исключением совсем в другом смысле – до Миау стихов не писали.

Начал он, естественно, с лирики.

За первое же стихотворение – простое и искреннее – его вышвырнули из пещеры под проливной дождь. Там он очень быстро освоил сатиру – и вот целое племя, похватав топоры, кинулось за ним в ливень.

Хряп в облаве не участвовал. Дождавшись конца ливня, он вышел из пещеры и сразу же наткнулся на дрожавшего за кустиком беглеца.

– Ловят? – посочувствовал Хряп.

– Ловят, – удрученно ответил ему Миау.

– Сам виноват, – заметил Хряп. – Про что сочинял-то?

– Да про все сразу…

– А про меня можешь?

…Тот, кто хоть однажды был гоним, поймет, какие чувства поднялись в груди юного Сына Пантеры после этих слов вождя. Миау вскочил, и над мокрой опушкой зазвучали первые строфы творимой на месте оды.

Оторопело моргая, Хряп узнавал о том, что яростью он подобен носорогу, а силой – мамонту, что грудь его есть базальтовый утес, и что мудростью он, Хряп, превосходит буйвола, крокодила и вепря, вместе взятых.

Племя ворвалось на опушку в тот момент, когда Миау звенящим голосом объявил, что если Хряпа ударить каменным топором по голове – камень расколется, древко сломается, рука отсохнет, а ударивший умрет на месте от изумления.

Храп взревел и, воздев огромные кулаки, кинулся вдогонку за быстро сориентировавшимися гонителями.

Племя пряталось в лесах несколько дней и вернулось сильно поумневшим. У некоторых даже литературный вкус прорезался.

Евгений Лукин

Конец ледникового периода

Пещерная хроника 004

Не повезло племени лярвов с вождем. Ну, что суров – ладно, а вот то, что при нем холодать стало… Летом – снег, льды какие-то громоздятся на горизонте. Выйдешь поутру из пещеры – зябко. Опять же добычи мало, бизоны стадами на юг уходят.

Оголодало племя, осунулось, однако вслух еще роптать не решались. Хряп – он ведь такой. Хряпнет разок – и нет тебя.

Поэтому сами охотники к вождю не пошли, а послали юного Миау. Во-первых, слов много знает, а во-вторых, так и так ему пропадать. Опять отличился – разрисовал изнутри всю пещеру. Такую Бизонью Мать изобразил, что дрожь берет. Вроде корова коровой, а присмотришься: морда – как у Хряпа.

– Короче, вождь, – дерзко сказал Миау, Сын Пантеры, приблизившись к горящему посреди пещеры костерку. – С завтрашнего дня объявляем забастовку…

Услышав незнакомое слово, Хряп хмыкнул и даже отложил кремневое рубило, которым как раз собирался раcкроить череп наглецу. О своем сходстве с запечатленной в пещере бизоньей коровой вождь, правда, не догадывался, поскольку изображена она была в профиль. Честно сказать, он там и рисунка-то никакого не углядел – просто видел, что стенка испачкана.

– А?.. – переспросил Хряп, грозно сводя лохматые брови.

– Холодно, – объяснил Миау. – Бизоны уходят. Совсем скоро не станет. Сделай тепло, тогда и охотиться будем…

Хряп взревел, но, пока тянулся за опрометчиво отложенным рубилом, юный Сын Пантеры успел выскочить наружу. А на следующий день, как и было обещано, ватага охотников начала первую в истории человечества забастовку. Вроде бы вышли на бизона, а сами взяли и попрятались в лесах…

На вторые сутки подвело у племени животы. Да и у вождя тоже… Любой другой на его месте давно бы уже сделал тепло, но не тот был у Хряпа норов. На горизонте по-прежнему мерцал ледник, пушил снежок, копытные тянулись к югу. Шустрый Миау предложил было забить тайком пару отставших телят, а вождю мяса не давать – обойдется! Ну тут уже самого Сына Пантеры чуть не забили. Как это не давать, если положено?..

Понятно, что протянись эта забастовка чуть подольше – вымерло бы племя лярвов за милую душу. Однако уже утром третьего дня Хряп от бешенства утратил бдительность, и забодало его носорогом – прямо на выходе из пещеры. Вождем племени стал Миау.

Ну тут, разумеется, сразу потеплело, льды с горизонта убрались, антилопы вернулись, бизоны… А геологи вон до сих пор толкуют о конце ледникового периода. Чисто дети малые! А то мы не знаем, как оно все на свете делается!..

Шишка мудрости

Пещерная хроника 005

За прямохождение Сыну Пантеры Миау, конечно, стоило бы ноги оторвать. Да и вождю племени Хряпу – за попустительство. Мало того, что, передвигаясь на двух конечностях, мы проиграли в скорости, нажили чёртову прорву болезней и стали рожать в муках – нас теперь ещё сплошь и рядом заставляют работать стоя!

Хотя первое движение Хряпа нельзя не одобрить: бревно он приволок отменное и даже собирался употребить его по прямому назначению, однако затем в вожде проснулся педагог. Вместо того, чтобы обрушить освобожденный от сучьев ствол на голову дерзкого юноши, презревшего обычаи предков и переставшего опираться при ходьбе на кулаки, старый вождь лукаво блеснул глазками из-под мохнатых надбровий и, предвкушающе хрюкнув, укрепил бревно на должной высоте поперёк входа в пещеру.

– О-ё! – только и смог вымолвить юный Сын Пантеры, когда его задело по маковке первый раз.

Вскоре глухой стук и последующее «о-ё» стали для племени чем-то вроде звона курантов. По утреннему «о-ё» надлежало выходить на охоту, вечернее извещало, что пора на боковую. Бревно было прочно, Миау – упрям.

Форма черепа юноши помаленьку менялась: сперва развились две выпуклости от переносицы до середины лба, свидетельствующие, как говорят, о любви к путешествиям, затем пошёл увеличиваться и сам лоб. Впрочем, изменения эти достаточно подробно описаны палеоантропологами.

И всё бы ничего, не стань Миау вождём после смерти Хряпа! Уже на следующий день прямохождение приняло повальный характер. А когда племя лярвов откочевывало к Бизоньей Матери на ту сторону реки, то впереди, разумеется, несли священное бревно, с тем чтобы укрепить его поперёк входа в новую пещеру.

Естественно, что увеличение черепа повлекло за собой и увеличение его содержимого, поскольку природа не терпит пустоты, но ума у нас от этого, поверьте, не прибавилось. Зато прибавилось хлопот. Вы подумайте: таскать с собой повсюду килограмм серого вещества, тогда как для мышления нам по-прежнему хватает нескольких граммов!

Здесь, правда, мнения расходятся. Все согласны, что человеческий мозг используется весьма слабо, однако пессимисты говорят об одном проценте загруженности, оптимисты – о пятнадцати, и лишь советские ученые с гордостью заявляли о двадцати. Но это, конечно, была явная приписка.

1984-2003

Евгений Лукин

Письмо в редакцию

Здравствуйте, дорогая редакция!

Постоянно читая Вашу газету, не могу не поделиться возмущением, охватывающим меня при виде оголтелой пропаганды секса и насилия, обрушивающейся с телеэкрана не только на россиян, но и на хрупкое сознание их четвероногих питомцев. Люди, по крайней мере, могут выразить свой протест в словах и плакатах. Но кто заступится за наших братьев меньших?

Вспомним те времена, когда передача «В мире животных» была высоконравственна и, не побоюсь этого слова, целомудрена! Да, гепард зачастую гнался за антилопой, но, если он даже настигал её, операторы умело скрывали дальнейшее в облаке пыли, поднявшейся при падении, или же тактично уводили объектив в сторону, давая возможность полюбоваться просторами саванны.

Да, самец певчей птицы распускал хвост перед самкой, строил ей гнездо, в крайнем случае демонстрировал брачный танец. Никакой порнографии, одна эротика, на которую было приятно смотреть.

А что теперь?!

Пользуясь разгулом пресловутой демократии, к нам из-за рубежа хлынули сериалы, откровенно смакующие сцены секса и насилия в дикой природе. У меня дома две кошки – и, честное слово, я уже боюсь включать при них телевизор. Чему он их научит?

Насмотришься таких, с позволения сказать, программ – и невольно возникает горькое чувство, будто животные ничем не лучше нас. Я считаю, мы имеем дело с продуманной пропагандой, направленной на разжигание межвидовой розни. В наше сознание, например, умышленно внедряют, что волки – непременно хищники. Да, конечно, встречаются среди них и такие. Но зачем же всех-то под одну гребёнку?

Неужели никого ничему не научил пример той же Великобритании, где питбули, подражая увиденному на экране, загрызли нескольких человек, не считая себе подобных, за что и были зачищены?! Неужели нам мало разгула двуногой преступности?

Дорогая редакция! Надеюсь, вы опубликуете это моё письмо.

С искренним возмущением, Ваш верный читатель и подписчик

Е. Нулик

Любовь Лукина, Евгений Лукин

Полдень. XX век

Небо – точь-в-точь как на потолочной розетке какого-нибудь старого вокзала: обширная пролысина голубизны, обрамленная ненатурально кудрявыми облаками. Вот-вот начнут мерещиться гигантские бледные фигуры рабочих, колхозниц и пионеров, устремленные головами к зениту. Жарко. Теней нет. Ветра тоже. Пыль такая, что можно зачерпнуть кружкой и осторожно во что-нибудь перелить. Все раскалено до последней степени.

Придавленное зноем кирпичное беленое строение с деревянным тамбуром. Сельский магазинчик. Внутри – не то чтобы прохладнее, но во всяком случае темнее. С низкого потолка – все в мухах – свешиваются липучки. Две женщины, купив по буханке хлеба, по килограмму макарон и по кульку пряников, обсуждают, что бы еще купить. Дедок в пиджачке и с палочкой балакает с разморенной продавщицей.

Улица лежит пустая. И вдруг из какого-то бокового ее отростка шуршащим змеиным прыжком выкатывается нечто чудовищное. Ночной кошмар технократа. Светлые траки льются, почти не вздымая пыли. Оно буквально съедает пространство, оно поводит какими-то усиками и щупиками, оно грозно щетинится установками не совсем понятного, но явно оборонного назначения.

Вот один из усиков засек что-то весьма важное, и гусеничное серо-зеленое страшилище слегка меняет курс. Оно осаживает возле магазина, само размером с магазин.

Все покупатели наклоняются к низкому квадратному окну.

– Йех! – говорит одна из женщин. – Гля, что приехало!

Женщины и дедок выбираются из деревянного тамбура наружу. Машина приходит и сильное волнение и принимается наставлять на них то один щупик, то другой.

– Так это эти… – говорит дедок. – С-под Мазановки. Маневры у них, стало быть…

Машина беспокойно шарит антеннами, издавая время от времени нетерпеливое гудение.

– Мань, а Мань! – кличет дедок. – К тебе ведь…

Из деревянного тамбура показывается продавщица. Стоит ей ступить за порог, как все усики, щупики и объективы обращаются в ее сторону. Затем грозная боевая техника приходит в движение. Массивная металлическая ферма совершает замедленный кувырок с проворотом, так что перед попятившейся продавщицей оказывается некая выемка. И в выемке этой лежит купюра.

Продавщица оторопело смотрит на бумажку, потом, смекнув, хватает ее и опрометью бежит в магазин. Возвращается со свертком. Опасливо подобравшись к машине, опускает предательски булькнувший сверток в выемку.

Снова кувырок массивной фермы, мягкий гудок, гусеничное страшилище тем же змеиным рывком трогает с места – обратно, откуда пришло.

– А люди-то, Митрич! – спохватившись, ахает одна из женщин. – Люди-то в ней где?

Дедок зачарованно смотрит вслед машине.

– Стало быть, без людей, – с уважением изрекает он наконец. – Запрограммирована, стало быть… Автоматика…

1989

Евгений Лукин

Рукопись, найденная под микроскопом

(перевод с дрозофильского)

В начале сотворил Морган потолок и пол.

Пол же был безвиден и пуст, и тьма над бездною, и Морган исторг вздох.

И сказал Морган: включите свет. И стал свет.

И увидел Морган, что проводка исправна и свет хорош.

И был вечер, и было утро: день один.

И сказал Морган: да будет твердь надёжная, и да не пропустит она воду, льющуюся сверху. И стало так.

И назвал Морган твердь потолком. И увидел, что не протекает.

И был вечер, и было утро: день второй.

И сказал Морган: да будет третья твердь между потолком и полом. И стало так. И назвал Морган твердь лабораторным столом.

И сказал Морган: да утвердятся на столе стеклянные сосуды из-под молока и да возникнут в них бананы и прочие плоды земные. И стало так.

И произвёл всякий стеклянный сосуд бананы и прочие плоды. И увидел Морган, что этого вполне достаточно.

И был вечер, и было утро: день третий.

И сказал Морган: да будут светила на тверди небесной и да будут они светить на стол.

И создал Морган светила великие, и поставил их Морган на тверди небесной, чтобы светить на стол, и отделять свет от тьмы.

И был вечер, и было утро: день четвёртый.

И сказал Морган: да произведёт всякий банан и прочий плод бактерии, разлагающие его. И стало так.

И сотворил Морган бактерии, и начался процесс брожения. И благословил их Морган, говоря: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте стеклянные сосуды.

И был вечер, и было утро: день пятый.

И сказал Морган: сотворим плодовых мушек дрозофил по образу Нашему и подобию Нашему, и да владычествуют они над бананами, и над прочими плодами, и над разлагающими их бактериями, и над всеми стеклянными сосудами, и над всем, что содержится в них.

И сотворил Морган дрозофил по образу Своему, по образу Моргана сотворил их, самца и самку.

И благословил их Морган, и сказал им Морган: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте стеклянный сосуд, и обладайте им, и владычествуйте над бананами, и над прочими плодами, и над разлагающими их бактериями, и над всеми стеклянными сосудами, и над всем, что содержится в них.

И сказал Морган: вот, Я дал вам всякие плоды – вам сие будет в пищу. И стало так.

И увидел Морган: всё, что Он создал, хорошо весьма (all correct). И был вечер, и было утро: день шестой.

(окончание не найдено)

2005

Любовь Лукина, Евгений Лукин

Рыцарь хрустальной чаши

Широкий стальной клинок еще дымился от крови дракона, когда человек в доспехах привязал всхрапывающего от ярости и страха коня к низкому уродливому дереву и, тяжело ступая, сошел в расселину.

Солнце садилось. В расселине было темно, и все же ржавую железную дверь он увидел издали, сразу.

Он искал ее без малого десять лет.

Там, за дверью, в недрах зачарованной пещеры, таилась Хрустальная Чаша. Околдованный древней легендой, ради нее он оставил пиры и турниры, ради нее он скитался по диким землям и совершал подвиги, которые некому было воспеть.

Что-то больно толкнуло его в сердце. Потом еще раз. Это звала Чаша! Рыцарь выпрямился и, откинув забрало, негромко, торжественно, слово за словом, произнес заклинание, вырванное им пять лет назад из злобных уст умирающего колдуна.

И дверь, заскрежетав, отворилась.

Понимая, что прежние подвиги – ребячья забава по сравнению с тем, что предстоит ему сейчас, он переступил порог и оказался на складе, освещенном двумя стоваттными лампочками. Запах упаковки натолкнул его на мысль об адской сере, и, призвав имя Господне, рыцарь двинулся вдоль стены из картонных ящиков.

Проход вывел его к дверному проему, задернутому легкой тканью. Там! Острием черного от запекшейся крови меча он отбросил портьеру. Пластмассовые кольца свистнули по металлическому стержню, и рыцарь ворвался в огромное светлое помещение.

Рабочий день кончился, и в магазине была одна кассирша. Увидев рыцаря, этот демон в виде огромной женщины с ящерично-зелеными веками и золотыми кольцами в ушах сначала остолбенел, а затем разинул окровавленный рот и испустил леденящий сердце визг.

Рыцарь отважно взмахнул мечом, но демон боя не принял – кинулся наутек.

Тогда он обернулся – и меч едва не выпал из внезапно ослабевшей десницы. Перед рыцарем высился стеллаж. И на каждой его полке стояли Чаши. Много Чаш.

Мысли спутались. Чаша – одна! Чаш не может быть много! Но уже в следующий миг он понял, что именно в этом и заключалось последнее испытание – угадать Настоящую.

– Господи, не покинь! – в отчаянии взмолился он, и Господь его не покинул. Тучи над городской окраиной разомкнулись, и тонкий закатный луч, пересекши наискосок пустой магазин, словно указующий перст, уперся в одну из Чаш.

…Вызванная на место происшествия милиция отнеслась к делу скорее юмористически, нежели серьезно. «А может, разыграли вас, девушка? Может, кто-нибудь из знакомых?» Вспыхнув, кассирша отвечала, что среди ее знакомых придурковатые, конечно, есть, но недомерков не было и не будет. Осмотрели магазин, но никакого «алкаша в железяках», естественно, не нашли. Не нашли его и на складе.

А Рыцарь Хрустальной Чаши уже ставил ногу в стремя по ту сторону ржавой волшебной двери.

Медленным шагом, бросив поводья, в доспехах, облитых луной, проехал он мимо поверженного им дракона, и в руках его мерцало сокровище, равного которому нет в мире. Хрустальные грани наливались лунным светом, и ночной ветерок шевелил плохо приклеенный к донышку квадратик тонкого непрочного пергамента с таинственными знаками на неведомом рыцарю языке:

«Уценено до 4 рублей 99 копеек».

1986

Любовь Лукина, Евгений Лукин

Спроси у Цезаря

(Из цикла «Петлистые времена»)

Господа судьи! Господа присяжные заседатели!

Представленное здесь уголовное дело далеко не так просто, как это может показаться на первый взгляд.

Я утверждаю, что преступления не было вовсе. Был лишь не приведенный в исполнение умысел. Ибо если преступление все-таки было, то где его плоды? Где причиненный ущерб? Кто жертва, наконец?

Да, мой подзащитный отправился в неолит и преподал кроманьонцам основы квантовой механики! И что же? Как показала экспертиза, державный ход истории не изменился. Да, господа, не изменился! События наступали в прежней последовательности и в назначенное время. Был Вавилон, была Спарта, был Древний Рим! И Юлий Цезарь с восхитительной точностью – секунда в секунду – был зарезан в сенате заговорщиками!..

А то, что резали его именно лазером… Да какая ему была разница, чем его резали!

1987

Любовь Лукина, Евгений Лукин

Шерше ля бабушку

(Из цикла «Петлистые времена»)

Парадокс, говорят они, это когда ты отправляешься в прошлое и убиваешь там своего дедушку до того, как он встретился с твоей бабушкой.

Раз не было дедушки, то, значит, не было и отца, а если не было отца, то возникает вопрос: кто же в таком случае отправился в прошлое и убил там своего дедушку?

Желая внести ясность в эту запутанную научную проблему, я приобрел подержанную машину времени и, прихватив тяжелую лопату, отправился в прошлое.

И вы думаете – хоть что-нибудь изменилось?

Бабушка, конечно, вышла замуж за другого, но что толку, если в результате у них все равно родился мой отец!

Теперь я сижу в одиночке и думаю: за что я кокнул дедушку? За что я убил лопатой этого рыжего наивного человека, вдобавок не имеющего ко мне никакого отношения!

Бабушку надо было кокнуть, бабушку!..

1990

Content

Миниатюры

Любовь Лукина, Евгений Лукин Аналогичный случай

Евгений Лукин Аханьки

Евгений Лукин Было время

Любовь Лукина, Евгений Лукин Внутренний монолог

Любовь Лукина, Евгений Лукин Во избежание

Евгений Лукин И так каждый раз

Любовь Лукина, Евгений Лукин Контакты четвертого рода

1 (там)

2 (тут)

Любовь Лукина, Евгений Лукин Не будите генетическую память!

Любовь Лукина, Евгений Лукин Ностальгия

Евгений Лукин Песнь о вещем Олеге

Любовь Лукина, Евгений Лукин Пещерные хроники

Виток спирали Пещерная хроника 001

Вечное движение Пещерная хроника 002

У истоков словесности Пещерная хроника 003

Евгений Лукин Конец ледникового периода Пещерная хроника 004

Шишка мудрости Пещерная хроника 005

Евгений Лукин Письмо в редакцию

Любовь Лукина, Евгений Лукин Полдень. XX век

Евгений Лукин Рукопись, найденная под микроскопом

Любовь Лукина, Евгений Лукин Рыцарь хрустальной чаши

Любовь Лукина, Евгений Лукин Спроси у Цезаря

Любовь Лукина, Евгений Лукин Шерше ля бабушку