Сьюзен Кэй Лоу

Сердечные тайны

Глава 1

Год 1774.

Новая Англия.

Он был так невероятно красив. Жаль, что такой красавчик – идиот. Даже хуже – англичанин.

Элизабет узнала об этом человеке еще до того, как он ввалился в «Дансинг Эль». И не удивительно. В поселке о нем ходили разговоры с тех самых пор, как рота англичан расположилась рядом с Нью-Уэксфордом. Все колонисты как истинные патриоты, были возмущены тем фактом, что солдаты Британской короны разбили лагерь так близко от их поселка. Но, несмотря на это, жительницы поселка не могли не заметить, что глупый лейтенант-переросток был похож на ангела.

Элизабет протянула кружку крепкого сидра фермеру средних лет с красноватым лицом, который был постоянным посетителем таверны, затем быстро прошла вглубь комнаты и стала за бочонками, так что ее совсем не было видно. Она наблюдала и ждала, ждала и наблюдала. Это было единственное, что она умела делать по-настоящему хорошо.

* * *

Таверна «Дансинг Эль» полностью соответствовала вкусам жителей деревни, где она располагалась. Всем нравилось это небольшое, полутемное помещение, хотя здесь всегда было накурено, так как, из-за холодного осеннего ветра, окна в таверне были плотно закрыты, что только способствовало уютной атмосфере пивной. Здесь обычно царила обстановка бурного, иногда неистового веселья, что отражало колониальный стиль жизни. Особенно всех привлекали в «Дансинг Эле» две вещи: отличное пиво и отсутствие там англичан.

Во всяком случае, до недавнего времени, но когда небольшая группа британских солдат вошла в таверну, в воздухе, пропитанном запахом эля и китового жира, фонарей, воцарилась мертвая тишина. Вместо привычного аромата жареного мяса, все вдруг остро ощутили холод недоверия, презрительного высокомерия, смешанного со страхом. Больше не было слышно смеха, песен и звонов кружек.

Никто не веселился, и что еще хуже, никто не пил. А уж этого хозяин таверны Кэд Джоунз допустить не мог, и поэтому поспешил навстречу новым посетителям, чтобы узнать, что им здесь нужно и постараться побыстрее избавиться от них. Широко расставив ноги и скрестив руки на широкой груди, он свысока посмотрел на военного в чине капитана.

«Роста он высокого, да уж чересчур худой, – подумал Кэд. – Шея – как у индюка. А дурацкий растрепанный парик придает ему сходство с метлой».

– Что надо, зачем пожаловали? Нечего вам тут делать, – сказал он недружелюбно.

У Фрэнсиса Ливингстона слегка захватило дух от впечатлявшего своими размерами хозяина пивной, преградившего ему путь. Но, вспомнив, что он не один, капитан семнадцатого пехотного полка приободрился. Кроме того, этот мужик не молод, об этом говорила серебряная седина в его кудрявых волосах. Ливингстон поправил свой парик – единственный, соответствующий его званию, который он смог раздобыть в этом богом забытом месте – и сделал шаг вперед:

– Я капитан Ливингстон. Мы являемся военными представителями британской короны на этой территории, и нас везде должны встречать гостеприимно, – заявил он, держась, как ему показалось, по-королевски.

– А… – Кэд почесал переносицу и переменил тактику. – Я глупость спорол. Сразу не понял, кто вы, а мы простые колонисты, и предпочитаем развлекаться, не беспокоя таких высокопоставленных персон, как вы. Это захолустное заведение не для вас, сэр!

В голосе Кэда явно звучала насмешка, и фермеры поддержали его дружным хохотом. Их смех сбил Ливингстона с толку, но затем он улыбнулся, польщенный тем уважением, которое, как он решил, оказал ему хозяин таверны.

– Ценю вашу заботу, но буду настойчив и позволю себе заявить, что мы останемся здесь выпить. Так как я являюсь новым старшим офицером, то считаю своим долгом ознакомиться с окрестностями и местными достопримечательностями.

Опустив руки и угрожающе сжав кулаки, Джоунз выпрямился во весь свой немалый рост. Пятеро других мужчин, такого же крепкого телосложения, как и он, демонстративно стали за его спиной.

– Боюсь, что настаивать буду я, – проговорил Кэд.

В его голосе ощущалась сталь.

– А вы, наверное, Кэд Джоунз? Хозяин «Дансинг Эля».

– Да, это я, – с гордостью подтвердил Кэд. – Вы уже слышали обо мне?

– Ну, кто ж еще может быть настолько глуп, чтобы вступать в спор с английским офицером и его солдатами, из-за такой мелочи, как кружка пива.

Кэд внутренне сжался. Никто не позволял себе называть его глупым, кроме его жены, конечно, которой он разрешал почти все.

– На вашем посту, капитан, у вас может быть много проблем, а чтобы этого не случилось, я советую вам покинуть это помещение. От Англии нам нужно только одно, чтобы нас оставили в покое.

– У меня нет желания осложнять и без того сложную ситуацию, Джоунз, я только хотел разведать обстановку, так сказать. Кстати, я слышал, что тот, кто сумеет взять верх над одним из твоих сыновей, получает право пить пиво бесплатно. Это правда?

– Ну, да.

– Я принимаю ваш вызов.

Кэд оценивающе посмотрел на тонкие руки капитана и насмешливо фыркнул:

– Да вы шутите!

Капитан Ливингстон улыбнулся добродушно и снисходительно.

– Конечно же, я не собираюсь сам бороться. Я уже давно вырос из таких игр и представляю сейчас, как бы мозговой центр. А соревноваться в силе будет один из моих солдат.

Кэд отрицательно покачал головой:

– Нет, мы с такими, как вы, дел не имеем.

Ливингстон преувеличенно-сожалеюще вздохнул.

– Жаль. Я не думал, что вы так легко отступитесь.

– Джоунзы никогда не отступают! – крикнул Кэд.

Он попытался взять себя в руки. Его лицо побагровело. О том, чтобы сорваться и ударить английского офицера, не могло быть и речи.

– Значит, пари?

– Да.

– Отлично.

Капитан кивнул одному из солдат, сопровождавших его. Тот выглянул за дверь и позвал кого-то.

Через несколько минут на пороге таверны показался мужчина. Его фигура, освещенная светом заходящего солнца, четко вырисовывалась в дверном проеме. У него были широкие сильные плечи. Казалось, весь мир мог бы держаться на них, как лебединое перышко. Черты лица были строгие и симметричные. Копна густых каштановых волос украшала крупную голову. Зацепившись за косяк двери, он грохнулся на ближайший стол. Кружка сидра опрокинулась и упала на пол. Он протянул руку, чтобы поднять ее, промахнулся и опрокинул скамейку.

– Извините, – пробормотал он, неловкими движениями устанавливая скамейку на прежнее место. Потом поднял кружку и со звоном поставил ее посредине стола. Большая оловянная кружка казалась необычно миниатюрной в его огромных ручищах.

Видимо, удовлетворенный своими действиями, англичанин повернулся к капитану. Казалось, что он нарочно сутулится, как будто боится выпрямиться во весь рост, чтобы не пробить головой потолок, вероятность чего нельзя было отрицать.

Глупо ухмыляясь, солдат сдернул свой малиновый мундир, видимо, не замечая, что пуговицы были застегнуты неправильно, и вскинул голову:

– Капитан? Вы звали меня?

Ливингстон довольно улыбнулся:

– Да, – он повернулся к удивленным зрителям: хозяину таверны и посетителям, с недоумением наблюдавшими за происходящим.

– Позвольте мне, Джоунз, представить вам лейтенанта Джона Лэйтона.

– Лейтенанта? – недоверчиво переспросил Кэд.

– Да. Лэйтон получил этот чин еще до той неудачной поездки на лошади, во время которой ушиб голову. Его следовало бы уволить из армии, но командир пожалел и позволил остаться ему в строю. И надо сказать, у него есть свои достоинства, которыми мы пользуемся, когда возникает необходимость.

В пивной послышался еле сдерживаемый смех. И это был цвет британской армии? Напыщенный капитан и бестолковый неуклюжий детина-лейтенант?

Лейтенант Лэйтон снова улыбнулся еще более радостно, чем прежде. Кэд грустно покачал головой, почувствовав нечто вроде жалости к парню, который, казалось, даже не понимал, что из него собираются сделать всеобщее посмешище. Никому бы даже в голову не пришло пошутить над кем-нибудь из Джоунзов, слава Богу, и Кэд не мог себе представить, как чувствует себя человек в подобной ситуации. А, ладно, этот лейтенант настолько глуп, что его невозможно этим обидеть.

– Я так понимаю, лейтенант Лэйтон и есть ваш чемпион? И он намерен одолеть хотя бы одного из моих сыновей?

Капитан Ливингстон самодовольно кивнул головой.

– Да. Если, конечно, вы не решите сразу же уступить и избавить нас от этой мороки.

– Никто не может победить Джоунза, если тому уже есть четырнадцать, – заявил Кэд, сверкнув на капитана серыми глазами.

– Хорошо, посмотрим.

Ливингстон сделал знак рукой одному из своих солдат, который поспешил пододвинуть скамейку начальнику. Усевшись, капитан обвел глазами комнату. Эти головорезы-колонисты смотрели на него с плохо скрываемой ненавистью, которую Ливингстон предпочитал бы назвать уважением.

– Сколько у вас… отпрысков, Джоунз?

– Девять. Сильные и здоровые, все как на подбор.

– Не сомневаюсь. Ну что ж. Девяти порций будет достаточно, я думаю. В конце концов, нас тут только пятеро, а Лэйтону мы вообще редко позволяем пить. Было бы неразумным еще больше мутить ему мозги.

– Девять? Но Бэнни не может…

Капитан не дал ему договорить:

– Я не приму никаких отговорок, дорогой мой. Ну что же, начнем с самого старшего?

Кэд прорычал.

– Адам!

– Я здесь, па!

Молодой мужчина вышел вперед. Ему недавно исполнилось тридцать лет, он был выше отца, тело его было сильным и мускулистым от работы в городской кузнице, грубоватое лицо по-своему привлекательно, а волосы имели тот ярко-золотистый оттенок, который отличал всех Джоунзов.

– Адам? – капитан Ливингстон криво усмехнулся. – Какое подходящее имя для первенца.

Кэд положил сыну руки на плечи и сказал тихо, так чтобы только Адам мог услышать:

– Я хочу, чтобы ты не просто победил этого придурка, но и унизил его.

Адам уверенно кивнул:

– Когда я поступал по-другому, па?

Кэд сердечно хлопнул его по спине.

– И то правда, сынок!

Адам подошел к столу и развернул скамейку. Усевшись поудобнее, он поставил локоть на стол и выжидающе посмотрел на лейтенанта.

– Привет. Я Джон.

– А, да, я знаю. – Кузнец показал на скамейку напротив. Так что, ты сядешь или будешь так и стоять, как чурбан, всю ночь?

– Конечно, – лейтенант наклонил голову. – Спасибо.

Он шлепнулся на край скамейки, едва не упав на пол. Какое-то время он раскачивался на скамейке, как на качелях, но потом ему все же удалось с ней справиться.

Адам посмотрел на сидящего напротив человека и понял, что уж Лэйтону-то никогда не придется смотреть на кого-то снизу вверх. Это немного расстроило Адама. Или, вернее, расстроило бы, если бы на лице Лэйтона не было этой широкой дружелюбной улыбки: он был похож на щенка, который радостно наблюдает за приближающимся экипажем, не подозревая, что тот его сейчас задавит.

Адам понял, что Лэйтон не знает, что он должен делать.

– Слушай, сначала поставь локоть на стол, понял?

– Понял.

Лэйтон сделал то, что ему сказал старший сын хозяина таверны.

– Теперь мы сожмем друг другу руки.

– Угу.

Он с готовностью схватил противника за руку. Адам сердито вздохнул. Ну как с таким бороться?

– Слушай внимательно, Лэйтон. Когда отец скажет «Давай», я буду стараться уложить на стол твою руку, а ты – мою.

– Угу.

Адам попытался еще раз объяснить.

– Это игра.

– Я люблю игры.

Адам сдался.

– Пап, давай!

– Минуточку, – вмешался капитан Ливингстон. – Почему это Джоунз должен начинать соревнования?

– Вы возражаете? – спросил Кэд.

– Ну, в общем-то, да. Откуда я знаю, может у вас есть какой-нибудь специальный сигнал, который дает преимущество вашему сыну?

– Вы сомневаетесь в моей честности? – взревел Кэд и шагнул в сторону капитана.

– Отец, подожди. Ну какая разница, кто начнет?

Кэд отошел на место.

– Думаю, никакой. Все равно ты выиграешь. Руфус!

– Что, Кэд?

Худой мужчина в очках, неторопливо пытавшийся найти место, с которого было бы лучше видно, поспешил воспользоваться возможностью подойти ближе к соревнующимся.

– Если я не могу начать соревнования, то и вы не можете, капитан. По тем же причинам. – В голосе Кэда слышалась стальная решимость и едва скрываемый гнев. – Руфус может дать сигнал. Он – владелец магазина и одинаково зависит и от нас, и от вас.

– Согласен, – сказал капитан.

– Начинай.

Руфус нервно поправил очки.

– Но, Кэд…

– Начинай, – рявкнул Кэд.

– Ладно. – Хозяин магазина мгновенно оказался у стола, где сидели Адам и Лэйтон. – Готовы?

– Мы что, уже играем? – взволнованно спросил лейтенант Лэйтон.

Адам закатил глаза.

– Руфус, ну давай же!

– Да. На счет три. Готовы? Один… – Все зрители, забыв о своих кружках, нетерпеливо подались вперед. – Два… Давай!

Мускулы мужчин напряглись, стали видны вены. Адам что-то прохрипел, потом застонал. Его лицо покраснело, потом побагровело, по нему каплями заструился пот. Однако положение рук не изменилось. И все это время Лэйтон улыбался. Наконец, медленно, почти незаметно, их руки начали клониться к столу. От удивления Адам широко раскрыл глаза. Он еще сильнее напрягся, но все было бесполезно. Его рука упала на стол.

– Отличная игра. Следующий, – довольно сказал Джон.

Ошеломленные зрители молчали. С тех пор как Адаму исполнилось двадцать три и ему, наконец, удалось победить отца, он ни разу не проигрывал. Черт возьми, да его никто даже не вызывал соревноваться вот уже несколько лет!

Адам с каменным выражением лица отбросил скамью и вышел из таверны, ударив кулаком по двери.

Капитан Ливингстон громко зааплодировал.

– Ваш сын неплохо сыграл, Джоунз. Это уже одна порция. Продолжим по списку, а?

Кэд сжал кулаки.

– Адам давно не играл, вот и все. Другие будут в лучшей форме.

– Ну, если вы настаиваете. Где ваш второй сын?

– М-м-м, ну…, – Кэд переминался с ноги на ногу. – Он… Я хочу сказать… Брэндан…

– Я сам умею говорить, отец, – перебил его молодой человек, стоящий немного в стороне от других.

– Брэндан…

Брэндан посмотрел на капитана. Он был среднего роста и стройного телосложения. В любом другом месте этот парень не показался бы маленьким. Но в компании таких великанов, как Джоунзы, он несомненно выглядел таким. У него были темные волосы и изящные, почти нежные, черты лица. Он совсем не походил ни на одного из своих братьев.

– Мой отец пытается сказать вот что, капитан. Я не имею такого… м-м-м… веса, как остальные члены нашей семьи. Вот если бы захотели провести соревнования на сообразительность, а не на силу, я был бы рад услужить вам.

– Вы не похожи на отца, не так ли?

– Нет, я похож на мать. Так что вы скажете?

Ливингстон покачал головой.

– Нет, я придерживаюсь первоначального уговора. Это будет соревнование на силу. Вы признаете поражение в этой партии, Джоунз?

– Я никогда не признаю поражений! Мужчина, стоявший ближе всех к Кэду, вздрогнул от его голоса.

– А я признаю, – сказал Брэндан спокойно. – Я не вижу смысла в том, чтобы тратить свою энергию, когда у меня нет никакой надежды выиграть. Это к твоему сведению, отец.

Отец и сын посмотрели друг на друга. Было очевидно, что у них давний спор, и так же очевидно, что ни один из них не собирается уступать другому.

– Иногда я удивляюсь, как я мог произвести тебя на свет, – наконец сказал Кэд.

– Я часто удивляюсь тому же, – ответил его второй сын.

– У вас еще будет время для семейных ссор, Джоунз. А я здесь для того, чтобы выиграть несколько стаканчиков. Кто следующий? – спросил Ливингстон.

– Картер.

– Картер.[1] Боже милостивый. Не могли же вы назвать сыновей в алфавитном порядке.

– Именно это я и сделал.

Капитан усмехнулся.

– Ну что ж, зовите остальных своих наследников.

Картер, Дэвид и Фрэнк, как и Адам были вынуждены сдаться под натиском мощной руки англичанина. Когда настала очередь Джорджа, все решили, что лейтенант уже выдохся. Но они ошиблись. Один за другим гиганты-блондины были побеждены. Все это время Лэйтон улыбался, смеялся и вообще, казалось, наслаждался происходящим. К тому времени, когда Генри, а потом и Исаак, проиграли, гнев Кэда перешел в усталую отрешенность. Этот парень смог победить его сыновей.

Джоунзу нестерпимо хотелось попробовать самому сразиться с этим англичанином, но в глубине души, как это ни горько, он осознавал, что был бы не намного лучше своих ребят. И потом, Мэри, его жена, наверняка постарается, чтобы он пожалел об этом глупом поступке.

– Ну что ж, – Ливингстон откинулся на спинку скамейки, закинув ногу на ногу. – Вы могли бы нам и пива принести.

– Нет, – неожиданно сказал лейтенант.

– Что? – спросил Ливингстон.

– Нет Е, – лейтенант кивнул на дверь. – А – Адам. Он показал на Брэндана, привалившегося спиной к стене в дальнем конце комнаты, и оттуда наблюдавшим за всем происходящим. – В – Брэндан. – Он показывал на всех остальных сыновей Джоунза. С, Д, F, G, Н, I, A, E – нет.

– А ведь он прав! – капитан даже прищелкнул языком.

– Почему бы нам не завершить начатое до конца? Где пятый, Джоунз? Прячешь его? Может он не совсем в форме?

– Я говорю вам, Бэнни не может…

– Бэнни? Нам нужен Е. Ты что, в буквах запутался, Джоунз?

– Нет, не запутался, – Кэд на секунду стиснул челюсти, – Бэнни – это уменьшительное.

– Ну, так давай его сюда. Я уверен, что лейтенант Лэйтон справится и с ним.

– Я Бэнни.

При звуке мягкого мелодичного голоса Джон вскочил на ноги, в спешке опрокинул скамейку, и встал по стойке смирно.

– Боже всемогущий! Это же женщина!

– Какое тонкое наблюдение, капитан. Я – Элизабет Джоунз.

Капитан встал и обошел вокруг нее. Она явно была одной из этой семейки Джоунзов: высокая, крепкая. Непослушные завитки, выбивавшиеся из тугой косы, вобрали все оттенки волос ее братьев: солнечно-золотой, русый и несколько темно-каштановых прядей, так гармонирующих с ее глазами. И, несмотря на широкий, свободный покрой одежды, нельзя было не заметить, что фигура у нее очень женственная: пышные бедра и довольно впечатляющая грудь.

Капитан Ливингстон медленно улыбнулся и протянул руку к одному из завитков. Он мысленно поблагодарил судьбу за такой подарок. Эта женщина была чудесно сложена. Он впервые встретил такую с тех пор, как сошел с корабля. Естественно, работая в таком месте, как «Дансинг Эль», она будет польщена вниманием молодого многообещающего английского офицера.

– А вы довольно крупная женщина, – его взгляд остановился на ее груди, – мне это нравится.

Все присутствующие в ожидании затаили дыхание. В Нью-Уэксфорде Элизабет занимала довольно странное положение. О ней не думали как о девушке. Она была просто Бэнни Джоунз. У нее и пола-то не было. Но в тех редких случаях, когда проезжавшие через их деревню путешественники, привлеченные ее соблазнительной фигурой и ободренные спокойным характером, думали, что девушка, работающая в таверне, это то же самое, что девка в кабаке, они совершали огромную ошибку.

Силу удара, который Бэнни могла нанести, можно было сравнить по достоинству, только с силой удара мужчины, в конце концов, у нее было восемь братьев, которые кое-чему ее научили. А если этого оказывалось недостаточно, то любой мужчина, который по мнению ее братьев относился к ней неуважительно, мог ожидать довольно болезненного визита одного, двух или нескольких парней Джоунзов. У Бэнни было преимущество в росте по сравнению с этим офицером, на два дюйма, и она спокойно смотрела на капитана сверху вниз. Одной рукой она схватила его за запястье, а другой начала загибать его пальцы назад.

– Да, я действительно крупная женщина. Плохо, что вы такой маленький мужчина, правда? – сказала она тихо, чтобы только Ливингстон мог ее слышать.

Лицо капитана сделалось почти таким же белым, как его парик. Он попытался вырвать руку, но у нее была мертвая хватка. Она улыбнулась и отпустила его, слегка пожав плечами.

– Слабак.

К нему вернулся его обычный цвет лица.

– Да ты… – он не договорил. – Лейтенант Лэйтон, оказывается, вы можете выиграть еще один стаканчик.

– Слушайте-ка, капитан Ливингстон, моя Бэнни не дотронется до этого чурбана, которого вы называете лейтенантом. Я дам вам эту чертову выпивку, – возразил Кэд.

– Но я не могу ее принять. У нас было пари. Порция выпивки за каждого из ваших отпрысков, которого победит лейтенант. И я требую точного соблюдения условий спора.

– Но, вы ведь не заставляли Брэндана бороться?

– Нет, – капитан усмехнулся. – Это было бы не так весело.

– Я не позволю, – прогремел Кэд.

– Па. – Бэнни положила руку ему на плечо. – Я не против.

– Бэнни! Он может сделать тебе больно!

Она покачала головой.

– Он не причинит мне вреда.

– Ты так уверена?

– Да.

Кэд тяжело вздохнул.

– Но, Бэнни, я…

– Я все равно это сделаю, па, чтобы ты не сказал.

– Кто-нибудь из вас, когда-нибудь даст мне возможность высказаться?

Бэнни приподнялась на цыпочки и чмокнула отца в поросшую седеющей щетиной щеку.

– Ничего не могу поделать, па. Я – Джоунз.

Она подошла к своему сопернику, по какой-то, ему одному ведомой, причине, все еще стоящему по стойке смирно, уставившись в одну точку поверх голов всех находившихся в комнате людей. «Боже милостивый, да он просто огромный!», – подумала Бэнни. Он был выше ее братьев, которые, за исключением Брэндана, были немного выше Бэнни, а она в свою очередь была выше любого мужчины в Нью-Уэксфорде.

С такого близкого расстояния лейтенант был меньше похож на ангела. Его лицо уже не показалось ей настолько идеальным: отрешенным и непорочным. Он больше отвечал ее представлению дьявола: резкие черты строгого и одновременно привлекательного лица, способного соблазнить неосторожных, вовлечь их во грех и погубить. Падший ангел.

Но это было только первое впечатление. Через мгновение перед ней снова было странно пустое, безжизненное лицо, безумный взгляд, широкая бессмысленная улыбка. Его глаза были полузакрыты, и от этого он выглядел полусонным.

– Привет, – сказала она. – Меня зовут Бэнни.

Он глянул на нее сверху вниз. Бэнни вздрогнула. Может, ей только показалось? На секунду он открыл глаза и посмотрел на нее – живо, осознанно, оценивающе. И тут же на его лице появилось то тупое, отсутствующее выражение.

– Да, Бэнни, – сказал он. – Девушка.

Конечно, скорей всего ей показалось. Она улыбнулась ему в ответ, не в силах сопротивляться его детскому дружелюбию. Бэнни ощутила прилив жалости к этому бесхитростному, по-видимому, по-своему безмятежно счастливому человеку. Она видела, как все смеялись над ним, он стал предметом шуток. Может быть, он и не замечал этого, но она все поняла, потому что она на себе знала, как это трудно отличаться от других, быть не такой, как все, странной – с точки зрения окружающих. Вероятно, легче жить, не осознавая ничего этого, как парень, стоящий сейчас перед ней.

– Да, девушка. Теперь моя очередь вступать в игру?

Он согнулся, неуклюже устанавливая свою скамейку, затем резко опустился на нее и с шумом опустил согнутую руку на стол. Он выжидающе посмотрел на нее:

– Ну вот, теперь я готов.

Она не смогла сдержаться и засмеялась. Еще девчонкой она часто мерилась силами со своими братьями, конечно, если отца и матери не было поблизости. Зачастую это были настоящие борцовские соревнования. В таких схватках соперники пыхтели от напряжения, потные и раскрасневшиеся, катались в пыли, и каждый стремился уложить другого на лопатки. Бэнни всегда держалась молодцом и нередко одерживала победу, особенно над своими младшими братьями. Однажды, когда ей было тринадцать, мать застала ее за этим, совершенно, неприличным для девочки занятием. Это положило конец участию Бэнни в жестоких мальчишеских играх, хотя сама она очень сожалела об этом, как и о том, что причинила матери сильную боль. И вот Бэнни снова предоставляется шанс попробовать свои силы. Она была уверена, что проиграет, но от сознания, что она будет бороться, у нее замирало сердце. Ее мама снова расстроится, но Бэнни уже давным-давно смирилась с мыслью, что ей никогда не стать такой, как хотела ее мать. Это не означало, что она не пыталась стать другой, напротив, много раз она пробовала изменить себя, но безуспешно. Она осознавала, что ей никогда не достичь идеала в мамином понимании этого слова.

Бэнни закатала рукава своей блузки, села и осторожно поставила локоть на стол. Она разжала ладонь и вдруг замерла. Его рука, Господи, он ведь сейчас дотронется до нее! Какая у него большая и сильная рука! Какое великолепнее мужское тело! Она почувствовала, как внутри у нее что-то напряглось.

«Прекрати!» – сказала она себе. Она дотрагивалась до многих мужчин, которые в мужественности ничуть не уступали ему. И они, естественно, дотрагивались до нее. И чем же нынешняя ситуация отличается от других случаев? Она продвинула руку на дюйм вперед. Его огромная теплая ладонь осторожно обхватила ее руку.

Глава 2

– Ну что, готовы? – спросил Руфус, – раз…

– Стойте, – Бэнни провела шершавым языком по запекшимся губам. Она не могла сосредоточиться, оторвать глаз от лица Лэйтона, обрамленного мягкими каштановыми волосами, пряди которых выбились из неуклюжего пучка на затылке.

– В чем дело?

– А? Ничего, ничего страшного, Руфус, дай мне только одну минутку, пожалуйста.

Чем дольше они не будут начинать, тем больше ее рука пробудет в его. О чем она думала? О том, что он английский солдат? Причем совершенно нескладный и глупый. Может быть, если бы она не взглянула на его лицо… Бэнни перевела взгляд на грудь лейтенанта.

Совершенно нелепая мысль. Разогретый предыдущей схваткой, он снял малиновый мундир и такого же цвета жилет. Сейчас они валялись на другом столе. На его поношенной белой рубашке не хватало пуговицы, и, несмотря на тусклый свет ламп, она смогла различить блестящие от пота островки кожи. На его груди не было волос, как у ее братьев. Она казалась такой же гладкой, теплой и упругой, как и его ладонь.

Бэнни почувствовала опять его руку. Неподатливая, сильная.

Он сжал ее руку в ответ.

– Ну, что, девушка Бэнни, теперь ты готова бороться со мной? – громко спросил он низким голосом.

Она посмотрела в его затуманенные, но веселые глаза.

– Ну, да, думаю, что я готова.

Руфус с беспокойством пристально посмотрел на нее.

– Бэнни, если тебе…

– Нет, ничего. Не волнуйся. Все в порядке.

– Ну, – Руфус сдвинул брови.

– Давай же, давай, Руфус, начинай!

Он явно с неохотой проговорил:

– Конечно, если ты настаиваешь. Раз… Два… Три…

Бэнни нажала руку Джона. Рука лейтенанта Лэйтона не дрогнула. Она нажала еще раз. Безрезультатно. Бэнни искоса взглянула на него. Он широко улыбался. Бэнни нахмурилась и налегла всем весом на мужскую руку. По-прежнему безуспешно. Но, к своему удивлению, она заметила, что и ее рука не отклонилась назад.

Постепенно она ослабила хватку, и сразу же почувствовала, как его рука тоже расслабилась. Затем без предупреждения, Бэнни со всей силой налегла на его руку. В ответ на это мышцы его мгновенно напряглись. Но он по-прежнему держал ее руку осторожно, почти нежно, как будто она была чем-то хрупким и ценным, и он боялся раздавить ее своей мощью.

Бэнни отступила.

– Ну, что, ты решил меня добить?

– Нет, – он энергично потряс головой из стороны в сторону.

– Ну, тогда, наверное, победа будет за мной. Как ты думаешь? – спросила она с надеждой в голосе.

Он снова улыбнулся и гордо сказал:

– Нет.

– Тогда что же, мы собираемся так сидеть здесь всю ночь? – В действительности, эта перспектива вовсе не казалась ей такой уже страшной.

Он нахмурился и пожал плечами.

– Не знаю.

– Хватит! – Кэд хлопнул ладонью по столу. – Отпусти ее руку.

– Одну минутку, – капитан Ливингстон встал со скамьи. – Еще не конец.

– Нет, все уже ясно. Он не может нанести Бэнни окончательное поражение, – ответил Кэд.

– Ерунда. Вы прекрасно понимаете, что он мог бы с легкостью это сделать.

– А как же я узнаю об этом, интересно? Если они просто сидят за столом, – сказал Кэд, не без самодовольства.

– Лэйтон, ваш долг – нанести ей поражение.

– Извините, капитан, но она девушка, я не могу этого сделать, – Джон поднял свою свободную руку и попытался убрать волосы со лба.

– Да, я знаю, что она девушка. Мы все знаем, что она девушка. Но я приказываю вам нанести ей поражение!

Уголки красивых губ Джона опустились:

– Не могу. Она девушка. Она хорошая.

– Благодарю вас, лейтенант Лэйтон, – Бэнни торжествующе улыбнулась.

– Кажется, это ничья. Не так ли?

– Лэйтон, вы просто безмозглый осел! – Ливингстон устало потер виски. – У вас даже не хватает соображения нанести оскорбление сопернику как следует. Джоунз, принесите нам выпить. На восьмерых только – я прослежу. Можно хорошей мадеры.

– Ну, капитан, по-моему, мы не обговаривали, что именно будете пить.

__ Я думал, что победитель вправе выбирать. Как это и должно быть в настоящем пари, которое заключают джентльмены.

– Ну, что касается меня, так я никогда не претендовал на звание джентльмена. Так ведь? Мы вам можем предложить отличный флип,[2] который можно найти только в новой Англии.

– Флип?

– Да. Замечательная штука для того, чтобы разогреться в холодный ноябрьский день, – улыбнулся Кэд, но в его глазах промелькнул дьявольский огонек.

– Бэнни, сходи-ка принеси… Бэнни!

– Что, папа?

– Да, отпусти ты этого парня!

– А? Да, конечно. Извини, папа. – Неохотно она высвободила руку из ладони лейтенанта, но продолжала сидеть, не двигаясь.

– Ну, Бэнни, поди же, приступай к работе. – Кэд пристально посмотрел на свою единственную дочь.

– Да, папа.

– Пойди принеси наш фирменный напиток.

Сжав правую руку в кулак, как будто она подольше хотела сохранить приятное ощущение ладони лейтенанта Лэйтона, Бэнни выскользнула из зала.

В полутемном подвале она достала пять огромных оловянных кружек, налила в них пенящееся пиво с черной патокой и добавила сухой тыквы, чтобы подсластить смесь. Затем она взяла железную кочергу, которую постоянно держала на огне специально для этих целей, и сунула ее раскаленный конец в каждую кружку, поморщившись от едкого запаха.

Ловко взяв две кружки в одну руку и три в другую, она вернулась в зал. Англичане занимали два стола в центре комнаты. Бэнни сначала подошла к троим молодым солдатам в красных мундирах. Они взяли кружки, едва кивнув ей. Затем она подошла к офицерам и поставила одну из кружек перед капитаном, который уставился куда-то ниже ее шеи. Ей захотелось вылить ему на колени горячую жидкость. Но это было небезопасно. Последнюю кружку она дала лейтенанту Лэйтону. Он сделал большой глоток и тут же все выплюнул изо рта. Местом назначения этого потока оказался безукоризненно чистый жилет капитана.

– А!… Ой! Мое горло! – с трудом выдохнул Джон.

Капитан Ливингстон встал на ноги, пытаясь вытереть жилет.

– Лэйтон, клянусь вам, вы – самый неуклюжий солдат, который когда-либо находился в моем распоряжении. Когда мы вернемся в лагерь, я позабочусь о том, чтобы вы пожалели о случившемся.

Бэнни прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

– Принести вам полотенце, капитан? – подумав, она вытащила из-за пояса платок и протянула ему.

– Извините, капитан, – хмуро сказал Джон.

Элизабет взглянула на него, и все ее веселье улетучилось без следа. Он был похож сейчас на одного из ее племянников, который вот-вот будет наказан, но без сомнения больше переживает не из-за этого, а из-за того, что он расстроил своих родителей. Она уже было протянула руку, чтобы утешающе похлопать лейтенанта по плечу, но тут же остановилась. Не следует хлопать по плечу всяких чужих, взрослых мужчин, даже если этот жест покажется всем вполне естественным.

– Это не ваша вина, – сказала она. – Мне следовало предупредить вас, что флип горячий.

– Извините, – повторил он.

– Все в порядке, лейтенант, – сказал Ливингстон, сам удивившись своему терпению. – Вы же ненарочно.

– Нет, ненарочно. Почистить вам жилет? – спросил Джон, облегченно вздохнув.

– Ну, разумеется, когда вернемся в лагерь. Что ж мы не пьем? А вы, лейтенант, будьте впредь осторожны. Ладно?

Откинувшись на скамью, он сделал маленький глоток. Его передернуло.

– Очень горький.

– Мы здесь считаем, что лучше этого напитка ничто не согреет человека в холодную погоду. – Она слегка выделила слово «человек», что, правда, казалось, прошло незамеченным.

– Да, да, – сказал Ливингстон. – Согревает, даже очень.

– Бэнни! – прогремел голос отца. – У нас новые посетители.

– Иду, папа.

Бэнни начала обслуживать клиентов, и у нее уже не было больше времени обращать внимания на английских солдат. Из-за их присутствия в таверне было необычно тихо. Клиенты молча сидели и пили, курили трубки и разглядывали англичан. Обычно в «Дансинг Эле» раздавались возмущенные протесты в адрес Британии и той несправедливой политики, которую она проводила в своих колониях. Сегодня вечером все настороженно молчали.

Кэд распорядился, чтобы Бэнни обслужила крайние столы, а сам взял на себя англичан, и Бэнни поняла, что отец хотел, чтобы она подальше держалась от этих нежданных гостей. До этого он всегда верил, что она не растеряется в любой ситуации. Ей было непривычно, что отец вдруг опекает ее.

Она вытирала столы, мыла кружки, разливала пиво и все-таки время от времени украдкой посматривала на солдат. Она чувствовала, что и они за ней наблюдают. Капитан Ливингстон неторопливо потягивал пиво и внимательно поглядывал вокруг с нескрываемым любопытством. Обстановка в пивной, видимо, забавляла его. Каждый раз, когда глаза Бэнни встречались с полузакрытыми глазами лейтенанта, Джон улыбался ей с искренней радостью. И, несмотря на то, что она сразу же отворачивалась, Бэнни постоянно ловила себя на том, что улыбалась ему в ответ, не в силах сопротивляться его душевной теплоте и невинности.

– Смотри, – сестричка, осторожнее, а то отец заметит, что ты улыбаешься им так часто, – тихий голос Брэндана, который, видимо, все это время стоял в углу, испугал ее: она не думала, что кто-то из своих наблюдает за ней.

– Я им совсем не улыбаюсь.

Он затянулся и выдохнул целое облако дыма, которое окутало ее.

– Да?

– Конечно. Я улыбаюсь не им, а ему.

– Кому?

– Лейтенанту Лэйтону.

На лице Брэндана появилась грустная и чуть насмешливая улыбка.

– Ах, Элизабет, Элизабет. Мне казалось, что ты, как никакая другая девушка, свободна от чар таких мужчин как он: с сильным телом, красивым лицом и пустой головой. Я думал, что ты способна оценить более утонченных представителей мужского пола.

– То есть мужчин, похожих на тебя?

– Правильно.

Она рассмеялась и потянулась к оловянной кружке:

– Налить тебе что-нибудь выпить?

– Зачем ты спрашиваешь? Неужели я мог бы сказать «нет»?

Она щедро плеснула в его кружку крепкого сидра.

– Да нет, не то, чтобы этот парень мне действительно интересен, но как ему не улыбнуться? Он такой счастливый.

Брэндан взял бутылку рома и добавил изрядное количество в сидр.

– Счастливый? Ты так думаешь? Он сделал большой глоток.

– Ты считаешь, что все так просто? Счастлив и все.

– Да, – убежденно ответила она.

– Может, ты и права.

Элизабет налила себе сидра и облокотилась на стол, пристально вглядываясь в лицо Брэндана. Из всех братьев он был наиболее близок ей, может быть, потому что оба они отличались от остальных Джоунзов.

– Мне очень жаль, Брэндан. – Она провела пальцем по ободку своей кружки. – Я имею в виду то, что папа сказал насчет твоего рождения.

Брэндан сделал еще один глоток.

– Ничего нового в этом не нахожу, Элизабет.

Он был прав. В семье Джоунзов о мужчине судили по его размерам и силе. Брэндана нельзя было назвать маленьким и слабым, но он был худоват. И никто из домашних, кроме что разве матери и сестры, не ценили его ясный ум. Бэнни знала, что он очень хотел учиться в Гарварде, попробовать свои силы там, где, как и он, любили думать, анализировать, узнавать новое. И даже если бы у них было достаточно денег, чтобы послать его туда, отец бы этого никогда не сделал, так как Кэд Джоунз считал мыслительную деятельность пустой тратой денег и времени: человек должен работать, заниматься настоящим нужным делом, а не бить баклуши за письменным столом.

– Я согласна с тобой, – сказала Бэнни и мягко добавила:

– Но все же…

– Не обращай внимания, Элизабет. Эту рану так часто тревожат, что я уже не чувствую боли.

– Я только хотела бы, чтоб отец… Ну, я не знаю. Чтобы он перестал думать, что ты во всем должен походить на него.

– Он не изменит своего мнения. Я уже давно не надеюсь на это. – Брэндан улыбнулся и пристально посмотрел на нее:

– Оставь-ка свои отвлекающие маневры. Лучше скажи прямо: тебя действительно интересует этот верзила?

– Я бы не сказала, что интересует. Мне, похоже, жаль его. Любопытно, каким он был до этого несчастного случая?

– А, в тебе, как всегда, заговорила жалость. Мать очень расстроится. Она безуспешно старается выдать тебя замуж вот уже пять лет.

– Прекрати, – Бэнни шутливо толкнула брата. – По крайней мере, на тебя она потратила вдвое больше времени, пытаясь найти тебе жену. В конце концов, ты единственный в поселке, который несмотря на то, что ему за двадцать, еще не был женат.

– Я знаю. – Он театрально приложил руку к сердцу:

– Я нарушаю заповедь Господню: плоди и размножайся. Мать часто напоминает мне об этом. Ну кто же захочет выйти замуж за бедного печатника?

– Бедного? Да твое дело процветает. Ведь ближайший печатник есть только в Бостоне.

– Я уверен, что моя будущая жена живет тоже в Бостоне.

– Ну что ж, тогда маме придется довольствоваться внуками, которых поставляют ей остальные члены нашей семьи.

Из другого конца комнаты Руфус махнул ей рукой, чтобы она принесла еще пива.

– Ладно, у меня дел полно.

На «Дансинг Эль» опустились сумерки, за окнами тоскливо завывал холодный ветер. Внутри таверны было необычно тихо: сказывалось то, что посетители всего лишь пили, не отвлекаясь на привычные для них шумные разговоры. Присутствие английских солдат вызвало у всех раздражение и желание избавиться от них любым способом. Время от времени, то в одном углу, то в другом раздавались приглушенные голоса. Нервы у всех колонистов были напряжены до предела, и Кэда обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, он с нетерпением ожидал хорошенькой потасовки, а с другой – прекрасно понимал, какое жалкое зрелище будет представлять из себя его заведение после драки.

Однако красномундирники, казалось, не обращали никакого внимания на враждебность поселенцев. Допив флип, они потягивали теперь свое пиво. Наконец, капитан Ливингстон поднялся, и его солдаты тут же вскочили со своих мест. Англичане явно собирались уходить, и Кэд, и все его постоянные посетители испустили дружный вздох облегчения. Ну, наконец-то!

Ливингстон небрежно махнул рукой, подзывая хозяина таверны. Возмущенный таким обращением, Кэд все же был рад поскорее избавиться от этих непрошенных гостей и поэтому поспешил к капитану.

– Да, что пожелаете, капитан?

Ливингстон аккуратно смахнул невидимую пылинку со своего мундира.

– Во-первых, полагаю, нам не придется платить за то, что мы выпили.

– Интересно, а с чего это вы так решили? Вы должны мне четыре шиллинга.

– Многие ли из ваших клиентов постоянно платят вам? – спросил Ливингстон, взглядом указывая на остальных посетителей.

– Не много, – признался Кэд. – Но все они предлагают мне нужные товары или услуги. А что вы мне можете предложить?

– Вы все уже пользуетесь услугами британской армии, и я не вижу необходимости предлагать их для бартерной сделки.

– А я вижу.

– Мы здесь находимся, чтобы защищать вас.

– Защищать? Ха! Вы преследуете нас, и люди здесь в Массачусетсе не обязаны обеспечивать вам содержание. Нам не нужна ваша защита. Мы и сами можем отлично себя защитить.

– Ага, – Ливингстон поднял тонкий длинный палец. – Ты мне как раз напомнил: кажется, приближается время ежегодного смотра вашей местной милиции?

– Да, – протянул Кэд, – удивляясь, с чего это капитан заговорил об этом.

– Смотр не состоится.

– Что?! – Кэд поднялся во весь свой гигантский рост. – Конечно же он состоится. Мы проводим его каждый год с тех самых пор, как появился Нью-Уэксфорд.

– В этом больше нет необходимости. Теперь британская армия будет вас защищать.

– Как свободные люди и английские подданные мы имеем право защищать себя сами. Дело каждого мужчины – заботиться о безопасности его семьи. А мы не доверим это никому другому.

– Вы доверите это нам.

Трое рядовых стали по стойке смирно позади своего капитана, положив руки на рукоятки коротких сабель, пристегнутых к ремням пояса. Минутой позже лейтенант Лэйтон присоединился к ним, толкнув всего лишь одного солдата, прежде чем найти свободное место и втиснуть туда свое большое тело.

– Я приказываю вам – всем вам! – сказал капитан, обводя глазами всю комнату. – В Нью-Уэксфорде не будет больше смотров милиции.

Все мужчины-поселенцы в гневе вскочили на ноги.

– Нет, будет! – упрямо заявил Кэд.

– Это приказ, Джоунз. Вы – британские подданные.

– Мы – американцы, сэр, – гордо сказал Кэд.

На лице капитана заиграла тонкая, недобрая улыбка.

– Посмотрим.

Ливингстон повернулся и направился к двери, и его люди последовали за ним в строгом порядке. Даже лейтенант Лэйтон совсем немного сбился с шага, и ни у кого не возникло сомнения, что, если понадобится, он сможет использовать против них оружие.

– Ах, да, – как будто что-то вспомнив, сказал Ливингстон. – Любые выступления со стороны «Сынов Свободы» будут сурово пресекаться.

– «Сыны Свободы»? – криво усмехнувшись спросил Кэд, – с чего вы это взяли, что кто-нибудь из нас знает их? Всем известно, что их штаб находится в Бостоне в таверне «Гроздь винограда».

– Бостон всего в пятнадцати милях отсюда, Джоунз. Не так уж далеко.

– Я никого их не знаю. И никому здесь ничего не известно об их деятельности, – сказал Джоунз старший.

Капитан недоверчиво усмехнулся.

– Ну, возможно, но если ты встретишь кого-нибудь из «Сынов Свободы», то передай им мои слова. До сих пор они только играли в политику и войну. Теперь же они будут иметь дело с солдатами.

С гордым и уверенным видом он вышел.

Лейтенант Лэйтон шел последним. Внезапно он резко развернулся, потеряв при этом равновесие и схватившись за дверь, чтобы не упасть. В просвет двери было видно черное ночное небо. Холодный ветер колебал пламя свечи.

Джон покрутил головой из стороны в сторону, словно ища кого-то. Наконец, его взгляд остановился на Бэнни, стоявшей в дальнем конце комнаты, в ожидании ухода солдат. Глаза лейтенанта засветились радостью, и на лице снова появилась счастливая улыбка.

– До свидания, Бэнни.

Другие люди назвали бы его предателем. Он же назвал себя благоразумным. Он задумчиво смотрел на уходящих англичан. Так вот, значит, какой у них теперь будет новый офицер. Его связь, конечно, от этого не изменится. И вообще, капитан даже не узнает о его существовании, если это не станет необходимым. И все же он был рад увидеть Ливингстона в действии. Никогда не знаешь, что может потом пригодиться.

Капитан, этот очевидно, слишком насыщен и самолюбив. Он не знал пока, не превратится ли гордость в проблему. Сможет ли Ливингстон забыть о ней и сделать то, что должно быть сделано? По крайней мере, у капитана есть интеллект. Могло быть и хуже. Не знал он пока и кому можно доверяться: еще рано было говорить об этом. А это решение слишком важно, чтобы принимать его поспешно и необдуманно. Он и дальше будет слушать, собирать крупицы сведений и передавать их. Он будет смотреть и ждать.

Самое главное – быть осторожным и делать все, чтобы остановить это сумасшествие, пока оно не зашло слишком далеко. Погасить эти маленькие, разрозненные очаги до того, пока они не превратятся в страшное пожарище, которое принесет только одно – войну.

Глава 3

Бэнни покрепче ухватилась за ручку кожаного футляра, и осторожно опустилась еще на одну ступеньку. Она остановилась, прислушиваясь. Тихо. Крадучись, опустилась по лестнице, осторожно ступая на старые половицы и стараясь не выдать предательского скрипа.

Меньше всего она хотела сейчас быть застигнутой на лестнице кем-нибудь из ее семьи до того, как выскользнет из дома. Если это будет отец, то он заставит ее работать, вместо того, чтобы разгуливать без дела. Если ее поймает кто-нибудь из братьев, они будут безжалостно издеваться над ней. Если ее увидит мать – ну, об этом даже страшно подумать.

Спустившись с лестницы, она посмотрела по сторонам. Никого. Ей оставалось всего несколько шагов до двери и потом недалеко до леса – и она свободна.

Дверь открылась. Бэнни застыла. Нет, слишком поздно.

– Привет, мама.

– Элизабет, – Мэри вошла в дом и закрыла дверь. В руке у нее была корзина, с которой она обычно ходила на рынок. – Я только что была у Руфуса в магазине, и посмотри, что я нашла. – Она замолчала, наконец, оторвав взгляд от своей корзины, и внимательно посмотрела на дочь. – Ох, Элизабет, – сказала она с ноткой разочарования в голосе. – Что на тебе надето?

Бэнни бросила взгляд на свою просторную рубашку, бриджи и потертые ботинки.

– Одежда, по-моему.

– Я думала, мы с тобой решили, что ты не будешь больше носить бриджи.

– Нет, мама, это ты решила. А я решила, что буду носить их, когда юбки мне мешают. И потом подумай, сколько ткани мы сэкономим, если я буду носить бриджи вместо платья.

– Элизабет, девочка моя…, – любовь и укор звучали в материнском голосе.

Мэри нежно поправила выбившиеся из косы дочери локоны. Ее движения были грациозными и плавными.

– Не понимаю, почему ты не хочешь даже попытаться быть привлекательной. Ты такая статная. А если ты еще и оденешься, как следует, от тебя просто глаз невозможно будет отвести.

Статная. Глаз не отвести. Элизабет с покорной улыбкой смотрела на свою изящную, утонченную, женственную мать. В ее волосах, аккуратно уложенных в тугой узел, было всего несколько седых прядок. Ни один волосок не выбивался из ее прически.

Бэнни была нисколько не похожа на мать и прекрасно это знала. Темные глаза – вот единственное, что она унаследовала от Мэри. Все остальное ей досталось от Кэда.

– Я очень бы хотела, – продолжала Мэри, – чтобы ты подумала о поездке в Мэриленд. Ты же знаешь, что твоя тетя Сара будет просто счастлива, если ты погостишь у нее немного.

Снова Мэриленд. Бэнни не знала, почему Мэриленд приобрел репутацию места, в котором даже самая отчаявшаяся из девушек может найти мужа, как только пересечет границу городка, но мать, очевидно, верила в это.

– Я не поеду в Мэриленд. Я не испытываю непреодолимого желания выйти замуж.

– А кто говорит об этом? – невинно спросила Мэри. Я просто думаю, что тебе следует навестить свою тетю.

Бэнни покачала головой. Она знала, что возражать бесполезно. Ее мать, какой бы хрупкой на вид не казалась, могла быть такой же непоколебимой, как любой из Джоунзов. Бэнни не принадлежала к тому типу женщин, которых мужчины охотно берут в жены. Она была слишком высокой, слишком сильной, слишком похожей на своих братьев. Но Мэри не собиралась сдаваться.

– Ну что ж. Если ты не намерена поехать в Мэриленд, то почему бы тебе не сшить хотя бы новое платье к смотру? У меня есть отличная ткань, цвета зеленой листвы. Она тебе будет к лицу. Если у тебя будет красивое платье, я уверена, ты не захочешь ходить в обносках братьев.

– Я надела все это только потому, что собиралась пойти прогуляться, а юбки вечно цепляются за траву и кусты. Я уже устала штопать их, ты же знаешь, я не умею обращаться с иголкой так хорошо, как ты. Я постараюсь, чтобы меня никто не увидел.

– Ты снова идешь в лес, ведь так?

Бэнни тяжело вздохнула.

– Да.

– Я волнуюсь за тебя. Неужели ты думаешь, что женщина может в полной безопасности разгуливать по лесу одна?

– Со мной все будет в порядке. Кто захочет со мной связаться?

В ее немалом росте и недюжинной силе были свои преимущества, и Бэнни намеревалась воспользоваться ими, если возникнет такая необходимость.

– Ты, наверное, идешь в лес, чтобы поиграть на этой штуке, ведь так?

– Да.

– Право же, Элизабет, я буду бесконечно рада, если это будет какой-нибудь более подходящий для молодой леди инструмент. Спинет,[3] например, или, может быть, клавесин. Если музыка – твое призвание, ты, конечно, должна развивать свой талант, дорогая!

– Мама, я не молода, и не очень похожа на леди. И скрипка меня вполне устраивает. Поэтому, если ты позволишь, я бы все-таки хотела пойти поиграть.

Бэнни вышла из таверны и направилась прямо к видневшемуся неподалеку густому лесу.

Поставив на пол свою корзину, Мэри прислонилась к косяку. На ее лице появилось выражение озабоченности. Она любила Элизабет и дорожила ею, как только мать восьмерых сыновей, может дорожить единственной своей дочерью. Но она не понимала Бэнни.

Мэри подняла руки к прическе и пригладила волосы, хотя в этом не было никакой необходимости. Снова она вспомнила времена своей молодости. Ей было тогда семнадцать, и она знала, что в городе считали неприличным, что одна из дочерей преподобного настоятеля церкви Нью-Уэксфорда выходит замуж за молодого громилу Кэда Джоунза. Тридцать три года спустя, она все также была уверена, что сделала правильный выбор.

Она всегда знала, что Кэд любит ее сильно и страстно. А для молодой женщины, чей отец часто ставил веру и свои обязанности выше семьи, это была довольно соблазнительная приманка, и Мэри ни разу не пожалела, что попалась в нее. Она любила Кэда со спокойной преданностью. Мэри понимала его, потому что он был простым, открытым, честным и гордым человеком. И всех своих сыновей она тоже любила и понимала. Семерых – потому что они были похожи на отца, а Брэндана – потому что он был так похож на нее. Брэндану, как и ей, необходимо было все обдумать, взвесить; он полагался на разум, а не на чувства – непредсказуемую и ненадежную вещь.

Бэнни, несмотря на явное сходство с Кэдом, была абсолютно на него непохожа. Она не была простой и открытой, как отец. Чувствовалось, что Элизабет многое скрывает. Она никогда не проявляла ни гнева, ни боли, ни страдания – по крайней мере, явно. Казалось, она всем довольна, но это было не так. В этих темных глазах пряталась непокорность. И безжалостно подавливаемые мечты. Но о чем? Бэнни и не помышляла о замужестве, не любила наряжаться, играла на этом странном, таком неженском инструменте и могла подолгу стоять где-нибудь в уголке, наблюдая и размышляя о чем-то своем, глубоко тайном. Что же скрывалось за внешним спокойствием ее дорогой дочери?

Кажется, Мэри ничего не может сделать и на этот раз. Во всяком случае, ничто из того, что она уже пробовала, не срабатывало. Но, если Мэри и научилась чему-то за три десятилетия жизни с Джоунзами, так это тому, что твердость, решительность и настойчивость, в конце концов, всегда приводят к желаемой цели. А уж этих качеств, Мэри было не занимать.

Оторвав, наконец, взгляд от того места, где Бэнни исчезла среди деревьев, Мэри наклонилась и подняла корзину. Сейчас она точно ничего не сможет сделать и, кроме того, ей нужно накормить голодных мужчин. Позже… Да, позже она подумает об этом.

* * *

Бэнни медленно шла по лесу с футляром в руке. Несколько одиноких потемневших листьев висели на причудливо изогнутых ветках кленов и других деревьев, в беспорядочном изобилии росших в лесу. Воздух был прохладным и свежим.

Бэнни любила этот лес. Земля здесь была неровная, заросшая травой и кустарниками, и изрытая многочисленными оврагами. Совсем рядом находился более удобный для обработки участок, поэтому здесь все оставалось нетронутым. Уголок этот был не очень большим, зато надежно укрытым от любопытных и осуждающих глаз плотной стеной деревьев. Здесь она чувствовала себя свободной. Здесь она была Элизабет Джоунз, и никто не пытался навязать ей свою волю.

Дойдя до своего любимого места, она опустилась на землю, не обращая внимания на сырость. По дну извилистого оврага бежал ручей, и его тихое журчанье всегда успокаивающе действовало на Бэнни.

Девушка задумалась, глядя на воду. Как и Брэндан, она всегда считала себя защищенной от обид, которые могут принести чьи-то слова. В детстве ее дразнили великаншей, остолопом, мальчишкой. Она справилась с этим, став сильной, сдержанной, гордой. И все же она почувствовала острую боль оттого, что снова, в какой уже раз, не оправдала надежд своей матери.

Подтянув к себе футляр, Бэнни отстегнула пряжки, подняла крышку и достала свою скрипку. Она любовно провела пальцами по дереву и легко тронула струны, прислушиваясь к чистому звуку инструмента.

Эта скрипка – подарок ее деда детям Джоунзов. До самой своей смерти он не расставался с надеждой «цивилизовать» семью своей дочери. Он считал, что умение ценить хорошую музыку – неотъемлемая черта настоящего джентльмена. К его глубокому разочарованию ни один из сыновей Джоунзов не проявлял и малейшего интереса к игре на скрипке. Единственным исключением был Брэндан, но у него, к несчастью, абсолютно не было слуха.

Бэнни обнаружила скрипку, покрытую слоем пыли, в одном из чуланов. Ее отец считал уроки музыки бесполезной тратой времени и денег, а мать убеждала перейти на какой-нибудь более подходящий для женщины инструмент. Но Бэнни полюбила именно скрипку, очарованная тем, что сама могла извлекать удивительные звуки из этого чудесного инструмента.

Так как учить ее играть было некому, то она сама себя и научила. Каждый раз, когда к ним в городок заезжал скрипач и давал концерты, Бэнни внимательно следила за ним: как он перебирал струны, как водил по ним смычком.

Часами она упорно упражнялась в игре на скрипке. Зимой, несмотря на то, что ее пальцы коченели от холода, она играла, спрятавшись на чердаке, в сарае. А летом пристанищем для нее служил Финниганский лес. Сначала у нее ничего не получалось. Скрипка издавала звуки, напоминавшие пронзительный визг кота, которого мучили деревенские мальчишки. Но со временем она научилась извлекать из инструмента чистые ноты, похожие на те, что слышала на концертах. И, наконец, эти разрозненные звуки слились в единое целое – то, что называется музыкой.

Теперь музыка стала тем единственным, что действительно принадлежало ей. Она легко перебирала пальцами по струнам, играть для нее стало так же естественно, как дышать и почти так же необходимо. Она могла воспроизвести любую мелодию со слуха, абсолютно при этом не фальшивя. Но чаще скрипка пела о том, что творилось в душе Бэнни, превращая ее чувства в прекрасные звуки.

Бэнни прижала скрипку к подбородку, провела смычком по струнам, как бы пробуя свои силы, и прислушалась к тонущему в чаще леса звуку. Удовлетворенная результатом, она взяла еще несколько нот, чтобы размять пальцы, и почувствовала, что между нею и скрипкой вновь установилась гармония. Закрыв глаза, она сосредоточилась только на скрипке, чтобы воспроизвести музыку, звучавшую в ее душе.

Но внезапно громкие аплодисменты нарушили ее уединение.

Бэнни вскочила на ноги и, смутившись, моментально спрятала скрипку за спиной.

Джон Лэйтон, широко улыбаясь, стоял совсем рядом, привалившись спиной к высокому дереву. Когда она посмотрела на него, Джон резко выпрямился и сорвал с головы свою пыльную треуголку.

– Привет, девушка Бэнни, – пробормотал он.

– Здравствуй, – сказала она, немного успокоившись. – Что ты здесь делаешь?

Он неловко переступил с ноги на ногу и ответил низким хрипловатым голосом, в котором опять слышались обычные для него глуповатые нотки.

– Я видел, как ты зашла в лес, и пошел за тобой следом. Я слушал, извини.

– Да ладно.

Бэнни с удивлением обнаружила, что она действительно так думала. Она знала, что Джон ее не осудит.

– Почему ты не в роте?

– Сегодня нет работы. Капитан сказал, мне можно пойти поразвлечься.

– Но, наверняка, ты мог бы найти развлечение получше, чем бродить по лесам.

– Остальные играют в карты.

Он нахмурился. На его лице отразилось сожаление.

– Капитан сказал им, чтобы они не играли со мной. Я просажу все свои деньги.

– A-a-a…, – посочувствовала она. Он был явно расстроен тем, что солдаты не позволили играть с ним, и Бэнни почувствовала желание успокоить его.

– И я нужен тебе. Девушки не должны ходить по лесу одни.

Он ударил себя кулаком в грудь.

– Я буду тебя охранять.

– Но мне не нужно…

Ее голос замер. Она собиралась ответить, как всегда, что ей не нужна ничья защита, ну, да Бог с ним, пусть думает, что его помощь ей необходима.

– Ты совершенно прав, Джон. Я сглупила, и буду тебе очень благодарна, если ты станешь охранять меня.

Его лицо осветила улыбка.

– Можно мне остаться? – с надеждой спросил он.

– Можно.

Что она с ним будет делать? Она никогда ни для кого не играла, и не была уверена, сумеет ли сделать это сейчас. Музыка принадлежала только ей, и Бэнни ни с кем не хотела делить ее.

– А что ты любишь делать?

– Все.

– Все?

– Лес. – Он показал рукой на деревья вокруг них. – А еще люблю смотреть, слушать, – опустив глаза, он посмотрел на скрипку в ее руках. – Я люблю музыку.

Как бы приглашая, она протянула ему инструмент.

– Хочешь попробовать сыграть на моей скрипке?

В его полузакрытых веками глазах на секунду что-то промелькнуло.

– Нет, – он грустно посмотрел на свои руки, – слишком неуклюжие.

– Совсем нет. Попробуй! – настаивала она.

– Я могу сломать ее.

– Не сломаешь.

Он отбросил в сторону свою шляпу, нервно вытер руки и осторожно потянулся к инструменту, но, едва дотронувшись до него, сразу отпрянул, как будто испугавшись, что даже легким прикосновением может сломать скрипку.

– Помочь тебе?

Джон энергично закивал головой. Она подошла к нему сзади и поняла, что ей придется встать на цыпочки. Впервые в жизни она не казалась себе высокой, скорее наоборот, – маленькой. Взяв в левую руку скрипку, она прижала ее к подбородку Джона.

– Держи ее.

– Подожди минутку, – он закатал рукава рубашки, обнажив крепкие мускулистые руки. Джон аккуратно взялся за гриф скрипки. Ее поразило то, как нежно его большие руки прикасались к инструменту.

Устанавливая его пальцы на струнах, она старалась не думать о том, как близка она к нему, и как его мускулы напрягаются, когда он двигается. Это было почти объятие. Интересно, чтобы она почувствовала, если бы он действительно сейчас ее обнял.

Чтобы следить за его пальцами, Бэнни пришлось еще плотнее прижаться к нему и она почувствовала почти мучительное, но странно-сладостное ощущение, когда ее грудь коснулась его крепкой спины.

Она судорожно вздохнула. В воздухе чувствовался запах осени, увядающей травы и шелест опадающих листьев.

– Ну, вот, – проговорила она. – Теперь проводи смычком по струнам, вот так.

Старая скрипка издала безупречный по чистоте звук. Джон оглянулся, радостно улыбаясь ей.

– Прелесть.

Он был так близко, что Бэнни вдруг захотелось, чтобы на ней было надето сейчас ее пышное платье, а не тонкие бриджи.

– А, да… прелесть… эти звуки музыки…

Она бессильно опустила руки.

– Нет, – в его голосе Бэнни послышалось что-то странное.

Одной рукой Джон обнял ее за талию, а другой ласково коснулся ее щеки. Удивительно, сколько нежности таят в себе эти большие сильные руки. Интересно, каким же он был на самом деле?

– Нет, – прошептал он. – Не музыка – ты.

Прелесть. Это слово могло относиться к изящной, миниатюрной женщине, но уж никак к ней. Она была высокая и сильная. Статная. Прелестная? Нет. Но, когда этот красивый мужчина смотрел на нее с такой нежностью, она почти верила, что для него она – прелесть.

– Ты слишком красива для мужского имени. Тебя зовут как-нибудь по-другому?

– Элизабет.

– Элизабет. – Он провел рукой по завиткам на ее виске. – Бесс.

– Бесс, – почти выдохнула она. Это было милое, маленькое женское имя. – Меня никто не зовет так.

– А я буду, – Джон вдруг быстро поднял голову. – Что это?

– Что?

– Я слышал какой-то звук там, в глубине леса.

Бэнни оглянулась. Деревья стояли неподвижно. Послышался легкий шелест.

– Наверное, какой-нибудь зверек.

– Может быть. – Он снова был спокоен, как и прежде, казался немного вялым и полусонным.

– А твое полное имя Джонотан?

– Нет. – Он резко откинулся назад, опустив руки. И Бэнни сразу же ощутила, как не хватает ей его прикосновения.

– Просто Джон.

– Ну, Джон так Джон.

– Сыграешь мне?

– Ты правда хочешь?

– Пожалуйста.

– Хорошо.

Просияв, он поднял свою шляпу и уселся на землю.

– Я слушаю.

Бэнни взяла скрипку, закрыла глаза, вспомнила, что она чувствовала, когда он к ней прикасался и начала играть. Почему-то она точно знала, что ему нравится все, чтобы она не исполняла. Скрипка в ее руках пела о самом затаенном, о мечте и одиночестве. Играть для другого казалось гораздо легче, чем она думала. Во всяком случае играть для Джона.

Это было ошибкой. Он должен был выяснить, что происходит в Нью-Уэксфорде. Через этот городок проходило очень много сведений, жизненно важных для обеих сторон, и его заданием было выяснить, кто их собирает и передает.

Когда Джон увидел, как Бэнни Джоунз проскользнула в лес, то сначала сказал себе, что следил за ней только потому, что она была одной из подозреваемых. Действительно, он и сейчас подозревал ее. Но ни это заставило его пойти за ней. Он всегда был откровенен с собой.

Бэнни заинтересовала его. Она не была простушкой. Не вся была на поверхности. Он всегда стремился смотреть дальше очевидного. Собственно говоря, это и привело его к этой профессии.

Она сосредоточенно нахмурила лоб. Несколько упрямых прядок выбились из ее прически. О, Боже, какие у нее ноги! Теперь он понял, почему женщины должны были носить юбки. Вид таких ног, как у нее, мог толкнуть любого мужчину на глупости. Его работа исключала серьезные отношения с женщинами. Раньше ему это было совершенно безразлично, но не сейчас. Он мог бы полюбить ее, но у них не было ни времени, ни возможности узнать друг друга поближе. Да это было и просто опасно. Уже одно ее присутствие отвлекало его от работы. Он не мог сейчас допустить ошибки: слишком много жизней зависело от результатов его деятельности, включая и его собственную. И все-таки он не мог себя заставить держаться от Бэнни на расстоянии. Его тянуло к ней с совершенно неожиданной и непреодолимой силой.

Он хотел, чтобы она узнала, кто он есть на самом деле, и одновременно боялся этого.

С сожалением Джон оторвал взгляд от Бэнни, посмотрел на очертания деревьев на фоне бледно-голубого неба и прислушался. Ее музыка была непохожа на ту, которую он слышал ранее. Она была такой легкой и стремительной, как парящий ястреб, а потом превращалась в тихое журчание ручья. Вот она уже медленная, чуть слышная и одновременно напряженная, как неистовое биение скрытой страсти. Ему нужно уйти, пока еще не стало слишком поздно.

Нет. Уже поздно. Он закрыл глаза и полностью отдался музыке.

Глава 4

Немного приподняв юбку, Бэнни перескочила через лужу. Из-за вчерашнего дождя все еще было сыро и грязно, хотя кое-где солнце уже подсушило землю. После того, как жители четырех деревень прошли через площадь, она превратилась в жидкое месиво.

Правда, кое-кого это вполне устраивало; около дюжины поросят, радостно повизгивая, копались в яме у здания школы. Свиньи всегда свободно бегали по городу, поглощая различные отходы. А в сырую погоду их можно было обычно найти здесь, где они вдохновенно копошились в грязи.

– Эй, смотри!

– Держи его, а то он попадет прямо в яму.

К ее ногам подкатился надувной свиной пузырь, за которым бежало четверо запыхавшихся раскрасневшихся мальчишек. Бэнни остановила пузырь ногой и ударила по нему по направлению к Адаму, самому старшему из ее племянников.

– Бэнни, спасибо. Не хотелось лезть за ним в лужу. Она протянула руку и потрепала его белокурые волосы. Хотя парнишке было всего лишь десять лет, он доставал ей почти до подбородка.

– На твоем месте, я бы не играла здесь в футбол. Слишком людно. Ты же знаешь, как Руфус относится к этому вашему развлечению.

– А, да. – Адам перекидывал мячик с одной руки в другую. – Отец говорит, что мы должны ходить играть за школой. Но мама печет пряники и они почти готовы. И ты же знаешь, если папа придет домой первым, он съест все и…

– И хватит, Адам. Если ты попадешь в кого-нибудь мячом, вообще ничего не получишь, пошли, твой отец будет сегодня слишком занят, чтобы есть пряники.

– Ну, конечно, – проворчал мальчик, но в его глазах явно читалось недоверие.

Бэнни засмеялась.

– Ну, ладно, может он и найдет свободную минуту, но я уверена, что он не съест больше половины.

– А теперь идите-ка отсюда. Когда все будет готово, я пошлю кого-нибудь за вами.

Адам и его друзья быстро побежали во двор за школу. Поправив шаль на плечах, Бэнни пошла дальше. Хотя день был ясным и ярко светило солнце, в воздухе уже чувствовалось приближение зимы. Прозрачная голубизна неба напоминала ей глаза Джона. Его глаза. Почему она все еще вспоминала его глаза? Она не видела лейтенанта с того дня, когда играла для него в лесу на скрипке. С тех пор сильно похолодало, и она уже не могла ходить в лес, поэтому ей приходилось играть в конюшне. И все же, каждый раз, когда она доставала свою скрипку, Бэнни ловила себя на том, что ей не хватает присутствия Джона. Как странно? Сколько раз она играла одна и только однажды для него. Неужели она так быстро привыкла к нему? И все же было так приятно делить с ним музыку, приятно иметь друга, который любит музыку так же, как и она.

Друг? Странно, но она думала о нем именно так, как будто знала, что значит иметь друга. У нее была большая семья, но никогда не было друга. Она всегда слишком отличалась от других, была чересчур застенчивой и независимой, чтобы сблизиться с кем-то по-настоящему.

Нет, это невозможно: он солдат, англичанин, мужчина, наконец. Он красив и прост, и непохож на других. Он может быть кем угодно, но не ее другом. И ей лучше бы всегда помнить об этом.

На пустыре уже было полно народу. У местных жителей сегодня хороший повод собраться: ежегодный смотр милиции. Бэнни пробивалась между продавцов книг, лекарств, шляп, сладостей, ножей, и многого другого. Она внимательно осмотрела несколько особенно понравившихся ей плетеных корзинок и сделала вид, что не замечает мужчин, которые тайком от своих жен играли в самодельные карты.

Бэтси Градт, жена Руфуса, вместе с другими женщинами продавала аппетитные сладости, разложенные на столах рядом с магазином ее мужа.

– Чего бы ты хотела, Бэнни?

Бэнни потеряла застывшие от холода руки.

– Думаю, горячего чая.

– Да, сегодня холодно.

Бэтси подала ей чашку дымящегося чая.

– Сахара?

– Обязательно, – Бэнни улыбнулась. – И побольше. И можно две чашки, потому что я собираюсь к Брэндану.

– Неплохой денек для смотра, надеюсь, все пройдет хорошо.

– Всегда так бывает.

Бэнни поджала губы.

– До сих пор.

– А что может случиться?

– Руфус сказал, что могут возникнуть неприятности с красномундирниками.

– Неприятности? Потому что капитан приказал нам не проводить смотр? Да, я уверена, об этом не стоит волноваться. В конце концов, что они нам могут сделать?

– Они солдаты. У них хорошее вооружение и отличная подготовка. Я бы сказала, они могут сделать очень многое.

– У солдат есть приказ – не стрелять в колонистов без приказа гражданских властей, – напомнила Бэнни.

– Надеюсь, ты права, – скептически заметила Бэтси. – Но приказы можно изменить, Бэнни. Или не подчиняться им. Может быть, Брэндан что-нибудь слышал об этом?

– Насколько я знаю, нет.

Бэнни с удовольствием потягивала чай. Он был настолько крепким, что даже сахар не мог скрыть его горьковатого привкуса. Чай из иголок сосны, конечно, был лучше для пищеварения и уже, конечно, более патриотичным напитком, но она все равно предпочитала хороший импортный чай.

– Пока, во всяком случае, он ничего не говорил. Пойду, спрошу у него, может быть, он узнал что-нибудь новое.

Бэтси схватила ее за руку.

– Скажешь мне, если узнаешь что-нибудь? Мои сыновья…

– Скажу. Обещаю, – Бэнни успокаивающе погладила Бэтси по руке.

* * *

Опять палатка, Господи, помилуй!

Барабаня пальцами по лежащим перед ним на столе бумагам, капитан Ливингстон с отвращением посмотрел вокруг. Он не мог поверить, что снова был в лагере. Несмотря на все недостатки жизни в Бостоне, там у них, по крайней мере, было нормальное жилье. Замок Вильяма, конечно, не дворец, но это было все равно лучше, чем старая, холодная, видавшая виды палатка.

Приближалась зима. А они намертво застряли в этом поселке, потому что на десять миль вокруг не было другого подходящего места, где могли бы разместиться войска, кроме этого жалкого полуразвалившегося подобия крепости, расположенного между Эксингтоном и Нью-Уэксфордом. Как только капитан взглянул на это место, он сразу понял, что потребуются недели, чтобы сделать его хотя бы минимально пригодным для жилья и эти недели ему придется провести именно здесь.

Кто-то глухим голосом попросил разрешения войти.

– Входите, – Ливингстон откинулся на спинку стула.

Почти не сгибаясь, в палатку вошел сержант Роберт Хичкок. Небрежным, но энергичным жестом, он отдал честь и опустился на стул, на который указал ему капитан.

Сержант Хичкок всегда казался помятым. Вот и сейчас его лицо было заспанным, волосы взъерошены и мундир, свободно болтавшийся на нем, был словно жеванный. В любое время дня сержант выглядел так, как будто только что вскочил с постели, в которой спал не раздеваясь, и все же он был лучшим сержантом, который когда-либо был в подчинении у Ливингстона. Хичкок был создан для армии. Он был предан и своим подчиненным и офицерам, и роте, и полку, и, наконец, отечеству.

– Ну, как движется работа? – спросил Ливингстон.

– Чертовски медленно, капитан, – сержант провел рукой по волосам, сообразив, что опять потерял шляпу, дьявол ее побери. – Работы еще недели на две, а может и на три.

– Как можно скорее начинайте расселять людей в ту часть крепости, которая уже отремонтирована. Будет немного тесновато, но это лучше, чем морозить солдат в палатках. Но сегодня мы уже ничего не сможем сделать, пора выступать.

Хичкок посмотрел на документ, лежащий перед капитаном. Во взгляде сержанта не было любопытства: за долгие годы службы в армии он научился это скрывать.

– Уже получены сведения? – спросил он небрежно.

– Да. Они пришли сегодня утром. Не знаю, кто собрал эти сведения, но работа отличная.

– Сколько у нас времени?

– Немного.

– Что конкретно мы должны сделать?

– Хороший вопрос. Думаю, они ждут, чтобы я сам что-нибудь придумал.

Сержант фыркнул.

– Ну, конечно, без перестрелки.

– Да, это одно из условий.

Мысленно сержант перебрал весь запас своих ругательств. Одним из недостатков армейской жизни было то, что люди, отдавшие приказы, часто не знали, или забывали, что на самом деле представляет из себя война в местных условиях. В результате приказы порой бывали буквально невыполнимыми.

«А вообще-то капитан у нас неплохой, – подумал Хичкок. – Конечно, он носит чересчур аккуратный парик, но так ведь делают все офицеры. По крайней мере, он не забивал солдат до смерти, за случайно вырвавшееся ругательство. Да и в военном деле он разбирался; мог безошибочно рассчитывать передислокацию войск. Но на этот раз капитану придется хорошо пошевелить мозгами».

– Ну, и что мы будем делать, капитан?

– Хороший вопрос, – снова повторил Ливингстон. У него не было окончательного ответа. Ему было приказано помешать учениям местного ополчения. Между тем было ясно дано понять, что стрелять в колонистов нельзя без разрешения.

Но за время, проведенное здесь, он уже успел понять, что не всегда все проходило так, как планировало командование. Он был один из тех, кого отправили в Бостон еще в шестьдесят восьмом. Он еще не забыл, как новичком был шокирован тем, как в первые же две недели семьдесят солдат дезертировали, опьяненные свободой, царившей в колониях. Не меньше он был удивлен тем, как к солдатам относились жители Бостона. В них постоянно кидали камнями, гнилыми овощами, и всякой гадостью. И он ничего не мог сделать в ответ.

А теперь вот эта история. Что из того, что поселенцы чуть-чуть поиграют с ружьями. Это ведь не сделает из них солдат. Невозможно за один день превратить толпу в хорошо обученную армию. На месте командования он бы даже использовал этот смотр для того, чтобы получить сведения об обороноспособности местного ополчения. Но ни он отдавал приказы, пока, во всяком случае. И если он надеялся когда-нибудь иметь такую возможность, единственное, что ему оставалось сделать – это нести безупречную службу. И, несомненно, именно это он и будет делать. Тогда получит повышение. Возможно, если бы удалось раз и навсегда положить конец этим дрязгам с колонистами, его отправили бы обратно в благословенную Англию, которой принадлежало его сердце.

– Чай, сэр? – раздался низкий голос за стеной палатки.

– Войдите.

Чтобы войти в палатку, Джону пришлось согнуться вдвое. В руках он нес поднос с чашками, чайником и пирожными.

Затаив дыхание, Ливингстон напряженно следил за Лэйтоном, надеясь, что хоть раз в жизни чаепитие не будет сопровождаться физическими увечьями. Лэйтон мало что умел делать ловко. Но, казалось, он был особенно горд тем, что подавал капитану чай.

Слава Богу, сейчас все прошло благополучно. Ливингстон с удовольствием попивал крепкий цейлонский чай. Он снова заглянул в документы.

– Что я собираюсь делать? Ну, в этой ситуации мы можем только…

– Э… капитан?

– Да, – сержант?

Хичкок кивнул на Джона, который пытался стоять по стойке смирно, как-то странно выгнув спину.

– Лейтенант, почему вы все еще здесь? – спросил Ливингстон.

– Вы не дали приказ уйти, капитан.

– Можете идти, Лэйтон.

– Так точно, капитан.

Лейтенант нагнул голову и вышел. Ливингстон покачал головой.

– Он безнадежен, Хичкок.

– Да, сэр, – сержант спрятал улыбку за чашкой чая. – Но он делает отличный чай.

– Правда. Так вот, – Ливингстон вернулся к делу.

– Что еще мы можем сделать? – Капитан встал со стула и Хичкок тоже вслед за ним поднялся.

– Мы выступим и прекратим проведение учений.

* * *

Типография Брэндана помещалась в небольшом кирпичном здании рядом с магазином Руфуса. Осторожно держа в руках чашки чая, для себя и для Брэндана, Бэнни толкнула дверь локтем.

– Брэндан?

– Одну минуточку. Я сейчас подойду, – крикнул он из дальней комнаты. Рядом с дверью висели три полки с различными товарами: письменными принадлежностями, чернилами, шоколадом, кофе, стояло там и несколько бутылок. Бэнни взяла одну из них.

«Витриала», – прочитала она. – Чудодейственное средство от лихорадки. Рядом на полке стояла странной формы бутылка с темной жидкостью.

– Капли доктора Уонкера. От чего они?

– Не твое дело, от чего они, – Брэндан выхватил у нее бутылку и поставил обратно на пыльную полку.

– Ты всегда так бесшумно подкрадываешься к людям. И каждый раз меня пугаешь. Я никогда не слышу, как ты подходишь.

– Что я могу сделать, если ты не наблюдательна.

– Я чрезвычайно наблюдательна. Например, я заметила, что ты не хочешь сказать мне, от чего это лекарство.

– Не волнуйся, тебе оно не понадобится. – Уж, конечно, он не собирался говорить ей о том, что это средство от тех болезней, которые мужчина мог подхватить от женщины легкого поведения.

– А, что-нибудь для мужчин? – Она предложила ему чашку чая.

– Ты всегда приходишь с подарками, благодарю. Это так приятно. Да, это что-нибудь для мужчин.

– Знаешь, в конце концов, я все равно это выясню, кто-нибудь из вас обязательно проговорится.

– Ну, уж не я, во всяком случае, на этот раз.

– Это уже точно. Слушай, зачем тебе все это? – Она показала на покрытые пылью полки с товарами, которые стояли здесь уже несколько лет.

– Ты никогда ничего не продаешь.

– Людям это нужно.

– А ты, конечно, всегда знаешь то, что нужно людям.

– Всегда, – его лицо осветила улыбка.

– Ну, как тут дела?

Он пожал плечами:

– Как всегда, все еще трудно доставать бумагу. Люди находят другое применение использованной бумаге и не посылают на бумажную фабрику для переработки.

Нахмурившись, Бэнни рассматривала брата. Кроме того, что он печатал договоры и другие официальные бумаги, он еще выпускал «Нью-Уэксфорд Джорнал» и еженедельное рекламное приложение к нему. Поэтому он раньше всех узнавал обо всех новостях и скандалах в Нью-Уэксфорде и за его пределами.

– Есть какие-нибудь новости?

– О чем?

– О смотре, об англичанах. Как ты думаешь, не будет ли неприятностей?

– Если ты хочешь знать мое мнение, то я считаю – непременно будут. – Он снял рабочую форму и бросил ее на прилавок.

– Ну, у англичан есть приказ не стрелять без особого распоряжения гражданских властей.

– Элизабет! Каждый раз, когда в одном месте собирается так много вооруженных и злых друг на друга людей, не обходится без стычек.

– Так долго отношения между Британией и колониями были натянутыми. Иногда они становились лучше, иногда хуже. Неужели будет война, Брэндан?

– Думаю, ты должна быть к этому готова, – тихо сказал он.

Война всегда казалась Бэнни чем-то далеким и неопределенным. Казалось невероятным, что это когда-нибудь коснется ее. Но теперь военная угроза приобретала реальные очертания.

– Я не понимаю, почему Британия просто не оставит нас в покое?

– Элизабет, подумай, – Брэндан снял с крючка на стене кожаную куртку и натянул ее. – Британская империя вложила в колонии огромные средства. Они много лет сражались с французами за эти территории. С их точки зрения, неужели они много просят? Несколько пенсов налогов.

– Налогов, Брэндан, которые мы не сможем контролировать.

Он нахмурился.

– Но разве в жизни многое находится под нашим контролем?

– Ты думаешь, мы не правы, требуя независимости?

– Не то чтобы не правы, Элизабет. Я думаю, мы просто не осознаем, как малы наши шансы завоевать ее силой, и не понимаем, какая этому будет цена. Я не люблю ненужных потерь, и не хотел бы, чтобы кто-нибудь из нас погиб понапрасну.

Бэнни побледнела.

– Погиб? – тихо повторила она.

– Извини, Элизабет. Я не хотел… Я не думаю, что именно сегодня что-нибудь страшное случится. Я просто хочу, чтобы ты была готова к тому, что возможно… Вероятно… Скоро что-то произойдет…

Бэнни закрыла глаза. Ее жизнь была такой простой. У нее была музыка. И семья. Она не хотела ничего больше. Ей ничего не нужно. Она не может потерять никого из своей семьи. Она даже никогда серьезно не думала об этом. Ее отец, братья, даже ее мать, только на первый взгляд казавшаяся такой беззащитной, были для Бэнни неуязвимыми. Они всегда были с ней. И всегда будут. Еще когда она была ребенком, и ее братья и отец ушли воевать с французами, она была уверена, что они вернутся домой целыми и невредимыми.

Но сейчас все было по-другому. Это не должно случиться. Она не хочет этого. Она просто не позволит этому произойти, и поэтому ничего не случится.

– Элизабет?

– Да? – Бэнни попыталась отогнать мрачные мысли прочь. Сегодня все будет хорошо. Ее семья в безопасности, и все пройдет, как обычно.

– Я уже говорил, что ты выглядишь сегодня особенно красивой?

Бэнни взглянула на свое новое платье. Мать все-таки взяла верх. Бэнни нравился этот темно-зеленый цвет. Он напоминал ей о соснах в Финниганском лесу. Это платье непривычно плотно облегало ее фигуру. Бэнни это не нравилось, но она не могла не носить платье, которое сшила ее мать.

– Аист в павлиньих перьях, – усмехнулась она. – Почему бы тебе не купить что-нибудь поесть для меня? – постаралась она сменить неприятную для нее тему.

– Не могу. Мне это не по карману.

Бэнни нахмурилась с притворной суровостью.

– Не так уж я много ем.

– Ага, по сравнению с лошадью, возможно. Или с Адамом. Но по сравнению с остальными людьми…

– Всего лишь три булочки, я обещаю.

– Правда, не могу, Элизабет. Сейчас уже смотр начнется.

Она взглянула на площадь. Несколько десятков мужчин уже толпились там разрозненными группами.

– Но еще нет и двенадцати. А смотр никогда не начинался раньше двух.

– А в этом году начнется.

Брэндан схватил мушкет, стоявший возле двери.

– Но почему? – его мрачный вид сказал ей обо всем. – А, на случай, если появятся англичане?

– А смотр уже закончится.

– Почему мне никто не сказал?

– Мы сказали только тем, кому это положено знать. – Он открыл дверь. – Пошли.

* * *

Вся женская половина семьи присутствовала на смотре. Бэнни, Мэри и жены четырех старших сыновей с гордостью наблюдали за своими мужчинами. Не было никаких сомнений в том, что Джоунзы лучше всех остальных.

Кэд прохаживался перед неровными рядами колонистов, производя свой последний осмотр в качестве избранного капитана ополчения. Сегодня Адам займет его место.

Но это не означало, что Кэд будет сегодня более снисходительным по этому случаю. То, что все они были одеты, кто во что горазд, не имело никакого значения. Главное – у них было оружие.

Каждый мужчина должен был представить на смотр свой мушкет. Кэд проверял, достаточно ли хорошо смазан и готов ли к стрельбе. Кроме того, у каждого должен быть запасной кремень и щетка. Все знали, что никого Кэд не отпустит до тех пор, пока их оружие не будет в полном порядке.

Пока Джоунз производил смотр оружия, члены городского управления выдавали офицерам деньги для банкета.

«Да уж, банкет, – подумала Бэнни. – Просто предлог, чтобы опустошить погреба «Данслинг Эля».

Ее отец внезапно остановился. На его лице было странное вопросительное выражение. Что-то случилось. Бэнни пошла было к нему, но остановилась, увидев, как он нахмурился, и его глаза потемнели от гнева. Руки мужчин сжали оружие. Кэд взглянул на Адама, как бы ища ответ на свой немой вопрос.

«Что это?» – в замешательстве подумала Бэнни.

Барабаны. Но все, кто должен был придти, были уже здесь. Барабанная дробь неумолимо приближалась. Так бьют в барабаны солдаты, идущие в бой. Все громче. Все ближе. Сердце Бэнни бешено колотилось в такт барабанной дроби.

Они приближались.

Глава 5

Их было не так много, как сначала показалось Бэнни. Она придвинулась поближе к стоявшей рядом с ней женщине. По всей площади женщины и дети стояли маленькими группами, наблюдая за своими мужчинами. Когда колонисты увидели ряды солдат, они показались им бесконечными. Длинные, ровные колонны шагали точно в такт ритму, отбиваемому неграми-барабанщиками. Когда первый шок прошел, Бэнни поняла, что красномундирников было около тридцати, почти в половину меньше, чем ополченцев. Но это не важно, ведь они солдаты. Их штыки зловеще поблескивали на солнце. Их выправка была безупречна.

Единственным исключением был лейтенант Лэйтон. Уже один его рост обращал на себя внимание. Сбившись с шага и нарушая идеальные ряды, он вертел в руках свой мушкет и, сбив с головы треуголку, едва успел подхватить ее. Его лицо было серьезным и сосредоточенным.

Бэнни быстро переключила внимание снова на отца. Он едва сдерживал гнев. Даже с такого расстояния Бэнни видела, как дергались его брови: по этому признаку она всегда определяла, что сейчас одному из ее братьев влетит.

Колонисты быстро сориентировались и заняли более выгодную позицию для отражения атаки. Они стояли четырьмя плотными рядами, защищая своими спинами жен и детей. За ними располагался магазин, таверна и типография, которые при необходимости могли послужить убежищем для их семей.

Другого выбора у колонистов не было. Стрелять они могли только в случае провокации, но и просто отступать они тоже не могли, а, именно этого, видимо, очень хотелось англичанам.

Джоунз стоял впереди ополченцев, гордо подняв голову. Он не собирался отступать перед этими чертовыми англичанами. Он был готов ко всему.

Капитан Ливингстон не спеша приблизился к Кэду. Он остановился, слегка расставив ноги и сцепив руки за спиной.

– Джоунз, я думаю, вы не собираетесь усложнять ситуацию?

– Конечно, нет. Вы отводите своих людей обратно в крепость, а мы продолжаем наш смотр, как будто ничего не случилось. Вот так.

Капитан с сожалением покачал головой:

– Нет, это исключено. Мне был дан приказ остановить проведение вашего смотра.

– Ну, и как же вы собираетесь сделать это? Вы же не можете расстрелять нас?

– А почему бы и нет? Конечно, это не самый лучший способ – кровопролитие и все такое прочее. Но это было бы полезно моим солдатам: они давно не стреляли по движущимся целям.

Кэд сжал кулаки.

– У вас нет права стрелять в нас первыми.

– Действительно, нет. Но в стычке трудно разобрать, кто выстрелил первым. Из-за грохота выстрелов и человеческих криков это почти невозможно сделать. Потом я без проблем найду людей, готовых свидетельствовать в нашу пользу. Так что в глазах командования я буду невиновен.

Капитан взмахнул рукой, и солдаты мгновенно вскинули мушкеты. В ответ на это американцы тоже подняли ружья. Их нельзя было сравнить с британскими солдатами, но, отсутствие военной выучки не делало их менее решительными. За спинами ополченцев стояли их жены и дети, и мужчинам ничего не оставалось делать, как стоять насмерть.

Неужели это не сон? Бэнни почувствовала, как холодный пот заструился по спине. Женщины схватили своих детей и бросились с ними под крыши домов.

Но Элизабет Джоунз стояла, как вкопанная.

Неужели это происходит на самом деле? Привстав на цыпочки, она взглянула поверх голов мужчин и впервые по-настоящему оценила преимущество высокого роста. Но все равно с ее места ей были видны только спины и затылок отца. Бэнни отошла в сторону и остановилась, не подозревая того, что сама превратилась в открытую мишень.

Тишина. Не слышно было ни скрипа башмаков, ни шороха одежды, ни шороха ветра в ветвях деревьев. Только жуткая тишина.

Но вдруг ее разорвал громкий пронзительный визг. В пространстве, разделявшем ополченцев и английских солдат появилась жирная розовая свинья.

Она протиснула свои грязные бока в узкий проем между Кэдом и Ливингстоном, оставив на белоснежных бриджах последнего темные полосы. Капитан дернулся назад и едва удержал равновесие, чтобы не упасть на нижнюю часть спины.

Пронзительно визжа, свинья продолжала бешено носиться между людьми, как будто за ней гнался мясник.

Поднялась суматоха. Одни, разинув рот, пялились на свинью, другие старались во время увернуться от ее морды.

– Ну, кто-нибудь, поймайте эту глупую скотину! – заорал Ливингстон.

– Я поймаю ее, капитан! – Джон стал распихивать всех, внося еще больше беспорядка, чем свинья. Спотыкаясь и падая, он пытался догнать ее, но каждый раз, когда он было уже хотел схватить свинью, она вовремя увертывалась и погоня продолжалась. Джон бежал, широко расставив руки, как будто для объятия, не замечая беспорядка, который он производил.

– Чуть не поймал! – и по его виду было видно, что он действительно так считает.

Бедное животное в отчаянии бросилось к спасительной яме. Приблизившись к ней, свинья бесстрашно прыгнула в гущу своих собратьев, блаженно ковырявшихся в вязкой грязи.

– Я поймал ее! – Джон сделал решительный рывок, и, споткнувшись, всем телом бросился в навозную яму. Охватив свинью за бока, Джон повернулся к изумленным зрителям с выражением триумфа на лице.

– Я поймал ее!

Ошеломленная толпа застыла в молчании. Кэд и Ливингстон осторожно подошли к краю ямы, с удивлением рассматривая барахтающихся вокруг Джона поросят.

– Да, Лэйтон, вы, действительно, поймали ее, – спокойным тоном сказал Ливингстон.

Толпа грохнула от смеха. Кэд отошел к своим, чудовищно фыркая во все стороны. Стараясь подавить в себе возмущение, он взглянул на капитана, который изо всех сил старался сдержать смех: его лицо побурело, и он согнулся чуть не пополам.

Если вражеская страна находила это происшествие смешным, то он, Кэд, придерживался противоположной точки зрения. Вот и все. Как только Ливингстон заметил серьезное выражение лица Кэда, он сразу пришел в себя. Их взгляды встретились, словно они пытались воздействовать друг на друга своей силой воли.

Свинья вдруг снова взвизгнула. Рот капитана дернулся, Кэд выгнул брови. Неудержимый смех вырвался у них обоих.

– О, Господи, Ливингстон… Вы ржете, как чахлая лошадь, – выдавил из себя Кэд между приступами смеха.

– Прек… Прекратите сейчас же, Джоунз. Ничего не вижу смешного, все очень даже серьезно. Это ведь маневры все-таки, а ни что-нибудь.

– А я и не шучу, – снова прыснул Кэд.

– Это не маневры, – выглянул из лужи Джон, со счастливой улыбкой на лице, – а веселый балаган.

– Балаган, – капитан задумчиво обвел взглядом площадь, на которой были видны ряды с разными товарами и угощениями, – а может быть, ярмарка?

– Джоунз, а разве у вас не ярмарка здесь?

– Ну, – прошептал Кэд с сомнением в голосе.

Ливингстон многозначительно посмотрел на него.

– Мне был дан приказ остановить проведение смотра ополченцев. Но у меня нет приказа насчет ярмарки.

– А, ярмарка, – Кэд поджал губы. Ему претило идти на компромисс с красномундирниками. Но разве можно упускать шанс предотвратить столкновение?

– Да, конечно, ярмарка.

Ливингстон с облегчением вздохнул.

– Хорошо. Никакого смотра не было. Обычная сельская ярмарка.

– Но в случае «боевых действий» мы бы спокойно взяли верх над вами.

– Ну, уж, конечно, нет.

– Жаль, что мы не можем это проверить.

Капитан поднял брови, его единственным стремлением было избежать кровопролития. Но теперь, когда появилась возможность получения сведений о боеспособности врага, он не мог ее упустить.

– А мне кажется, можем.

– Да?

– Мы могли бы немного посостязаться, конечно, если последнее наше соревнование не отбило у вас охоту в подобном пари.

– Это было чистое везение. Откуда мне было знать, что в вашей роте есть такой бык. Это не имеет ничего общего с мастерством или стратегией, как должно быть в настоящих соревнованиях, – Кэд погладил рукой ствол своего мушкета. – А что вы имели в виду?

– Стрельба. Метание ножей. Да все равно что. Я уверен, что мои люди все делают лучше ваших. В конце концов, мы же профессиональные солдаты, а не просто сборище фермеров, раз в год играющих в бирюльки.

Кэд сощурил глаза.

– Ну, так что ж, соревнование?

– Согласен.

Кэд и Ливингстон повернулись к Лэйтону. Он делал неловкие попытки подняться на ноги, все еще прижимая к себе правой рукой тушу поросенка.

– Можно его теперь отпустить? – спросил Джон, радостно улыбаясь.

* * *

Ожидая своей очереди стрелять, Джон хорошенько отряхивал одежду. После этой истории с поросенком сержант Хичкок, добрая душа, пожалел лейтенанта и облил его двумя ведрами воды. От этого, грязи на нем, конечно, поубавилось, но зато вся одежда измокла, и чувствовал он себя, мягко говоря, не очень комфортно.

Какая прелесть! Он должен быть доволен. Ударом кулака заставить свинью бешено мчаться по рядам солдат – это была последняя отчаянная попытка предотвратить, по крайней мере, на время, столкновение солдат и колонистов. Это сработало даже лучше, чем он ожидал. Но он снова, в который уже раз, выглядел идиотом.

Но какое это имело значение? Ему всегда нравилась его роль – актер, для которого сцена – это весь мир, а плохое исполнение означало смерть. Это довольно трудная задача – постоянно быть настороже, обманывая всех вокруг, создавая иллюзию, которая позволяла ему выполнять свою работу.

Иллюзия. Его взгляд отыскал Бэсс, стоявшую недалеко и наблюдавшую, как один за другим мужчины сбивали бутылки, выставленные на каменной стене. Она казалась спокойной, безмятежной. И почему он был так уверен, что это всего лишь иллюзия?

Уму удалось держаться от нее на расстоянии всю эту неделю, и он поздравил себя с таким успехом. Ну, почти успех. Один раз, не в силах сдержаться, он пошел за ней в конюшню и, оставаясь невидимым для нее, слушал, как она играла. Просто слушал. Он прислонился снаружи к двери, приоткрыл ее совсем немного, чтобы лучше слышать и закрыл глаза. В тот день она играла совсем по-другому. В музыке слышалась тоска. Почти отчаяние. Она взывала к его душе. Душе, которая была спрятана настолько глубоко, что он уже сомневался, есть ли она у него еще. Но каким-то образом Бэнни отыскала ее, уже изорванную в клочья, и заставила снова чувствовать и боль, и радость. Он не видел в тот раз, как она играла. Ему и не нужно было видеть.

Резкий звук выстрела вернул Джона к действительности. Скоро наступит его очередь стрелять. Сейчас стреляет очередной Джоунз. «Какой-то средний сын», – подумал Джон. Но это не имело значения. Они все: и старшие и младшие, и средние, – были отличными стрелками. Они стреляли быстро, уверенно и удивительно метко. За исключением Брэндана, который целился не спеша, почти задумчиво, но с наименьшей точностью. Вполне вероятно, он был лучшим стрелком из всех, кого Джон знал.

Еще один выстрел, и очередная бутылка разбилась вдребезги. Будет просто чудом, если в поселке после этого состязания останется хоть один целый стеклянный сосуд.

– Эти колонисты – отличные стрелки. – Сержант Хичкок стоял рядом с Джоном и вместе с капитаном наблюдал за ходом соревнования.

– Они стреляют гораздо лучше, чем я думал.

– Угу, – капитан Ливингстон переступил с ноги на ногу.

Ему уже порядком надоело смотреть на то, как его солдат обставляли в этом пари. Господи, и они еще называли себя профессионалами? Ну, почему они не могли стрелять лучше, чем неотесанные фермеры?

– Кажется, нам определенно следует уделять больше внимания тренировке стрельбы по мишеням.

– Голод.

– Что? – капитан уставился на Джона. – Нет, нет, Джон, ты перекусишь что-нибудь попозже. Когда все это кончится.

– Не-е-т, – Джон дернул головой в сторону колонистов. – Они стреляют, чтобы есть. Белки, кролики, – он сделал рукой движение, изображая, как маленькие зверьки пытаются спрятаться от охотников. – Маленькие зверьки – быстрые. Накормить своих детей, поэтому стреляют.

– А-а-а.

Ливингстон не подумал об этом: американцы просто обязаны хорошо стрелять – это означало еду на их столах. После этого бутылки были для них легкой мишенью. А для его солдат стрельба просто стала частью работы. Ему следовало бы внушить им, что от их умения обращаться с мушкетами будет зависеть их жизнь. Это должно подействовать.

– Знаете, – сквозь зубы процедил Хичкок – я бы не хотел в скором времени оказаться с ними в бою по разные стороны.

Ливингстон презрительно фыркнул:

– Не стоит волноваться по этому поводу, сержант. У них нет дисциплины, нет выучки. Господи, да они избирают своих офицеров. Как такой офицер может принимать трудные решения? Он будет слишком занят, защищая свою семью и друзей.

– Думаете, до этого дойдет, капитан?

– Да они как дети, эти колонисты. Они не могут услышать мудрости их матери-Британии. Они слышат только призывный вой сирены восстания.

– Следующий!

– Я!

Джон проверил заряд и прицелился. Капитан Ливингстон нахмурился и отошел от него.

– О, Джон, попытайся не изувечить никого на этот раз. Я бы не хотел, чтобы ты случайно начал войну, убив кого-нибудь.

– Не волнуйтесь, – сержант Хичкок дружески хлопнул Джона по спине. – Мы же тренировались, да, Джон? У него все получится.

Джон резко кивнул.

– Нет проблем, сэр.

Три бутылки, которые он должен был сбить, были аккуратно выставлены в ряд на невысокой каменной изгороди в дальнем конце выгона. Это составляло примерно семьдесят пять ярдов – почти предел для прицельной стрельбы из мушкета. Справа от Джона были каменные конюшни, слева – лес. Джон обернулся, замечая, кто где стоит. Ему тоже не хотелось подстрелить кого-нибудь случайно. Люди стояли двумя группами: одна маленькая, аккуратная, одетая в красные мундиры – группа его соотечественников, и другая – побольше – веселая разношерстная толпа колонистов, женщин и детей, вперемежку с ополченцами.

Бесс, конечно, еще была здесь в своем зеленом платье. Он чуть не проглотил язык, когда впервые увидел ее в нем. Она выглядела настолько красивой, что просто удивительно, почему вокруг нее не толпились все неженатые мужчины. Когда она заметила, что он смотрит на нее, она так улыбнулась – сама гордость, и ободрение. Такая улыбка могла заставить мужчину свернуть горы. Он был готов ради нее на все; а вместо этого она снова увидит идиота, как тогда в грязи с этой свиньей. Интересно, смеялась ли она над ним, вместе со всеми? Почему-то он был уверен, что нет. Если он все еще Джонотан Шайлер Лейтон, он мог бы попытаться произвести на нее впечатление. Он умеет находить слова, в которых больше одного слога и он мог ходить, не цепляясь за все, что попадется на пути. Но сейчас он был лейтенантом Джоном, а значит – идиотом. Он сжал зубы, и его челюсть заболела от усилия, с которым он удерживал на лице свою идиотскую улыбку. Он быстро отвернулся, не в силах больше смотреть на Бэнни.

– Сержант? Что мне делать?

– Просто попробуй попасть в бутылки. Точно так, как мы тренировались, Джон, – ободряюще сказал Хичкок. – Начни с левой.

Джон через силу изобразил на лице тупое замешательство:

– Какая из них?

– Та, коричневая, сынок. Вон там, видишь?

– Да.

Он поднял мушкет и прицелился в коричневую бутылку. И внезапно почувствовал злость. Злость за то, что ему так редко приходилось демонстрировать свое мастерство в чем-нибудь, кроме игры в идиота. Злость за то, что не мог подойти к женщине и заговорить с ней, не боясь, что это его выдаст. Злость за то, что не может позволить себе разнести эту чертову бутылку вдребезги.

Он выстрелил. Правая бутылка разбилась.

– Лейтенант! – сержант хлопнул его по спине от избытка чувств. – Ты попал. Но только я говорил тебе целиться в левую.

Джон перезарядил мушкет.

– Я так и сделал.

– Ох! Ну, все равно, это было неплохо. Правильная высота и все такое. А теперь просто прицелься футов на шесть левее.

Джон медленно поднял ружье, делая вид, что тщательно целится. В последнее мгновение он дернул правым плечом. Железный флюгер на крыше конюшни бешено завертелся.

Солдаты, стоявшие позади Джона, удивленно зашумели.

– Кто мог бы попасть в него, даже если бы попытался?

Джона, как будто дьявол обуял. Он страшно рисковал. Если бы кому-то нужно было сопоставлять все эти факты, Джона могли бы заподозрить… Но он уже не мог остановиться.

Он перезарядил свой мушкет еще раз. Эта сосна стояла на добрых пятнадцать шагов позади изгороди. Он выстрелил. Верхушка сосны, как будто срезанная острым ножом, весело кувыркаясь, упала на землю. А Джон молился Богу, чтобы никто не понял, каким отличным стрелком он был на самом деле.

Глава 6

– Спасибо, лейтенант, – с улыбкой сказал ему продавец, пряча деньги в карман.

«Почему бы ему не улыбаться, – подумал Джон. – Он взял с меня вдвое больше, чем нужно. Но лейтенант Джон и не мог торговаться, он ведь дурачок».

Дурачок, да, действительно, он – идиот. Джон провел пальцами по простеньким стеклянным бусам, предназначенным для тех, кто не в состоянии позволить себе носить жемчуга. И зачем только он их купил? Простая безделушка. А ему хотелось, чтобы это было жемчужное ожерелье.

Джон засунул бусы в маленький кожаный мешочек, висевший у него на поясе, одежда его уже высохла, а ботинки нет – они хлюпали при ходьбе. Время от времени слышны были выстрелы – состязание по стрельбе продолжалось. Они привлекли внимание многих, и площадь была почти пустой. На улицах тоже не было видно людей. Воспользовавшись этим, Джон медленно прогуливался по поселку. Ему не хотелось возвращаться к своим.

Интересно, Бесс все еще там? Когда он выстрелил тогда в последний раз, то заметил, что она все еще смотрит на него, но не весело, а как будто с жалостью.

Жалость – черт возьми! «Ну, вот видишь, – говорили ее глаза. – Это было неплохо. Ты почти что попал. А в следующий раз ты уж точно попадешь». Наверное, также она смотрела на своего щенка, который нагадил на ее туфли. «Все нормально. В следующий раз ты точно не перепутаешь».

Джон стиснул кулаки со всей силой; так что ногти впились в ладони. Нет, нужно было выбросить эту девушку из головы. У него есть задание – собирать необходимые сведения. Ему нужно постоянно обдумывать тактику поведения. Нужно вычислить предателей. А вместо этого он совсем потерял голову, как подросток, который впервые влюбился.

Джон замедлил шаг, проходя мимо навозной ямы. Поросята, довольно похрюкивая, поглощали гору кукурузы, которую им кто-то принес, видимо, чтобы предотвратить возможные неприятности. Хвосты у них были загнуты колечком, и, вообще, вид был довольный.

«Ну, ладно, хоть кому-то хорошо», – пробормотал себе под нос Джон. Вдруг он услышал детские крики. Он приостановился, а затем осторожно заглянул за угол школы. Конечно, это было не его дело – помогать кому-то. Но кто, как ни он, лучше знал, что это такое – быть одному против всех.

Он увидел тоненькую девчушку в окружении прыгающих и улюлюкающих мальчишек. Девочка была довольно высокого роста, но слегка неуклюжая, с копной рыжих волос, из которых выглядывали две голубые ленты. Носик у нее сильно покраснел, она была готова вот-вот расплакаться, пытаясь выхватить что-то у одного из мальчишек, который был к ней ближе всех.

– Отдай!

– Ты хочешь, чтобы я отдал ее тебе? Ну, тогда пошевели своими граблями и возьми, – сказал мальчишка со светлыми, почти белесыми волосами, бросил серый комочек другому мальчишке на противоположную сторону круга.

Резко обернувшись, девочка чуть не упала, пытаясь поймать серый комочек на лету, но не успела.

– Я считаю, что кошки всегда падают на лапы, – этот второй мальчишка подкинул что-то пушистое в воздух.

– Интересно, как же высоко можно ее кидать?

– Ну, пожалуйста, отдайте мне ее, – задыхаясь взмолилась девочка.

– Да что ты, – дразня крикнул мальчишка. Он держал котенка в руке высоко над головой.

– Ну, что, морковка, достанешь?

– Точно. Она вылитая морковка. Длинная, худая и оранжевая, – подхватил еще один мальчишка.

– Я не оранжевая! Мне только нужна Пиклз. Если вы отдадите мне ее, я…

– Привет всем!

Мальчишки повернули на голос испуганные и виноватые лица. Но, когда они узнали Джона, испуг их улетучился мгновенно.

Белобрысый мальчишка, видимо, предводитель шайки, подошел к нему.

– А я узнал тебя.

– Да?

– Ты тот мазила, который попал в дерево.

– Меня зовут Джон. Что это вы делаете?

– Ничего, – мальчик нерешительно переминался с ноги на ногу.

– Просто играем.

– А! – улыбнулся Джон. – А я подумал, что, может быть, ты мучаешь котенка.

– Не… Я ничего… – промычал белобрысый с выражением невинности на лице, посмотрев на Джона. – Просто подразнили немножко девчонку.

– Ну, ладно. – Джон сложил руки на груди и оглядел мальчишек, которые едва доходили ему до бедра.

– Вы же знаете, что у маленьких котят и девочек иногда есть большие папы, дяди и друзья.

– Джимми, – прошептал другой мальчишка, – а что если ее отец узнает?

– Ну, это еще что, а вот если Бэнни…

– Не волнуйтесь. – Он серьезно посмотрел на девочку.

– Нет, она никому не скажет. Правда, Сара?

Девочка всхлипнула и вытерла глаза рукавом платья.

– Мне нужна моя Пиклз.

Джимми нахмурился и кинул в руки Саре маленький пушистый комочек.

– Мне, кажется, вам будет лучше всего пойти поискать своих родителей, ребята, – сказал Джон.

– Ну, ты, красномундирник паршивый! – воинственно заявил Джимми. – Что ты нам приказываешь? Что хотим, то и делаем… – Он осекся, когда рука Джона тяжело опустилась на его плечо. Может Джон и был идиотом, но очень сильным идиотом.

– Мы уходим.

Как только мальчишки скрылись за углом, Джон присел на корточки рядом с девчушкой, прижимавшей котенка к своей груди.

– Все нормально?

– Да.

– А Пиклз как?

– Не знаю. – Она гладила мурлыкавшую кошку, не обращая внимания на то, что острые когти царапали ее руки.

– Пожалуйста, не говорите никому о том, что случилось.

– Почему? – спросил он, немного удивленный такой странной просьбой.

– Ну, пожалуйста, – попросила она еще раз, и ее глаза снова наполнились слезами.

Внезапно Джон увидел зеленое платье, показавшееся за спиной девочки. Бесс стремительно приближалась к ним. В ее глазах читалось одновременно и гнев и готовность защитить. Джон понял, что она бы не пощадила ни одного мальчишку. Она уже не была той спокойной, владеющей собой женщиной, которую он видел в таверне: в ней горело жаркое пламя эмоций.

Джон сделал ей знак рукой, чтобы она остановилась. Когда Бэнни замедлила шаг, он приложил палец к губам, и кивнул головой в сторону стен школы. Бесс нахмурилась, но послушалась его и стала на то место, куда он ей показал. Ее тело было напряжено, как будто она была готова броситься при первой же необходимости.

Джон снова взглянул на Сару, плечи ее все еще дрожали, она стояла, прижимая котенка к своей щеке.

– Можно мне посмотреть на твою кошку?

Она медленно подняла голову, в ее нежно-голубых глазах стояли слезы.

– И вы не собираетесь ей сделать больно, как и они?

– Нет, ну что ты.

Джон пальцем осторожно погладил нежную шерстку дымчатого цвета.

– Мальчишки ударили ее?

– Они подбросили ее вверх, она упала, ударившись, и сейчас она плачет.

– Дай, я посмотрю на нее – Он протянул руку, ладонью вверх.

Сара внимательно посмотрела на его руку. Он терпеливо ждал. В конце концов, она улыбнулась краешком губ и осторожно положила котенка ему на ладонь.

Котенок был еще совсем маленький, наверное, его недавно отняли от кошки. Он перестал мурлыкать и начал обследовать ладонь Джона, мягко переступая лапками и помахивая хвостиком из стороны в сторону.

Кошка обнюхала его ладонь и, высунув крошечный розовый язычок, начала облизывать ее.

– Щекотно.

Сара захихикала: «Щекотно? Да, щекотно?».

Вероятно, кошка решила, что Джон не съедобен и, удовлетворившись результатом проделанной работы, свернулась в центре его ладони в плотный пушистый комочек. По сравнению с его огромной рукой, котенок выглядел до смешного крошечным.

– Вы ей понравились, – сказала Сара.

– Да, ты так думаешь? Ну, а ты как? Успокоилась?

– Да, немного. – Она вытерла рукой нос и снова всхлипнула.

– Ну, что случилось? У тебя что-то болит?

– Нет, – сказала она.

Девочка немного помолчала, а потом с отчаянием в голосе произнесла:

– Я плакала.

– Сара, люди всегда плачут, когда им плохо.

– А вы тоже плачете, когда вам плохо?

Комок подкатил к горлу Джона. Он не хотел вспоминать о том времени, когда ему было столько же, сколько и Саре, и когда он все время плакал, не прекращая.

– Иногда. Все иногда плачут.

– Кроме Бэнни, – убежденно сказала Сара.

– Да?

Он взглянул поверх ее головки на Бэнни, все еще стоявшей у стен школы, но теперь уже совершенно спокойную. Она вздрогнула, когда заметила, что он вопросительно смотрит на нее.

– Никогда?

– Никогда.

– Вот почему ты не хочешь, что я кому-нибудь рассказывал о том, что случилось.

– Да.

– Я не скажу никому, – заявил Джон.

– Держи. – Он положил ей в руки мягкий комочек. – И поищи-ка маму-кошку: после таких приключений котенку надо подкрепиться.

– Спасибо, мистер…

– Джон.

– Мистер Джон, – Сара немного неуклюже обернулась и, увидев Бэнни, расплылась в улыбке:

– О, тетя Бэнни, это мой новый друг. Его зовут Джон.

– Да, я знаю, Сара. Он и мой друг тоже.

– Да что ты? Ну, тогда я не понимаю, почему дедушка говорит, что красномундирники – плохие люди. Он ведь хороший? И красивый.

– Ну… Да, он красивый. – Бэнни немного покраснела.

– Я иду на смотр. Идешь со мной, тетя Бэнни?

– Да, сейчас приду. Беги.

Сара вприпрыжку пустилась к лугу, держа в руках котенка. Бэнни проследила за ней взглядом. Хотя все ее братья доказали, что не хуже отца могут производить на свет мальчиков, Адаму, среди массы миниатюрных копий его самого, удалось завести одну девочку.

Сара была единственной племянницей Бэнни и так напоминала ей ее саму. Выше ростом, чем другие дети ее возраста, девочка, вдобавок ко всему, унаследовала от матери рыжие волосы. Бэнни слишком хорошо знала, какими будут для Сары несколько следующих лет, и мысленно поклялась себе сделать все, чтобы эти годы не были для племянницы такими же трудными, как годы ее отрочества.

– Привет, Бесс, – прогремел сзади нее низкий голос Джона. Бэнни провела руками по копне непослушных волос и обнаружила, что бешеная пробежка по лугу не прошла бесследно для ее прически. Она на секунду закрыла глаза – слышал ли он, как она назвала его красивым? – и повернулась. Не стоило беспокоиться. Он улыбался ей как всегда – открыто и дружелюбно.

– Ага, ты пришла ее спасать?

– Ну… да.

– А как ты узнала?

– Что нужно прийти?

Джон по своему обыкновению дернул головой в ответ на ее вопрос.

– Адам мне сказал. Он видел, как мальчишки пристают к его сестре, и нашел меня.

– Почему тебя?

– Меня? Ну, так уж повелось. Ребята… ну, у них появилась привычка приходить в таких случаях ко мне, потому что их отцы считают, что они сами должны справляться со своими проблемами.

Пока она говорила, Джон подошел к ней совсем близко. Настолько близко, что ей достаточно было всего лишь протянуть руку, чтобы дотронуться до него. Он уперся в стену одной рукой и угрожающе навис над ней, так что, если бы это был кто-то другой, она бы испугалась.

Но это всего лишь Джон, и она совсем не боялась его, несмотря на то, что ее сердце готово было выскочить из груди. Бэнни саму давило желание прикоснуться к нему. Ее притягивало к нему не только его красота, но и его духовная чистота. Джон никогда не стал бы осуждать или требовать чего-то от нее.

– Бесс, – он провел пальцем по ее щеке – Ты никогда не плачешь?

– Да… уже давненько не приходилось. Мои братья страшно забавлялись, если им удавалось заставить меня реветь. Поэтому я научилась скрывать свои чувства.

– Иногда, – его тихий голос словно гипнотизировал ее, – иногда нужно давать волю чувствам.

В его глазах промелькнуло какое-то странное выражение. Он внезапно отдернул руку и отступил назад.

– Они там уже закончили стрелять?

– Что? – Бэнни в замешательстве от резкой смены темы разговора тряхнула головой, – а, да, наверное.

– Что теперь?

– По-моему, метание ножей.

– Хорошо. Я должен идти. Пойдешь?

Он повернулся и огромными шагами пошел к выгону. Бэнни спешила рядом, стараясь понять, с чего это вдруг Джон так страстно увлекся холодным оружием.

Лэйтон прислонился спиной к старому дубу, и растерянно глядя на кровь, струящую у него по руке. Черт возьми! Он хотел только слегка порезать руку. Кажется, он перестарался. Там, у школы, ему нужно было отойти от Бесс, пока он не наделал глупостей. Когда они дошли до выгона, он немедленно смешался с группой солдат. Но потом заметил, что ей улыбается какой-то тощий коротышка. И когда подошла его очередь, этот коротышка метнул нож точно в центр мишени. Поэтому, дождавшись своей очереди, Джон взял нож и занес руку назад, приготовившись также метко поразить мишень. Вот тогда-то он и понял, насколько реальна была опасность.

Черт, он подошел слишком близко к тому, чтобы вся его шестилетняя работа пошла насмарку, не говоря уже о том, какой опасности подвергал собственную жизнь. И тогда Джон позволил ножу соскользнуть и глубоко порезал кожу между большим и указательным пальцами. Он оторвал кусок ткани от своей рубашки и, скомкав его, прижал к ране, пытаясь остановить кровотечение. После этого «несчастного случая» он убежал в лес, не желая слушать крики зрителей и не смог даже взглянуть на Бесс.

Нужно что-то делать. Он не мог заставить себя совсем не встречаться с ней, да так и не получится. Его работа требовала частых визитов в поселок. Или он мог проводить с ней как можно больше времени, надеясь, что эта близость развеет ее чары. Может быть, она вовсе и не такая уж замечательная, как он себе вообразил. Не такая сильная, нежная, красивая… Отличная мысль! Он со злостью прижал кусок ткани к руке, надеясь, что острая боль приведет его в чувство.

– Так будет только хуже.

Бэнни взяла его руку в свои. В ее глазах светилось сочувствие. Она убрала ткань и вздрогнула, увидев глубокий порез.

– Больно?

Джон молча кивнул. Кажется, он не показал еще себя настолько полным идиотом, чтобы заставить ее отвернуться от него. Ему следовало бы догадаться, что его беспомощность лишь вызовет еще большее внимание и заботу. И вдруг он отчетливо понял, что ни один из продуманных им способов избавиться от чар Бесс не сработает. Он просто не знал, что ему делать.

– Руку нужно срочно перевязать. Пошли со мной в «Дансинг Эль»?

Черт возьми! Да он пойдет с ней куда угодно. Склонившись над рукой Джона, Бэнни еще раз обмотала бинт вокруг его раны.

– Ну вот. Это должно помочь. Можешь пошевелить пальцами? – Она откинулась на спинку скамейки рядом с Джоном.

Таверна была пуста: все были на состязаниях. Бэнни эта пустая тихая комната казалась непривычной: она была такой уютной и теплой.

Кружка эля, которую Бесс принесла Джону, не тронутая стояла на столе. Его одежда была измятой и грязной, и кое-где на ней были следы крови.

Джон медленно пошевелил пальцами, как будто был неуверен, что они будут его слушаться. Он не взглянул на нее с тех пор, как она нашла его в лесу.

– Тебе все еще больно?

– Нет.

Джон сидел понурившись, как будто все его силы ушли вместе с кровью из пореза на руке.

– Тогда в чем же дело?

– Неуклюжий.

– Не правда.

– Да, – взорвался он. – Глупый Джон. Неуклюжий Джон. Всегда неуклюжий.

– Нет. – Бэнни подняла его руку ладонью кверху. – Видишь это, Джон?

Он фыркнул.

– Моя рука.

– Да, твоя рука. – Она провела пальцами по его ладони. – Это очень большая рука. Я видела, как ты держал того котенка. Ты ведь так легко мог раздавить его. Тебе нужно было только немного нажать на него пальцами. А что котенок делал, Джон?

– Мурлыкал. – Бэнни подумала, что в его голосе звучало странное напряжение.

– Да, мурлыкал, потому что знал, что ты его не обидишь. Потому что знал, какой ты нежный. Ты такой большой, Джон. Большой и сильный. Но ты никогда никому не делаешь больно, ведь так? Ты не презираешь людей и не говоришь им, что они недостаточно красивы, или неумны, или не сильны. Никогда не жалей о том, какой ты, Джон. Никогда не жалей, что не умеешь обращаться с оружием.

– Но я же солдат.

Он выглядел таким удрученным, что Бэнни невольно подумала: «Ему нужен был кто-то, чтобы утешить его, чтобы доказать ему, что его ценность в этой жизни не измеряется тем, насколько глубоко он мог всадить кинжал в тело другого человека».

Не вполне осознавая, что делает, она подвинулась ближе и положила его голову себе на плечо.

– Ш-ш-ш, – она погладила его по спине. – Все будет хорошо, все будет очень хорошо.

О, Боже! Ну что он натворил? Он решил, что самым безопасным будет побыстрее войти в свою привычную роль. Он будет строить из себя дурачка, это ей надоест и она перестанет обращать на него внимание. Но она ласкала его, как ребенка, не подозревая о том, что он на самом деле чувствовал, когда его лицо касалось ее щеки. Он ощущал как пульсирует жилка под ее теплой нежной кожей. Ее волосы щекотали ему лицо, ему так хотелось прикоснуться к ней. От нее пахло лавандой. Это был удивительный, тонкий запах, который мог исходить только от женщины. Он глубоко вздохнул нежный аромат, и кровь застучала у него в висках. Он мог дотронуться до ее кожи, сознавая, как близко она находилась от него. Нет, он не имел права воспользоваться ситуацией.

– Бесс, – пробормотал он. – Лаванда.

– Что ты сказал? Я не расслышала.

Невероятное усилие потребовалось ему для того, чтобы поднять голову и взглянуть ей в глаза, которые были совсем рядом.

– Я сказал, – он с трудом сглотнул слюну. – Лаванда. Ты пахнешь лавандой.

– А. – Ее щеки покрылись легким румянцем. – Я полощу ею рот, после того, как почищу зубы.

Зубы. Его взгляд упал на ее чувственный, соблазнительный рот. Он подвинулся ближе к ней и почувствовал легкое дыхание у себя на щеке. Ее губы были так близко. Какой соблазн!

«Ну, что из того, если я ее поцелую? – спросил он себя. Ничего страшного, один поцелуй».

Глава 7

Нет, он не мог этого сделать, не смог прикоснуться губами к ее губам, преодолеть это крошечное пространство, разделявшее их. Просто потому, что ему не пришлось этого сделать: Бэнни опередила его.

Это было так легко. Она решила просто приласкать его, облегчить немного боль в руке. Но чем дольше она держала его в объятиях, тем сильнее билось ее сердце. Она всем телом ощущала теплоту его тела. Его дыхание ощущалось на ее губах. Всякие мысли об утешении и милосердии вылетели у нее из головы. Ей вдруг захотелось почувствовать себя обыкновенной девушкой, которая тайком целуется со своим милым за конюшней. Она приблизила губы к его губам и они слились в поцелуе. Она думала, что этот поцелуй будет нежным, но вместо этого он был страстным и говорил о чем-то большем, чем дружеские чувства. Это было удивительно. Она еще никогда не испытывала ничего подобного. Ей захотелось большего, она прижалась к нему и обвила его шею руками. В глазах у нее потемнело, она ничего не видела. Бэнни прикоснулась к его руке и почувствовала через шерстяную ткань его твердые мускулы.

– Джон, – прошептала она. – Джон.

Он резко вскочил на ноги. Бэнни открыла глаза и вопросительно посмотрела на него.

– Джон?

– Бесс. – В его голосе чувствовалось напряжение. Он протянул к ней руку, но на полпути его рука остановилась и повисла в воздухе, как будто он не знал, что с ней делать.

– Извини, Бесс.

Джон выскочил из таверны, хлопнув за собой дверью.

Бэнни все еще смотрела на дверь, как будто не могла осознать, что его уже нет рядом с ней.

Боже всемогущий, что же она сделала не так? Она подняла дрожащую руку ко рту. Она поцеловала его, а он убежал, как убежал бы английский солдат, если на него шла армия американцев, а вокруг на целые мили не было бы ни одного британского военного. Ей вдруг пришло в голову, что многие женщины прельстились его красивой внешностью и замучили его своими поцелуями. Он считал ее настоящим другом, а она оказалась обыкновенной женщиной, которую ослепляет красивое лицо и мускулистая фигура. Да, она захотела слишком многого.

Она напугала его, в этом не было сомнения. Элизабет умела наводить ужас на мужчин, но она не собиралась делать этого с Джоном.

Давным-давно она смирилась с тем, что, по всей вероятности, ожидало ее в будущем: у нее будет музыка. У нее будет, конечно, и семья, мать, отец, братья, но не будет у нее ни свиданий, ни поцелуев, ни детей. Она знала это давно, но забыла. И поплатилась за это – она потеряла настоящего друга.

Бэнни положила руки на стол и грустно уронила на них голову.

* * *

Господи, что он натворил? Он сделал самое худшее, что можно было сделать. Мышцы слегка побаливали от напряжения, которое он испытывал, стараясь удержать себя и не обнять Бэнни, когда она целовала его. Ну, хоть это ему удалось. Интересно, что она думает о нем? И что еще важнее – что ему делать дальше?

Он мог бы не показываться в Нью-Уэксфорде как можно дольше. Но тогда задание не будет выполнено. Мир держался на волоске. Назревал конфликт между враждующими сторонами. А в дальнейшем будет еще меньше шансов поправить положение. Самое лучшее, что он мог бы сделать – это использовать ее в своих целях. Он мог бы вытянуть из нее любые сведения. Ее семья была в курсе всего, что происходило в округе.

Это было бы вполне логично. Но его совесть – или, вернее, то, что от нее осталось – упорно сопротивлялось этой идее. Бесс не заслуживала такого обращения с ней. Да, он так долго притворялся дурачком, что уже наполовину был им на самом деле.

Бэнни была осторожна и всегда держалась в тени. В самом дальнем углу «Дансинг Эля» была дверь в темную кладовую. Там она могла слушать и наблюдать, не рискуя попасться на глаза отцу. Конечно, Кэд знал об этом. Но пока Бэнни не напоминала ему о своем присутствии, он мог делать вид, что ее там нет. Если бы он увидел дочь в главной комнате, он, вероятнее всего, просто выставил бы ее за дверь. Собрание «Сынов Свободы» не место для женщины.

Бэнни знала об этих собраниях уже по меньшей мере пять лет. В конце концов, почти треть находившихся в этой комнате мужчин были ее родственниками. Это была слабоорганизованная группа в небольшом поселке, которая никогда не привлекала к себе особого внимания англичан. Последние несколько лет им нечем было заняться, кроме как изредка собираться выпить, пожаловаться на корону и обменяться сведениями, распространяемыми различными комитетами.

Бэнни начала попытки уговорить отца позволить ей посещать эти собрания, с того самого момента, как узнала об их существовании. Она была такой же патриоткой; как и ее братья. Кроме того, ее завораживали рассказы о стычках в Бостоне, Нью-Йорке и Филадельфии.

Кэд и сам хотел бы, чтобы Бэнни присутствовала на собраниях – все другие его дети были здесь. Но Мэри в совершенно недвусмысленных выражениях дала ему понять, что ее дочь никогда не станет посещать сборища любителей выпить и поболтать, называющих себя патриотами. И Кэду приходилось отсылать Бэнни домой всякий раз, когда он замечал ее в таверне во время собраний.

Потому Кэд и Бэнни порешили на том, что она может присутствовать на этих собраниях, не попадаясь ему на глаза.

В этот декабрьский вечер собравшиеся в «Дансинг Эле» выглядели необычно подавленными. Это было очередное ежемесячное собрание. Со дня смотра прошла уже неделя, и как раз сегодня выпал первый снег. В самой же таверне летали клубы дыма, обволакивая притихших людей. Неверный свет свечей оставлял большую часть комнаты в тени.

– Ну, что, ребята, нам повезло. Мы все-таки смогли провести смотр до того, как появились красномундирники, – заговорил Кэд.

– А что, если бы они пришли раньше? – крикнул кто-то. – Мы могли бы справиться с ними.

– Да, уж, но какой ценой? – Адам взял огромную кружку пива, стоявшую перед ним. – Мои дети были там, Мартин, и твои тоже.

– Думаю, мы все согласны, что столкновение неизбежно, – сказал Кэд. – Но я не вижу ничего, что помешало бы нам выбрать место и время по своему усмотрению.

Он нахмурился.

– Не могу понять, почему они все-таки успели, несмотря на то, что мы перенесли время. Можно, конечно, считать совпадением то, что они появились здесь в прошлом месяце за какие-нибудь полчаса до того, как мы должны были собраться. Но то, что они пришли раньше на смотр…

– Это же очевидно, – Брэндан стоял, прислонившись к стене, почти невидимый в тени. – Кто-то сказал им, когда придти.

– Нет! – дружно прогремело в комнате, и каждый посмотрел вокруг, на своих друзей, родственников и соседей. Никто из них никогда не предал бы своих сообщников, уж это точно.

Брэндан пожал плечами.

– А откуда бы иначе им знать точно, когда мы встречаемся? Они получают от кого-то сведения – очень хорошие сведения и очень быстро. Мы изменили время смотра всего лишь за два дня.

– Брэндан, – сказал Кэд, и в его голосе ясно слышалось предостережение. – Я знаю каждого в этой комнате и ты тоже. Никто из них никогда бы не предал нас.

– Может быть, неумышленно, – Руфус поправил на носу очки. – Ведь многие из нас могли бы бросить что-нибудь мимоходом. Женам, невестам, да мало ли кому?

Мужчины беспокойно задвигались.

– Ну, вот что. Какая разница, как они узнали? На этот раз все обошлось. Главное, чтобы этого снова не случилось, – Кэд обвел глазами комнату, останавливаясь на каждом из присутствующих. – Теперь, когда англичане расположились так близко, может быть, настало время действовать? И если до них дойдут хоть какие-нибудь сведения, это может плохо кончиться. Но зато мы будем знать, что среди нас – предатель.

– Но что мы можем сделать? – спросил кто-то.

– Может, ничего. А может и многое. Все вы знаете, что наши в Бостоне уже давно не дают покоя англичанам. Почему бы и нам этим не заняться?

– Отец, ну и чего они там, в Бостоне добились? Ну напугали несколько солдат, ну отменили им некоторые мелкие налоги. Но англичане-то и поныне здесь.

– А смысл в том, Брэндан, что это – наш дом. Наша страна. И если они хотят управлять нами без нас, мы не намерены облегчать им эту задачу.

– Да! Давайте избавимся от них! – Генри, седьмому брату Бэнни, было всего семнадцать, и он был убежден, что один смог бы уничтожить целый полк англичан.

Бэнни больше всех волновалась именно за Джорджа, Генри и Исаака. У них была энергия и энтузиазм молодости, и не было жен и детей, – крайне эффективный фактор, удерживающий патриотический и боевой пыл остальных ее братьев в разумных пределах.

– Еще не время, Генри, – улыбнулся Кэд. – Нам пока нужно подождать и присмотреться. Ты еще повоюешь.

Собрание на том и порешило. Некоторые сразу же ушли домой, к своим семьям. А некоторые остались, чтобы выпить кружку-другую эля перед тем, как выйти на ночной холод.

В таверне по-прежнему было жарко и накурено, и Бэнни вдруг захотелось подышать свежим воздухом. Она накинула на плечи теплый плащ и вышла через черный ход.

Элизабет прислонилась спиной к стене таверны и посмотрела на небо. Там не было видно ни луны, ни звезд, ни облаков – только густая, плотная, непроглядная тьма.

Бэнни хотелось покоя, свободы! Но покой быстро исчезал из ее жизни, и она ничего не могла с этим поделать.

В поселке теперь не было уже так спокойно, как раньше. Близость англичан держала всех в напряжении. Люди раздражались по пустякам. Все ждали неизбежного столкновения с солдатами.

В семье Бэнни тоже не было покоя и чувствовалось напряжение. Конфликт между отцом и Брэнданом, который еще раньше можно было выносить, теперь превращался в острую и болезненную проблему! И ее младшие братья становились все более спокойными, торопясь хоть каким-то образом утвердиться в этом мире.

А теперь вот и сама Бэнни. Снежинки падали ей на лицо – маленькие, легкие, мелкие пушинки. Они опушили ее ресницы, поэтому она ничего, кроме них, не видела. Несколько снежинок упало ей на губы, она быстро собрала их языком и почувствовала во рту приятную прохладу. Раньше она думала, что сможет прожить простую, спокойную жизнь. Без любви, без страсти. Но даже сейчас холод каменной стены только еще живее напоминал жар того поцелуя.

Бэнни поняла, что покой – плохая защита против огня.

* * *

Этого требовала его работа.

Через две недели после смотра Джон быстро шел в Нью-Уэксфорд. Он откладывал свое возвращение в поселок до самого последнего момента.

Перед тем, как отправиться сюда, Джон несколько раз проверил себя, чтобы быть уверенным, что он думает о военной силе и стратегии, а не о лаванде и нежной коже. Единственной, интересовавшей его тайной была та, которую его послали сюда выяснить, а не та тайна, которая крылась за обманчиво-спокойной внешностью женщины, играющей на скрипке.

Ему нужно было найти предателей. И если ему придется для этого использовать Бэнни, он это сделает. Это – его работа. И только это имеет сейчас значение. А если ему потребовалось бы две недели, чтобы придти к этому выводу, то… Ну что же… каждому человеку позволяется одна глупая юношеская выходка. Ну, и что из того, что он совершил ее на десять или пятнадцать лет позже, чем все нормальные люди. Теперь он уже контролировал свои чувства.

Первое, что ему нужно было сделать – заставить людей в поселке привыкнуть к тому, что он будет часто там появляться. При этом нужно было, чтобы они воспринимали его точно так же, как и все в его роте – дружелюбным, неуклюжим дурачком, который никому не может причинить вреда. Одно неосторожное слово в его присутствии, какой-то разговор, который, по их представлению, он не сможет понять, – и его задание будет почти выполнено, и он сможет приступить к выполнению следующего.

Проходя мимо того места, где свиньи копошились в грязи, Джон поморщился. Почти весь выпавший на прошлой неделе снег растаял, а тот, что остался, к великому удовольствию свиней, смешался с грязью. Джон подошел к ним, свиньи завизжали, как бы приветствуя его.

– Не могу остаться и поиграть с вами сегодня, ребятки, – пробормотал он, надеясь, что его долг перед Родиной никогда больше не заставит его валяться в грязи вместе со свиньями. В конце концов, всему есть предел.

– Эй, поросенок!

Комок смешанного с грязью снега больно ударил его в правое плечо. Джон едва не застонал вслух. Только не сейчас! Он хотел пойти в «Данслинг Эль», немного «перебрать» пива и поиграть в карты, при этом проиграв кругленькую сумму. Он знал, что за последнее время беспокойство и тревога английских солдат возросли. Каждый раз, когда они входили в Нью-Уэксфорд, их забрасывали камнями и гнилыми овощами. Кажется, эти парни быстро сообразили, что у солдат был приказ не отвечать на подобные выходки. Он не собирался пререкаться с этими мальчишками, которых замучила скука. Черт побери! И почему они не в школе?

Таверна была в нескольких ярдах от него. Он поспешил по направлению к ней и был уже на порядочном расстоянии от ребят, когда еще один комок грязи стукнул его по затылку. Проклятье, их не назовешь мазилами.

«Ну, вот, действие второе», – подумал Джон. Он споткнулся о кочку, которой там и в помине не было, и упал лицом вниз в грязный снег.

Он повернулся и вытер лицо. Снег был со льдом и обжег ему кожу. Его окружили мальчишки. Рядом с ними стоял уже знакомый ему белобрысый паренек. С усмешкой на лице он мял в руках комок снега.

– Ну, что, ты ведь тот самый громила?

– Я тоже помню тебя!

– Да?

Джимми провел рукавом по своему покрасневшему от холода носу.

– Ну, и я тебя помню. Но на этот раз тебе так просто не удастся отделаться от нас.

– Да?

– Да. Мой отец сказал, что американцам ничего не грозит со стороны британцев. Потому что нет этого…

– Соответствующего распоряжения властей, – прошептал другой мальчишка.

– Ну, да, властей! Так что мы можем с тобой делать все, что захотим. – И он потянул Джона за нос.

Но Джон не обратил на это внимания, так как рассматривал комок снега, который лепил Джимми.

Джон поднялся на ноги, с намерением пойти в таверну.

Дверь таверны открылась, и оттуда выскочила Бесс, с таким разъяренным выражением лица, как тогда, когда она спешила на выручку Саре. Только на этот раз она собиралась спасти его.

С гордостью и достоинством он простился уже давно: такую роскошь человек его профессии не мог себе позволить. Он мысленно помолился о помощи. «Господи! Пожалуйста, не дай ей спасти меня».

– Эй, мальчики! Что это вы там делаете?

Джон закрыл глаза. О, Боже! Только не это!

– А ну-ка марш отсюда, пока я не рассказала обо всем вашим мамам!

Бесполезно. Разве Господь помогал ему когда-нибудь, если он просил об этом. Он услышал, как мальчишки убегали прочь. Но последний снежок – нет сомнения, что его бросил именно Джимми – угодил ему прямо в голову. Ну что еще мог сделать шпион – профессионал? Джон упал на землю, лег на спину и стал ждать Бесс.

Глава 8

Не обращая внимания на грязь, Бэнни упала на колени рядом с Джоном. Он лежал неподвижно в своем малиновом мундире на белом снегу.

Последние две недели у нее ушли на то, чтобы убедить себя в том, что когда они встретятся в следующий раз, она будет дружелюбна, но постарается держать себя в руках. Она будет вести себя так, будто ничего не произошло, и будто она не поцеловала его, напугав до смерти. И если она сумеет держаться от него на приличном расстоянии, они смогут, как и прежде быть хорошими друзьями.

Но, когда Бэнни увидела, как мальчишки издевались над Джоном, она, не задумываясь, бросилась защищать его. Ей было неприятно, что они так обращались с ним. Она испугалась, что они обидели его, и поэтому поспешила на помощь.

Сейчас, когда он неподвижно лежал на холодной земле, Элизабет испугалась, что они серьезно ранили его. Она и не подозревала, что он был настолько уязвим.

– Джон? Джон, с тобой все в порядке?

Он медленно поднял веки.

– А… что случилось?

– Тебя ударили снежком в голову.

– Ой…

Он попытался встать.

– Подожди, – она положила руку ему на грудь. – Не торопись, дай мне посмотреть, все ли у тебя цело. – Она осторожно попробовала пальцами красный след от удара на его виске.

– Джон, ты хорошо видишь?

– Да, очень хорошо. – Он взял ее руку и прижал к своей щеке. – Почему ты без перчаток? Замерзнут руки.

Он осторожно сжал ее руку.

– Не успела захватить. Да ты и сам без перчаток.

Он усмехнулся.

– Но мне тепло.

Бэнни почувствовала это. Его тепло так и струилось по ее пальцам и обволакивало их.

– Тебе станет холодно, если ты и дальше будешь лежать на снегу. Давай пойдем в таверну.

– Давай.

Если они дальше будут находиться так близко друг от друга, она снова его поцелует. Несмотря на то, что, наверное, снова испугает Джона до смерти. Но главное, это то, что его поцелуй способен согреть ее душу.

Она встала и отряхнула снег.

– Ну, тогда пошли.

Джон тоже поднялся и пошел вслед за ней в «Дансинг Эль».

В таверне было, по крайней мере, около десяти человек, которые расположились за столиками поближе к огню. Когда вошел Джон, они повернулись и посмотрели на него. Некоторые из них узнали его и весело заулыбались.

«Хорошо, – подумал он. – Представление не прошло даром». Он снова надел на лицо привычную маску идиота.

Кэд вытер руки и пошел им навстречу.

– Бэнни, что он здесь делает?

Бесс закрыла Джона спиной.

«Вот черт, она опять защищает меня», – с отчаянием подумал он.

– Пап, лейтенант совсем замерз. Ему нужно согреться.

– Мы не обслуживаем таких, как он.

Бэнни плотнее придвинулась к Джону. И его мышцы сразу напряглись, как только он почувствовал уже знакомый аромат лаванды.

– Он никому не причинит вреда, папа. Ну, это же Джон, что, ты не помнишь его?

Джон! У него щеки заболели от напряжения, пока он тупо улыбался.

Кэд сердито посмотрел на Джона, но взгляд его смягчился, упав на Бэнни.

– Ну ладно, пусть остается. Но, имей в виду, только не надолго. – Он снова посмотрел на Лэйтона. – Что, замерз? Никакой выдержки у вас, англичанин. Ну ничего. Я приготовлю тебе флип. Сразу согреешься.

Джон поморщился.

– Флип?

На губах Кэда заиграла улыбка.

– Не хочешь? Ну, тогда сидр, да?

Англичанин одобрительно покачал головой. Кэд ушел за сидром.

Джон сел за стол рядом с Руфусом, владельцем магазина, и одним из братьев Джоунзов. «Картер», – подумал он.

– Можно мне посидеть здесь, – спросил Джон невинно.

– Ну…

– Картер, – в голосе Бэнни были просьба и предупреждение.

– Ну, хорошо, садись.

Бэнни забегала вокруг них, то, дотрагиваясь до Джона, то, убирая руку, переводя взгляд с Джона на Картера, и обратно.

– Бэнни!

– Да?

– Хватит носиться вокруг нас. Ты напоминаешь пчелу, которая не может выбрать себе цветок, чтобы сесть на него, – сказал Картер. – Успокойся, я ему ничего не сделаю. Я просто с ним немного поболтаю. Иди, неужели у тебя нет работы?

Бэнни подумала, что Джон выглядел очень довольным оттого, что кто-то захотел с ним поговорить. Но ведь он остается один на один с американцами, которым ничего не будет стоить обидеть его.

– Бесс, – осторожно спросил Джон. – Ты тоже посидишь?

– А ты хочешь, чтобы я осталась?

– Да. – Джон похлопал рукой по месту на скамейке рядом с ним.

– Бесс? – насторожился Картер. – Что это за Бесс?

– Бэнни – мужское имя. – Джон широко улыбнулся. – Мне больше нравится Бесс.

Теплая волна подкатила ей к сердцу, хотя она понимала, что он имеет в виду только ее имя. Картер – на правах брата – фыркнул:

– Хм… И Бэнни было неплохо.

Элизабет уселась на скамью:

– Мне тоже нравится это имя.

Ее рука коснулась руки Джона. Когда она в последний раз сидела с ним на скамье, она поцеловала его. А сейчас… Ей только показалось, что он приблизился к ней, или это, действительно, так? Джон слегка расставил ноги и коснулся ее бедра. Бэнни показалось, что в комнате вдруг стало невыносимо жарко.

Вернулся Кэд и со стуком поставил кружку на стол перед Джоном. Сидр выплеснулся через край.

– Надеюсь, никто не думает, что я собираюсь давать своей дочери другое имя на двадцать третьем году?

– Я и не прошу тебя об этом, папа.

Кэд недовольно пробурчал что-то и пошел обслуживать других клиентов.

– Ну, лейтенант, – Картер скрестил руки и наклонился вперед. – Ну, что ты думаешь насчет смотра?

– Хорошо прошел. Мне понравилось. – Он улыбнулся, обнажив белоснежные зубы.

«Интересно, как выглядят его родители, если они произвели на свет такого красавца», – подумала Бесс.

Она взглянула на его огромную руку, которой он обхватил свою кружку.

– Как твоя рука?

Джон вытянул руку ладонью вверх. Между большим и указательным пальцем протянулась тонкая красная полоска. Он медленно сжал пальцы.

– Нормально. Но еще трудно заряжать мушкет. Все еще болит. Из-за этого я плохо стреляю.

Картер чуть не поперхнулся этим:

– Ты стреляешь хуже теперь?

Джон грустно кивнул головой:

– Да, хуже. А нам нужно все время тренироваться.

Руфус выпрямился:

– Тренироваться?

– Да.

А сейчас самая ответственная часть беседы. Он должен был сообщить им сведения не слишком много, не слишком мало, а ровно столько, чтобы достичь поставленной цели. Если он скажет им слишком мало, это не будет иметь никакого действия, если слишком много, это будет опасно. Годы работы научили его все делать в меру.

– Мы должны стрелять каждый день теперь. Приказ капитана. Ремонтировать крепость и стрелять. Это все, чем мы должны заниматься теперь.

Руфус и Картер переглянулись:

– Ремонтировать форт?

– Да. – Он заставил их подождать продолжения, пока сам пил теплый сладковатый сидр. – Он был весь разрушен. В нем нельзя было жить. Нам пришлось спать в палатках.

– Держу пари, это было не совсем удобно, – живо добавил Руфус.

– Да и холодно. Но сейчас он уже почти готов. Думаю, после Нового года мы переберемся туда.

– Ну, там вам будет намного лучше жить. – Картер дружелюбно улыбнулся ему.

Джон сделал еще глоток. Он ощутил во рту смесь яблока, алкоголя и специй.

– Мне нужно возвращаться.

– Так быстро? Я возьму тебе еще сидра. – Картер сделал знак Кэду.

– Нет, нет. Должен идти. – Джон повернулся к Бесс.

– До свидания, Бесс.

– Тебе действительно пора?

Он видел, что ей искренне жаль, что он уходит. Ее мягкие карие глаза изливали теплоту и нежность. Джон подумал о том, что она и не знает, когда увидит его снова, и тут же почувствовал свою вину перед ней – совершенно необычное для него ощущение. Он заставил себя подавить эту боль. Он не должен обращать внимания на те импульсы, которые посылает ему его тело: работа, прежде всего, а все остальное – второстепенно.

– У меня работа, – сказал он.

Бэнни расстелила шерстяное одеяло на охапке сена. Зимой, когда было слишком холодно в лесу, она всегда приходила именно сюда, чтобы поиграть на скрипке.

Конюшня, расположенная за «Дансинг Эле» была достаточно вместительной, в ней содержались лошади не только Джоунзов, но и случайных проезжих, тех, что останавливались переночевать. На чердаке держали значительный запас корма для скота, а толстые каменные стены не промерзали и в самые большие холода. Окнами служили маленькие отверстия, которые впускали немного света. Здесь пахло душистым сеном и лошадьми, было тепло и уютно.

Бэнни взяла футляр со скрипкой и села на одеяло. Она улизнула из таверны сразу же после того, как ушел Джон, так и не сумев объяснить отцу, зачем она привела в «Дансинг Эль» британского офицера. Его не убедили ее слова о том, что Джон был ее другом. Он сдвинул брови и потребовал объяснить, как она умудрилась взять себе в друзья красномундирника, пусть даже такого безобидного, как этот верзила-дурачок. Она пробормотала что-то насчет того, что увидела его на смотре и еще, что ей было очень жаль его. Ее отец отнесся к ее словам довольно недоверчиво, да и Бэнни догадалась, что ее чувства к Джону были далеки от дружеских и мало что имели общего с жалостью. Она почувствовала, что ей надо побыть одной и попытаться разобраться в самой себе. Так что при первой же возможности она выскользнула из таверны, захватив с собой скрипку.

Тоненький луч заходящего солнца струился через маленькое окошко, частички пыли парили в воздухе. Бэнни подышала на озябшие пальцы и открыла футляр.

– Бесс, это ты?

Она замерла.

– Джон?

– Где ты?

– Я на чердаке.

– Оставайся там. Я сам поднимусь наверх.

Его голова показалась в отверстии в полу в дальнем конце чердака. Он подтянулся на руках и залез наверх. Теперь она могла различить смутные очертания его фигуры, в неярком свете зимних сумерек. Если бы даже он не заговорил, она бы сразу узнала его – трудно было спутать его широкие плечи с чьими-нибудь еще.

– Что ты делаешь здесь? Я думала, что тебе нужно было возвращаться к своим.

Джон сел рядом с ней и закашлялся.

– Пыльно.

Он снял треуголку, и его красивые каштановые волосы рассыпались по плечам.

– Мне не нужно было возвращаться. Не хотел больше разговаривать с ними.

Полуприкрытые веки делали его взгляд мягким, слегка загадочным.

– Хотел поговорить с тобой одной.

– Да? О чем?

– Не хочу больше разговаривать. Я хочу…

– Да? – прошептала она.

– Слушать.

– Слушать? Что?

Осторожным прикосновением руки он поправил выбившийся локон у нее на виске.

– Ты не сыграешь мне снова, Бесс?

Если Джон и дальше будет так смотреть на нее, она сделает все, что он ее попросит.

– Конечно, сыграю.

Бэнни не знала точно, сколько она играла ему. Она только знала, что музыка рождалась с необыкновенной легкостью. Светлая, счастливая музыка, в которой не было ни нотки страха или тоски. Такая музыка могла звучать только для двоих. Каждый раз, когда она смотрела на него, он улыбался, слегка отбивая такт пальцами. И какая разница, если он иногда сбивался. Когда ее пальцы устали, скрипка издала последние звуки и воцарилась тишина. Бэнни села на одеяло рядом с Джоном.

– Спасибо, – сказал он.

– За что?

– За то, что ты подарила мне такую музыку.

– Это тебе спасибо за то, что позволил мне это сделать. Если честно, мне раньше никогда, ни для кого не хотелось играть.

– Никогда?

– Никогда.

Опять, опять в его глазах зажигалась искра. Любопытство? Настороженность? Напряжение? Трудно было сказать, что именно зажигалось и тут же погасало. На какую-то долю секунды в нем открылся незнакомый ей мужчина, каким он, наверное, был до того несчастного случая с лошадью, а может быть, оставался им и сейчас для человека, который смог бы заглянуть в него поглубже. И вдруг она почувствовала радость, что Джон не был все-таки тем незнакомым человеком. Потому что, тогда он не стал бы сидеть на чердаке конюшни и слушать, как взрослая женщина играет на скрипке. И он не стал бы смотреть на нее с таким восторгом и уважением.

Тот умный и решительный мужчина был бы занят тем, что разжигал бы страсти в женских сердцах, таких ранимых и чувствительных. У него не осталось бы времени на нее.

Ее охватило чувство вины. Как это было эгоистично с ее стороны; желать, чтобы Джон оставался идиотом только потому, что она хотела, чтобы он всегда был рядом с ней. Элизабет всегда считала себя доброй. Ее неприятно поразило, что сейчас она желала другому несчастья, так как это давало ей то, в чем она остро нуждалась. Джон видел, как глаза Бесс погасли, и она поникла. Она выглядела очень печальной. Почему у нее вдруг испортилось настроение? Она схватила клочок сена и бросила его вверх. Травинки закружились и потихоньку опустились на ее золотистые волнистые волосы.

Он весело засмеялся. Бэнни схватила клочок сена и бросила его ему в лицо.

– Ты что, хочешь сражаться со мной? – Джон встал, сжал кулаки и пошел на нее. – Не смогла одолеть меня на кулаках и думаешь, что теперь будет легче?

Бэнни вскочила, схватила охапку сена и бросила ее прямо в него. Потом быстро прошмыгнула мимо и весело засмеялась. Ее звонкий смех точно так же обрадовал его, как и игра на скрипке, потому что это именно он смог заставить Бесс рассмеяться.

Джон обернулся. Она находилась в нескольких шагах от него, готовая тут же сорваться с места. Ее волосы, напоминавшие солнечный свет и зрелые зерна пшеницы, рассыпались по плечам. Элизабет была самым соблазнительным существом, какое он когда-либо видел.

– Думаешь, поймаешь меня? Моим братьям никогда не удавалось. – Она промелькнула, как молния, и снова стояла у него за спиной.

Он замотал головой из стороны в сторону. В ее глазах плясали озорные искорки, на губах играла легкая счастливая улыбка. Ему захотелось, чтобы Бесс всегда была такой, как в этот миг. Он наклонился влево, она – вправо. Он бросился вправо, она ускользнула влево.

Он остановился передохнуть:

– Гм… Слишком быстро для меня, – в тот же момент он прыгнул и увлек ее за собой в огромную охапку сена.

– Я просто не успела сообразить. Сказалось долгое отсутствие практики, – улыбаясь, она взглянула на него, и улыбка застыла на ее губах.

Их лица были совсем рядом, тела плотно прижаты друг к другу.

– Джон – прошептала она, и ее руки обвили его плечи.

Он дернулся так резко, будто обжегся. Вскочив на ноги, Джон бросился к окну. Напряженно застыв, скрестив руки на груди, он смотрел на умирающий закат.

О, Господи! Она снова сделала это. Точно так же, как и в прошлый раз. Она не смогла удержаться, чтобы не прикоснуться к нему и позвала его по имени, и снова он испугался и убежал от нее.

Казалось, Джон хотел только ее дружбы и ничего большего.

Бэнни и сама не понимала, почему вдруг почувствовала непреодолимое желание дотронуться до него. Когда-то давно в юности она мечтала о любимом, но он совсем не был похож на Джона. Она представила его необыкновенным, великодушным, красивым, ни на кого не похожим. Она грезила об умном, честолюбивом мужчине, способном бросить вызов ей и всему миру.

Но именно Джон заставил ее сердце так трепетать, заставил ощутить в душе что-то странное, удивительное.

Элизабет встала и медленно подошла к нему. Он не шелохнулся и продолжал смотреть в окно.

– Джон, я не хотела напугать тебя или обидеть. Я…

– Все в порядке. – Он взглянул на нее через плечо – Мы друзья. Друзья обнимаются. Друзья целуются. Да?

– Да. – Она с трудом проглотила комок, подступивший к горлу.

Во рту у нее совсем пересохло. Друзья. Джон тяжело вздохнул и повернулся к ней:

– Бесс. – Он взял ее руки, повернул ладони вверх, поднес ко рту и прикоснулся к ним губами. Потом медленно поднял голову и взглянул на нее:

– Бесс, извини, я больше не могу.

Он, действительно, не мог. Хотя он решил использовать Бэнни, как источник получения информации, сейчас это казалось ему невозможным. Он не мог целовать ее за необходимые для него сведения.

– Каким ты был раньше?

– Когда?

– До того несчастного случая. Ты что-нибудь помнишь?

– Немного, – он уронил ее руку и опять уставился в окно.

Раньше ему было очень легко, кому угодно смотреть прямо в глаза и лгать. Почему же сейчас не мог так поступить?

– Что ты помнишь? – в ее голосе чувствовалось не праздное любопытство, а глубокая симпатия и участие. И все-таки он научился смотреть ей в глаза и лгать. У него не было другого выхода.

– Я родился здесь, в колониях. – Это хотя бы было правдой.

– Здесь?

Он кивнул.

– Дедушка не одобрил выбор моей матери – мой отец был ниже ее по происхождению.

Она слабо улыбнулась:

– И мой тоже.

– Они уехали сюда. И погибли, когда мне было десять лет. Случилось несчастье – карета перевернулась.

А теперь самая трудная часть его рассказа. Он перевел дыхание и продолжал:

– Я не помню их.

И вдруг отчетливо представил лицо своей мамы – маленькой белокурой женщины с мягким голосом. Он помнил и своего отца, такого большого и красивого. Они так неожиданно ушли из жизни, что он еще долго потом просыпался утром, надеясь увидеть их лица рядом с собой.

– Извини, – как она только могла подумать, что Джон был счастлив, как дитя. Он был так молод и так одинок, у него не было такой надежной опоры, как семья.

– Что произошло потом?

– Меня послали к тете в Англию. Она вышла замуж за графа.

– Тебе нравилось там?

– Пожалуй. Много комнат. У нее уже было восемь детей. Я был большой и неуклюжий, как сейчас.

Она все поняла. Некому было взять маленького мальчика за руку, приласкать, утешить. Никто не смог заменить ему мать и отца.

– Когда я вырос, меня отправили служить в Бостон, как раз незадолго до той резни. Через год меня копытом ударила лошадь. Вот и все.

Вот и все. Так мало и так много.

Медленно Бэнни подошла к нему, стала вплотную и обвила его руками. Она почувствовала, как дрожь пробежала по его телу, и он тяжело вздохнул. Сейчас ей не хотелось большего. Ей хотелось лишь выразить ему теплоту и сочувствие, которых ему так не хватало в жизни.

И на этот раз, когда она прошептала:

– Джон, – он не отпрянул.

Глава 9

Бэнни изо всех сил скребла стол, удаляя следы ночного пиршества в таверне. Нос ее чувствовал сладко-кислый запах вчерашнего пива и сидра, перемешанный с едким запахом мыла. В другом конце комнаты Генри споткнулся о ведро и расплескал воду. Он взял швабру с тряпкой и стал водить по дощатому полу. Джордж проверял в кладовке запас спиртного. Затем стал расставлять на полках только что вымытые кружки.

Стоял ясный зимний день. Холодный свет струился в окна, которые Исаак тщательно протер.

Кроме Джоунзов в «Дансинг Эле» никого не было, как и всегда ранним утром, кроме тех дней, когда какой-нибудь постоялец жил у них, в одной из свободных спален наверху.

Бэнни бросила тряпку в деревянное ведро и перешла к другому столу. В комнате было тепло и тихо. Она занималась уборкой таверны с тех пор, как ей исполнилось лет восемь. «Дансинг Эль» был семейным бизнесом, и у каждого были свои обязанности, каждый посильно трудился для общей пользы. Бэнни нравилось наводить порядок по утрам вместе со всеми. Но она не думала, что это же можно сказать и о ее братьях.

Генри уныло водил шваброй.

– Не понимаю, почему я всегда должен мыть полы – проворчал он. – Этим должна заниматься Бэнни. Это женская работа.

– Я была бы рада заняться этим, – сказала она.

– Да? – переспросил он живо.

– Конечно, тогда бы ты скреб столы.

– Ну… – в его голосе энтузиазма явно поубавилось.

– Только как бы ты объяснил Мэрси Джениган, почему у тебя такие красные руки?

Джордж и Исаак прыснули. Щеки Генри залились густым румянцем.

– Мэрси Джениган? Причем тут она? Что ты имеешь в виду?

– А, так она тебя совсем не интересует? – вкрадчиво спросил Джордж. – Она просто милашка, и если ты не собираешься поухаживать за ней, тогда, может быть, я…

Швабра с грохотом упала на пол. Генри подлетел к своему брату:

– Нет уж, держись-ка подальше от Мэрси. Все знают, что ты помолвлен с Анной Бикман.

– Ну, ну… – улыбнулся Джордж. – То ты не понимал, что Бэнни имела в виду, а тут вдруг стал таким сообразительным.

Генри наклонился и поднял швабру.

– Ладно, может быть, я немного и интересуюсь этой девушкой.

– Немного? – переспросила Бэнни. А я вот немного высока для женщины.

– Ну, за мной хотя бы не бродит безмозглый идиот в британской форме.

Бэнни прижала руки к губам.

– Он не идиот.

– Да уж, конечно, значит показалось, что он ходит за тобой, как голодный щенок.

– Неправда.

Хорошо еще, они не знали, что он приходил к ней в конюшню, и что она обнимала его, что они сидели и разговаривали, что она научила Джона брать несколько нот на скрипке. Ее братья не знали, что английский солдат пообещал скоро снова придти к ней, и что она ему поверила. И что, хотя Бэнни не видела его с тех пор, она по-прежнему ему верит и ждет. Можно представить себе, чтобы они сказали ей, если бы знали все это.

– Ну, да. И каждый раз, когда ты ему улыбалась, он вилял тебе преданно хвостиком.

Бэнни бросила брату в лицо тряпку. Генри увернулся, и притворно нахмурившись, сжал кулаки:

– Так, ты что-то…

Исаак щелкнул языком и закачал головой:

– Дети, дети, ну что мне с вами делать?

– Дети! Да, я старше тебя на восемь лет. И с удовольствием отшлепаю тебя, если понадобится, – сказала Бэнни.

– Неужели ты и вправду швырнула в меня тряпкой? Ты не делала этого с тех пор, как тебе было лет двенадцать.

– Я и так себя слишком долго сдерживала. Ты давно уже это заслужил.

– А мне кажется, – послышался голос Джорджа, и он вошел в комнату, – этого лейтенанта можно использовать в своих целях. Он слишком много болтает. А это нам на руку.

– Точно. Будь с ним поласковей, Бэнни, – согласился Генри.

– Боюсь, что у меня не получится.

– Все будет хорошо. Ты только время от времени поглаживай его по головке, и он всегда будет путаться у тебя под ногами в ожидании очередной ласки.

– Генри, я не буду этого делать.

– Ты что, не патриотка своей Родины?

– По крайней мере, мы и сейчас можем воспользоваться тем, что уже знаем, – вмешался Исаак.

– Эй, парень, – Джордж предупреждающе кивнул в сторону сестры.

– Что происходит? Что это вы задумали. – Бэнни пристально посмотрела на братьев.

– Ничего, Бэн.

Она повернулась к Исааку. Он был самым младшим, и ему было труднее всех дурачить ее. Если честно, то никому, кроме Брэндана, не удавалось что-нибудь скрыть от нее. Из всей семьи Элизабет была самая терпеливая и наблюдательная.

– Исаак, расскажи-ка мне все.

Он задрал голову с таким видом, будто всю жизнь только и хотел делать, что изучать поверхность потолка, и небрежно бросил:

– Нечего рассказывать.

– Нечего? – переспросила она недоверчиво.

– Нечего.

– Ну, тогда, давайте-ка, приниматься быстро за работу.

Они облегченно вздохнули и бросились выполнять свои обязанности с гораздо большим прилежанием, чем прежде. Конечно, братья, что-то затевали. Но что? Что-то, о чем они не хотели говорить ей. А это означало, что им грозит опасность. Этого она не могла допустить.

Бэнни подобрала тряпку и принялась снова скрести столы. При этом она не забывала потихоньку наблюдать за своими братьями.

* * *

Несмотря на глубокую ночь, на улице было светло, как днем. Ярко светили звезды. Молочно-белый лунный свет лился на покрытую снегом землю. На белом снеге четко вырисовывались контуры качавшихся на ветру деревьев.

Бэнни вздрогнула и поплотнее запахнула накидку. Перед ней было темное пятно «Данслинг Эли», сквозь плотно закрытые ставни, которого не проникал свет.

Войти или нет? Она могла бы просто убедиться, что они в безопасности. Так было бы легче. Но это вовсе не означало бы, что она сумеет уберечь их от беды. Бэнни не питала иллюзий на их счет. Конечно, она не смогла бы удержать их дома и не дать им исполнить, как они это называли, свой патриотический долг. Это все равно, что попытаться остановить смену времени года.

Их могли бы удержать отец, Адам, Картер, если бы они действовали совместно. Но наверняка, они и сами захотели бы присоединиться к ним, и тогда почти вся ее семья попала бы в беду. Нет, ей одной придется попытаться отговорить их от того, что они задумали сделать.

Бэнни толкнула дверь. Джордж, Генри и Исаак сидели вокруг стола, на котором стояла только лампа. Они наклонили головы, и мягкий свет делал их волосы почти золотистыми.

Генри яростно жестикулировал и что-то приглушенно говорил остальным. Двое других кивали головами в знак согласия. Их лица горели от возбуждения.

Элизабет с силой захлопнула за собой дверь. Они вскочили – тревога и вина отразилась на их лицах. Но, когда братья увидели, что это была именно она, они облегченно вздохнули.

– А, это ты, Бэн. Зачем ты так хлопнула дверью? Ты испугала меня, как и остальных.

Генри был одет в темные бриджи и рубашку, от чего его лицо казалось бледнее, чем оно было на самом деле.

– А вы кого ждали?

– Никого, Бэнни, – торопливо ответил Джордж. – Вот почему мы испугались. Что ты делаешь здесь в такой поздний час?

– Я не позволю вам сделать это, – сказала она решительно.

– Сделать что?

– То, что вы надумали сделать. Какой-нибудь налет на лагерь британцев или что-нибудь вроде этого. Что бы вы не задумали, вы можете попасть в беду. Я не могу этого допустить.

– Бэн, – протестующе воскликнул Генри.

– Нет, Генри. То, что вы замышляете, – наверное, полное сумасшествие.

Джордж наклонился и резко опустил кулак на стол:

– Бэнни, это последняя возможность нанести британцам удар до того, пока они не перебрались в крепость, где будут практически неуязвимы.

– Ну что вы втроем сможете сделать?

– Мы не собираемся рисковать по-глупому. Много шуму мы не наделаем, но кровь им попортим. Так что не волнуйся, нам ничего не грозит.

– Тогда почему вы не сказали ничего отцу? И остальным?

Генри нерешительно переступил с ноги на ногу и посмотрел на Джорджа, надеясь найти в нем поддержку. Джордж спокойно ответил:

– Я считаю, что маленькой группе удобнее проскользнуть незамеченной.

– Не говоря уже о том, что папа может вовсе и не согласиться с вашими планами, – сказала Бэнни.

Джордж улыбнулся.

– И это тоже верно. И еще, я думаю, что Брэндан в чем-то прав. Англичане получают откуда-то необходимые сведения. Поэтому чем меньше людей посвящены в наши планы, тем меньше риска.

– Что ж, тогда я пойду вместе с вами.

– Нет, не пойдешь, – крикнул Генри.

– Ты же сказал, что это абсолютно безопасно, – напомнила она ему.

– Да, но…

– Тогда я пойду, – сказала она решительно.

Джордж потер рукой подбородок.

– Что ты задумала, Бэнни?

– Я обещаю, что не буду мешать вам, Джордж. Я буду только наблюдать. Ты же знаешь, что я самая наблюдательная из всех вас.

– Ты не позволишь ей пойти с нами! – запротестовал Генри.

– Я могла бы покараулить.

– Хорошо, – согласился Джордж. Исаак решительно вскинул голову.

– Ну, значит, мы идем.

– Все готовы, – раздался голос Брэндана, который неслышно подошел к ним сзади.

– Брэндан, – проворчал Генри, – неужели к нам собирается присоединиться вся наша семья?

– Что тебе нужно, Брэндан? – спросил Джордж.

– Неужели вы и вправду подумали, что я разрешу вам осуществить задуманное без меня? Не говоря уже о том, к каким плачевным результатам это могло бы привести. – Он положил на стол рулон черной ткани.

– Вам придется накинуть на головы вот это, потому что вы не обладаете преимуществом, что есть у меня – темные волосы. – С глухим стуком он поставил на стол ведро, опустил в него руку, а потом провел пальцами по щеке Генри. На ней показалась черная полоска сажи.

– А этим ты помажешь себе персиковую кожу, которая так привлекает Мэрси.

Генри озадаченно уставился на улыбающегося Брэндана. Тот одобряюще кивнул:

– Что ж, ребята, за работу.

* * *

Снег захрустел у нее под ногами, когда она подошла к старому клену. Даже через плотную ткань накидки, она чувствовала шероховатую поверхность дерева. Ствол закрывал от порывов холодного ветра, и Бэнни надеялась, что в тени дерева ее будет не так видно. Клен рос на небольшом холме в нескольких метрах от крепости, которая была залита серебристым лунным светом. Позади Бэнни чернел лес.

Они проехали верхом на лошадях около трех миль. Остальную часть пути прошли пешком, стараясь производить как можно меньше шума.

Брэндан посоветовал каждому оставить лошадь в своем месте, тщательно замаскировав ее. В таком случае, если одну обнаружат, нельзя будет догадаться, сколько их было всего, и они не потеряют всех лошадей.

Он также настоял на том, чтобы они не встречались после операции. Если кого-нибудь схватят, другие все равно ничем не смогут помочь. И любая попытка спасти его может стоить им всем жизни. Так что пока они не доберутся до «Данслинг Эля», никто не будет знать ничего о судьбе остальных.

Брэндан приказал сестре стоять за этим деревом с условием, что, почувствовав неладное и подав условный сигнал, она должна будет возвращаться в «Данслин Эль» как можно скорее.

Бэнни внимательно осмотрела лагерь англичан, расположенный на узкой ровной полосе земли между лесом и крепостью. Лагерь представлял собой несколько десятков разбросанных то тут, то там палаток, причем две из них были по размеру больше, чем остальные. Время от времени в лагере вспыхивали огоньки, и тогда лунный свет начинал переливаться золотом.

Казалось, что там все спокойно. Несколько солдат патрулировали внешние границы лагеря. Другие занимали вверенные им посты. Но все они выглядели вялыми и невнимательными, видимо, будучи уверенными в том, что никто не рискнет посягнуть на лагерь британской армии.

Ее сердце начало бешено колотиться, хотя вроде бы еще и не было ни малейшего основания для опасений. Они договорились, что если она заметит что-то подозрительное, тут же предупредит об этом братьев криком совы. Но смогут ли они услышать его на таком расстоянии? А если и услышат, поможет ли это? Может быть, будет поздно, по крайней мере, для одного из них? Ей оставалось только надеяться на то, что остальные успеют ускользнуть.

Братьев нигде не было видно. Они пошли примерно минут пятнадцать-двадцать назад. Трудно было судить о времени – каждая секунда тянулась невыносимо долго. В лагере не было заметно никаких подозрительных передвижений: либо ее братьев там не было, либо они двигались с гораздо большей осторожностью, чем она предполагала.

В дальнем конце лагеря появился еще один слабый огонек. Может быть, один из солдат замерз на своем посту и решил развести костер. Она поежилась от холода, когда резкий ветер засвистел между ветвями деревьев. Неплохо было бы сейчас выпить кружку дымящегося, пахнущего пряностями сидра.

Огонь разгорался все сильнее, яркое пламя все яростнее полыхало на фоне бело-голубого неба. И тут она поняла. Это был не костер.

Брэндан сделал свое дело.

Пронзительный крик разорвал тишину. Видимо, солдаты не сразу поняли, что это была тревога, потому что только по прошествии нескольких минут из палаток стали выбегать люди. Не было смысла предупреждать братьев об опасности. Они должны были уже догадаться, что лагерь поднят по тревоге. А, может быть, вообще было поздно уже предупреждать.

Солдаты побежали с ведрами к реке. Скорее всего им не пришла в голову мысль о поджоге, потому что патрули не бросились на поиски виновников пожара, а вместо этого тушили его со всеми вместе.

К человеческим крикам прибавилось ржание обезумевших лошадей. Бэнни не видела их, но знала, что они располагаются где-то на западной стороне лагеря.

Что-то прогрохотало. Топот копыт. Да, ритмичный, еле уловимый, но тем не менее явственный. Бэнни улыбнулась. Джордж, как всегда, был молодцом.

Беспорядочная беготня по лагерю уменьшилась. Видимо, кто-то овладел ситуацией. Одна группа солдат по-прежнему тушила пожар. Другие спешили из лагеря во всех направлениях, вероятно, в поисках преступников.

Пора было уходить. По всему было видно, что англичане сообразили, наконец-то, что кто-то поджег лагерь и выпустил лошадей. Ей пока ничего не угрожало, но неизвестно, сколько еще времени она сможет находиться здесь в безопасности.

Бэнни бежала опушкой леса, прячась в тени деревьев. Ей нужно было только добежать до тропинки, которая вела через лес к «Дансинг Элю». Как только она сделает это, будет уже в полной безопасности. Еще чуть-чуть…

– Бум…

Бэнни закрыла уши руками.

Грохот взрыва прокатился по опушке леса, перекрывая все остальные звуки. Спрятавшись за ближайшее дерево, она снова оглянулась на лагерь.

Видимо, огонь добрался до порохового склада. Оранжевые языки пламени взметнулись ввысь, и небо покрылось клубами дыма. Она резко убрала руки от ушей. Все звуки были приглушены, как будто ее голову покрыли слоем мягкой ваты.

Не было сомнений в том, что братьям удалось сделать все, что они запланировали. Англичанам потребуются недели, чтобы восстановить разрушенное. Но Бэнни, зачарованно наблюдавшую за происходящим внизу в лагере, не покидала тревожная мысль о том, что кто-нибудь был ранен. Она сказала себе, что внезапная дрожь вызвана резким холодным ветром. Прищурившись, Элизабет стала внимательно осматривать лагерь, ища глазами знакомую огромную фигуру.

А если Джон был недалеко от места пожара? Конечно, было видно, что огонь подкрался к пороховому складу, но успел ли он убежать?

Бэнни так сильно прикусила губу, что почувствовала во рту железный привкус крови. Ну, почему она не предупредила его? Чтобы хотя бы быть уверенной, что его не было там в минуту взрыва.

Да потому, что она не могла подвергать опасности своих братьев. Потому, что она и не думала о том, что кто-то в лагере может серьезно пострадать. Это казалось не опасной шуткой, которую парни хотели сыграть над самодовольными англичанами. Она думала, что рискуют только ее братья. А теперь поняла, что была не права, но слишком поздно. Уже ничего нельзя было сделать, и хотя в лагере от пламени пожара было светло, она не видела никого, похожего на Джона.

Бэнни поклялась себе, что первое, что она сделает завтра – найдет его. В тот момент она не знала толком, как сможет это сделать, но была уверена, что что-нибудь придумает. Если что, она поговорит с этим капитаном Ливингстоном, который всегда так любезен с ней.

Борясь с желанием вернуться и начать искать Джона сейчас же, Бэнни поспешила к «Дансинг Эль».

Тропинка была почти незаметна среди больших кустов. Бэнни не думала, что кто-нибудь из англичан, даже после нескольких месяцев пребывания в здешних местах, умудрится отыскать ее.

За годы детства, проведенные здесь, Джоунзы младшие узнали весь Нью-Уэксфорд также хорошо, как они знали каждую половину в «Дансинг Эле».

Бэнни ожесточенно пробиралась сквозь кустарник. Это было нелегко; и она, и кусты значительно выросли с тех пор, как она была ребенком. Сегодня вечером братья расчищали ей путь, о чем свидетельствовали сломанные ветки. Больше она уже не будет потайной, эта тропинка. Днем любой заметит поломанные кусты, и найдет ее. Но это уже не имеет никакого значения. Вряд ли эта тропинка понадобится ей еще.

– Стой!

Глава 10

Сердце Бэнни упало. Они все-таки обнаружили ее. Она медленно повернулась и увидела его. Солдат стоял на расстоянии двух шагов от нее, направив на нее дуло мушкета.

– Выходи, – приказал он, – быстрее.

Она могла бы рискнуть – нырнуть в густой кустарник и попытаться уйти через лес. Она бегала быстрее большинства мужчин. Но при одной мысли об этом по ее телу пробежали мурашки. Он может выстрелить прямо ей в спину, это будет конец. Даже темнота не поможет, с такого близкого расстояния нельзя не попасть.

Она помедлила лишь секунду и стала выбираться из чащи. Солдат был молод, и лицо ей показалось откуда-то знакомым. Может быть, она видела его в таверне или на смотре. Видимо, когда произошел взрыв, он был на посту – об этом говорит его мундир, безукоризненно чистый, застегнутый, без единой складочки. Так одеваются не на ходу.

– Поторапливайся, капитан будет очень рад увидеть тебя.

Холодный бледный свет луны отражался в блестящем лезвии его штыка. Конечно, он не вспомнил ее. В темных бриджах и рубашке с черной тряпкой вокруг головы и лицом, вымазанном сажей, она уже никак не напоминала ни одну девушку из Нью-Уэксфорда. Ее накидка была темно-синего цвета, и, по словам матери, нельзя было сказать, что она принадлежит женщине. Пока англичанин не услышит ее голос, он вряд ли догадается, кто она на самом деле.

Бэнни должна была успеть сбежать до тех пор, пока он не догадается, что она – женщина. Когда он поймет это, он сразу вспомнит ее имя и фамилию: все женщины поселка были, по крайней мере, на голову ниже, чем она. Если солдат узнает, кто она, он без труда поймет, кто сделал налет на лагерь. Джоунзам не избежать тогда наказаний. А если лагерь действительно разрушен настолько, насколько она могла предполагать, красномундирники, без сомнения, будут беспощадны.

– Выходи, или мне придется стрелять. Капитан, наверняка, захочет поговорить с тобой. А если я выстрелю в тебя, не думаю, что ты протянешь до допроса.

Комок боли, страха и чего-то липкого подступил к горлу. Она ничего не могла сделать. В любом случае Элизабет ставила под удар и свою семью, и свою жизнь. Если бы он только ослабил внимание, если бы на минутку…

Она уже почти совсем вышла из кустов. Солдат по-прежнему ее не узнавал. Вдруг ее что-то потянуло назад. Бэнни дернулась. Черт! Ее накидка зацепилась за ветку. Она еще сильнее потянула на себя и услышала трест ткани. Ветки вокруг нее сильно затряслись. И все равно никаких результатов.

– Зацепился? Ну, даже если ты простудишься, это меня мало волнует.

Не опуская мушкета, солдат протянул руку и сорвал ее накидку с плеч. Она почувствовала одновременно и леденящий холод, и свободу. Солдат схватил ее за руку и вытащил из чащи.

Лоскут черной ткани скрывал ее волосы, а лицо было покрыто сажей. Но без накидки нельзя было скрыть ее грудь.

– Черт возьми! Да это – женщина. – Его рот открылся от удивления.

Он уставился на девушку и незаметно для себя слегка опустил мушкет.

Это ей и было нужно. Она оттолкнула его, повернулась спиной и бросилась в лес.

– Стой! Стой, я тебе говорю.

Острые ветки рвали ее одежду и царапали лицо. От холода горела грудь. Сердце так громко стучало, что она едва слышала крики солдата:

– Стой, черт побери, стой!

Она бежала, не останавливаясь. Земля была неровная, вся в кочках. В темноте было трудно следить за тропинкой.

Вырвавшись на небольшую поляну, Бэнни побежала еще сильнее, сообразив, что на открытом пространстве была более уязвима. Она чуть не закричала, когда рухнула на покрытую снегом землю. Резкая боль пронзила ее ногу от щиколотки до икры. Что произошло? Она или наступила на камень, или подвернула ногу в какой-нибудь дыре. Это не важно. Главное – она должна двигаться. Элизабет опустила руки в снег, уперлась в землю и, сделав над собой усилие, встала. Англичанин был почти рядом. Она отчетливо слышала треск ломающихся веток.

Сжав зубы, Бэнни попробовала сделать шаг. И снова упала. Может быть, она сумеет доползти до края поляны и спрятаться за кустами. Глупо было надеяться на то, что он не найдет ее.

– Не двигайся.

Она замерла. Он наставил на нее мушкет и медленно приближался к ней.

– Встать.

– Я не могу.

Услышав ее голос, солдат прошептал:

– О, Господи. Ты все-таки женщина.

Она растянула губы в подобие улыбки:

– Капитан мне однажды сказал то же самое.

– Капитан? – Он наклонился, стянул с ее головы лоскут черной ткани и вытащил из-за воротника рубашки длинные волосы. Схватив Бэнни за подбородок, он повернул лицо ее к лунному свету и внимательно вгляделся. У нее перехватило дыхание, когда дуло мушкета коснулось ее ноги.

– Я вспомнил тебя, – сказал он задумчиво.

– Ты очень наблюдательный, солдат.

Он улыбнулся и выпрямился.

– Теперь я точно знаю, что капитан будет рад встретиться с тобой.

– Прекрасно, – ответила она сдержанно.

– Вставай.

– Не могу. У меня что-то с ногой.

– Ну, я не собираюсь нести тебя. Ты слишком большая. Тебе придется прыгать на одной ноге.

– Очень галантно с твоей стороны.

Он ткнул ее ружьем в бок так, что она поняла, что ей лучше встать, иначе будет еще хуже. Неохотно она опять попыталась подняться.

Раздался глухой стук, и Бэнни увидела, как солдат закрыл глаза и медленно опустился на землю. Огромная тень склонилась над ней, но она совсем не испугалась, потому что сразу узнала Джона.

– Джон!

– Тихо. – Он присел на снег рядом с ней:

– Все в порядке?

– Что ты сделал?

– Усыпил его.

– Чем ты его ударил?

– Этим. – И показал свой огромный кулак.

– Но это один из твоих людей.

Джон осторожно дотронулся до ее колена.

– Он сделал бы тебе больно, Бесс.

По чистой случайности он наткнулся на солдата, преследовавшего Бэнни. Лэйтон обследовал внешние границы лагеря, собирал необходимую информацию и делал выводы, как вдруг раздался крик: «Стой!». Он узнал голос одного из часовых.

Джон не успел, как следует разглядеть человека, которого преследовал солдат. Оба моментально исчезли в лесной чаще, но и того, что он увидел, было достаточно. Он узнал эти точные, уверенные движения большого и ловкого тела и бросился в лес.

К счастью, солдат был слишком захвачен преследованием, чтобы заметить кого-либо позади себя. Джон догнал их у края поляны и тихо подкрался незамеченным для обоих.

Когда солдат ткнул Бэнни лезвием штыка, Джон почувствовал ослепляющий гнев. Такой силы эмоции были роковыми для человека его профессии, потому что шпионаж требовал абсолютно полного контроля над собой и своими чувствами. И прежде, чем Лэйтон успел осознать, что он делает, он оглушил несчастного преследователя ударом по голове. Но ему не было жаль английского солдата.

– Бесс, с тобой все в порядке? – повторил он настойчиво свой вопрос.

– Не совсем. Я подвернула ногу на какой-то кочке, и я не могу стать на нее. Может быть, мне попытаться еще раз.

– Не шевелись. – Он дотронулся до ее левой ноги и спросил:

– Эта?

Она кивнула. Джон поднял ее ногу и положил к себе на колени:

– Прежде всего необходимо снять сапог. – Он аккуратно потрогал ее икру:

– Начинает опухать.

Потом поднял голову и внимательно посмотрел на нее.

– Будет больно, Бесс. Пожалуйста, не кричи. По лесу, наверняка, ходят патрули.

– Я не издам ни звука.

Ее лицо, покрытое сажей, было спокойно. Даже не было заметно бисеринок пота.

– Ну, тогда начнем.

Он осторожно потянул сапог, наблюдая за ней: она была по-прежнему совершенно спокойна. Ни один мускул на ее лице не двинулся, когда он наконец резко стащил сапог с ее ноги.

Джон снял шерстяной носок и начал энергично массировать ногу. Щиколотка быстро опухала.

– Ну, ты держалась молодцом. Теперь можно расслабиться и немного постонать или поплакать.

– Все хорошо, – сказала она немного дрожащим голосом, и он понял, чего ей стоило ее сдержанность.

Глаза Бесс, не отводящей взгляда от его лица, потемнели и стали цвета ночного неба.

– Что случилось в лагере?

– Налет. Поджог. – Он, казалось, был безразличен к тому, что произошло. Может быть, ничего страшного и не случилось.

– Есть раненые?

– Нет. Легкие ожоги, много дыма. И все.

Понял ли он, какое отношение Бэнни имеет к пожару? Любой другой уже давно бы догадался о причине ее присутствия здесь. Странный вид (мужской костюм, сажа на лице), – все говорило о том, что она связана с этим налетом на лагерь британцев. Казалось, ему незнакомы такие понятия, как обман, заговор, интриги. Он даже не подозревал ее. Она не хотела спрашивать ни о чем – вдруг ее вопросы натолкнут его на мысль о ее причастности к налету. И все-таки ей нужно было знать.

– Они поймали кого-нибудь? – спросила она осторожно.

Он продолжал осматривать ее щиколотку, полностью поглощенный этим занятием. Хотя Бесс внимательно следила за выражением его лица, она не заметила ни тени раздражения, ни удивления.

– Нет. Не успели. Все ушли.

Ее охватила щемящая радость. Хотя она знала, что еще не все кончено, все-таки ей нужно было в данный момент верить, что все будет хорошо. Позже она сможет справиться с любыми проблемами. Пока же она отдается в объятия ночи и этих нежных, ласкающих рук.

Держа ее ногу по-прежнему у себя на коленях, он начал снимать свою рубашку.

– О, Боже, что ты делаешь?

Видимо, он выскочил на улицу прямо из постели, как только услышал тревогу, потому что был только в бриджах, сапогах и грубой льняной рубашке, свободно висевшей вокруг его бедер. Он не успел надеть мундир и что-нибудь на голову. Наверное, Джон страшно замерз, бегая столько времени по лесу. Единственное, что она не могла понять, так это зачем ему понадобилось снять с себя еще и рубашку.

– Нужно положить на щиколотку снег, – сказал он деловито. – Нужно завернуть ее во что-то.

– А, вон оно что.

Боль куда-то исчезла, как только ее сознание нашло более интересный объект для размышления. Разве есть на свете мужчина, похожий на него? Тень плясала с лунным светом на его выпуклых мускулах; они напрягались и расслаблялись, пока он обкладывал снегом ее ногу, с такой ловкостью, которая была для нее даже удивительна. Ей не хватало воздуха. Она глубоко вздохнула.

– Больно?

– Нет, немного.

– Хорошо. – Он плотно обмотал свою рубашку вокруг ее ноги, облепленной снегом, и крепко завязал.

– Ну, вот и все.

– Что с ним будем делать? – она показала на неподвижное тело солдата.

Джон протянул руку и пощупал у него на шее пульс.

– Он в порядке. Он скоро проснется. – Он проснется, доберется до лагеря, скажет капитану о том, что он поймал в лесу женщину, и тот будет допрашивать Бесс. О, Боже, какая чушь! Если бы только он успел догнать их до того, как солдат узнал ее. Ну, теперь он уже ничего не мог исправить. Может быть, позже он найдет выход.

– Ты можешь встать?

– Я попытаюсь.

Он наклонился, просунул руку ей под локоть и помог подняться на ноги. Не удержавшись на одной ноге, Бэнни наклонилась к нему.

– Попробуй встать на другую ногу.

Она попыталась сделать, как он говорил, но тут же присела от боли, и если бы не Джон, она бы упала.

– Извини. Я не могу. Может быть, если я обопрусь на тебя, я смогу доскакать на одной ноге.

Он быстро поднял ее на руки, обхватив одной рукой под коленями, другой за спину.

– Джон, что ты делаешь? Я же очень тяжелая, – запротестовала Бесс.

– Тяжелая? – усмехнулся он, слегка подбросив ее на руках. – Ты же легкая, как пух.

– Не смеши меня. Никакая я не легкая. Ты надорвешься.

Он взглянул на нее, в его глазах отражался серебристый лунный свет.

– Не тяжелая. Пушинка.

– Ты не сможешь нести меня всю дорогу.

Он не обратил внимания на ее последние слова.

– Где твоя лошадь?

Он, действительно, собрался нести ее. Она чувствовала себя в полной безопасности, когда он держал ее вот так около своей широкой красивой груди. Она обхватила его одной рукой.

– Ты простудишься без рубашки.

Джон чувствовал, как ее грудь плотнее прижалась к его телу, ее рука скользнула по позвоночнику. Интересно, осознавала ли она, что делает.

– Мне кажется, солдат бросил мою накидку где-то в начале тропинки, – сказала Бэнни. – Мы можем вернуться и поискать ее.

– Мне тепло, Бесс, – ответил он хрипловатым голосом. Она нахмурилась и внимательно посмотрела на него.

– Я слишком тяжелая для тебя.

– Пора идти, Бесс. Не подскажешь только, куда?

Она показала на дальний конец поляны.

– Туда, там тропинка. Моя лошадь должна быть приблизительно в миле отсюда.

– В миле? – И он должен будет нести ее целую милю? Ему нельзя будет даже немного отпустить руку, чтобы коснуться ее бедра. Ему нужно было как-то остыть.

– Это очень далеко, Джон. Опусти меня на землю.

Он не удосужился ответить ей и направился большими шагами к краю поляны, стараясь всем видом своим не показывать, что эта женщина вдруг стала для него непосильной ношей.

«Как хорошо», – подумала она. Ее нога по-прежнему ныла, но боль казалась чем-то далеким и не совсем важным. Она была занята более интересными вещами. Ее убаюкивал ритм шагов Джона, и ночь начинала казаться нереальной. Лунный свет проникал сквозь ветви деревьев, случайные тени ложились на его лицо. Слышно было ровное глубокое дыхание сильного мужчины. Снег скрипел под его ногами как-то таинственно и тихо. Для нее не существовало больше ничего, кроме этого белокурого гиганта. Она положила голову ему на плечо. Ее щека коснулась его мягкой и теплой кожи. Бесс не могла удержаться и положила руку ему на грудь. Его сердце стучало под ее ладонью. Ей захотелось обнять его изо всех сил. У нее была возможность еще немного подвинуть руку, и она позволила своим пальцам скользнуть немного ниже. Его мускулы были твердыми и крепкими. Он был такой сильный. Она казалась себе совсем миниатюрной в его руках.

О, Боже, это конец. Он остро ощутил аромат лаванды, исходивший от Бесс. Пахло как будто весной. Ее рука касалась его груди. Ее длинные красивые пальцы касались его талии, об этом можно было только мечтать. Он почувствовал, как она очень медленно водит по его телу ладонью. Может, она просто качается в такт его шагам. Он не знал точного ответа, но это не имело для него никакого значения. Лишь бы все было именно так.

Джон остановился. Он тяжело вздохнул. Его грудь то поднималась, то опускалась. Он устал, как загнанная лошадь.

Бедный! Она наслаждалась этой прогулкой, в то время как у Джона млели от усталости руки.

– Опусти меня, Джон.

– Прекрати. Куда теперь?

Бэнни оглянулась, он остановился у развилки. Прямо перед ними возвышался огромный дуб.

– Налево.

Он свернул налево.

– Перестань делать вид, что тебе не тяжело.

Джон посмотрел на нее, но не произнес в ответ ни слова. На нем лица не было, видимо, он страшно устал. Она вздохнула и снова положила голову ему на плечо.

– Можешь не притворяться, что тебе не холодно, – пробормотала она.

– С чего ты взяла, что мне холодно?

Черт, она вовсе не хотела, чтобы он ее услышал.

– У тебя мурашки по телу.

– Это не всегда от холода.

Она покраснела.

– Не всегда?

– Это бывает, и когда тебе жарко.

– Не правда.

Он остановился и взглянул на нее. Его глаза светились в темноте.

– Ну, значит, тебе никогда не было жарко. Еще далеко?

– Нет, совсем близко.

Бэнни не была уверена, слышала ли она на самом деле или ей показалось, что он произнес «Черт побери!». Ее лошадь стояла, привязанная к дереву, как она и сказала, – за поворотом. Он осторожно поставил Бесс на ноги, придерживая ее рукой за талию, чтобы она не упала.

– Хорошая лошадь.

– Да, Паффи – хороший мальчик, – сказала она и лошадь фыркнула в лицо.

– Паффи?

– Паффи, – твердо сказала она. – А что в этом странного?

– Паффи, – повторил он, еле сдерживая смех. – Такой милый пушистый пони.

– Да, – она засмеялась. – Братья хотели назвать его Дьяволом или Мстителем. А я решила немного по-своему.

– Да, совсем немного.

Она погладила лошадь по носу.

– Ну, Паффи, посмотрим, довезешь ли ты меня до дому?

Бэнни не успела даже задуматься над тем, как она взберется на лошадь, как Джон обхватил ее за талию, посадил на Паффи и протянул ей поводья.

Бесс слабо улыбнулась ему:

– Я поехала. Не знаю, как и благодарить тебя.

– Двигайся вперед.

– Что?

– Слишком близко к хвосту сидишь.

– Но я всегда сижу именно так. – Он нахмурился, и она поспешно сказала: – Ладно.

После всего, что он сделал для нее сегодня, она должна исполнить его просьбу. Она передвинулась немного вперед. Он подошел и сел на лошадь позади.

– Джон!

– Ты же не думаешь, что я позволю тебе ехать домой одной. Поздно. Очень темно.

– Джон, правда, я могу и…

Он протянул руку вперед и взял поводья. Иногда он огорчал ее своим упрямством. Если уже решил что-нибудь сделать, то обязательно сделает, не взирая на все ее возражения, вполне законные, надо сказать. Хотя она должна признать, что все, что Джон делал до сих пор, было приятно ей. Она была рада, что второпях не оседлала лошадь, потому что было бы неудобно ехать вдвоем на одном седле.

Он держал поводья в левой руке, лежащей у нее на бедре, хотя она вовсе и не должна была там быть. Но ведь Джон столько заботился о ней, оберегая ее и больше ничего. Бесс ощущала, как напрягаются мышцы на его ногах. Она чувствовала себя с ним в полной безопасности. Он сидел теперь позади нее, и ей не нужно было бороться с соблазном взглянуть на его грудь.

Жаль, что до Нью-Уэксфорда было всего лишь три мили.

Он громко застонал, как будто его пронзила жуткая боль. «А вдруг он был ранен в лагере, а она даже не заметила?» – пронзила Бэнни мысль. Как это жестоко с ее стороны.

– Джон, с тобой все в порядке?

Нет! Чуть не сорвалось с его губ. О, Боже! И с каждой минутой становилось все хуже. После мучений, которые он вытерпел, пока нес ее на руках, он думал, что ехать с ней верхом будет легче. Но он ошибался. Сейчас он остро ощущал, что его правая рука свободна, и он мог бы провести ею по бедру Бэнни или обнять ее.

– Все нормально, – выдохнул он. – Только немного устал.

Она зевнула:

– И я тоже. Ночь была такая длинная.

Джон обнял ее за талию. Это он мог себе позволить.

– Удобно?

– М-м-м.

Он обнял ее еще крепче.

– Спи, Бэнни. Я держу тебя, ты не упадешь.

Глава 11

– Бесс, – прошептал он.

Она спала минут десять. Он понял, что Элизабет заснула, потому что ее тело сразу расслабилось. Сознание того, что она доверяла ему настолько, что спокойно заснула у него, доставляло ему странное удовлетворение. Ему не хотелось тревожить ее сон, но они уже приехали.

Их лошадь остановилась напротив «Дансинг Эля». Ставни были закрыты, не слышно было ни звука, как будто в доме все спали или же там вообще никого не было. Ему хотелось остаться с Бесс, согревать ее, просто охранять ее сон, но он должен возвращаться в крепость. Когда Лэйтон ушел из лагеря, там еще царила суматоха, так что вряд ли кто-то заметил его отсутствие. Но он не был уверен, что это долго продлится. Да и нужно было найти Бэна Уолтера, того самого солдата, которого он ударил в лесу, пока тот не успел все рассказать капитану.

Капитану Ливингстону не было свойственно действовать поспешно. Вряд ли он сразу поверит словам совсем еще молодого солдата о том, что тот видел какую-то женщину в лесу, ночью. К несчастью, нельзя было поручиться за остальных солдат, которые были ранены в ту ночь или просто возмущенных поджогом. Они могли потребовать тщательного расследования и наказания виновных. Джон намеревался уговорить их не делать этого.

– Бесс, пора просыпаться, – произнес он спокойно.

– А?.. – она сонно потянулась, выгнув спину, как красивая кошка после полуденного сна.

Он сжал зубы, его терпение подходило к концу. Не осознавая этого, она была страшно соблазнительна.

– Мы уже дома.

– Дома? – Бэнни почувствовала, что не хочет расставаться с его теплым телом, но она сделала над собой усилие и отодвинулась от него, как можно дальше.

– Ну, хорошо, – она уже было приготовилась спрыгнуть, когда он сказал:

– Подожди.

Он соскользнул с лошади и, не дав ей время опомниться, взял ее на руки.

– Джон, правда, я и сама могу дойти до таверны. Здесь всего лишь несколько шагов.

– Ты что, опять будешь спорить со мной?

– Нет. Просто ты и так сделал для меня слишком много сегодня.

– Так было нужно. Тихо.

– Джон…

– Споришь со мной? – он выразительно посмотрел на нее.

Бесс быстро закрыла рот. Она ведет себя глупо. Если мужчина настаивает на том, чтобы пронести ее еще немного, надо быть дурой, чтобы отказать ему. Вряд ли кто-нибудь еще будет с ней так галантен. Нельзя упускать случай насладиться этим вволю. Если бы вход в «Дансинг Эль» был чуть-чуть дальше…

Когда Джон подошел к таверне и толкнул дверь, она бесшумно отворилась, и он вошел в дом.

В комнате горел один-единственный фонарь. Вокруг стола сидели четверо братьев Бэнни, мрачно уставившись на свои кружки. На их лицах была написана усталость и тревога. Как по команде они повернули головы к вошедшим.

– Бэнни, слава Богу! Наконец-то! – Один из них (Видимо, самый младший, – подумал Джон, – хотя все они были очень похожими) вскочил на ноги, чуть не обернув свой стул.

– Успокойся, Генри. Со мной все в порядке. Я вижу, вы вне опасности?

Генри провел рукой по вьющимся волосам, которые по сравнению с его черным, как сажа лицом выглядели очень светлыми.

– Да, конечно. А вот ты… ты так долго не возвращалась! Где ты была?

– Да, Элизабет, расскажи-ка, будет очень интересно послушать. – В голосе молодого мужчины прозвучала издевка.

«Это ведь Брэндан, тот, который так отличается от своих братьев – худой и темноволосый», – мелькнуло у Лэйтона в голове.

– Бэнни, – повторил Генри на этот раз уже удивленно. Как будто в начале он так обрадовался, увидев ее живой и здоровой, что даже не обратил внимания на английского лейтенанта, который держал на руках их сестру. Теперь же он вдруг заметил все – вены взбухли у него на шее. Сжав кулаки, Генри направился к Джону.

– Что ты делаешь с моей сестрой?

– О, Боже!

Она вдруг поняла, как это должно было выглядеть со стороны. Ее внес на руках мужчина, огромный, сильный, красивый, мужчина, на котором ничего не было кроме сапог и бриджей. Господи! Что подумали о ней ее братья? Если Господь смилостивится, старшие братья, может быть, и не узнают. А если нет? Страшно даже подумать…

Она торопливо пошевелилась, попыталась встать на ноги. Джон еще крепче сжал ее тело и нахмурился. Бесполезно. Он ее никуда не отпустит.

– Она подвернула ногу. – Лэйтон подошел к ближайшему столу и посадил Бэнни на скамейку. Он провел по ее ноге рукой, расправил повязку, и поднял глаза.

– Ну, как?

– Немного болит, но я думаю, через пару дней все будет в порядке.

Ее так согревала его забота и нежность по отношению к ней. Она привыкла, что с ней обращаются как с вполне самостоятельным, уверенным в собственных силах человеком. Привыкнув заботиться о других, она недооценивала то удовольствие, которое получаешь, когда заботятся о тебе.

– Не становись на ногу.

– Так точно, лейтенант. – Она шутливо отдала ему честь.

– А ну-ка, подожди. – Генри склонился над Бэнни. – Где, скажи нам, ты была? Что он сделал тебе? А ты… – он повернулся к Джону. – Где, черт побери, твоя рубашка?

– Вот…

Генри растерянно сморщил лоб.

– Что?

– Я перевязал рубашкой ее ногу.

– Бэнни?

Она широко улыбнулась и спокойно посмотрела на Генри. Она не торопилась успокаивать его. В конце концов это была его идея – сделать налет на лагерь.

– Бэнни, или ты скажешь мне, что произошло, или…

– Давай, давай, что же ты медлишь? Договаривай. Боишься?

– Бэнни, – повторил он уже менее уверенно.

– Если хочешь знать, меня взяли в плен.

– В плен?

– Ну, почти. Солдат догнал меня уже у самой тропинки. Думаю, что я слишком задержалась у лагеря, следя за тем, чтобы вы не сделали еще какую-нибудь глупость.

– Бэн, сестренка… – в голосе Генри уже звучала вина.

– Мне, конечно, следовало уйти раньше. Однако я почти ускользнула от солдата, как вдруг оступилась и подвернула ногу.

– Как же тебе удалось сбежать?

– Джон… – она вдруг только сейчас осознала до конца всю важность того, что он сделал для нее.

Он ударил англичанина. Одного из своих солдат. Это, может быть, рассмотрено как предательство – ранить британского солдата, чтобы помочь врагу. Если узнают – Джону несдобровать. И он сделал это для нее.

– Джон… – голос Элизабет дрогнул.

– Все будет хорошо, – сказал он, как будто прочитав ее мысли. – Он не видел меня.

– Ты уверен?

– Да.

– Ну, кто-нибудь расскажет мне все до конца? – Генри терял терпение.

– Джон спас меня.

– Что? Как?

– Я здесь и мне ничего не грозит, Генри. Это все, что тебе нужно знать.

– Но он – англичанин. Красномундирник. Враг. – Генри не сводил с лейтенанта напряженного взгляда.

– Друг, – тихо сказал Джон.

– Но…

– Друг, – подтвердила Бэнни. Он для нее больше, чем просто друг. Она это уже точно знала, но пока ничего никому не собиралась объяснять: на сегодня достаточно.

– Может, тебе следует вернуться, пока тебя не хватились, – голос у Брэндана был тихим, но выразительным.

Джон тряхнул головой:

– Да, долго идти.

– Не идти, – возразила Бэнни. – Ты не пойдешь, ты поедешь на моей лошади. Возьмешь мою лошадь.

– Я не могу взять твою лошадь.

– Да, конечно, он не может. – Согласился Брэндан. – И потом здесь не так уж далеко.

Джон посмотрел на Брэндана. Это был мимолетный взгляд, не вызывавший подозрений, но за годы шпионства, Джон научился собирать сведения, кинув на человека один-единственный взгляд.

Брэндан был спокоен, почти неестественно спокоен, казалось, он почти не удивлен тем, что произошло. Джону захотелось узнать, бывает ли брат Бесс хотя когда-нибудь встревожен и если да, то заметно ли это по нему. Может быть, про прошествии времени Лэйтон и сможет ответить на этот вопрос.

– Ты мог бы поехать со мной. Потом привести лошадь сюда, – предложил Джон.

Брэндан улыбнулся одними губами, в глазах отражалась глубокая работа мысли. Да, этого парня дураком никак не назовешь.

Брэндан медленно покачал головой.

– Нет. Отпустишь поводья и хлопнешь коня по спине, он сам найдет дорогу назад. Только вопрос, захочешь ли ты это сделать?

– Брэндан! – Бэнни была потрясена его грубостью. Он никогда не оскорблял никого и вообще всегда держал свое мнение при себе.

Джон, казалось, ничего не заметил.

– Да, хорошо. На улице светло, и я найду дорогу. Много раз по ней ходил.

Повернувшись спиной к Брэндану и остальным братьям, он еще раз проверил повязку. Ей никого не было видно из-за него. Его пальцы осторожно ощупывали ее ногу. Он слегка массажировал икру, и она ощутила через ткань бриджей теплоту его рук. Бесс почувствовала, как ее мышцы расслабились. Она облегченно вздохнула. Боль? Какая боль?

– Я передам тебе твою рубашку, – сказала она. Его лицо осветила улыбка.

– Оставь ее у себя. Теперь она твоя.

* * *

– Что случилось, черт возьми!

Сержант Хичкок поморщился, услышав громкий голос капитана, раздавшийся в тишине. То, что капитан так кричал, означало, что он сильно расстроен; капитан всегда гордился тем, что мог управлять своим выразительным голосом. Хотя он и служил в армии, он принадлежал к высшим слоям общества и не собирался опускаться до крика. Конечно, за исключением такого случая, когда почти весь его лагерь был разрушен налетчиками.

Хичкок грел руки у небольшого костерка. По-прежнему было холодно, и он не знал, когда сможет по-настоящему согреться. Пожар потушили, но оставалось еще достаточно работы до самого утра. Да и тогда вряд ли найдется хотя бы одна целая палатка, где можно было бы спокойно выспаться.

Он вздохнул: бесполезно переживать по поводу того, что нельзя исправить. За тридцать лет службы в армии Хичкок научился забывать о том, что уже прошло, и заниматься только насущными делами.

– Их было мало, капитан. Если бы поджигателей было больше, патрульные заметили бы.

– Как вы считаете, а вообще-то они должны были их заметить?

– Да.

– Почему же не заметили?

– Расслабились, капитан. Эти новички не видели войны, не нюхали пороху. Не знают, как легко можно умереть, если не обращать ни на что внимания.

– Это ваша работа, сержант, научить их быть бдительными.

Хичкок выпрямился. Он был не из тех, кто уклоняется от обязанностей или не признает своих ошибок.

– Так точно, капитан.

– Удвойте патруль и увеличьте время караула в два раза. Может быть, так они научатся быть внимательными.

– Да, сэр.

Ливингстон медленно обошел костер. Хотя они находились на открытом месте, кроме них никого поблизости не было. У всех хватало ума не подходить к начальству в таком состоянии.

– И это самое малое из того, что они заслужили, – сказал капитан Ливингстон. – Мне следовало бы наказать их суровее. – Он наблюдал за дымом, клубящимся над тем, что осталось от половины лагеря.

Он ведь постоянно наказывал своим солдатам, чтобы их не вводила в заблуждение тишина, царившая обычно в этих местах. Поселенцы были непредсказуемы, бесшабашны. Им было свойственно рисковать собой, не взирая на опасности, подстерегавшие их. Спокойному, хладнокровному человеку было трудно предвидеть действия этих необузданных людей. По прошлому опыту он знал, что рано или поздно что-то должно произойти. Он предупреждал своих людей, а у них не хватило ума прислушиваться к его словам. А теперь они будут наказаны холодом, теснотой и изнурительной работой по восстановлению крепости.

– Как велик ущерб?

– Не настолько, как кажется. – Закладывая пальцы, Хичкок перечислил:

– Лошади сначала разбежались, но все, кроме двух, пришли обратно, как только пожар потушили. Я думаю, остальные прискачут завтра. Мы потеряли почти все палатки и одеяла. Хотя, по-моему, можно уже сейчас перебраться в крепость. Конечно, ремонт еще не закончен, но жить там можно. Они проникли на склад продуктов, и многое из того, что там было, облили водой, а остальное отравили. Слава Богу, что в общей сложности запасов было немного. Мы ожидаем на следующей неделе очередной привоз продовольствия. Хуже всего, что уничтожено очень много пороха. Ничего не поделаешь, придется заказать еще, но вопрос в том, когда его пришлют. Да и это не так уж страшно, если только в ближайшие дни не начнется война.

Ливингстон натянул треуголку поглубже на голову. Он в суматохе потерял свой парик, черт побери, а треуголка слетает с головы, если под ней нет парика. Но капитан не мог снять и треуголку тоже. Трудно было представить, как бы он отдавал приказы без головного убора.

– Ничего не остается, как написать рапорт в штаб. Составить список необходимых вещей и отправить его прямо завтра.

– Есть, сэр, – Хичкок, помедлив, оглянулся, и, убедившись, что их никто не слышит, спросил:

– Как вы думаете, что они там предпримут, капитан?

– Вообще-то им ничего не следовало бы предпринимать, а только прислать провиант и порох. В конце концов, у них должны быть приличные запасы. Это было не совсем разумно: предупреждать о том, что на нас собираются напасть ночью.

– Нет, не разумно.

– Ну, что же…

Ливингстон повернулся лицом к сержанту, и Хичкок был неприятно удивлен тем, что в глазах капитана загорелся странный огонек. О, Господи, капитан был как пьяный. Конечно, у него были все права на это, но не собирается же он спиваться?

– Ну, и кто это мог быть, Хичкок? Вы что-нибудь узнали?

– Ну, – сержант, помедлил, не желая показывать голословие. Кроме того, ему очень нравилась эта девушка.

– Выкладывайте.

– Один из караульных говорит, что видел кое-что перед тем, как его стукнули по голове.

– Ну, и что же это было?

– Не что, капитан, а кто – девушка.

– Девушка?

– Да, из таверны, ну та, которая…

– А, да, одна из Джоунзов. Он видел, что она делала?

– Нет, сэр. То есть он понял, что она наблюдала, что и как, он и сам точно сказать не может, похоже, у него что-то серьезное с головой.

Ливингстон поднял палку и ткнул ее в костер.

– Сержант, что, по-вашему, мы должны предпринять в ответ на эти незаконные действия?

– Ну, я думаю, сэр, это у вас есть выбор. Вы можете задержать девушку, допросить ее – попытаться выведать у нее все, что она знает об этом деле. Если на нее хорошенько нажать, что-нибудь и откроется. А, может быть, у нее было просто свидание со своим женихом.

Он искоса взглянул на Ливингстона. Ему хотелось заметить реакцию капитана, которого явно заинтересовала эта девушка, когда он ее в первый раз увидел. Интересно, воспользуется ли старший офицер возможностью выведать у нее все? Хотя в глубине души сержант был уверен, что это будет бесполезно. Эти поселенцы держатся друг за друга, а в семье они вообще один за всех и все за одного. И, в конце концов, нельзя пытать женщину, если у тебя нет настоящих улик. Нет, они не узнают у нее ничего нужного.

Капитан продолжал спокойно ворошить угли.

– Что еще?

– Нам ничего не остается делать, как наблюдать за происходящим. Если кто-нибудь предпримет еще одну подобную попытку, им не поздоровится – мы будем начеку.

– Да, конечно. – Ливингстон бросил палку и потер руки:

– Но мы можем сделать и кое-что другое.

– Что?

– Мы знаем, где они хранят оружие.

В его голосе прозвучали стальные нотки.

Хичкок понял, что у капитана есть план.

– Но как…

– Капитан! Сержант! – внезапно услышали они чей-то громкий голос.

– Это Лэйтон – сказал Ливингстон.

Лэйтон приближался к ним своей неуклюжей походкой, несколько раз споткнувшись в темноте обо что-то.

– Где вы были, Джон? Я не видел вас во время пожара.

– Я был здесь, когда все это началось. Мне показалось, я увидел что-то в лесу.

– Вы видели что-то? – спросил Ливингстон довольно резко.

– Да, увидел и пошел вслед.

– Кто это был?

– Не знаю, исчез в чаще леса. Может быть дух.

– Дух? – переспросил капитан, не веря своим ушам.

Джон кивнул головой.

– Потом заблудился.

– Вы заблудились. – Ливингстон потер виски привычным движением, как он делал всегда, когда разговаривал с Лэйтоном.

– Да, долго не мог найти дорогу назад. – Капитан сделал глубокий вдох:

– Лейтенант, подумайте хорошенько. Вы видели что-нибудь, кроме вашего… духа? Одного из солдат, например? Как зовут того парня, Хичкок?

– Уолтер.

– Уолтера кто-то ударил по голове в лесу. Может быть, с вашей помощью мы найдем преступника.

– Уолтер? Он ранен?

– Ничего серьезного.

Джон почувствовал огромное облегчение. Он не хотел ранить этого мальчика, но если это нужно было, чтобы спасти Бесс, он бы нанес ему еще более сильный удар. Конечно, не без сожаления, и все-таки пошел бы на это. Он давно уже научился не обращать внимания на такие мелочи, как отрицательные и положительные эмоции.

– Ничего не видел. Наверное, и его дух тоже…

– Снова дух! Идите вы лучше в свою палатку! Хотя не думаю, что она у вас есть. В общем, попытайтесь найти место, где смогли бы переночевать.

– Может быть, я навещу Уолтера. Посмотрю, сильно ли его дух огрел по голове.

– Он в больничной палатке. Она, к счастью, уцелела, – сказал сержант, показывая Джону, куда следует идти. Чем скорее этот дурень исчезнет из поля зрения капитана, тем лучше.

– Отправляйтесь, Джон, – устало сказал Ливингстон. – Расскажите ему эту историю про духа.

– Есть, сэр. У меня интересная история.

– Да, я уверен в этом. Джон растворился в темноте.

* * *

Предатель знал о налете. Неужели эти мальчики думали, что смогут сохранить все в тайне? Ничего не было секретом для него в Нью-Уэксфорде. Нужно только наблюдать, слушать и обращать внимание на всякие мелочи, и тогда не трудно узнать обо всем.

В штабе британского командования и не подозревали, что он утаил кое-что. Что хорошего могло выйти из этой затеи? Они ведь мальчишки, играющие в войну. Да и он влез в это дело не за тем, чтобы подвергать кого-то опасности; он пытался предотвратить углубление конфликта. И если он и те, кто получал от него информацию, не сумели найти другой способ, что же, он всегда считал, что может принимать самостоятельные решения. Он не собирался менять свою точку зрения.

Им не понравится то, что он не сообщил эту информацию. Но что они могли бы сделать? Да они и не узнают о том, что он знал все, а если и узнают, они заинтересованы в том, чтобы он работал на них.

Так что толику информации он мог оставить при себе.

* * *

Небо только начинало светлеть, когда Джон вошел в госпитальную палатку. Как и положено дурачку, Джон сделал это так, что все сооружение затряслось, а на голове у него появилась шишка.

– Эй, поосторожнее. Не хочется, чтобы все это упало нам на голову.

– Извини. – Джон робко взглянул на санитара.

Бэн Уолтерс лежал в углу палатки, держа мешочек со льдом у виска. На его лице лежали тени, и выглядел он неважно, хотя уж не совсем безнадежно.

– Бэн, – Джон стал на колени у его походной койки. – Я слышал, тебя ранили.

Солдат приоткрыл один глаз.

– Кто-то огрел меня по голове.

– Кто?

– Не знаю.

– Эх. – Значит, Бэн все-таки не видел его. Теперь он был точно в этом уверен. Тогда, в лесу, он сказал Бэнни о своей уверенности только для того, чтобы она не волновалась.

– А кто, как ты думаешь?

– Друг той женщины, скорее всего.

– Женщины?

– Да, Бэнни Джоунз, из таверны. Скорее всего, поджог устроила она и ее братья.

– Ты видел их?

– Нет, только ее.

– Скажешь начальству?

– Уже сказал. Я рассказал обо всем сержанту, а тот передал капитану. Но мне кажется, он ничего не собирается предпринимать.

– Может быть, он не уверен, – продолжал Джон.

– А я уверен в том, что говорю. Просто капитан слабак. Но я сделаю все, чтобы это не сошло им с рук.

– Что ты собираешься делать?

– Скажу одному из моих друзей. И мы сделаем так, что они пожалеют, что пришли сегодня ночью в наш лагерь.

Джон забарабанил пальцами по грубому одеялу.

– Скажешь, что поймал их шпиона?

– Ну, – Бэн поморщился и поправил мешочек со льдом. – Может быть, она и не шпионка. Но я поймал ее.

– Скажешь, что позволил ей уйти?

– Наверное, – солдат помолчал минутку, обдумывая сказанное Джоном: – Я не позволял ей уйти. На меня напали.

– Кто-нибудь видел? Может быть, это она тебя по голове ударила?

– Нет, не она, – возразил он. – Ни одна девушка не смогла бы ударить меня так сильно, даже эта верзила.

– Да, друзья всегда поймут тебя.

– Конечно.

– И капитан не обратил внимания на то, что ты задерживаешь людей без приказа на то. Ведь у тебя голова…

– Да. Он поймет, правда же?

– Конечно.

Бэн нахмурился.

– Может быть, я плюну на это дело.

– Почему это? Нужно наказать девушку, которая ранила тебя.

– Не могу я делать девушкам плохо. Она ведь ничего мне не сделала.

– А ты джентльмен.

Бэн закрыл глаза.

– Да, а разве нет?

Джон поспешно вышел из палатки, чтобы Бэн не успел передумать. Как никогда усталый, Лэйтон залез в повозку с продовольствием, надеясь переспать часа два, пока его не найдут и не заставят работать. Все в порядке, слава Богу. Бесс дома, цела и невредима. Вряд ли ее будут допрашивать. Господи, какая длинная ночь, одна из самых длинных ночей в его жизни.

И, черт побери, до него только сейчас дошло, что он мог бы не влезать во все это. Это было не его дело, не касалось его работы. В обязанности входило только собирать информацию, а не подвергать себя риску быть рассекреченным, изображая рыцаря по отношению к какой-то американке. Он никогда с тех пор, как начал эту игру, не позволял эмоциям мешать его работе. Он всегда наблюдал бесстрастно за происходящими вокруг него событиями, от которых зависит успех его работы, но ему ни разу не хотелось помочь тем, кто попал в беду.

На этот же раз он только тем и занимался, что помогал им.

Глава 12

Джон услышал крики, доносящиеся из дома Джоунзов, раньше, чем увидел его. Дети визжали, выли, смеялись, как будто они то ли веселились, то ли кромсали друг друга.

Самое младшее поколение Джоунзов умело развлекаться. Джон пробрался между бегавшими друг за дружкой на поляне напротив дома ребятишками. Они не обращали внимания на английского солдата: слишком были заняты тем, что бросали снег друг другу в лицо.

Видимо, их было не больше семи, хотя Джону казалось, что больше – так много ручек мелькало в воздухе. Все мальчики были светловолосые, здоровые и краснощекие. Среди них была только одна девочка – уже знакомая Джону рыжеволосая девчушка – она довольно ловко забрасывала мальчишек снежками. Рыжие локоны выбились из-под ее вязаной шапочки. Она прицелилась и бросила снежок. Мальчишка быстро увернулся и снежок упал на ногу Лэйтона.

– Джон! – Ее глаза засверкали от радости, и она подбежала к нему. – Что ты здесь делаешь?

Он присел на корточки и посмотрел на нее.

– Сара! Как твой котенок?

– Все хорошо. Толстеет. Мама говорит, что я даю ему слишком много молока, – девочка улыбнулась и сказала: – Ты хотел бы взглянуть на Пиклз?

Джон оглянулся. Пока он разговаривал с Сарой, мальчишки окружили его. Все шестеро стояли, выпятив мальчишеские упрямые подбородки и скрестив руки на груди, напоминая своих отцов. Они не были настроены враждебно, но и дружелюбными не казались. Интересно, что они собираются предпринять?

– Извини, Сара, но я не могу пойти посмотреть котенка, сейчас я пришел к…

– Бэнни, – убежденно вставила она.

– Откуда ты знаешь?

– Она нравится тебе? – Сара светилась, как новенькая монета, в больших глазах было понимание, что делало ее гораздо старше.

– Я должен отдать ей кое-что.

– Подарок?

– Да.

– Рождественский подарок? – переспросила она радостно.

– Да.

Сара положила свою крохотную ручку на его ладонь:

– Я покажу тебе, где она. Пошли.

– Спасибо.

Они торопливо направились к дверям дома Джоунзов.

– Знаешь, дедушка не очень-то тебе обрадуется.

– Да?

– Да. – Она искоса посмотрела на него. – Он не станет сильно кричать на тебя, если я буду там.

Девочка была права.

В гостиной и столовой стояло много больших столов, покрытых белыми скатертями, уставленных серебряными сахарницами, солонками и подсвечниками. Женщин не было видно. Они, скорее всего, хлопотали на кухне. Зато в уютной комнате, куда они с Сарой вошли, было полно мужчин. Как только они увидели Джона, все сразу же поставили кружки на стол и вскочили на ноги.

И снова у Джона чуть было не вырвался стон. Но вместо этого он наклеил на лицо обычную глуповатую улыбку.

– Привет, с Рождеством.

– Что ты здесь делаешь? – неприветливо бросил ему Кэд.

– Да, вот… пришел в гости к Бесс.

– Пришел в гости к Бесс? Ну, хватит. Сколько же эти красномундирники будут совать нос в наши дела? Эй, ты, убирайся прочь?

– Па? Может быть, ты разрешишь ему остаться у нас? – глядя куда-то в сторону, произнес один из братьев Бэнни.

– Что? – Кэд грозно посмотрел на него. – С какой стати я позволю ему сделать это?

– Ну, мы вроде как… в долгу перед ним.

– Как это? – На шее у Кэда выступили красные пятна. – В каком же мы это долгу перед красномундирниками?

– Он… спас Бэнни. – Неохотно сказал Брэндан.

– Спас ее? От чего?

– Ну, это было в ту ночь, когда она подвернула ногу.

– Он был там в эту ночь? Какие же вы дураки! Как вы могли быть так неосторожны? Вы же все могли…

– Отец, – спокойно начал Брэндан, – может быть, мы отложим эту дискуссию до того времени, когда наши гости разойдутся? Это, в конце концов, касается только нашей семьи.

– Раз так, ладно, пошли, – Кэд схватил Джона за руку и подтолкнул его в столовую.

– Ты можешь подождать здесь – сказал он и вышел.

Вернулся он через некоторое время с кружкой в руке:

– На вот. Выпей. – Он поставил перед ним большую кружку с элем. – Я зайду за тобой, тогда мы поговорим. – Он повернулся к нему спиной и пошел в гостиную, чтобы услышать весь рассказ от своих сыновей.

Джон сидел, опершись о стену, и допивал эль, когда увидел хозяина таверны, распахнувшего дверь из гостиной и направлявшегося к нему.

– Не могу поверить, что я буду встречать Рождество с проклятым идиотом, – пробормотал себе под нос Кэд.

Он подошел к Джону и посмотрел на него:

– Ты остаешься на праздничный ужин, – приказал Джоунз-старший и пошел обратно в гостиную.

Лэйтон так и не увидел Бесс до самого ужина. Он сидел в углу гостиной и пил пиво, которое любезно предложили хозяева. Впрочем, он давненько ничего лучше не пил. Ему уже начинало казаться, что владение таверной имеет свои преимущества. Он чувствовал, что ему было здесь необычно хорошо. Мебель была больших размеров, сделанная для высоких и сильных людей. Казалось, никто не обращал на него внимания, за исключением того момента, когда он обернул подставку для ног. Они спорили между собой о зерновых и ружьях, и даже дважды чуть было не подрались. Он сделал вывод, что им определенно именно так нравилось проводить время.

Какая странная семья. Его задание заняло бы одну-две минуты, и хотя он хотел потратить остальное время на углубление своего знакомства с Джоунзами, исключительно в интересах своей работы, он обнаружил, что действительно очень заинтересовался этой семьей, которая родила и воспитала Бесс. Это была любящая семья, но в то же время и требовательная, все члены должны были знать свое место и выполнять связанные с этим обязанности. Казалось, в ней не было места для индивидуальности. Небольшие разногласия по бытовым вопросам, которые порождали споры, были еще позволительны, но не больше – никаких значительных расхождений во взглядах на мир быть не должно было.

Когда их пригласили за стол, Джон слегка удивился, обнаружив, что он сидит рядом с Бесс. На ней было то зеленое платье, в котором она была в день смотра. Оно навеяло на него приятные воспоминания.

– Джон, привет, – сказала Элизабет ласково, и ему показалось, что она произнесла его имя по-особенному, не как все. – Извини, что не вышла к тебе сразу. Мне сказали, что ты здесь, но мне нужно было помочь маме на кухне. Я только что освободилась.

– Не беспокойся.

– Они хорошо с тобой обращались? – спросила она.

Он улыбнулся.

– Да, очень хорошо. Отличное пиво.

– Да, у папы всегда отличное пиво.

Она опустила глаза на стол:

– Рада, что ты здесь.

– И я тоже. Как нога?

Ее бросило в жар при воспоминании о том, как Джон нес ее через лес. Она не могла поверить в то, что он сидит рядом с ней, такой большой и красивый, и в то же время было странно быть так близко с ним, и не сметь дотронуться до него.

– Уже лучше. Я не наступала на нее два дня, и сейчас она болит только, если я со всей силы стану на нее. – Бесс посмотрела на него.

В его бледно-голубых глазах светилось искреннее внимание.

– И это только благодаря тебе, благодаря твоей заботе обо мне. Спасибо, Джон.

– Это тебе спасибо.

На другом конце стола прозвучал громкий голос Кэда:

– Давайте-ка кушать.

Стол ломился от угощений: жареной свинины и утятины, пудингов, тушеного карпа, желе, различных овощей, в том числе и целой тушеной тыквы. «Еды хватило бы, чтобы накормить всю роту», – подумал Джон.

Он ел мало и еще меньше говорил, внимательно наблюдая за тем, как Джоунзы умудрялись поддерживать беседу и одновременно с воодушевлением поглощать пищу. Бесс ела не меньше любого из своих братьев, за исключением разве что Адама. И делала она это с таким бессознательным наслаждением, что просто сводила его с ума. Адам ел так много, как ни один человек, знакомый Джону. Но огромное количество поглощаемой пищи никак не сказывалось на нем – он был весел и подвижен, что особенно удивило Лэйтона, который не представлял, как человек, съевший столько, мог вообще передвигаться.

На десерт подали горы всяких сладостей. Бесс уговорила Джона попробовать всего понемножку, но и себя не обидела, как следует отведав всех блюд.

Бэнни положила в рот очередной кусочек яблочного торта, и даже глаза закрыла от удовольствия. Она язычком аккуратно слизнула крошку в уголке рта. Джон с трудом подавил желание сделать то же самое, но своим языком. Раньше ему не нравилось смотреть на кого бы то ни было, когда человек ел. Почему же сейчас ему было приятно это делать? Ему вдруг страшно захотелось быть причиной того наслаждения, которое отразилось у нее на лице.

– Элизабет, – резко сказала мать. – Ты не знаешь, что леди должна кушать мало.

Бенни положила ложку на стол:

– Извини, мама.

Она знала, что мать все время наблюдает за ней, хотя Мэри поверила объяснению Кэда по поводу присутствия за ужином английского солдата, – он сказал, что им нужно получить от него кое-какие сведения, – она все равно весь вечер приглядывалась к Джону. Бэнни уже знала, что позже состоится разговор на тему о «неподходящей дружбе».

– Ну, Мэри, пусть она поест, – сказал Кэд. – Она здоровая девушка. Ей нужно быть сильной.

– Хорошие манеры остаются хорошими манерами, Кэд.

Он передернул плечами.

– Джон, как дело с крепостью?

– Нормально. После пожара уже перебрались туда. Но еще много работы.

Как бы невзначай, Кэд спросил:

– И кто это мог сделать?

Джон пожал плечами:

– Кто знает. Все были так растеряны. Одним кажется одно, другим – другое.

– Так что, капитан Ливингстон не собирается расследовать это дело?

– Не знаю. Слышал что-то насчет амуниции.

– Амуниции?

Джон кивнул и следующие свои слова произнес с набитым сладостями ртом:

– Амуниции, ружей. Не знаю. Думаю, в следующий раз прятать нужно получше, может быть.

– Может быть… Может быть, – повторил Кэд задумчиво.

Джон вытер подбородок салфеткой и встал.

– Было очень вкусно. Нужно идти.

– Я провожу тебя до конюшни, – предложила Бэнни.

– Элизабет, – предупреждающе воскликнула мать.

– Я сейчас вернусь, мама.

Бесс быстро пошла одеваться, чтобы мать не успела ничего возразить. Джон попрощался с Сарой.

Они медленно шли через двор к калитке. Было очень холодно. Дул резкий ветер, и Бэнни, поежившись, посильнее укуталась в свою новую накидку, которую она сшила взамен потерянной в ночь налета на лагерь британцев.

В конюшне было тепло, пахло сеном и лошадьми. Когда Бэнни вошла туда, она откинула капюшон. Джон вошел вслед за ней. На улице завывал холодный ветер, здесь же было тихо и темно.

– Бр-р-р. Холодно.

– Да. – Он неуклюже переступил с ноги на ногу.

– Спасибо, что пришел навестить меня.

– Рад, что тебе лучше.

Казалось, он не знал, что ему делать с самим собой. Он посмотрел на потолок, на нее, затем снова перевел глаза на потолок и снова на нее.

– Тебе надо идти, пока не стало еще холоднее.

– Да, – сказал Джон, но и не шевельнулся, чтобы вывести лошадь.

В конце концов, он вытянул руку, сжатую в кулак:

– Вот.

– Что?

– Для тебя.

– Для меня? – Она подставила руку под его кулак, и он разжал пальцы. На ее ладони полилась струйка блестящих скользких бусинок.

– Что это?

– Подарок тебе.

Он купил ей подарок. Потеряв дар речи, она стояла, зажав бусы в руке, и смотрела на него.

– Вот.

Он взял бусы и надел на нее. Его движения были такими осторожными, это было, как она успела заметить, порой так же характерно для него, как и его сила. Бусинки были гладкими и теплыми, они легко скользили по ее шее.

– Они теплые.

– Да, они были на мне, – признался он.

– На тебе?

– Чтобы не потерять. – Он показал на свою шею. – Я носил их здесь.

– Ах!

Она, казалось, была не способна двигаться. Не торопясь, он протянул руку, взял бусы и опустил их в вырез ее платья.

Бесс почувствовала, как они скользнули по груди.

– Вот так, – прошептал он.

У нее закружилась голова. Она ничего не могла поделать с этим. Ей показалось, что какие-то светящиеся волны струятся от его бронзовой кожи и касаются ее и, отражаясь от нее, вновь возвращаются к нему.

О, Боже, дела совсем плохи. Лэйтон выполнил свой долг. Больше ничего уже узнать невозможно. И все-таки он был все еще здесь, наедине с ней в этой конюшне, за стеной выл ветер, а в нескольких шагах отсюда праздновала Рождество ее семья. Вместо того чтобы уйти, он представлял, как бусинки гладко скользят по ее нежной коже. Мысленно он скользил вместе с ними.

– Это в знак благодарности, – с трудом проговорил он.

– За что? Это я в долгу перед тобой.

– За музыку.

Завывание ветра превратилось в жалобный стон одинокой скрипки. Скрипки, которая будет звучать еще печальнее, когда он уйдет. А он уйдет – он знал это, он предвидел это. Джон сожалел о том, что не может даже дотронуться до Бесс. Но именно невозможность близости с ней ему придавала силы. Если бы он мог остаться, забыв о приказах, о своей работе. Остаться с ней не на два – три месяца, которые, он видимо, пробудет здесь, а на всю жизнь.

– Я должен идти. – Он знал, что Элизабет думала, что они прощаются до следующего дня. И даже этого хватило, чтобы ее глаза потускнели. А что же будет, когда он придет, чтобы проститься с ней навсегда? А он молил Бога, чтобы у него была такая возможность: сказать Бесс последнее «прощай», когда наступит время.

– Да, я понимаю…

– Можно мне еще придти послушать твою музыку?

Она нежно улыбнулась ему. Ее мягкая линия губ красиво выделялась на фоне резких черт лица.

– Да. Приходи послушать музыку.

Глава 13

Через две недели после Рождества британцы вошли в Нью-Уэксфорд. Первым их заметил Адам Джоунз младший, который выслеживал кроликов у ручья. Всю дорогу до поселка он бежал, не останавливаясь, и с криком сообщил эту новость, как только переступил порог отцовской кузницы.

Адам-старший сунул раскаленный докрасна железный стержень, из которого он хотел сделать дверную задвижку в бочок с холодной водой. К тому времени, когда вода перестала кипеть, он был уже в «Дансинг Эле», созывая по дороге мужчин, которые могли держать в руках мушкеты.

По поселку прокатился колокольный звон, который не славил Создателя, а предупреждал колонистов об опасности, призывая их взяться за оружие.

И они успели. Когда британцы подошли к площади, на ней уже было полным-полно мужчин. На них не было чистой походной формы. Строй их был неровным, и некоторые из них занимали позиции за деревьями и заборами, в домах, из окон которых выглядывали ружья.

День выглядел солнечным и морозным. Это был один из тех зимних дней, когда солнце светило так ярко, что на него больно смотреть. Капитан Ливингстон скомандовал своим солдатам остановиться в центре площади. Они стояли лицом к колонистам, чей строй протянулся от здания школы до церкви.

Капитан, худой, высокий, собранный внутренне, медленно пошел в сторону Кэдваллэдера Джоунза. Ливингстон так сильно напудрил парик, что он казался белым, как снег, отчего его лицо выглядело обесцвеченным. Ярко-красный мундир казался на фоне белоснежного снега кровавым пятном. Он широко расставил ноги и сцепил руки за спиной.

– Ну, вот, капитан Джоунз, мы встретились снова.

Кэд нахмурился:

– Я больше не капитан.

– Как? – Ливингстон приподнял с удивлением брови. – Потеряли такой пост? Какой позор!

– Я вышел в отставку. Добровольно.

– Я понимаю. Очень сожалею. Однако думаю, что ваш опыт бесценен. Благодарю Бога, что у меня впереди еще много лет до того момента, когда я стану ненужным.

Кэд сквозь зубы сказал ему:

– Мой сын сейчас капитан.

– О, Господи, так мне опять придется иметь дело с Джоунзом, хотя и с другим? Вот и хорошо. И как это ваши дети умудряются так быстро подрастать?

Кэд внимательно посмотрел на офицера. Что англичанин имеет в виду? Джоунз подумал, что если бы его детей хотели арестовать по подозрению в ночном поджоге лагеря, британцы давно бы это уже сделали. Этот капитан был практически непредсказуем.

– Мы – большая семья, – сказал Кэд осторожно.

– Да, действительно. Так кто сейчас командует?

– Я – Адам сделал шаг вперед.

– Конечно, мне следовало бы догадаться. Вы ведь первый по алфавиту, не так ли, Адам?

– Вы можете обращаться ко мне «капитан Джоунз».

Ливингстон кивнул:

– Как хотите, капитан.

– Что вы здесь делаете? – спросил Адам.

– Что мы здесь делаем? – капитан выглядел оскорбленным. – Это ведь моя территория. Я должен следить за порядком.

– Вместе со всей ротой?

– Да. Вы что думаете, что я решил вывести своих людей сегодня просто на учения?

– Нет. – Адам скрестил свои огромные руки на груди.

– Ну, в таком случае, – Ливингстон глубоко вздохнул. – Думаю вам известно, что у нас пару недель назад случилось небольшое… ЧП.

За спиной старшего брата Генри и Исаак обменялись улыбками.

– Кажется, ходили какие-то разговоры об этом.

– Теперь я намерен призвать виновных к ответу.

– Вы пришли арестовать кого-нибудь? Если так, то поверьте мне, я не позволю вам сделать этого без достаточных на то оснований. – Адам грозно посмотрел на английского офицера.

Но Ливингстон не обратил внимания на его взгляд и небрежно помахал рукой.

– Нет, нет. Вовсе не за этим. Я не хочу тратить свое время на то, чтобы найти кого-нибудь, кто не имеет к случившемуся никакого отношения.

– Тогда в чем дело?

– Я не позволю, чтобы на моей территории незаконно хранили боеприпасы.

– Я не имею понятия, о чем вы говорите, – Адам покачал головой.

– Вы, конечно, удивлены. Тем не менее, мои солдаты обыщут весь поселок.

– Мы не позволим вам обыскивать личное имущество.

– Да, это крайне неприятно. Я приказал своим людям быть очень осторожными. А обыскивать мы все-таки будем.

– Нет.

Ливингстон внимательно посмотрел на Адама, потом сказал:

– Значит так?

– Так.

Капитан слабо улыбнулся.

– Очень хорошо. – Он отступил назад и сделал знак своему сержанту.

– На плечо, – скомандовал сержант Хичкок.

Солдаты одновременно вскинули ружья на плечи. Стволы ружей поблескивали на солнце. Казалось, их дула были нацелены прямо на поселенцев.

– Готовьсь!

– Подождите, – крикнул Адам своим согражданам, когда услышал, что они тоже вскидывают ружья.

– Вы не можете стрелять в нас только потому, что мы не даем обыскивать наши дома. Это очень глупо.

– Это долг, – сказал Ливингстон спокойно.

– Но ведь все могут погибнуть. Мы можем умереть, отстаивая свои права.

– Мы все умрем, Джоунз, конечно, это необязательно должно быть сегодня, но это зависит от вас.

– Это наши дома! – в отчаянии сказал Адам. – У нас есть право защищать наши дома.

– Защита не нужна. Мы просто хотим все осмотреть. Мы не применяем против вас силу… Пока.

Адам почувствовал, как струйки пота катятся по его спине. Джоунз знал, что люди за его спиной испытывают такой же страх и напряжение, но именно он должен был принять решение. Он знал, что его подчиненные будут сражаться не на жизнь, а на смерть, если будет отдан такой приказ. У него было так мало времени, чтобы принять единственно верное решение. Ему нужно было время. Время подумать, посоветоваться с другими, время, чтобы понять, что де необходимо сделать в этой ситуации. Времени не было.

– Хорошо. Вы можете попробовать начать обыск. Но мы сделаем все, чтобы остановить вас, и да поможет нам Бог, – сказал он тихо.

Он почувствовал, как чья-то рука одобряюще легла ему на плечо. Его отец.

– Где вы хотите устроить обыск? – спросил Кэд.

– Это имеет какое-то значение? – задал ответный вопрос Ливингстон.

– Возможно, если бы вы решили не трогать наши дома, мы позволили бы вам обыскать кое-что. Одно место, – медленно произнес Кэд.

В глазах колонистов засветилась надежда.

– Можно сделать и так, – задумчиво кивнул Ливингстон. – Если я смогу выбирать, тогда я согласен.

Кэд переглянулся со своим сыном.

– Выбирайте.

– Хорошо, – Ливингстон переводил глаза с одного дома на другой.

Хотя трудно было полностью расслабиться под дулами мушкетов, ополченцы позволили себе улыбнуться. Мало вероятно, что капитан выберет именно то место.

– Церковь, – сказал, наконец, англичанин.

Улыбки исчезли с лиц поселенцев. Откуда он узнал?

Целых два дня после Рождества колонисты перетаскивали боеприпасы из школы, где они хранили месяц до этого, в церковь, потому что Кэд опасался, что англичане узнают про тайник. И вот красномундирники собирались обыскать это, как считалось, совершенно безопасное место.

– Нет. Вы не имеете права, – Генри подбежал к старшему брату, – вы не имеете права осквернять храм.

– Спокойно, Генри, – проговорил Адам.

– Но они же не имеют права.

– Ну, начнем? Или же вы предпочитаете бой?

– Они не имеют права, – снова возразил Генри.

– Пусть обыскивают.

Рота англичан и несколько ополченцев, которым разрешили присутствовать при обыске, едва поместились в церквушке. Это ничем непримечательная церковь, маленькая, уютная, всеми почитаемая. Единственное окно с витражным стеклом было предметом особенной гордости поселенцев. Свет струился через разноцветные стеклышки, отбрасывая на полированный пол голубые, зеленые и красные полосы. Здесь было хорошо, спокойно и тихо. Подходящее место для веры в Бога. Сейчас же оно было осквернено присутствием солдат с ружьями.

Кэд мысленно поблагодарил Бога за то, что его тесть не дожил до этого страшного момента.

Джоунз отдал британцам должное: они знали свое дело. Солдаты копошились в церкви, как муравьи на капле меда, заглядывая под скамейки, за аналой, даже взобрались на колокольную башню. Но они двигались очень осторожно, ничего не ломая, видимо, на них влияла обстановка церкви.

Англичане были сдержаны и собраны.

Обыск длился недолго.

– Капитан? – солдат присел на корточки и барабанил пальцами по краям половиц.

– Да? – Офицер и сержант быстро подошли к нему.

– Я что-то нашел.

Ливингстон торжествующе взглянул на Джоунза-старшего.

– Давайте поднимем эту половицу.

Трое солдат принялись за работу. Через несколько минут они подняли указанную доску.

– Капитан, здесь дыра, большая. Не вижу дна.

– Что там внутри? Смотрите хорошенько. – Капитан Ливингстон быстро взглянул в открытую яму. Луч солнца осветил темную пещеру, как луч божественного заката, льющийся на могилу христианина.

– Там пусто, капитан, – сказал Хичкок.

– Что? – Ливингстон присел на корточки и заглянул в дыру, при этом чуть не потеряв парик. – Это невозможно.

Капитан хлопнул себя по голове, чтобы удержать парик и встал:

– Пусто, – все еще не совсем веря, произнес он.

Адам засвистел и подошел к ним:

– Ну что? Закончили? Надо привести все здесь в порядок до воскресной службы.

Пусто. Предатель все еще не мог поверить в это. У него была такая возможность избавиться от снаряжения. И все провалилось. Самообладание едва не покинуло его, когда он увидел, что в яме под полом ничего нет, если не считать пыли и двух дохлых мышей.

Ему потребовались немалые усилия, чтобы передать сведения о перемене места хранения боеприпасов. Было мало времени и пришлось рисковать. Но это стоило сделать, чтобы предотвратить столько смертей. Почему же в тайнике ничего не оказалось? Потом он выяснил, что Кэд и Адам всю ночь переносили боеприпасы в другое место. Они все делали вдвоем. Адам сам в этом признался, когда поселенцы, одновременно и радостные, и испуганные собрались в «Дансинг Эле» сразу после того, как англичане покинули поселок.

Предатель попытался возразить, что каждый должен знать, где хранится снаряжение. Иначе как же они найдут его, если им понадобится. Да и было рискованно, знать об этом только Кэду и Адаму, а если с ними что-то случится? Но его не стали слушать. Тот факт, что англичане обыскивали именно церковь, говорил о том, что они знали многое.

Колонисты были серьезно обеспокоены. Все стали очень нервными и осторожными. Его задание усложнялось. Колонии замерли в ожидании.

Четыре тысячи английских солдат стояли в Бостоне, держа в напряжении шестнадцать тысяч жителей. Солдаты пьянствовали и плясали, караулили и тренировались, и ждали.

По всей Новой Англии формировались роты ополченцев, каждая человек из пятидесяти, которым было приказано быть наготове. Старики и мальчишки объединялись в специальные отряды, чтобы защищать города в случае, если ополченцы уйдут. Колонисты пели и плясали, целовали своих женщин, тренировались и ждали.

В Конкорде нелегально собрался Конгресс. Они спорили, составляли документы и ждали.

В Нью-Уэксфорде Бэнни тоже ждала. Она ждала того момента, когда ее жизнь снова станет спокойной и безопасной. Она ждала, когда ее братья перестанут постоянно смазывать свои мушкеты и прыгать на лошадь при каждом стуке копыт за окном. Ждала, когда ее отец перестанет качать головой и бормотать себе под нос, когда Генри перестанет тренироваться в стрельбе, а Исаак прекратит доводить свою мать просьбами разрешить ему вступить в ополчение.

И еще она ждала Джона. Ждала того дня, когда он снова придет к ней в конюшню послушать музыку и, когда прекратятся эти разговоры о политике, войне и свободе. Чтобы все стало как когда-то давно, когда была только музыка и красивый мужчина, который сидел и тихо слушал и, улыбался ей, как будто она чудо, посланное ему небом.

Бесс ждала тщетно, когда Джон снова дотронется до ее плеча или, когда она сама прекратит желать этого. Потому что хоть он и был глуповат, он был чистым, хорошим и сильным – и он улыбался ей, как никто другой.

Колонии ждали.

Приближалась весна.

Близилась гроза.

* * *

– Па! – Генри вбежал в таверну. – Они идут!

Кэд, который мыл пол, после того как ушел последний посетитель, оглянулся на него через плечо.

– Кто?

– Англичане. Посланец сообщил только что. Они идут на Конкорд.

Метла упала, забрызгав чистый пол каплями грязной воды.

– Пошли.

Над площадью висел густой туман. Он был какой-то нереальный, дрожащий, чуть светлее серого унылого неба. Апрельская прохлада заставила мужчин втянуть головы в плечи. Их голоса заглушал окутавший всех туман.

Приближался рассвет.

И женщины были здесь тоже. Женщины, которые застегивали поплотнее куртки своих мужей, гладили руками любимые лица, совали мешочки с едой и порохом. Женщины, которые прощались со своими мужчинами.

– Кэдваллэдер, – сказала Мэри Джоунз тихим, но твердым голосом. – Ты слишком стар, чтобы маршировать по всей стране.

Она разгладила серую куртку у него на груди. Он взял ее руку и сжал в своей.

– Мэри, моя Мэри. Ты же знаешь, для всех поселенцев очень важно поддерживать друг друга. Наша сила только в нашем единстве.

– Есть же и другие. Почему ты должен идти?

– Это не минует никого, Мэри. Ты прекрасно все знаешь сама.

– Да, – она запрокинула назад изящную темненькую головку, чтобы взглянуть в глаза своему мужу, возвышающемуся над ней.

– Кэд, не позволю Исааку идти с тобой. Он еще маленький.

– Мама, – возразил Исаак, сжав руками мушкет.

– Тише, Исаак, – Кэд с нежностью улыбнулся своей жене. Лицо его светилось такой теплотой и любовью, которой никто, никогда не видевший его с Мэри, не мог ожидать от него.

– Это не бой, Мэри. Мы просто выражаем нашу поддержку Конгрессу. Мы поможем, если потребуется, и если сумеем.

– Но, Кэд…

– Мы вернемся завтра или послезавтра. Самое позднее через три дня. Я позабочусь об Исааке, Мэри.

Она закрыла глаза и обняла мужа.

– Кэд, позаботься о них обо всех.

Бэнни стояла среди своих близких, и никак не могла понять, почему ей кажется, что они уже очень далеко от нее. Туман делал очертания неясными и заглушал звуки. Вроде бы ее братья и отец были рядом, но она не могла видеть их, слышать их голоса. Одежда пропиталась влагой, и пробирал жуткий холод. Пустой желудок сжался, каждый мускул тела был напряжен. Казалось, мозг пронзительно кричит от бездействия, сковавшего все ее тело.

Но она ничего не могла сделать. Она могла только дрожать и молиться за них в этот предрассветный час. Она могла позволить только им уйти.

Глава 14

Элизабет яростно терла пятно на стенке кружки, затем ополоснула ее в ведре с теплой водой и снова придирчиво осмотрела. Пятно осталось. Она решительно начала скрести его ногтем. Если все, что ей оставалось делать, это следить за таверной, как делал и ее отец и братья, то она будет это делать наилучшим образом.

Кэда Джоунза и его сыновей не было около двух дней. По городу ходили неопределенные слухи о перестрелке близ Лексингтона. Ее мать двигалась как призрак – бледная и внешне спокойная. Она варила такое количество еды, которое они не могли съесть вдвоем. Невестки Бэнни тоже ощущали все возрастающее напряжение, но, казалось, что их успокаивает то, что они находились в доме Джоунзов.

Бэнни взяла на плечи работу отца, Джорджа, Генри и Исаака. Нужно было заботиться о лошадях, следить за расходом запасов, содержать таверну в порядке. У нее оставалось мало времени на отдых. Но какое это имело значение? В таком утешении, как сон, ей было отказано. Теперь она могла уснуть только тогда, когда была настолько изнурена работой, что ее мозг не мог уже тревожиться о том, что происходит на дороге из Бостона в Конкорд.

Единственное, что Бесс не могла делать, так это работу Брэндана. Она, как и любой, в Нью-Уэксфорде, никогда не училась печатному делу, поэтому пришлось закрыть его мастерскую. По возможности Бэнни старалась обходить это место стороной, потому что табличка с надписью «Закрыто», сделанная рукой Брэндана, напоминала ей о той огромной части мира, которая находилась вне ее контроля.

– Ты не должна так хмуриться, дочка. Это всего лишь кружка. Я не хочу, чтобы на твоем прекрасном лице появились из-за нее морщины.

Она замерла и посмотрела на дверь.

– Папа! – Кружка выпала у нее из рук, и Бэнни бросилась к отцу. – Папа, ты жив! Мы слышали что-то о боях, но ничего определенного.

– У меня все в порядке, – она ощущала его сильные и уверенные руки. – Подожди, дай мне сесть. Что-то стар стал.

– Извини. – Бэнни провела его до ближайшей скамьи. Он осторожно опустился на нее.

Седые волосы Кэда беспорядочно свисали на его лицо. Одежда была грязной, у него не было одного носка. Бэнни никогда не думала о своем отце как о старике. Он всегда был энергичным, стойким. Но сейчас морщины на его большом лице казались намного глубже, плечи опустились. И вдруг ей стало очень страшно.

– Папа? – осторожно спросила она. – Я позову маму. Она должна знать, что ты вернулся.

Он покачал головой:

– Я только что из дому, Бэнни. Она знает, что я здесь. И Исаак тоже уже дома.

– А остальные?

Отец устало посмотрел на нее:

– С ними тоже все в порядке. Не волнуйся, – он глубоко вздохнул, – но они не вернутся домой. По крайней мере, пока.

Она придвинула стул и тяжело опустилась на него.

– Где они?

– В Кэмбридже. Или на пути туда.

– Это случилось в Лексингтоне, Бэнни. Там уже все кончилось, когда мы дошли до него. Так что не знаю, как это началось. Они убили десять ополченцев.

– Нет, – выдохнула она и сжала руки.

– Мы заставили их пожалеть об этом. Мы были вместе, Бэн! Наших было очень много. Я даже не знаю, откуда они все пришли. Люди стояли по всей дороге от Конкорда до Бостона, были за заборами, на деревьях, в окнах домов. Этих красномундирников, будь они прокляты, расстреливали на каждом шагу по мере их продвижения назад.

– О, Господи, – прошептала она, но Кэд продолжал говорить, как будто ничего не слышал.

– Англичане должны были видеть, что мы едины, что мы не боимся войны с ними. Что мы можем выступать против их ружей, мундиров и мерзких королевских прав! Они многих потеряли на том пути, а потом попрятались в свои норы.

Она поднесла свои дрожащие руки к губам:

– Сколько?

– Не знаю. Двести, может быть, триста ранено. Не могу сказать точно, сколько было тяжелораненых, но армия в целом здорово пострадала, а главное – мы задели их гордость, поколебали их уверенность в себе. Они больше не будут думать о нас, как о надоедливых мулах.

– Но в следующий раз они уже будут готовы дать вам отпор, – прошептала Бэнни, задыхаясь.

– Что ты сказала, Бэн?

– Сколько наших раненых, папа? Какой ценой вы заплатили?

– Меньше трети всех раненых англичан вместе взятых. Я уверен в этом.

Она снова глубоко вздохнула:

– А братья? Ты уверен, что они целы и невредимы?

– Ни царапинки. Ты же знаешь Джоунзов. Мы укрылись за каменной стеной, и эти безмозглые красномундирники так и не добрались до нас. Никто из британцев не стреляет и в половину лучше, чем Исаак и еще меньше, чем кто-нибудь из остальных моих сыновей.

– Почему же они не вернулись домой?

– Я же тебе сказал, что они пошли в Кэмбридж. Британцы в Бостоне, и мы хотим убедиться, что они, действительно, сидят там.

– А ты? – спросила она как можно спокойней, стараясь не показывать охватившего ее ужаса.

Кэд не мог терпеть одного – страха, тем более в одном из его детей.

– Ты и Исаак? Вы тоже пойдете туда?

– Нет, – он нахмурился. – Пока нет. Мы обсудили это с твоей матерью. Она сказала, что в доме нужен глава, хозяин, на тот случай, если англичане придут сюда. Пока хозяин здесь я, во всяком случае, замены на данный момент мне нет. Она уверена, что Исаак еще слишком молод, чтобы взять хозяйство в свои руки. Думаю, она права. Скоро ему будет шестнадцать, и тогда мы его здесь не удержим.

– Ох, – Бэнни встала со стула, веря в то, что ноги будут держать ее.

Это случилось. Она знала и раньше, что есть вероятность того, что это может случиться. Долгими ночами, лежа в постели, она, тем не менее, убеждала себя, что это не произойдет. Но до сих пор Элизабет не осознавала, насколько ужасна действительность.

Они стреляли в ее братьев, в ее отца. Она была Джоунз, принадлежала семье Джоунзов, которая славилась тем, что все ее члены были высокими, смелыми и сильными, тем, что их невозможно было ранить или побить. Но мускулы эти были слишком ненадежной защитой от ядер и пуль.

Она знала, что вскоре в них снова будут стрелять. Ноги ее дрожали, она пыталась изо всех сил не упасть на пол. Только один раз в жизни она проявила слабость на глазах у своего отца. Это случилось, когда Бэнни была еще ребенком. Мальчишка, с которым она ходила в школу, однажды втолкнул ее в мужской туалет, сказав, что здесь ее место. Довелось ли кому-нибудь испытать такой стыд и кошмар, как ей тогда? Когда Бэнни смогла выбраться оттуда, она побежала в «Дансинг Эль», где всё, что она услышала от отца, было обещание запереть ее в туалете своими руками, если она еще раз расплачется на глазах у людей. Быть Джоунзом значило быть сильным и мужественным. Это означало никогда не искать поддержки у другого.

Но сейчас ей хотелось стать слабой, хотя бы совсем немного. Это было так приятно. Ей хотелось расплакаться на чьем-нибудь плече, хотелось, чтобы кто-нибудь снял с нее часть забот. Хотя бы тревогу о судьбах близких. Вместо этого она будет бороться со страхом, тоской, обидой, как это делали всегда все Джоунзы. Один на один.

Элизабет через силу улыбнулась.

– Рада, что ты дома, папа. Я старалась делать все, как ты.

Он гордо улыбнулся.

– Я знаю, что так и будет, Бэнни. Теперь мы будем всем заниматься вместе, пока не вернутся ребята.

Она быстро вышла, потому что больше не было сил улыбаться.

* * *

Собиралась гроза.

Джон посмотрел на небо. Оно было такое же темное, как ночью, хотя до вечера было еще далеко. Сильный резкий ветер трепал его волосы, и они то и дело падали ему на лицо. В воздухе запахло дождем. Он шел быстрыми широкими шагами, надеясь успеть до того момента, когда с небес обрушится разъяренный водяной поток. Сколько он ни думал, вывод напрашивался один – задание он не выполнил. Он до сих пор не выяснил, кто передавал сведения через Нью-Уэксфорд. У него были кое-какие идеи. Но в его деле – идеи не в счет. Нужны доказательства, а их не было.

Все, что ему удалось, это позволить себе потерять голову из-за женщины, в чьих глазах за внешним спокойствием бурлило море жизни, и чья музыка эхом отзывалась в его душе. Первая заповедь шпионажа – быть беспристрастным и объективным, что он и делал успешно всю свою жизнь, не затрачивая на то особых усилий. Это было также естественно для него, как идти по лесу без единого звука.

Но несколько недель назад его беспристрастность исчезла так же легко, как ветер сдувает пушинки отцветшего одуванчика. И виновата в этом была эта женщина, чья преданность не шла ни в какие сравнения с его, и чье нечеловеческое самообладание он желал бы однажды поколебать. Зная все это, зная, что это было неправильно, бесполезно и абсолютно глупо, он все равно шел по этой дороге.

Конюшня была выстроена из камня такого же цвета, как и земля. Небо еще больше потемнело, и он с трудом разглядел двери сарая. Одно окно, высоко под самой крышей, было открыто, из него слышна была музыка. Она почти сливалась со стоном ветра. Мурашки пробежали у него по спине, и в груди что-то сладко заныло.

Он тихо открыл дверь, вошел и плотно прикрыл ее за собой. Отсутствие здесь леденящего душу ветра было так отрадно. В конюшне было тепло и пахло лошадьми.

В этом странном дуэте ветра и скрипки теперь сильнее звучало последнее. Она пела о страхе и одиночестве. Музыка наполнила его жизнью, целительным воздухом, эхом зазвучала в самых потаенных уголках души.

Джон ничего не видел в темноте. Он провел рукой по стене в поисках лестницы, ведущей на чердак. И быстро нашел ее. Одним из его достоинств была память, позволявшая ему воспроизводить мысленно объект обычно с точностью до мельчайших деталей. Он быстро взобрался по лестнице наверх. К музыке. К Бесс.

Лэйтон не знал, сколько простоял так, окутанный темнотой и мелодией. Но когда музыка стала настолько прекрасна, что душа разрывалась от боли, он невольно шагнул к Бесс. Настил скрипнул под ним, выдав его присутствие. Музыка прекратилась.

– Кто тут?

– Это я.

Тишина.

– Скажи мне что-нибудь, Бесс, и я пойму, где ты.

– Я здесь, Джон. – Ее шепот соблазнительно тих и нежен.

Он пробрался к ней через сено. Она сидела как раз под окном, которое представляло собой небольшое отверстие, не пропускавшее света и из которого был виден лишь кусочек темно-синего предгрозового неба.

Джон сел рядом с ней на одеяло, грубое и толстое. Сено шуршало при каждом его движении.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Бэнни.

– Тише – Он не хотел пока говорить ей об этом, он просто хотел побыть тут, почувствовать близость Бесс в темноте, ощутить теплоту ее тела рядом, вдохнуть этот волшебный запах лаванды, смешанный с запахом сена.

– Поиграй мне, Бесс.

Элизабет так долго молчала, что Джон уже испугался, что она откажет ему.

– Хорошо, – раздался наконец ее тихий голос.

Она поняла, что ей совсем неинтересно, зачем этот мужчина здесь. Главное – он рядом. До его появления ее скрипка пела о тоске и одиночестве; сейчас Бэнни играла о страхе, крови, гневе и о свободе, за которую нужно платить огромной ценой. До этого момента она не позволяла себе думать об окровавленных телах людей, брошенных на дороге, о резком запахе пороха и криках мучительной боли.

Когда Бесс закончила играть, она знала, зачем он пришел.

– Ты ведь уходишь?

Она услышала, как Джон затаил дыхание, а потом медленно вздохнул:

– Да.

– Куда ты идешь?

– Посылают в Бостон. Рота присоединится там к полку.

Бэнни нашла его руку, и их пальцы переплелись. Его прикосновение было необычайно нежным и трепетным. Она подумала о том, что эти руки, наверное, держали ружье и стреляли в ее соотечественников, может быть, даже в ее отца и братьев.

– Когда?

– Завтра.

Пальцы Бесс замерли.

– Уже совсем скоро.

– Да.

Слышно было, как неистовый ветер носился и завывал за стенами конюшни в том мире, таком ужасном и жестоком. Здесь же царила уютная темнота и была только эта рука, столь дорогая ее сердцу.

– Научи меня играть, Бесс.

Его голос был бестелесной сущностью – неким духом, окружавшим Бэнни теплой волной и разлившимся по всему телу. Бесс кивнула, зная, что если даже Джон и не видит ее, он все равно поймет, что она согласна. Элизабет приблизилась к Джону, стала на колени за его спиной и приложила скрипку к его плечу. Щекой она касалась шелковистых волос мужчины.

На этот раз Бесс не стала учить его. Его пальцы просто легли на ее руки и, не мешая игре, стали повторять за ней движения пальцев, которыми она извлекала музыку из инструмента.

Снова вернулось ощущение одиночества. И сейчас уже ей рисовалось израненное тело Джона с темными пятнами на мундире. Его густые блестящие волосы были покрыты грязью, а веки плотно прикрывали глаза на мертвенно-бледном лице. Мимо него шли солдаты, уверенные в себе, беспристрастные. Внезапная вспышка яркого света; резкий хлопок выстрела…

Бэнни закричала, уронила скрипку и всем телом прижалась к Джону. Ее сердце тяжело билось. Он повернулся, бережно приподнял Бесс и посадил себе на колени. Потом привлек ее голову к себе и сказал:

– Шш… это только гроза.

Небеса разверзлись. Она услышала, как потоки дождя обрушились на землю. Ливень колотил по крыше, стекал по стенам конюшни. Бэнни сильнее прижалась к Джону, пытаясь спрятаться на его широкой груди от своего страха.

Он нежно ласкал ее, проводя рукой по спине. Бесс по-прежнему дрожала, но теперь уже не от страха, а от чего-то еще. Ей нужно было прикоснуться к нему, нужно было убедиться хотя бы в этот момент, что он был цел и невредим. Она обхватила его спину, ощущая его твердые мышцы под шерстяной тканью мундира.

Это была настоящая пытка. Бесс с такой нежностью гладила его спину, что ему захотелось обнять ее сильнее. Он ощущал на своей шее ее легкое дыхание, которое ласкало и волновало его больше, чем темнота ночи. Боже, какое искушение. Она касалась щекой его горячей и гладкой кожи, вдыхая его запах.

Внезапно Лэйтон почувствовал, что больше не может выносить этой муки. Он устал. Устал все время притворяться кем-то другим, устал следить за каждым своим словом, взглядом и действием. Устал жить на грани смерти. Устал быть все время один. Джон уже и сам не понимал, кто же он на самом деле.

Бэнни осознавала, что ей было легче думать о нем, чем об окровавленных телах, лежащих в грязной канаве.

Мужчина застонал.

Бесс подняла к нему свое лицо и стала губами искать его губы. Она знала каждую черточку его лица, знала, каким оно выглядело днем. Но немного интересно было ощущать прикосновение его лица в кромешной темноте.

Джон схватил ее за плечи и отстранил от себя.

– Бесс, – хрипло произнес он. – Ты не должна…

Элизабет замерла, с испугом сообразив, что она снова невольно испугала его.

– Почему?

– Ты не знаешь все обо мне.

Она помедлила, потом отодвинулась, и, затаив дыхание, стала ждать, когда он встанет. Но Джон не сделал этого.

– Есть вещи, о которых нельзя забыть, – сказал он.

Внезапная вспышка молнии осветила его лицо, бледное, как будто, окаменевшее. Но выражение, застывшее на нем, говорило о неистовой мучительной страсти, которая в равной степени обуревала и ее. Прогрохотал гром.

– Хорошо… – прошептала Бесс.

– Бесс.

– Мне все равно, Джон. Я не хочу больше думать. Я не могу больше думать. Я хочу только чувствовать.

Он крепко прижал ее к груди и стал жадно целовать требуя отдать ему все. И она сделала это.

Глава 15

Лэйтон знал: то, что он сейчас сделал неправильно. Но еще не мог заставить себя сожалеть о случившемся.

– Нужно идти, – неохотно сказал он.

– Знаю. – Она поцеловала его.

Невероятная нега разлилась по ее телу. Ей не хотелось двигаться. Еще больше ей не хотелось возвращаться к реальности.

– Нужно идти, – повторил он.

Сон уступил место реальности, хотела она этого или нет. Джон уходил от нее – он, действительно, уходил от нее. И он не вернется в крепость, как это было раньше, а уйдет стрелять в людей, а они в свою очередь будут стрелять в него.

Бесс не знала, увидит ли его снова. Джон обнял ее. Так они и стояли некоторое время, крепко обнявшись. Гроза уже закончилась. Теперь лишь дождь, не переставая, стучал по крыше.

– Я не хотел ничего плохого, Бесс.

– Ты и не сделал ничего плохого. – Она еще сильнее прижалась к нему. – Ты никогда не смог бы сделать мне что-нибудь плохое.

Это мгновение нельзя было продлить вечно. Он отпустил ее и пошел в тот угол чердака, где была лестница вниз. Бэнни пошла следом.

– Тебе не нужно идти. Ты можешь остаться здесь, – сказал Джон, когда она начала спускаться за ним.

– Я провожу тебя.

В тишине раздавалось лишь фыркание лошадей, которые были безразличны и к грозе, и острым переживаниям этих двух людей. Джон открыл дверь конюшни, им в лицо ударил холодный ветер с дождем.

Он остановился и дотронулся ладонью до ее щеки. И сделал это с той нежностью, с которой всегда относился к Бесс.

– Здесь очень темно. Я хотел бы видеть тебя, – тихо сказал он.

– И я тоже. – Она не удержалась и провела рукой по его лицу.

Джон поцеловал ее пальцы.

– Извини, Бесс. За все. Прости.

Ее горло сжалось.

– Не надо, прошу тебя.

– И все же прости. – Он наклонился, чтобы поцеловать ее.

– Никогда не забуду тебя, Бесс.

– Я тоже тебя никогда не забуду.

Лэйтон быстро поцеловал ее, затем повернулся и вышел.

Бэнни шагнула в дождь и ветер. Ей хотелось еще раз увидеть его фигуру, удаляющуюся от нее. Но впереди были только темнота и дождь. Она прищурилась. Это не помогло. Ничего не было видно. Одежда ее промокла и прилипла к телу. Леденящий резкий холод пробирал до костей. Бесс хотела замерзнуть. По крайней мере, она могла бы хоть что-нибудь почувствовать. Ей нужно было почувствовать что-то. Она подняла руку и вытерла капли дождя на лице. Вода была почему-то теплой и соленой.

* * *

День тянулся за днем.

Кэд уныло бродил по таверне. Его нетерпеливое желание вновь оказаться со своими сыновьями было очевидным. К любой новости он относился, как к бесценной драгоценности, усиленно занимался с резервной ротой, которая полностью состояла из стариков и мальчишек. Муштровал он своих подчиненных до тех пор, пока ноги не покрывались волдырями.

Мэри, как всегда, была воплощенное спокойствие, но редко улыбалась, выполняя свои привычные обязанности со спокойной отрешенностью. Она почти не замечала Бэнни и возвращалась к реальности только тогда, когда Исаак просил ее разрешить ему пойти в армию. Мать сразу же настораживалась и резко выражала свое несогласие. И Исаак по-прежнему оставался в Нью-Уэксфорде.

Однако он, постоянно занимаясь повседневной мойкой полов и окон, говорил так, чтобы все слышали, что здоровый молодой человек должен сражаться плечом к плечу со своими соотечественниками, а не возиться с тряпкой. И точно подсчитал сколько дней оставалось до его шестнадцатилетия – 173.

Бэнни работала. Она скребла столы, считала бочонки с пивом, натирала серебро, обслуживала посетителей, которые останавливались в поселке на своем пути в Кэмбридж, куда они шли, чтобы присоединиться к армии. Она взяла на себя обязанности Генри. Теперь Бэнни приходилось ухаживать за лошадьми и конюшней. Вместо Джорджа она следила за снабжением и учетом товаров.

Но в том, что касалось печатной мастерской Брэндана, Элизабет была практически бессильна. Раз в неделю она открывала ее, проветривала помещение и протирала все до последней полки. В те часы, пока она была там, ей даже иногда удавалось продать кое-что из лекарств и канцелярских принадлежностей.

Все свободное время Бесс проводила с племянниками и племянницами. Их матери были загружены работой, так как самостоятельно вели хозяйство, постоянно тревожась за своих мужей. Самые маленькие из детей не могли никак понять, почему их пап не было дома, а мамы были все время заняты, поэтому им так нравилась забота тети Бэнни.

Старшие все отлично понимали. Ей было так жаль видеть их лица, прежде всегда веселые, такими хмурыми. Адам-младший пытался взять на себя обязанности взрослого мужчины, до которого он еще не дорос, Сара часами сидела с кошкой на руках, наблюдая за тем, как весна прочно утверждает свои права. Все, что Элизабет могла сделать для них – это быть рядом в те моменты, когда им становилось особенно тяжело.

Несмотря на то, что Бэнни была занята почти целый день, этого, казалось, было недостаточно. Она пыталась работать и головой, и телом до полного изнеможения, надеясь, что будет засыпать, едва добравшись до постели. Ничего не помогало. Ей снились мрачные бессвязные сны, полные крови и дыма. Но когда она просыпалась в холодном поту, хватая ртом воздух, помнила только лица Джона и своих братьев, улыбавшихся друг другу, а потом стреляющих из мушкетов друг в друга.

Впервые Бэнни не могла играть на скрипке. Долгие годы музыка принадлежала только ей, и вот, с появлением в ее жизни Джона, она испытала радость оттого, что ее игру на любимом инструменте, понимают и принимают. Он покинул ее. Бесс больше не могла выносить неразделенности музыки и любви. Теперь музыка была пуста, эхом раздавалась она в глубокой пропасти ее души, на дне которой лежало одинокое сердце.

Брэндан вернулся. Он вошел в «Дансинг Эль» первого июля, прислонился к стене и попросил пива.

– Брэндан! – Бэнни, не потрудившись извиниться перед двумя старыми фермерами, которых она обслуживала, быстро побежала к брату и обняла его.

– Не верю, что ты дома, – пробормотала она, уткнувшись ему в плечо. Потом слегка отстранилась от него и спросила:

– Что ты делаешь здесь?

Не успел он ответить, как Бэнни уже громко звала младшего брата:

– Исаак! Папа пошел на мельницу за овсом. Беги и скажи ему, чтобы шел домой. Брэндан вернулся! Забеги в дом Адама и скажи маме об этом.

Исаак быстро пересек комнату. Таким энергичным сестра не видела его со времени возвращения из Лексингтона.

– Брэндан! Говори быстрее, многих застрелил?

Брэндан выпрямился.

– Нет.

Он внимательно посмотрел на Исаака.

– А ты снова вырос.

– Ага.

– Думаю, что ты наконец-то перерос меня.

– Да?! Ты думаешь? А мама все еще считает меня ребенком.

– Исаак, ты разве не хочешь сообщить отцу с матерью радостную весть о том, что Брэндан приехал? – напомнила ему Бэнни.

– А, да, – он выскочил за дверь.

– Что у вас тут происходит?

Бэнни вздохнула.

– Он хочет пойти в армию, а мать сказала «нет».

– Странно, что отец не разрешил ему.

– Ты же знаешь, что он никогда не противоречит маме. Исаак может уйти, когда ему будет шестнадцать лет. А вдруг к тому времени все будет уже кончено?

– Я так не думаю, Элизабет.

Ее подкупала спокойная убежденность его тона. Ей необходимо было верить, что все скоро закончится.

– Дай мне посмотреть на тебя.

Бэнни стала внимательно рассматривать своего брата. Его темные волосы были аккуратно собраны под париком. Одежда, хотя и грубая, была безупречно чистой. Он еще сильнее похудел. Глаза по-прежнему были какими-то странными. В их темной глубине таилось что-то непонятное. Хотя Бесс была уверена, что эту странность замечала только она.

– Ты мало ел, надо сказать.

– Что-то нет аппетита. Еда не та.

– А разве ты не можешь достать то, что тебе нравится?

Его глаза потемнели.

– Не в еде дело. Не все так просто, Элизабет.

Она осторожно дотронулась до его руки:

– Ты не хочешь мне все рассказать?

– Не сейчас, – он покачал головой. – Мне придется рассказать все заново отцу, когда он придет. Позже, Элизабет, хорошо?

– Хорошо, – она не стала настаивать.

Брэндан был единственным Джоунзом, от которого она ничего не могла узнать, как бы ни старалась.

– Я думаю, что мне и маме придется тебя подкормить. Мы быстро вернем тебя в норму.

– Я не могу остаться.

– Что?

– Я возвращаюсь завтра. У меня всего лишь два дня. Этого времени в обрез хватает только на дорогу туда и обратно. Мне нужно было повидать вас и убедиться, что дома все в порядке. Я пообещал остальным, что все расскажу им подробно, когда вернусь.

Резко распахнулась дверь, и в таверну вбежал Кэд Джоунз.

– Ну, наконец-то, мой мальчик, – он похлопал Брэндана по спине. – Исаак сказал мне, что ты здесь. Он пошел за мамой. Но я думаю, она сейчас уже в доме Картера.

Он схватил стул и пододвинул Брэндану:

– Садись, садись. Солдат должен отдыхать, когда он может. Никогда не знаешь, будет ли еще возможность сделать это. Бэнни, принеси нам что-нибудь выпить.

Брэндан опустился на стул.

– Ты не изменился, отец!

– Почему я должен меняться? – Кэд похлопал сына по колену. – Ну, ладно. Расскажи-ка мне обо всем. Были бои?

Брэндан слегка покачал головой.

– Давай подождем Элизабет. Я хочу пить.

– Конечно, конечно, – сказал Кэд искренне.

Его мальчик был солдатом. Видеть его таким, конечно же, поприятнее чем каким-то книжным червем или печатником. Быть солдатом – это мужское дело, настоящее занятие для Джоунзов. Ради такого случая можно было немного и потерпеть с расспросами.

Вернулась Бэнни с тремя кружками в руках. Она поставила большие кружки с пивом на стол перед мужчинами, и села поближе к Брэндану, взяв себе кружку прохладного сидра.

– Ну? – Кэд уже достаточно долго ждал. – Бой?

– Ничего не было. Я уверен, что ты знаешь это.

– Я знаю, знаю, – сказал Кэд нетерпеливо. – Так говорят. Но мне кажется, что это не так. У вас должны быть какие-то сведения.

Брэндан сделал глоток пива:

– Нет, немного. Ловили британских шпионов. Больше ничего.

«Джон не был шпионом. Он был цел и невредим. По крайней мере, пока», – пронеслось в голове у Бэнни.

– Ничего… Так что, вся Континентальная армия просто протирает штаны, – Кэд с досадой хлопнул себя по коленкам.

– Получается так.

– Черт побери! Я знал, что нужен им, но ваша мать настаивает на своем. Говорит, что это глупо – человеку моих лет глупо бегать, и гоняться по свету за войной. Мои годы! Да от меня толку больше, чем от любого из этих сосунков.

– Мы все знаем это, папа, – сказала Бэнни успокаивающе. – Вот почему ты нам нужен здесь. Ведь кто-то должен защищать Нью-Уэксфорд, если англичане будут наступать в этом направлении.

– Гм, – Кэд наполовину опустошил кружку, затем посмотрел на Брэндана. – Рассказывай дальше.

– Мы почти окружили их. Вокруг Бостона стоит шестнадцать тысяч наших.

– И все, что вам удалось сделать – это поймать пару шпионов?

– Это не так легко, папа, – Брэндан откинулся на спинку стула.

Говорил он таким небрежным тоном, как будто речь шла о новой партии пива.

– У нас три дивизии. Командующий – генерал Уорд. Но никто из других генералов не желает подчиняться ему. То же можно сказать и о некоторых ротах.

– Ну, а кто-нибудь хотя бы имеет малейшее представление о воинской дисциплине? Как это никто не хочет подчиняться? Об этом и речи быть не может.

– Есть еще индейцы из Стокбриджа и воины Мохока. Они, конечно, не собираются выполнять наши приказы. Но они лучше нас умеют выслеживать врага.

– Вы должны тренироваться и муштровать их, сделать из них настоящую армию.

– У нас продовольствие на исходе. Мы голодаем. Пороха почти не осталось.

– Без трудностей не обойтись.

– Вряд ли что-то можно исправить. Люди пьют целыми днями.

Кэд ударил себя по коленке.

– Ну, и что здесь плохого?

– Они ведь не Джоунзы, папа. Они не могут держать себя в руках. Мы потеряли в драке больше людей, чем в боях с британцами.

– Я надеюсь, это не относится к тем, кто находится у вас в подчинении?

– Нет, конечно. Наши заняты все время уборкой. В лагере всегда полно дел.

– Наверное, Адам придумал. Он всегда мог руководить людьми.

– Вообще-то это была моя идея, – Брэндан сделал еще один глоток эля.

– Твоя? Никогда бы не подумал. В уме, конечно, тебе не откажешь, но мне казалось, что тебе недостает практической жилки.

Потягивая сидр, Бэнни наблюдала за Брэнданом. Он не выказывал своих чувств. Неужели слова отца уже не могут обижать его, как раньше? Ей тоже захотелось снова уметь сдерживать свои эмоции – способность, которой она обладала прежде.

– Болезнь поразила весь лагерь, папа. Она приносит больший ущерб, чем англичане. Я молю Бога о том, чтобы они не открыли военных действий. Половина наших солдат попрячется в траншеи, – Брэндан чуть улыбнулся этим словам. Это была первая улыбка на его лице с тех пор, как он вернулся. Когда он улыбался, то выглядел по-настоящему обаятельным.

– Конечно, – продолжал он. – Джоунзы не страдают ничем, кроме легкого насморка.

– Хорошая закалка, – удовлетворенно сказал Кэд.

Бэнни засмеялась, в конце концов, все будет хорошо?

– Так значит, что? – спросила она. – Каждый стоит на своем?

Улыбка исчезла с лица Брэндана, когда он посмотрел на сестру. У него было такое выражение глаз, что всякое легкомыслие улетучилось у нее из головы в долю секунды.

Если до этого момента его глаза были просто темными, то теперь они почернели, и она на секунду уловила то, что они всегда скрывали: отчаяние и скорбь.

И в них она прочла ответ: в конце концов, ничего хорошего не будет.

* * *

Водя щеткой по хребту лошади, Бэнни мягко сказала:

– Ну, будь паинькой, Паффи. Стой смирно и не мешай мне приводить тебя в должный вид.

Непривычная для этого времени года жара восстановилась в Нью-Уэксфорде в тот день, когда Брэндан уехал. В конюшне было так жарко и душно, что она вся взмокла. Она положила щетку, взяла металлический гребень и начала расчесывать гриву Паффи.

– Извиняюсь, мисс. Вы – мисс Бесс?

Бэнни замерла. Бесс. Только один человек называл ее так, но это был не его голос. Она повернулась и увидела старика, невысокого роста, сгорбленного, напоминающего воробья. Его голубые глаза поблескивали, за плечами у него был огромный сверток.

– Что вам угодно?

– Вы – мисс Бесс?

– Меня почти никто так не зовет.

– Почти. Значит, кто-то зовет, – настаивал он.

– Да.

Улыбнувшись, старик скинул свою ношу на землю:

– У меня есть что-то для вас.

Он развязал мешок и начал копаться в нем, бормоча что-то себе под нос. Мешок был какой-то очень большой, что же в нем могло быть для нее?

– Кто вы?

Незнакомец быстро поднял голову и снова опустил ее.

– Я торговец из Бостона, мисс.

– Я не хочу ничего покупать.

– Это бесплатно, мисс. А, черт, куда ж я его дел?

Бесплатно? Какие же товары могут быть в мешке у этого старика?

– Ну, вот что… – начала она.

– Нашел наконец-таки, – он вытянул голову из тюка и широко улыбнулся, помахивая листком бумаги.

Бэнни протянула руку и взяла бумагу, сложенную вчетверо. С одной стороны было написано крупными буквами: «Бесс».

Она закрыла глаза и прижала листок к груди. Джон, это был Джон. Кто же мог написать еще на письме «Бесс»?

– Где вам дали это?

– В Бостоне. Я пытался продать что-нибудь англичанам, они ничем не интересуются, кроме рома.

– А кто вам дал это? – спросила она нетерпеливо.

– Не знаю. Высокий такой парень. Правда с головой он не дружит, – мне кажется. Хорошо заплатил мне за то, что я доставлю письмо дочери хозяина таверны в Нью-Уэксфорде и ничего не скажу никому.

– Ну, ты нашел меня, что еще?

– Разве вы не собираетесь прочитать его? Торговец переминался с ноги на ногу. Ей хотелось избавиться от него поскорее. Хотя первым ее желанием было открыть письмо сразу, теперь ей показалось, что она не сможет сделать это при постороннем.

– Что еще вам нужно?

– Ну, – он почесал нос, – может быть, вы взглянете на мой товар. Есть неплохие вещи.

– Нет.

– А вдруг вам что-нибудь понравится?

– Послушайте, вы не поедете обратно в Бостон? Могли бы вы быстро доставить ответ?

Потерев подбородок, торговец ответил:

– В Бостон я не вернусь. Теперь там опасно. Вы, наверное, слышали об этом?

– Да, я слышала. Ну, тогда я вас не задерживаю. Спасибо за услугу.

– Пожалуйста, мисс, – казалось, что целую вечность упаковывал он свои вещи, потом медленно закинул мешок за плечи и направился к двери. Она сдержалась и не стала торопить его, да это и не принесло бы пользы.

Слава Богу, старик переступил порог. Потом остановился, повернулся к ней и весело улыбнулся.

– Вы радуйтесь письму, а не горюйте.

– Хорошо, хорошо. Она пыталась понять, зачем Джон приложил столько усилий, чтобы письмо дошло до нее. Может быть, он в беде? Ранен? Хотел предупредить ее, Элизабет, и ее семью, но о чем?

Торговец свернул за угол таверны, и его не стало видно. Бэнни приставила лестницу, чтобы залезть на чердак.

После того, как Джон уехал, она уже несколько раз лазила на чердак за кормом для лошадей, но никогда не оглядывалась вокруг. Она просто сбрасывала его вниз и слезала оттуда как можно скорее. На этот раз она остановилась и внимательно осмотрелась. Все было не так, как в тот апрельский вечер. Ее скрипка в футляре лежала все еще там, где она оставила ее на краю коричневого одеяла, которое было по-прежнему расстелено на сене, одеяло было грубым и колючим, но она не заметила этого в тот вечер.

Хотя все так быстро тогда закончилось, Элизабет помнила каждое мгновение. Она переживала все снова и снова. И каждую ночь, когда ей снились кровь и пламя, она вспоминала Джона. Ее не интересовало, было ли то, что произошло между ними, хорошо или плохо. Она хотела этого. В тот момент ей было необходимо это чувство, это потрясение, теперь ей нужны были воспоминания.

Вздохнув всей грудью, Бэнни развернула листок. Почерк был размашистым и острым и так подходил к его большим сильным рукам.

«Моя дорогая Бесс,

Надеюсь, что ты получишь мое письмо. Я не умею писать письма, поэтому заплатил одному человеку, и он написал для меня. Он заверил меня, что исправит все мои ошибки и напишет все как полагается.

Я хочу, чтобы ты знала, что со мной все в порядке. Почти половина жителей красивого города уехали, и у нас много места для жилья. Корабль из Англии постоянно привозит продовольствие. Мы посадили маленький огород на площади. Репа и редиска хороши, а вот фасоль совсем не растет.

Как уже говорил тебе, мне трудно писать письма. Хочу еще раз сказать, что мне очень жаль, что я причинил тебе эту боль. Твоя дружба – самая драгоценная, что у меня есть.

Остаюсь, как прежде,

твоим преданным слугой,

Джон».

Бэнни аккуратно сложила листок и положила его в карман. Она взяла скрипку и впервые за долгое время начала играть.

Глава 16

О, Боже, он ненавидел запах крови. Этот запах стоял у него в горле, в носу: сладковатый, тошнотворный, едкий. От него некуда было деться. В жарком воздухе раннего лета ни ветерка. Запах прилип к нему, он знал, что его невозможно было смыть.

Устало откинувшись на стоящую рядом перевернутую телегу, он еще раз почистил ружье. Справа от него, в воде отражалось яркое солнце. Слева была линия укрепления из камней и железных прутьев.

Перед ним расстилалась песчаная гряда, окаймляющая Чарльзтаун. На ней виднелись следы недавнего боя – рваная одежда и изувеченные тела. Даже не верилось, что эти изуродованные трупы еще недавно были живыми людьми.

Засунув щетку в дуло мушкета, он мелодично двигал ею. Основные заповеди солдата: голову вниз, приказы выполнять беспрекословно, оружие держать в чистоте.

За укреплением на холме расположились американцы. Трудно сказать, сколько их там, но они окапывались всю ночь. Британское командование пришло к выводу, что нельзя позволить противнику занимать эту высоту, так как оттуда можно спокойно обстреливать центр Бостона, где были сконцентрированы войска англичан. И вот сегодня утром они попытались выбить повстанцев из Чарльзтауна.

Рядом с ним на песок сел сержант Хичкок. Он достал тряпку и вытер лоб:

– Ну и денек!

Джон взглянул на сержанта и в очередной раз подумал, что тот был слишком хил, чтобы воевать. Но, тем не менее, в бою он сражался стойко, не теряя самообладания.

– Да, – согласился Джон.

– Ты молодцом держался сегодня.

– Нет. Испугался.

Джон вопросительно взглянул на Хичкока:

– А ты?

– Нет. Меня начало трясти позже. А ты молодец. Ты ведь такая крупная мишень. И все делал верно. Держал голову низко. Выполнял приказания. Я горжусь тобой, – настаивал на своем сержант Хичкок, похлопывая Джона по плечу.

О, Боже! Лэйтон поставил мушкет. Когда ему в последний раз говорили такое? И вообще, говорил ли ему кто-нибудь такое?

– Спасибо.

– Готов снова вступить в бой?

– Снова? – Они уже сделали две попытки, и оба раза их побили. Были роты, в которых из пятидесяти девяти человек уцелело всего лишь несколько. Идти в очередное наступление было самоубийством.

– Да. Да. Либо мы уничтожим их, либо мы погибнем.

Погибнем. Это слово эхом отозвалось в голове Джона, когда мир вокруг него еще раз взорвался.

Грохот пушек и мушкетов громко раздавался в его ушах. Он уже не знал – действительно это стрельба, или только эхо от нее. От каждого взрыва голова, казалось, раскалывалась надвое.

Пот струйками катился по лицу, мешая смотреть, капал на верхнюю губу. Ему страшно хотелось вытереть его, но, казалось, что он не мог заставить себя разжать пальцы и хотя бы на секунду выпустить мушкет.

Огонь. Засыпать порох. Прицелиться. Выстрел.

Его действия были жутко ритмичны. Он был словно вне времени и пространства.

Прошло десять минут? Час? Кто знает? Только стрелять, перезаряжать. Целиться. Стрелять.

Слева от него, как краб, полз сержант Хичкок. Он прижался к земле, когда над ним пролетело неприятельское ядро. Через несколько секунд сержант Хичкок был рядом с Джоном.

– Все в порядке, сынок? – громко спросил он.

– Да.

Джон снова выстрелил в голубое небо.

– Я иду.

– Что? – чтобы лучше слышать сержанта, он повернулся к нему. В этом невероятном грохоте, по губам иногда было легче прочесть то, что хотел сказать человек.

– Я иду. Сказал уже капитану. Хочу, что бы ты с остатком роты прикрыл меня, а потом двинулись вслед за мной как можно скорее.

– Не могу, – возразил Джон, – слишком опасно.

– Мы не сумеем ничего сделать на этой позиции. Джон, ты заметил, что огонь стал слабее?

– Да.

– Думаю, что некоторые из них оставили позиции или же у них кончаются боеприпасы. А, может быть, и то, и другое. Нужно этим воспользоваться, прежде чем они получат новые боеприпасы.

– Может быть. – А может быть, американцы заманивают солдат таким образом, чтобы англичане бросились на их баррикады. Но это предположение будет слишком умным для «Джона», так что он прикусил язык и ничего не сказал.

Внезапно на несколько секунд воцарилась тишина. Он настолько отвык от нее, что даже не поверил в то, что стало тихо.

– Сейчас! – закричал Хичкок, вскочив на ноги, и бросился вперед. Через секунду после этого стрельба возобновилась снова с такой силой, что казалось, будто врата ада разверзнулись под его ногами.

– Нет! – голос Джона потонул в грохоте взрывов. На этот раз он тщательно прицелился, пытаясь прикрыть сержанта. И с проклятиями бросился вслед за Хичкоком, пытаясь на ходу перезарядить мушкет. Рядом с ним бежали солдаты его роты.

Он уже не пригибал голову. Это было бесполезно – пули так и свистели кругом.

Хичкок исчез за укреплением. Джон побежал в этом же направлении, стараясь держать в поле зрения то место, где только что был виден сержант. Краем глаза он отметил кустарник слева от себя.

От дыма у него слезились глаза, едкий запах обжигал нос. В ушах звучали выстрелы, крики, взрывы. Десять… пять… Кустарник. Укрепление. Он быстро перемахнул через него и оглянулся в поисках хоть какого-то укрытия. Взгляд его упал на небольшой куст, не доходивший ему и до пояса. Он рухнул под ним на землю и глубоко вдохнул воздух. Сколько же времени он не дышал?

Американцы отступали, ведя напряженный огонь. Джон оглянулся в поисках более надежного укрытия – куст был слишком маленьким для него. Неподалеку весь в крови лежал сержант Хичкок.

Джон пригнул голову и подбежал к Хичкоку. Он не обратил внимание на острую боль у себя в боку. На церемонии нет времени. Джон схватил Хичкока за мундир, оттащил его за куст. Потом перевернул сержанта и положил его голову к себе на колени. Лицо британского солдата было бледным, щеки запали, глаза закрыты. Джон дотронулся до его шеи, надеясь найти пульс. Есть. Вот он. Едва ощутимый, неритмичный, но есть.

Может быть, еще был шанс спасти Хичкока. Джон расстегнул мундир сержанта. Кровь. Темная, густая, липкая, она была на груди и на животе. Он отодрал остатки рубашки. Господи, помоги.

Джон снял свой мундир и рубашку и с удивлением обнаружил, что они были тоже в крови. Он порвал рубашку на длинные узкие полоски, в первый раз благодаря Бога за то, что он носил такой большой размер. Понадобится много ткани.

Слегка приподняв Хичкока, Джон провел рукой по его спине. Выходных отверстий не было. Осколки были внутри. Джону оставалось только надеяться, что он успеет доставить сержанта к хирургу.

Сейчас нужно было остановить кровотечение. Он плотно перевязал раны. Сержант даже не шелохнулся, когда Джон затягивал бинты, хотя боль должна была бить сильной. Он либо потерял сознание, либо… мертв. Джон наклонился и приставил ухо ко рту.

Он уловил неглубокое дыхание Хичкока, слишком частое, слишком слабое, но все-таки дыхание. Джон выпрямился. Он даже не заметил, когда прекратилась стрельба. Американцы отступали, и до него доносились лишь отголоски дальнего боя.

Его рота преследовала отступающих. Англичане получили сегодня достаточно и не собирались позволить неприятельским солдатам уйти целыми и невредимыми. Эти мерзавцы должны были заплатить за все.

Никого не было поблизости. Он взял свою фляжку и попытался открутить крышку, но его пальцы были скользкими от крови. Он вытер руки о бриджи и попробовал снова. Вода во фляжке нагрелась от жары. Он намочил кусок рубашки и начал вытирать лицо сержанта.

Хичкок слабо застонал и его веки вздрогнули.

– Не шевелитесь, – сказал Джон мягко.

– Ранен?

– Да.

– Тяжело?

– Да, – ответил Лэйтон твердо, зная, что сержанту нужна только правда. – Если вы обещаете, что не будете двигаться, я схожу за доктором.

– Бесполезно, – Хичкок закашлялся, на губах у него появилась розовая пена. – О, черт. Легкое.

Легкое пробито. Помощь нужна была немедленно.

– Держитесь, – Джона переполнял гнев из-за собственного бессилия. Почему этот человек должен был умереть? Хороший, справедливый, терпеливый по отношению к солдатам, в том числе и к безмозглому лейтенанту.

– Держитесь, я пойду за помощью.

Хичкок снова закашлялся.

– Солдат. Всегда знал… умру… как солдат.

В его горле послышался хрип, тело в последний раз дернулось и бессильно вытянулось.

Джон не помнил, сколько времени он стоял рядом с безжизненным телом сержанта. Сумерки уже опустились на землю. Было тихо и прохладно. Не верилось, что утром взойдет солнце и осветит изуродованную взрывами землю, покрытую трупами солдат.

Рука Джона дрожала, когда он протянул ее, чтобы закрыть глаза Хичкока. Тело уже остывало.

Джон тяжело опустился на землю и стал яростно тереть глаза, которые разъедал дым.

От войны нельзя было убежать. Нельзя было скрыться от смерти. Невозможно было уйти от сознания того, что вся эта кровавая бойня произошла и по его вине тоже.

Глава 17

Черное небо смотрело на покинутую крепость своим единственным желтым глазом луны.

Летняя ночь. От земли шло тепло. Было душно. Воздух казался настолько плотным, что Джон мог бы взять его в пригоршню. Ему с трудом удалось вздохнуть всей грудью, и он невольно поморщился от боли в боку. В тот страшный день Джон обнаружил рану только тогда, когда британские солдаты, преследовавшие после боя отступавших американцев, нашли его у тела сержанта Хичкока.

Лэйтону понадобилась неделя, чтобы набраться сил. Эту неделю он провел в постели, и у него было слишком много времени, чтобы подумать обо всем, слишком много.

Он всегда старался делать только правильные вещи и был так уверен в том, что точно знает, что правильно, а что нет. Когда он был совсем юным лейтенантом в Бостоне, его потрясло ужасное обращение англичан с теми, кого он всегда считал своим народом. Резня в Бостоне была последней каплей. Лэйтон начал работать на Сэньюэля Адамса. Он и не подозревал, к чему это приведет.

Тогда у него не было сомнений в том, кто друг, а кто враг. Он был слишком самоуверен. Ему казалось, что он знает ответы на все вопросы.

Но эти знания не подготовили его к настоящей действительности. Реальность заключалась в том, что люди умирали. Люди, которых он не мог считать врагами, потому что они не были ни злыми, ни жестокими. Они были такими же солдатами, как и он: делали, как и он, свою работу, выполняли приказы, пытаясь, как и он сам, поступать правильно.

И сколько раз Джон ни говорил себе, что все, что он делает – только на пользу Отечеству, ему не удалось разубедить себя в том, что та информация, которую он добывал командованию, приносит много смертей. Если он сам и не нажимал спусковой крючок, это не значило, что был неповинен в этих смертях.

И что еще хуже – Джон не видел выхода. Он мог только продолжать собирать информацию и молить Бога о том, чтобы вся его работа помогала приблизить конец войны. Хотя он твердо знал, что ни одна сторона не уступит другой, пока не разобьет противника наголову, и союзниками его были долг и преданность, которые и вели по тому пути, который он выбрал.

Это было немало. Но, когда глубокой ночью он вспомнил умирающего на его руках человека, этого было недостаточно, чтобы заглушить душевную боль.

Он затянул поплотнее полы своего сюртука. Сегодня Джон исполнял новую роль – уже немолодого бостонского купца, разбогатевшего на торговле с англичанами, считавшего, что торговля выше патриотических чувств. Однако его парик говорил о другом: он был сильно напудрен и имел тринадцать завитков на затылке – прическа, а ля, независимость. Таким образом, выражали свою преданность Родине те, кто не хотел, чтобы британцы заподозрили их в чем-то серьезном.

Лэйтон в редких случаях передавал информацию таким опасным способом. Но на этот раз сведения были большой важности. Именно по этой причине он не стал использовать старый канал в Бостоне, сам приехал сюда с пакетом, зашитым в подкладке пояса. Ему не хотелось рисковать.

В крепости все было тихо. Там никого не было с тех пор, как роту отослали обратно в Бостон. Сюда было далеко добираться – это был единственный недостаток. В остальном, это место было идеальным для тайной встречи.

Его связной должен был быть уже здесь. Джон приблизился к крепости. Было тихо. «Слишком тихо», – подумал он. Слышалось только постоянное жужжание москитов. Он осторожно двигался вдоль крепостной стены, стараясь держаться в тени.

Что это было? Он замер. Ничего. О, Господи, даже его собственное дыхание, казалось ему слишком громким. Он вошел в распахнутые ворота и прошел на середину двора. Пусто. Лэйтон вглядывался в стену, пытаясь найти щель, в которую мог пролезть человек, но ничего не мог разглядеть.

– Стой, – приказ повис в воздухе, тяжелый и зловещий.

Они появились из здания напротив, отделившись от ночной тьмы, казалось, материализовавшись из темной, густой духоты. Солдаты, полдесятка.

Джон похолодел. Они выследили его. Каким-то образом они знают о назначавшейся встрече. Интересно, его связной, мелкий торговец, уже у них?

Рука Лэйтона потянулась к тому месту, где были спрятаны бумаги. Если они схватили связного, Джон уже ничем не может ему помочь. Джон поднял руки, давая понять, что не собирается сопротивляться, но внезапно резко сорвался с места и побежал. Не обращая внимания на выстрелы за спиной, он перемахнул через огород и бросился в лес. Горячий воздух обжигал ему легкие.

Возле его ушей что-то просвистело. О, Господи, пусть они будут плохими стрелками! Сердце тяжело билось в груди. Он бежал к той тропинке, где когда-то обнаружил Бесс и преследовавшего ее солдата. Левое плечо обожгло острой болью. Ноги подкосились, и он рухнул на землю. Боль пронзила и позвоночник.

Сжав зубы, Джон попытался вдохнуть воздух и встать на ноги. Боль можно было выдержать. Плен был недопустим. Лес был все ближе. Сейчас он выглядел иначе – теперь на деревьях была густая зеленая листва. На мгновение Лэйтон замер, пытаясь при неверном свете луны выбрать тот самый кут, и, надеясь на лучшее, нырнул в зелень.

Слава Богу, память его не подвела. Он бежал дальше, ветки царапали ему лицо и больно хлестали по ране. Джон еще раз споткнулся, когда резкая боль пронзила его тело от плеча до колена. Ему нужно было только добраться до своей лошади. О, Господи, где же она? Пот струился по его лицу, мешая смотреть. Он почувствовал, что не хватает дыхания, что свет меркнет перед его глазами.

Наконец-то. Как всегда, он не привязал лошадь на тот случай, если за ним будет погоня. Джон схватился за седло и подтянулся. Левая рука не работала. Не было времени обращать на это внимание. Уцепившись правой рукой, он с трудом перекинул ногу и рухнул в седло.

Господи, какая слабость. Одежда была мокрой от пота и крови, но его трясло от холода. Он знал, что это означало большую потерю крови.

О возвращении в Бостон не могло быть и речи. Сейчас никому нельзя доверять. Он мог обратиться только к одному человеку. Джон из последних сил натянул поводья и вонзил шпоры в бока лошади. Она помчалась во весь опор.

* * *

Солнце еще не встало. Почему же было уже так жарко? Войдя в конюшню, Бэнни почувствовала, что рубашка прилипла к ее спине. Она не любила вставать так рано. Но ей хотелось сделать самую тяжелую работу до наступления невыносимой жары. В конюшне стояли только те пять лошадей, которых ее братья не взяли с собой.

С наступлением войны дела в таверне пошли хуже. Никто не путешествовал, за исключением случаев острой необходимости. Но Бэнни это нравилось. В «Дансинг Эле» каждый день собирались завсегдатаи поговорить о том, о сем. Правда, дохода теперь с трудом хватало, чтобы прокормить тех Джоунзов, которые остались в Нью-Уэксфорде. Ей потребуется не много времени, чтобы отвести лошадей на пастбище около леса.

Животные, казалось, обессилили от жары, и даже не шевельнулись, когда она вошла в конюшню. Они неподвижно стояли, отмахиваясь хвостом от надоедливых мух. Она подошла к Паффи, провела рукой по ее хребту и вывела из конюшни. Затем она вернулась за другой лошадью. Бэнни уже выводила ее из стойла, как вдруг раздался слабый стон. Она не поверила своим ушам. Может быть, кошка?

Еще один стон, низкий, явно человеческий. Бродяга? Грабитель? Оружие… Ей нужно было чем-то защищаться. Присмотревшись, она увидела в углу груду инструментов. Около стены стоял топор. Снова было тихо. Она старалась не выдать себя неосторожным движением и осторожно прокралась в угол. Топор был большой и тяжелый. Бэнни легко подняла его, благодаря Бога за то, что не была похожа на свою хрупкую мать. Она медленно приблизилась к стойлу, откуда доносились звуки.

– Джон!

Топор выпал у нее из рук. На охапке соломы она увидела своего друга. Глаза его были закрыты, левая рука неподвижно лежала на поясе.

– О, Господи, Джон.

Она бросилась к нему и опустилась на колени. На нем был непривычный наряд, и хотя одежда превратилась в лохмотья, было видно, что она дорогая.

– О, Боже!

Он не шевелился. Бэнни дотронулась до его щеки:

– Джон, – повторила она. Лэйтон приоткрыл глаза.

– Бесс, – прохрипел он. – Я нашел тебя.

– Что случилось?

– Ранен.

– Не шевелись. Я схожу за помощью.

– Нет, – он с трудом поднял палец, – меня… арестуют.

Да. Они сделают это. Раненый английский солдат достойная добыча для любого поселенца. Он посмотрел ей в глаза; в его взгляде были страдание и мольба.

– Помоги же мне.

– Я не знаю, как.

– Вытащи пулю.

О, Господи, в него стреляли! Но она не сможет сама вытащить пулю. Надо сходить за кем-нибудь. Если даже его арестуют, он останется жив.

– Я не могу.

– Можешь, – он слабо улыбнулся. – Ты все можешь, Бесс. Они убьют меня.

– Хорошо.

Что надо делать? Ей нужны ножницы, вода, бинты. Что еще?

– Держись, Джон. Я сейчас вернусь.

Он не ответил, и ей стало страшно:

– Ты слышишь меня, Джон? Не умирай, подожди меня, – ее голос дрогнул. – Ты не можешь умереть рядом со мной!

– Да, да, – прошептал он.

Помедлив секунду, она выбежала из конюшни. Его можно было оставить здесь. Сюда никто не заходит. Ей нужно было вывести лошадей в поле, пока не появился отец. Слава Богу, ни Исаак, ни ее отец не любили рано вставать. Ее мать, конечно, уже поднялась, но она не пойдет в конюшню.

Бэнни не могла возвратиться домой. Все равно нельзя было ничего вынести из дому, чтобы мать не заметила. Она пошла к мастерской Брэндана, надеясь, что тут найдет все, что нужно. К счастью, никто не встретился ей по дороге. Она засунула в мешок все, что могло пригодиться, и вышла.

– Бэнни!

Голос отца раздался, когда она уже почти миновала «Дансинг Эль». О, Господи, этого только не хватало. Элизабет замерла, закрыв глаза, и глубоко вздохнула.

Спокойно. Она должна быть абсолютно спокойной. Дочь повернулась лицом к отцу.

– Где ты была? Я заметил, что Паффи все еще рядом с конюшней… Я думал, что ты поведешь их всех в поле.

– Да. Просто у меня не было времени.

Он показал головой в том направлении, откуда она шла.

– А, ты была…

– У Брэндана в мастерской.

– В мастерской? – Отец вопросительно посмотрел на нее: – А что тебе нужно было там так рано?

«Спокойно», – приказала она себе:

– Я забыла там кое-что, когда в последний раз наводила порядок.

– Вот это, в мешке?

– Да, – Бэнни облегченно вздохнула.

– Что же ты там забыла?

Рано было радоваться.

– Так, тряпье. И мне нужно было лекарство.

– А, что-нибудь женское?

– Да.

Он прищурился и внимательно глянул на нее:

– Ты что-то совсем расклеилась и на себя не похожа, а ведь никогда не была такой, как все эти слабые неженки.

– Я думаю, что это жара, папа.

– Да. Сегодня будет еще хуже.

– О, черт!

«Джону от этой духоты станет совсем плохо», – чуть не вслух подумала она.

– Может быть, тебе лучше отдохнуть, Бэн? Ты слишком много работаешь.

– Да, наверное.

– Поиграй, если хочешь, на скрипке. У тебя, наверное, не было уже давно времени на это.

– Да, хотелось бы, – никто не мешал ей, когда она играла. И можно будет целый день провести с Джоном.

– Я скажу Исааку, чтобы он вывел лошадей.

– Нет, – слишком поспешно возразила Бэнни.

Отец снова посмотрел на нее.

– Я имею в виду… Я хотела бы сделать это сама. А все остальное время я буду отдыхать, обещаю.

– Обещаешь?

– Да, – не дожидаясь еще вопросов, она быстро пошла прочь.

Элизабет положила мешок у двери конюшни и направилась к колодцу.

Бэнни вернулась с полным ведром, из которого то и дело выплескивалась ей на ноги вода. Она вошла в конюшню и остановилась. Он был там, по-прежнему без движений лежал на соломе. Абсолютно неподвижный и бледный. Ей вдруг стало страшно, что она пришла слишком поздно.

Глава 18

Осторожно, заранее боясь, что она может обнаружить, Бесс положила руку ему на грудь. Через тонкую, в клочья изорванную ткань рубашки Бэнни ощутила тепло и облегченно вздохнула. Потом она увидела, что его грудь слабо поднимается и опускается.

– Слава Богу!

– Ты здесь, – прошептал он, не открывая глаз.

– Да.

Его лицо было мертвенно-бледным, и ни один его мускул не двигался. Кого она пытается обмануть? Она не лекарь, и знает только, как перевязывать раны. И если он никогда больше не откроет свои чудесные глаза, она не вынесет, что невольно стала тому причиной.

– Джон. Неужели никого нельзя позвать? Может быть, я отвезу тебя куда-нибудь? Я не уверена, что могу тебе помочь.

– Я… больше… – он пытался дотронуться до нее рукой, но не смог, поморщился от боли и бессильно уронил руку, – никому не доверяю.

Бэнни глубоко вздохнула.

– Ну, хорошо. Что мне нужно делать?

– Просто… вытащи пулю.

– Где она?

– В спине.

В спине? О, Боже! Если бы у него была ранена рука или нога… Спина… Это так сложно. Но она сумеет сделать все для него. Должна суметь. Взяв ведро и все принадлежности, Бэнни обошла раненого, стараясь ни в коем случае ничем не задеть, и опустилась на колени.

Она быстро прикрыла рот рукой, чтобы подавить испуганный возглас – не хотела, чтобы он понял, как ей страшно. На спине странного камзола, в который Джон почему-то был одет, зияла огромная рваная дыра. Причем она находилась слева. И если пуля прошла глубоко, то сейчас она была очень близко от сердца.

Но если бы пуля задела сердце, Джон не смог бы добраться сюда. Поэтому, скорее всего, пуля где-то близко. Камзол вокруг раны был пропитан темной засохшей кровью. Так много крови! Но Бэнни показалось, что кровотечение, если и не прекратилось, то значительно уменьшилось.

Начнем с самого начала. Чтобы добраться до раны, нужно снять с него камзол и рубашку, – сказала она себе и потянулась за ножницами.

Бесс надрезала плотную вышитую ткань и стянула с него камзол. У нее вырвался вздох облегчения. Первый шаг сделан. За все это время он даже не шевельнулся.

– Джон?

– Да?

– Просто проверяю, не потерял ли ты сознание.

Вокруг его талии был обмотан какой-то странной толщины пояс. Сначала она подумала, что Джон ранен и в живот, но потом поняла, что это не повязка. Ладно, об этом можно подумать и потом.

Теперь рубашка. Разрезать тонкое полотно было не трудно, но вот снять оказалось невозможно. Кровь засохла, и поэтому ткань прилипла к ране. Если Бэнни просто дернет ее, боль будет невыносимой. Но что еще хуже, снова откроется кровотечение, и было даже страшно подумать, сколько еще крови он может потерять.

Она несколько секунд размышляла над этой неожиданно возникшей проблемой, потом вытащила чистую тряпку из своей сумки и намочила ее в воде. Когда Бэнни набирала воду в колодце, та была ледяной, но из-за жары нагрелась почти до температуры тела.

– Сейчас я положу на рану мокрую тряпку. Тебе не будет больно.

Как будто ее руки могут причинить ему боль. Он знал, что находится где-то на грани реальности. Его мир был сейчас расплывчатым, постоянно меняющим форму, и большая часть происходящего не достигала его сознания. Он едва вспомнил эту конюшню, когда добрался сюда глубокой ночью. У него не оставалось сил даже на то, чтобы пойти и позвать Бесс. Он просто свалился на сено и, уже не сопротивляясь, позволил темноте поглотить его.

Эта темнота и сейчас еще окружала его, но он ясно мог различить одно – лицо Бесс. Нежные, успокаивающие прикосновения ее пальцев, мягкий, переполненный тревогой о нем голос. Сейчас она делала с его раной что-то такое, что уменьшало, как бы остужало, жгучую боль, которую он чувствовал с… неужели, это было всего лишь прошедшей ночью?

– Ну вот. А теперь я попробую оторвать прилипшую к ране ткань. Чтобы она не мешала мне.

Очень медленно, очень осторожно, Бэнни оторвала рубашку от его израненного тела.

«Ну, давай же, давай», – повторяла она, как будто могла заставить боль уйти вместе с остатками ткани.

– Ну, вот.

При виде этой жуткой раны, Бэнни почувствовала тошноту. Не то, чтобы у нее был слабый желудок – ее братья излечили ее от этого еще в очень раннем возрасте. Но ведь это был Джон! Ее нежный великан не способен был никого обидеть, и он не заслуживал такой боли.

Бэнни снова намочила в воде тряпку и начала аккуратно промывать рану, очищая ее от мелких остатков ткани и запекшейся крови. Она надеялась, что рана окажется неглубокой, и она скоро увидит пулю. Нет, зря надеялась. Она уже очистила рану насколько могла, но не обнаружила никаких признаков того, что пуля ушла неглубоко. Ей ничего не оставалось делать, кроме как искать ее.

– У меня есть настойка опия. Выпьешь?

Джону едва хватило сил отрицательно покачать головой.

– Осторожно, постарайся не шевелиться. У меня не так много сил, чтобы тебя удержать, и я могу нечаянно причинить боль.

– Нет, – прошептал он.

Джон действительно не думал, что почувствует боль, ведь то, что делала до сих пор Бэнни, не вызывало у него никаких ощущений. Его спина просто онемела.

– Хорошо, – наконец согласилась Бэнни. Закусив губу, она взяла нож с обрезанным концом, который принесла с собой. Ей не удалось найти ничего более подходящего, поэтому придется каким-то образом обходиться этим. Она поднесла нож к ране и увидела, что ее рука дрожит.

Так не пойдет. Бэнни была в отчаянии. Как бы она хотела, чтобы рядом был хоть кто-нибудь, кто мог бы ей помочь.

– Бесс.

Вот и все, что он произнес. Но больше ей и не нужно. Одно это слово сказало ей, как Джон верит в нее. Она вспомнила, сколько раз он смотрел на нее с абсолютным одобрением всего, что она делала.

Бэнни попробовала дотронуться ножом до раны. Джон дернулся и затих.

– Джон?

Никакой реакции. Но Бэнни видела, как бьется его пульс – неровные движения тонкой жилки за ухом. Скорее всего, он потерял сознание.

Наверное, так даже будет лучше. Бэнни склонилась над раной.

– Где же эта чертова пуля?

Вот она. Нож уперся во что-то твердое. Бэнни нагнулась еще ниже, чтобы лучше разглядеть пулю. Она была черной, гладкой, ушла не очень далеко, может быть, на два дюйма. Или в него стреляли с большого расстояния, или его собственные мускулы не позволили пуле пройти глубже. Бэнни снова почувствовал гнев и злость на того, кто так подло выстрелил Джону в спину. Теперь нужно ее вытащить.

Пять минут спустя, Бэнни все еще безуспешно пыталась извлечь пулю из раны. «Черт возьми, ну, что же это такое?» Не в силах больше бороться, она выпрямилась и вытерла глаза тыльной стороной ладони. У нее начали закипать слезы. Но это была лишь минутная слабость. Ее взгляд упал на вещи, которые она принесла с собой. Что делать?

Ножницы! Мгновенно схватив их, она снова склонилась над Джоном. Бэнни еще раз, теперь уже ножницами, отыскала пулю, удивляясь, что такой маленький кусочек металла может возбудить в ней такую ненависть. Она зажала пулю ножницами, молясь, чтобы они не соскользнули и, глубоко вздохнув, дернула изо всех сил.

Она была почти удивлена, когда увидела, что между лезвиями ножниц зажата пуля. Бросив ножницы, Бэнни быстро взяла полоску чистой ткани, сложила из нее квадратный тампон, наложила на рану и слегка прижала. Потом она порвала пожелтевшую простынь на длинные узкие полоски и молча поклялась Брэндану, что отнесет ему новую простынь и положит на то же место в шкафу в комнате над мастерской. Решив, что полосок набралось достаточно, Бэнни осторожно, но прочно зафиксировала повязку.

Когда Элизабет закончила перевязку, ее руки дрожали от усталости и напряжения. Она устало прислонилась спиной к стене и с удовлетворением посмотрела на свою работу. Отлично сделано! Но она не могла себе позволить рассиживаться здесь. Ей нужно еще вывести лошадей на пастбище, пока отец не явился проверить, и узнать, почему они все еще в конюшне.

Сначала Бэнни вывела Терпеливую, а следом остальных трех лошадей, сама села на Паффи и поскакала к лугу. К своему удивлению, Бэнни увидела, что солнце еще не так высоко. С тех пор, как она нашла Джона, не прошло и двух часов, хотя ей показалось, что это было так давно.

Бэнни не могла заставить себя не думать, что все-таки с ним случилось. Такая странная одежда, и эта не то перевязка, не то пояс какой-то непонятный. Если бы его ранили в бою, то на нем ведь должна была быть форма. Если не считать той ночи, когда он спас ее в лесу, она никогда не видела его без мундира. И если это все-таки случилось во время боя, то где же его вся рота? Почему они не позаботились о нем?

Бэнни бросила лошадей на лугу и быстро побежала обратно к конюшне. Хотя она и извлекла пулю, Джон ни разу не пошевелился, пока она его перевязывала. Рано было еще судить, выживет ли он.

Бэнни вбежала в конюшню и снова опустилась на колени рядом с Джоном. Кажется, все в порядке. Он дышит. Расстелив одеяло рядом с его распростертым телом, Бэнни села поудобней, чтобы наблюдать за раненным. Его дыхание было неглубоким, но ровным. Осторожно, боясь разбудить его, она положила руку ему на лоб. Горячий. Может быть, слишком горячий? Трудно сказать, в чем причина: жар или изнуряюще душный воздух.

Она не видела его несколько месяцев. Он лежал перед ней измученный, бледный, грязный, и все же она удивлялась тому, насколько совершенны черты его лица. Могло показаться, что случай, из-за которого он повредился в уме, был рассчитан именно на то, чтобы помочь природе хоть немного сбалансировать его исключительную красоту хоть каким-нибудь недостатком.

Хотя Бэнни никогда не рассматривала его заторможенность как недостаток. Более того, у него есть такие качества, которые редко встретишь в людях. Он бескорыстен, добр и всегда готов предложить свою дружбу, которую Бэнни с благодарностью и приняла. Потому что, несмотря на такую большую семью, у нее никогда в жизни не было настоящего друга.

Должно быть, последние несколько месяцев были для Джона не самыми легкими в жизни. Он выглядел похудевшим, а на его боку Бэнни только сейчас заметила шрам. Когда же его ранило? Бэнни начала вспоминать, когда он нес ее на руках через лес, было очень темно, и она не могла рассмотреть этот шрам, даже если бы он у него был уже тогда.

Бэнни осторожно погладила шрам рукой. Он был гладким, как будто восковым. И если она не могла видеть Джона в ту ночь, в конюшне, она ведь прикасалась к нему, обнимала снова и снова. Она бы почувствовала этот шрам. Значит, его ранили уже после того, как он уехал от нее. Ему причинили так много боли. Как бы она хотела и в тот раз оказаться рядом и защитить его.

Бэнни не знала, как долго она уже просидела так, не сводя глаз с Джона. По ее спине струился пот, сено больно царапало ноги. И все равно Бэнни испытывала какое-то странное удовлетворение оттого, что сейчас он был рядом с ней, и оттого, что на какой-то, пусть даже самый короткий промежуток времени, он был в безопасности, ничего ему не угрожало, и оттого, что она просто могла слушать, как он дышит, могла время от времени касаться его.

– Бэнни!

Этот крик заставил ее резко вскочить на ноги.

– Папа!

Что он здесь делает?

– Что? – слабо прошептал Джон и приоткрыл глаза.

– Ш-ш-ш. Тихо. Не шевелись.

– Бэнни!

– Минутку, пап, я уже иду! – отозвалась она.

Снова опустившись на колени, Бэнни прошептала Джону в самое ухо:

– Не волнуйся! Я скоро приду.

Быстро поднявшись, Бэнни бросилась к выходу и столкнулась там с отцом.

– А вот ты где, дочка. Почему так долго?

– Я… я была на сеновале. Играла на скрипке.

– Бэн, здесь слишком жарко сейчас, чтобы играть на скрипке. Почему ты не пойдешь к ручью?

– Здесь хорошо. Тихо. Мне здесь нравится.

– Посмотри на себя. Ты же от жары скоро в обморок упадешь.

– У меня все нормально, – сказала она, пожалуй, слишком резко.

– Ну, ладно, – Кэд нахмурился. – Постарайся привести себя хоть немного в порядок, пока тебя мать не увидела.

– Хорошо. Зачем ты меня искал?

– Ах, да! – его лицо просветлело. – У нас постояльцы.

– Постояльцы?

– Остановились у нас по пути в Кэмбридж, – объяснил Кэд, счастливо улыбаясь.

– А, так тебе помочь их обслужить?

– Нет, Бэн. Я обещал тебе выходной. Но их лошадей нужно завести в конюшню.

– Их лошадей? Сюда? Но это невозможно!

– Почему? Разве не за этим мы строили этот чертов сарай?

– Но… я еще не вычистила ее. Не могу же я завести лошадей наших клиентов в грязные стойла.

– Да, думаю, ты права.

– Конечно, – она развернула его и подтолкнула в направлении таверны. – Иди, дай им выпить. А я все здесь вычищу и поставлю лошадей в стойла.

– Отлично. Только не забудь почистить и лошадей тоже.

– Они будут идеально чистыми.

– Уверен в этом.

Посвистывая в предвкушении новостей и, в кои-то веки, денег, Кэд пошел обратно в «Дансинг Эль».

Бэнни положила руку на грудь, надеясь хоть немного успокоить бешено колотившееся сердце. Их пока не обнаружили. Пока.

Бэнни вернулась к Джону. Где же спрятать его? Конечно, можно отвезти к Брэндану. Но люди, наверняка, начнут интересоваться, зачем она так часто ходит туда. И потом, отвезти, а как? Через весь город, среди бела дня? Нет, это невозможно. Придется оставить его в конюшне на сеновале. Там его никто не увидит, и она сможет приходить, как только выдастся свободная минута. Но как же его перетащить туда?

Бэнни опустилась на колени.

– Давай, Джон, поднимайся. Пора вставать.

Он улыбнулся, не открывая глаз.

– Не хочу.

– Тебе нужно перебраться в другое место, или тебя найдут здесь, Джон. Пошли.

– Найдут меня?

– Да. Тебе нужно забраться на сеновал. Ты понимаешь меня? Там ты будешь в безопасности.

Она схватила его за правую руку и попыталась поднять на ноги.

– Давай же, я тебе помогу.

– Бесс всегда мне помогает.

– Да.

О, Боже! До чего же он огромен! Ему удалось подняться на ноги, но пришлось тяжело опереться на ее плечо. Его движения были медленными и нескоординированными, и если бы она не знала точно, что он ничего не принимал, она бы подумала, что он все-таки выпил опиум.

– Пошли.

Каким-то образом Бэнни удалось дотащить Джона до угла, где была лестница и прислонить его к стене. Отдышавшись, она посмотрела на дыру в потолке, через которую можно было попасть на сеновал. Никогда раньше ей не приходилось задумываться о том, насколько это высоко.

Нечего думать о том, чтобы самой втянуть его по этой лестнице. Сегодняшнее утро уже отняло у нее немало сил, но даже если бы и не это, он был слишком большим и тяжелым. Ему придется помочь ей.

– Джон, – настойчиво сказала она. – Джон!

– Бесс?

– Джон, тебе нужно подняться вверх по этой лестнице. Я не могу тебе в этом помочь. Ты поднимешься туда сам.

Его голова качнулась в направлении лестницы.

– Я не могу. Устал… так устал.

– Джон, – резко сказала Бэнни. Обхватив руками его голову, она посмотрела ему в глаза, пытаясь увидеть там хоть маленькую искру понимания.

– Сделай это. Для меня.

Она увидела, как он выпрямился, весь собрался, как будто обнаружил в себе скрытый запас сил.

– Для тебя.

Он схватился за лестницу здоровой рукой и поставил ногу на нижнюю ступеньку.

Глава 19

Желтый свет луны, почти такой же теплый и золотистый, как солнечный, струился через окно ее комнаты. Она подумала, что, должно быть, сейчас уже почти полночь, и все равно так жарко. После того, как Джону удалось влезть по лестнице на сеновал, она быстро собрала все тряпье, что принесла из мастерской Брэндана, и сделала для него какое-то подобие постели. Добравшись до нее, Джон сразу же рухнул. Сознание его угасло словно пламя свечи, погашенное холодным ветром.

Бэнни завела в стойла лошадей постояльцев и провела большую часть дня рядом с Джоном, как будто это могло ему помочь выздороветь. Он проспал весь день. Ближе к вечеру ей удалось разбудить его и заставить проглотить немного бульона.

А сейчас ей нужно снова пойти и посмотреть, как он там. Все равно жара и тревога за него делали сон невозможным. Бэнни накинула на плечи темную накидку для того, чтобы скрыть под ней белую ночную рубашку. Она бесшумно спустилась вниз и выскользнула из дома.

Широко открыв дверь конюшни, Бэнни впустила туда лунный свет и теперь хорошо различала знакомые предметы. Она нашла фонарь и поднялась на сеновал.

Джон дышал тяжело, из груди его вырывались хрипы. Охваченная внезапной тревогой, Бэнни подбежала к нему. Она зажгла фонарь, и хотя на сеновале, где даже маленькая искра могла вызвать пожар, это было очень опасно, Бэнни в данный момент это совсем не волновало. Она поднесла фонарь поближе к лицу Джона.

Он застонал, беспокойно задвигался, страдальческая гримаса скривила его рот. О, Боже! Неужели ему так больно?

– Проклятье… не умирай, – хрипло прошептала Бэнни. – Держись!

«Это какой-то кошмар!» – подумала она. Через какой же ужас пришлось ему пройти с тех пор, как она в последний раз видела его? Совершенно очевидно, что он был ранен дважды. Но что еще с ним случилось? Что принесло ему такие муки? Он снова застонал, и Бэнни дотронулась до его плеча, чтобы разбудить, но тут же отдернула руку. Он был настолько горячим, что это уже нельзя было объяснить жарким воздухом. Приподняв фонарь повыше, Бэнни отодвинула немного повязку и посмотрела на рану – она была сильно воспалена.

Раздумывать было некогда. Бэнни начала быстро перебирать те лекарства, которые она взяла на полке в мастерской Брэндана, Эликсир Витриола. Она смутно припоминала, что мать лечила этим ее братьев, когда у них был жар или лихорадка. Но, каким образом, можно заставить Джона принять это лекарство?

– Джон! Никакого ответа.

– Джон! Проснись! – резко сказала она, надеясь разбудить его хотя бы на несколько минут. Его состояние было гораздо хуже, чем утром.

– Бесс? – пробормотал он.

– Я принесла тебе попить.

Он поморщился.

– Флип?

– Нет, не флип. Лекарство. Тебе нужно выпить его.

Он лежал на животе, что еще больше затрудняло положение: она не могла просто немного приподнять его и посадить. Но когда он заговорил с ней, то повернул к ней лицо. Бэнни приоткрыла ему рот и влила порядочное количество жидкости ему за щеку.

– Глотай!

Когда он проглотил первую дозу, она влила ему вторую, а потом третью – так, на всякий случай. Потом, она устроилась поудобнее и начала ждать, когда лекарство подействует. Он начал дрожать. Несмотря на страшную жару, ему было холодно, его знобило, значит, лекарство не подействовало.

Бэнни побежала к колодцу и набрала полное ведро воды. Их колодец был одним из самых глубоких в поселке, поэтому вода в нем была очень холодная.

Взобравшись на сеновал, Бэнни намочила в воде тряпку и начала протирать Джону лицо и спину. Он дернулся, бормоча что-то бессвязное. У него начался бред: обрывистые воспоминания о детстве, совсем недавние события, бои.

Бэнни уже дважды меняла воду, потому что та становилась слишком теплой. У нее начала болеть спина, но она снова и снова делала то, что было в ее силах, чтобы спасти Джона. Равномерные движения влажной тряпкой но его телу успокаивали ее и, она надеялась, его тоже. Он перестал, наконец, беспокойно метаться, и уже можно было разобрать многое из того, что он произносил. Бэнни нахмурилась. Она ничего не понимала. Конечно, он бредил, но такими длинными предложениями, что…

Она наклонилась еще ниже, чтобы не пропустить ни слова.

Наконец, его тело начало потихоньку остывать. Она устало бросила тряпку в ведро. Через маленькое окошко было видно, что небо уже посветлело – она провела здесь большую часть ночи. Бэнни настолько устала, что уже не смогла бы спуститься с этой проклятой лестницы.

Ее накидка лежала совсем рядом, и, зевнув, она опустилась на нее и подложила руки под голову. Ей нужно отдохнуть всего минутку, просто собраться с силами. Вдруг Бесс смутно припомнила, что хотела обдумать что-то очень важное, но мысль ускользнула от нее.

Первым после пробуждения ощущением Джона была жара, вторым – постоянная и сильная боль в плече. Он попытался открыть глаза. Мысли были какими-то бессвязными, и его расстроило, что он не может думать с присущей ему ясностью. Соломинка щекотала ему щеку, и он повернул голову, чтобы сдуть ее.

Бесс! Не более чем в трех футах от него. Свободно раскинувшись на сене, с руками под головой, она сейчас была похожа на ребенка. Бэнни нахмурилась во сне. Что ее тревожит? Он должен защитить ее от всех тревог. Что она делает здесь, на сене? Джон заставил себя оторвать от нее взгляд и осмотреться. Что-то знакомое. Сеновал, где они…

О, черт! Он вспомнил, что пошел на встречу со своим связным, что она не состоялась. Почему-то его враги уже ждали его там. Он попытался убежать. А потом эта страшная боль в спине. Он так быстро терял силы, и ему некуда и не к кому было пойти. Он вспомнил, что добрался до этой конюшни и упал на ближайшую охапку сена. После этого воспоминания были отрывочными и беспорядочными. Какая-то лестница, и он по ней поднимается. И Бесс, и ее прохладные успокаивающие руки, ее голос, проникающий в его сознание. И кошмары. Он их не помнил, но знал, что они были. После них остались только темнота, пустота, насилие и уверенность в том, что, непонятно почему, но именно он во всем виноват.

Бэнни открыла глаза.

– Здравствуй, Бесс!

– Джон.

Элизабет сонно улыбнулась ему, и он почувствовал острую боль сожаления, что никогда ранее не видел, как она просыпается.

Бэнни села и откинула назад волосы. Джон заметил, что выражение ее лица изменилось. Теперь оно было не приветливым, а каким-то настороженным. Он провел много времени, пытаясь научиться читать те чувства, которые она глубоко прятала, и у него неплохо получалось. Но сейчас он вдруг обнаружил, что не может ничего понять. Она была закрыта для него.

Ну, а что тут странного? Он был ее врагом. Вполне возможно, что он стрелял в кого-нибудь из ее семьи. Ему еще повезло, что она сама его не убила.

– Как ты себя чувствуешь? – медленно, осторожно, выбирая слова, спросила Элизабет.

Он пошевелил левой рукой и, к величайшему облегчению, обнаружил, что может ей свободно двигать, хотя это и доставляло сильную боль. По крайней мере, рука работает.

– Болит… чуть-чуть. Но сильно.

– У тебя был жар, – она слегка нахмурилась, потом опустилась рядом с ним на колени и потрогала его лоб. – Кажется, все уже прошло. Хочешь есть?

– Немного.

– Я тебе принесу чего-нибудь попозже, – в ее голосе не было прежней теплоты и сочувствия.

Джон почувствовал себя уязвленным. Он то думал, что она будет хоть немного рада тому, что он чувствует себя лучше.

– Я вымою тебя.

Она принесла ведро с водой. Как всегда ее движения были уверенными, грациозными, ловкими.

– Что произошло?

– Бой. В меня стреляли.

– Я не слышала ни о каких боях в этом районе.

– Маленький.

– Маленький, – медленно повторила она, и ее руки застыли у него за спиной. – Это все?

– Все, что я помню, – он попытался улыбнуться ей, но Бесс не ответила. Она внимательно посмотрела на него.

– Ты не хочешь мне больше ничего сказать? – решительно спросила девушка.

Бэнни вела себя странно. Конечно, она имеет право сердиться на него, принимая во внимание, что между ними произошло. И все же ему показалось, что проблема не в этом. Было что-то еще, что тревожило и настораживало ее.

– Что? – осторожно спросил он.

– Ну, я просто думала, что ты делал все это время.

– Скучал по тебе, – Джон попытался отвлечь Бесс от опасного направления, которое принимал их разговор.

Он даже не знал сначала, что произошло. На него обрушился поток воды. Отплевываясь, он приподнялся на здоровой руке и уставился на Бесс. В ее глазах огнем полыхал гнев.

– Ты… ты… Как ты мог? Как ты мог, ты, бессовестный лгун. Ты не больший идиот, чем я. Нет, это я идиотка, потому что не поняла этого сразу.

У него пересохло во рту. Проклятье! Три года он играл эту роль, и ни у кого не возникало даже тени подозрения. А теперь все полетело к черту, и все, потому что он связался с этой женщиной, с самого начала зная, что этого делать нельзя.

Она уже стояла на верхней ступеньке лестницы.

– Куда ты?

– Тебя сдавать!

Он почувствовал почти облегчение оттого, что теперь ему не придется контролировать каждый жест.

– В ночной рубашке?

Она посмотрела на себя, как будто забыла, во что была одета.

– О, Боже, – прошептала она, и ее голова исчезла из его поля зрения.

Но через минуту Бэнни снова поднялась наверх.

– Лошадь еще здесь.

Она прошла через весь сеновал и подошла к окну, бормоча что-то, чего он не мог слышать.

– Какая лошадь?

– Моей матери.

– И что?

Она снова бросила на него уничтожающий взгляд. Если бы Бесс была мужчиной, из нее вышел бы отличный офицер. Все, что ей понадобилось бы – вот этот взгляд, и все подчиненные боялись бы ее как огня.

– А то, что она еще дома. То, что она еще не уехала к Адаму. То, что я не могу вернуться домой, иначе мать меня увидит.

– А!

Он снова откинулся на сено. Значит, Бесс еще не уходит.

Глава 20

Как она не догадалась раньше? Бэнни бросила на него украдкой взгляд. В его глазах светился живой ум. Почему она не замечала этого прежде?

– Если ты собираешься остаться здесь, то почему не присядешь?

– Не думаю, что тебе пойдет на пользу, если я буду слишком близко.

– Я доверяю тебе.

– Возможно, ты еще об этом пожалеешь.

Она села на сено и прислонилась к стене. Нельзя допустить, чтобы его близость помешала ей сделать задуманное.

– Как ты узнала?

– Ты бредил, когда у тебя был жар.

– Да? – напряженно спросил он. – И теперь ты все знаешь.

Она покачала головой.

– Я не знаю, на кого ты работаешь.

Она ждала ответа. Черт! Он никогда не скажет ей.

– На кого?

– Я не могу тебе ответить. Будет лучше, если ты ничего не узнаешь.

Пусть бы это были американцы. Если уж ее обманывали и использовали, так хотя бы ради их общего дела. Но если это не американцы, почему он не говорит ей? Возможно, он работал на британское командование, разоблачая шпионов в их собственных войсках.

– Лучше для кого? Скажи мне.

– Нет.

– Ты должен мне сказать хотя бы это.

Он только покачал головой.

– Я выдам тебя, – пригрозила она.

– Кому?

Дверь конюшни заскрипела.

– Ш-ш-ш, – зашипела она.

– Твоя мать? – одними губами сказал он.

Бэнни кивнула. Они настороженно прислушивались к каждому звуку, доносившемуся снизу. Когда Мэри, наконец, вывела свою лошадь из конюшни, Бэнни подошла к окошку и выглянула на улицу. Дождавшись, когда ее мать выехала со двора, она пошла к лестнице.

– Бесс? Ты вернешься?

Снова этот взгляд, так красноречиво говорящий о том, что она с большим удовольствием проделала бы в нем еще парочку дырок.

Она вернулась, когда солнце было уже высоко и принесла какую-то бутылку и закрытую корзинку, из которой пахло свежим хлебом.

– Это мне?

Она отдала ему еду и, не говоря ни слова, повернулась, чтобы уйти. Он взглянул на наклейку на бутылке и чуть не задрожал от возмущения.

– Капли доктора Уолтера? Бесс, уверяю тебя…

– Это сидр, – сказала она, с недоумением посмотрев на него. – Мне нужна была бутылка, поэтому я просто вымыла первую попавшуюся.

– Я боялся, что ты этим пытаешься мне что-то сказать, – сказал он, надеясь, что его шутка хоть немного растопит ледяную стену отчужденности между ними.

Бэнни направилась к лестнице, но он совсем не хотел, чтобы она уходила.

– Бесс, – тихо сказал он, – прости меня. Но она не была еще готова выслушать его.

Так прошло два дня. Бэнни приходила дважды в день, приносила еду и уходила, не задерживаясь ни на минуту. Да, она сердилась на него. Он лгал ей, и заставил ее поверить, что он был тем, кем на самом деле не был. Она любила человека, который не существовал.

И было кое-что еще. Если ее душа была согрета Джоном, то этот незнакомый ей человек заинтриговал ее. Она украдкой смотрела на него, когда он не видел этого. Он мог подолгу сидеть, уставившись в одну точку, с каким-то странным, мучительным выражением глаз, которое она не могла объяснить.

Что с ним произошло? Несмотря на то, что он так ловко обманывал ее, Бэнни почему-то думала, что смогла бы разделить с ним эту боль.

На третий день утром она поднялась на сеновал, неся сумку и ведро воды.

Было нестерпимо жарко, и хотя Джон, наверное, многое отдал бы за глоток свежего воздуха, он никогда не жаловался. Он вообще не пытался заговорить с ней первым, уважая ее чувства.

Бэнни подошла к спящему мужчине.

– Джон.

Он открыл глаза.

– Джонатан, – резко ответил он.

– Что?

– Джонатан Шайлер Лэйтон. Так меня зовут.

– Ну, Джонатан, – она поставила ведро на пол, немного расплескав, и протянула ему какой-то сверток. – Вот. Это штаны одного из моих братьев. Они должны подойти тебе.

– Ты разговариваешь со мной?

– Только потому, что это необходимо, – она кивнула на его грязные бриджи. – Эти не совсем пригодны для носки.

– Я заметил.

– Неужели?

Она отвернулась от него.

– Уже уходишь?

– Нет. Вынесу потом другое ведро.

– Ох!

Он залился краской. Ему приходилось пользоваться ведром, как судном.

– Я сменю тебе сегодня повязку.

Бэнни начала раскладывать перед собой вещи, которые ей понадобятся для этого. Она посмотрела на Джона и увидела, что он внимательно наблюдает за ней.

– Прекрати так на меня смотреть!

– Неужели ты скучаешь по идиоту?

– Да! – крикнула она.

На его лице застыло каменное выражение.

– Ты собиралась менять повязку.

– Ложись на живот.

Взяв ножницы, она опустилась рядом с ним на колени, и застыла, залюбовавшись красотой его тела.

– Бесс?

– А, да.

Она принялась за дело. Рана выглядела уже гораздо лучше. Бэнни слегка коснулась ее пальцами, и он чуть заметно дернул плечом.

– Тебе еще больно?

– Совсем немного.

– Скоро станет лучше.

Она промыла рану и наложила новую повязку.

– Как тебе только удалось все это сделать? Я ведь был без сознания.

– Это было непросто. Ну, вот, готово.

Ее взгляд упал на шрам, который она заметила в прошлый раз.

– Что произошло?

– Когда?

– Откуда у тебя этот шрам?

Он закрыл на секунду глаза, и она поняла, как много он от нее скрывает.

– Банкер Хил.

– А!

Она не смогла заставить свою руку остановиться и начала поглаживать шрам. Несмотря ни на что, она была безумно рада, что он остался жив.

– Бесс?

– Что?

Его голос был напряженным.

– Уходи.

– Что? – в замешательстве переспросила она.

Он повернул голову и показал глазами на ее руку.

– Уходи! Сейчас!

Смущенная, она отдернула руку, вскочила и выскочила из конюшни, не обращая внимания на то, что он, вдруг осознав, что Бесс уходит и может не вернуться, с отчаянием звал ее.

Она не пришла в тот вечер, чтобы, как обычно, принести ему ужин. Снизу доносились разные голоса, но только не ее. И все же он ждал, ругая себя последними словами на всех языках, которые только знал. Нельзя быть с ней таким резким. Он мог просто отодвинуться потихоньку, она бы и не заметила. Или сказать, что ему больно. Ну, вот, а теперь он снова обидел ее. Джонатан прислушался к возне лошадей в углу и думал, почему все так хорошо началось, а теперь пошло наперекосяк.

Глава 21

Когда Бэнни поднялась на сеновал на следующее утро, он стоял у окна и смотрел на улицу.

– Джон, – мягко сказала она.

– Джонатан, – поправил он, не оборачиваясь.

– Джонатан, ты уже встал.

– Пора бы уже.

– И ты выходил на улицу.

– Извини. Уж очень хотелось помыться. Я вышел очень поздно, так что никто не мог меня видеть, и вымылся у колодца. – Он, наконец, посмотрел на нее. – У вас очень холодная вода.

Она не смогла сдержать короткого смешка.

– Я знаю. Как ты себя чувствуешь?

– Я еще очень слаб. Еле взобрался назад по этой проклятой лестнице. Но через день-другой уже смогу уйти.

Через день-другой. Она должна была бы радоваться, что сможет избавиться от него. Но сердце у нее упало, когда она услышала это.

– Никак не могу привыкнуть слышать так много слов от тебя.

Он неожиданно широко улыбнулся.

– Я обычно не говорю так много. Но ты вообще заставляешь меня делать многое, что я обычно не делаю.

Он ничего серьезного не имеет в виду, абсолютно ничего, и она будет последней идиоткой, если позволит себе поверить, что за его словами что-то есть. Но как бы ей хотелось поверить в это. Он снова посмотрел в окно.

– Должно быть, пойдет дождь.

Бэнни заставила себя отвлечься от своих нелепых мыслей и посмотреть в окно.

– Думаю, да, – она показала на корзинку, которую принесла с собой. – Здесь завтрак.

– Ты не обязана кормить меня.

– Ты, наверное, голоден. Извини, что не принесла ничего вчера вечером.

Он пожал плечами.

– Ты последний человек во всем мире, который должен извиниться передо мной. Ты спасла мне жизнь.

– Ну, тогда мы квиты.

Их глаза встретились. Бэнни знала, что говорила правду. Не важно, во что он был замешан. Та ночь в лесу, когда он ее спас – это не было игрой. Все случилось слишком быстро и неожиданно, и невозможно было подумать, что все было специально разыграно, чтобы произвести на нее выгодное впечатление. Она видела, как тот солдат чуть не замертво упал от его сильного удара.

– Ты не знаешь, сколько раз я пытался убедить себя, что поступил той апрельской ночью очень глупо, – тихо сказал он.

– Да?

– Но я не жалею об этом, – его голос внезапно охрип. Он кашлянул и отошел от нее на шаг. – Хочешь остаться и позавтракать со мной?

Он всегда чувствовал, когда она начинала думать о нем, и ему было неловко от ее внимания. Конечно, она ведь была всего лишь Бэнни. Уж, наверняка, он выбрал бы не такую женщину в нормальных условиях. Она покачала головой.

– Не могу.

– Останься. Совсем не надолго.

В его глазах была мольба, и просьба о прощении, и что-то еще… Одиночество?

– Хорошо.

Они сели на одеяло, и она дала ему сдобную булочку с медом. Он сразу же откусил добрую половину. Хорошо еще, что Бэнни была не понаслышке знакома с аппетитом больших голодных мужчин и принесла ему достаточно еды.

– Как тебе удается приносить для меня так много продуктов, чтобы никто не заметил?

– Мама часто уезжает.

– Я заметил. Куда?

– К Адаму домой. Моя невестка плохо себя чувствует.

– Что-нибудь серьезное?

– Нет, – она улыбнулась. – Кажется, Адам снова хорошо потрудился, перед тем как уехать в Кэмбридж.

Он удивленно посмотрел на нее, не понимая, о чем она говорит.

– У меня будет еще один племянник.

– Ты уверена, что именно племянник?

– Ее тошнит.

– Говорят, что это обычное явление.

– Моя мать очень плохо себя чувствовала пять месяцев с каждым моим братом. А со мной ни одного дня. Пока также бывало и с моими невестками. Все они чувствовали себя очень плохо, кроме Ханны, когда она носила Сару.

– Никогда не слышал ничего подобного.

– Ханна говорит, что Джоунзы с самого начала наводят порчу на женщин.

– Но неужели твоя мать не замечает, сколько еды пропадает?

Бэнни поморщилась.

– Она привыкла к моему аппетиту.

– Твоему аппетиту?

– Мама уже отчаялась когда-нибудь научить меня есть, как настоящая леди.

– А зачем тебе это надо? Я никогда не мог понять, почему женщины мирятся с тем, что им нельзя есть, сколько они захотят.

– Ну, а зачем женщины делают остальные глупости? Чтобы заловить мужа.

– А мне нравятся женщины, которые наслаждаются жизнью и едой в полной мере.

Бэнни поднялась.

– Я должна идти.

Он взял ее за руку, чтобы удержать.

– Почему?

Он посмотрел в окно. Ветер, наконец, развеял эту невыносимую жару, нагнал тучи и теперь на улице шел дождь. Когда он снова посмотрел на нее, его взгляд затуманился.

– На этот раз без грозы, – мягко сказал он. – А я бы хотел, чтобы была гроза.

Господи, если бы только она знала наверняка, что он не враг. И если бы у нее было хоть малейшее представление о том, как обращаться с таким человеком.

– Мне надо уходить! – она вырвала руку.

– Почему? – он тоже поднялся и встал у нее на пути. – Почему? Почему ты так жалеешь, что я не идиот?

– Я тебя совсем не знаю.

– Ты знаешь меня лучше, чем ты думаешь.

– Я должна идти, – настойчиво повторила Бэнни.

Он обнял ее и крепко прижал к себе.

– В чем дело? Тебе нравился придурковатый громила? Ты думала, что можешь справиться с ним? И не знаешь, что делать со мной?

– Да! Он был простым, и мне с ним было очень легко. У него не было никаких тайн от меня, и он не обманывал меня. И никогда не делал мне больно.

Огонь в его глазах погас, плечи опустились. Отступив в сторону, он дал ей дорогу.

* * *

Дождь шел всего час или два, но он не успел смыть всю пыль и удушающую жару. Листья деревьев были влажными и ярко-зелеными.

Элизабет стояла посреди грязного двора и смотрела на окно сеновала.

Этому не было никакого объяснения. Той еды, которую она принесла утром, хватит ему до вечера. Его ране нужен был минимальный уход. Он был абсолютно вне опасности.

Единственной причиной, почему она сейчас собирается пойти на сеновал было то, что она хочет снова увидеть его. Это был неразумный, глупый, абсолютно идиотский поступок – и она собиралась совершить его.

Он снова стоял у окна, греясь в лучах солнца. Бэнни только взглянула на него и поняла, что окончательно пропала.

– Привет, – смогла произнести она, подойдя к нему.

Джонатан решил, что не будет на нее смотреть. Он видел, как Бесс шла через двор. Она двигалась, как ни одна из женщин, которых он знал: уверенно, целеустремленно. И он понял, что, если она поднимется на сеновал, он не должен на нее смотреть. Потому что каждый раз, когда смотрел на нее, он делал то, что когда-то, до встречи с ней, обещал себе не делать. Глядя на нее, он забывал о таких вещах, как самообладание, самоконтроль и самосохранение.

Но как только Бэнни подошла ближе, Джонатан почувствовал запах лаванды, а этого он не принял в расчет. Ее пальцы легко коснулись шрама на боку – его знак чести (ха! скорее уж знак позора) после боя, в котором погиб сержант Хичкок.

– Наверное, это было ужасно? Я имею в виду бой? – спросила она.

Когда он посмотрел на нее, Бэнни снова увидела в его глазах выражение безысходного отчаяния.

– Да.

– Мои братья там были. Никого из них даже не ранило. Генри с тех пор дома. В отпуске. Брат говорит, что это был славный бой.

– Это не так, – он отвернулся от нее. – Я был похож на него, когда был молодым. Ты впутываешься во что-то, уверенный, что поступаешь правильно во имя чести и славы своей Родины. А потом ты попадаешь в такую ситуацию, когда любой выбор, который ты сделаешь, может оказаться неверным.

Джон стоял совсем рядом, но на самом деле был очень далеко от нее.

– Принеси мне одежду завтра, какую-нибудь рубашку, – попросил Джонатан.

– Ты уезжаешь?

Он кивнул.

– Хорошо, – согласилась Бесс, зная, что спорить бесполезно. – Тебе нужно что-нибудь еще?

«Ты!» – ему так хотелось крикнуть это ей. Но он не должен тащить ее за собой в темноту.

– Нет.

– Тогда я пойду, – сказала она и повернулась, чтобы уйти.

– Останься, – голос его был мягким, но настойчивым.

Осторожно, стараясь не касаться друг друга, они устроились на одеяле, безуспешно пытаясь найти нейтральную тему для разговора.

Молчание становилось неловким. Бэнни нервничала и чувствовала себя неуверенно. Она знала, что он смотрит на нее. Но она не могла ни поднять глаза, ни заговорить, потому что ничего безобидного ей в голову не приходило. А, к черту все! Она заставила взглянуть ему в глаза.

– Как ты здесь оказался?

– Приехал на лошади, – ответил он, скрывая усмешку.

– Нет, я… – Бесс замолчала. – Ладно. А что случилось с твоей лошадью?

– Я отпустил ее. Она найдет дорогу обратно в Бостон. Кто-нибудь из роты позаботится о ней.

– А как ты доберешься обратно?

– Как-нибудь сумею. Ты хотела спросить меня о чем-то другом?

– Я хотела спросить, как случилось, что ты стал тем, кто ты сейчас?

Он взял длинную соломинку и стал медленно ломать ее на мелкие кусочки.

– Большая часть того, что я тебе рассказывал – правда; я действительно уехал жить к дяде и тете после смерти родителей. Но они не особенно-то заботились обо мне. У них самих было несколько детей. К тому же один из сыновей был примерно моего возраста, и я всегда был здоровее его, сильнее его, быстрее бегал, и учителя думали, что меня легче учить, и я был…

– Красивее, – предположила она.

– Да. Ну, вот, и как только я достиг нужного возраста, они купили мне офицерский чин. Конечно, не в кавалерии. Это было слишком дорого, они выбрали подешевле. Возможно, это было лучшее, что они для меня сделали.

Он говорил спокойно, но ломал соломинки все быстрее и быстрее. Бэнни поняла, что в нем осталось немало от того мальчишки, оказавшегося никому ненужным.

– Я рано научился тому, к чему у меня был талант. Я думаю, можно назвать это умением отгадывать загадки. Собирать разрозненные детали, замечать то, на что другие люди не обращают внимания и складывать все это вместе. Мои начальники скоро начали этим пользоваться.

– И так ты стал шпионом?

– Да, – он сломал последнюю соломинку. – Меня действительно ударила лошадь, ты знаешь. Три года назад. Когда я пришел в себя, я был… я не мог нормально говорить несколько дней. И я заметил, что на меня не обращают особого внимания. Они решили, что если я не понимаю, что говорю сам, то не пойму и то, что говорят они. Они не остерегались меня, и я собрал такие сведения, которые, будь я нормальным, не получил бы и за месяц.

– И ты решил продолжать в том же духе?

– Да. Это было довольно просто, как ты видишь.

– Но как тебе удавалось притворяться так долго?

– Я думал, что поступаю верно.

Она отдала бы все, что угодно, чтобы прогнать тоску и безнадежность с его лица.

– Ну, ладно, хватит об этом. – Он взял еще одну соломинку и провел по щеке Бэнни. Она тихо засмеялась.

– А ты?

– Что я?

– Как ты стала тем, кто ты есть сейчас?

– Я всегда была такой.

«Неужели, – подумал он. – Неужели она всегда была такой непохожей на всех остальных женщин?»

– Ты хочешь остаться такой всегда?

– Да, думаю, хочу.

– Однажды ты сказала мне, что все, что тебе нужно, – это твоя семья и твоя музыка.

– Ты помнишь? – она была явно удивлена.

– Да. Но ведь есть и другие вещи. Предположим, своя собственная семья?

– Ну, этого у меня никогда не будет. – Элизабет слегка покраснела, застенчиво улыбнулась и опустила голову:

«Я хочу, чтобы он смотрел на меня и видел меня – думала она. – Видел меня, а не очередного отпрыска Джоунза, похожего на своих братьев. Или женщину, которая никогда не может выглядеть, как настоящая женщина, как ее мать. Или того, кто всегда был выше всех, и в школе, и сейчас. Я хочу, чтобы он видел… меня».

– Бесс, – он нежно погладил ее по щеке. – Ты сыграешь для меня снова?

Глава 22

Бэнни теперь хранила свою скрипку здесь, на сеновале. Конечно, высокая температура и влажность могли повредить инструмент, но так было легче: теперь ей не нужно было тайком от матери выносить скрипку из дома. Она открыла кожаный футляр. Гладкое дерево заблестело, подмигивая ей, как старый друг. Бесс вынула инструмент. Слегка нахмурясь, она сосредоточенно подтянула струны. Наконец, удовлетворенно кивнув головой, начала играть.

Раньше, когда Бесс играла для него, он часто закрывал глаза: боялся, что она заметит в его взгляде такое выражение, которое скажет ей, что он не тот, за кого себя выдает. Теперь же он открыто смотрел на нее. Элизабет была поглощена музыкой, порой закрывала глаза и покачивалась из стороны в сторону. На ее лице отражалась глубокая страсть и все те чувства, которые она хотела выразить игрой.

Бэнни играла до тех пор, пока у нее не заболели спина и пальцы. Она знала, что Джон смотрит на нее. Да, играть для кого-то гораздо лучше, чем только для себя. И все же понимала, что не могла бы играть не для кого, кроме него, потому что никто не смог бы разделить с ней ее музыку, как Джон. Он чувствовал ее музыку, и она была бесконечно благодарна ему за это. В изнеможении она опустилась на одеяло. Он медленно зааплодировал.

Покраснев от удовольствия, Бесс приложила палец к губам.

– Ш-ш-ш. Кто-нибудь может услышать, и мне придется сказать, что я сама себе аплодирую.

– Извини. Я забыл.

Это правда. Пока она играла, а он смотрел на нее и слушал, Джонатан забыл, где находится, и как сюда попал. Забыл все, что сделал, и все, что ему придется сделать. Это было божественно. Но все уже закончилось. Улыбка быстро сошла с его лица. Она заметила, и ей тут же захотелось снова взять скрипку и сыграть что-нибудь легкое и веселое, чтобы вернуть эту улыбку.

Но на его лице появилось новое выражение твердой решимости, и Бэнни вдруг засомневалась, что сможет вернуть эту улыбку, как бы хорошо ни играла. Она благоговейно убрала скрипку обратно в футляр и повернулась к Джону.

– Ты не забудешь про одежду? Ее сердце упало.

– Нет. Завтра принесу.

Она принесла ему одежду утром вместе с завтраком и вернулась днем, захватив еще еды. Но их разговор был вялым и неловким. Что они могли сказать друг другу? Он больше не мог ничего ей рассказать, а она не осмеливалась больше ни о чем спросить. Бэнни пообещала придти на закате и принести еще еды, чтобы он мог взять с собой в дорогу.

Вечер был тихим и теплым. В траве, ярко-зеленой после дождя, пели сверчки. В лучах заходящего солнца листва деревьев казалась золотой.

Когда Бесс поднялась на сеновал, Джонатан зашнуровывал новые ботинки Генри. Интересно, как она объяснит братьям, что случилось с их вещами, пока их не было дома. Он помахал ей рукой в знак приветствия, потом выпрямился, и сердце Бэнни учащенно забилось.

Как солдат в бело-красной форме он был красив. Как раненый в старых брюках и мало что скрываемой повязке он был неотразим. Но, одетый в простую одежду поселенцев, он смотрелся просто потрясающе.

Белая льняная рубашка свободно облегала его широкие плечи. На нем были толстые шерстяные носки и темно-коричневые бриджи, а волосы завязаны сзади в пучок лентой. Джонатан выглядел просто образцом настоящего Американца. Бэнни знала, что ее братья, гордившиеся своей внешностью, сейчас позавидовали тому, как этот английский солдат выглядел в одежде, которую они, сами того не зная, одолжили ему.

– Бесс?

Он подошел к ней настолько близко, насколько осмелился, но гораздо дальше, чем ему хотелось бы. Она была удивительно хороша, но на ее лице не было и тени улыбки.

Он провел довольно много времени, зашивая пакет в подкладку куртки, которую дала ему Бесс. Как только он пришел в сознание, он кинулся искать его. К его величайшему облегчению, он обнаружил, что пакет все еще надежно спрятан в поясе, который он обмотал вокруг талии. Вся его одежда – окровавленный пояс, рубашка, камзол – валялись здесь, в углу сеновала. Очевидно, у Бэнни не было времени избавиться от нее. Все время, пока он колол себе пальцы иглой, которую он взял в сумке, принесенной Бесс, он пытался придумать хотя бы одну самую слабую причину, чтобы остаться здесь еще на день или два. Это было не трудно: он еще недостаточно окреп, еще один день отсутствия в расположении роты ничего не изменит, ему нужно время, чтобы придумать правдоподобное объяснение своему внезапному исчезновению.

Но все это были лишь отговорки. Он это прекрасно знал. Ему просто хотелось снова и снова смотреть на нее. И все же весомой причины у него не было ни одной. У него есть сведения, которые он обязан доставить по назначению, и ему еще нужно как-то выяснить, что же произошло той ночью в крепости.

У него есть работа, к которой он обязан вернуться. И если эта работа оказалась гораздо безобразнее, чем он думал, это все равно был его долг.

Джонатан посмотрел на Бесс и подумал, что есть еще одна причина, по которой он должен немедленно уйти. Если он останется, нет никакой гарантии, что он не потребует от нее еще больше, чем уже получил, хотя и это уже слишком много.

– Вот, – она поставила сумку к его ногам. – Здесь должно хватить еды дня на два. Как ты собираешься добираться до Бостона? Я думаю, можно сказать, что кто-то украл лошадь, но…

– Не нужно. Я справлюсь. Ведь я теперь не очень-то похож на лейтенанта Лэйтона.

Риск был больше, чем она подозревала. Ведь его могли узнать в ту ночь. Но у него не было выбора. Иначе он не сможет доставить сведения и выяснить, откуда тогда взялась эта засада. Теперь уж точно можно было сказать, что другая сторона тоже имела в их рядах агента, преданного и умного.

Джонатану оставалось только надеяться, что маскировка не позволит им узнать его.

– Я хочу, чтобы ты знала, Бесс. Я никогда, слышишь, никогда не хотел причинить тебе боль. Я пытался объяснить тебе в письме, но…

– В письме?

– Ты не получила его?

– Получила, – она опустила руку в карман, где всегда носила это письмо. – Так это ты сам его написал, да? Не было никакого торговца, которому ты заплатил?

– Да.

Она должна была догадаться. Четкий, угловатый почерк. Это так на него похоже. Кто же еще мог написать его?

– Я пытался сказать тебе все в этом письме, но боялся, что его прочитает кто-нибудь еще. А потом, я не знал, как сказать об этом.

Казалось, ему не хватало слов. Это напоминало ей прежнего Джона. Элизабет почувствовала его боль, как будто она была ее собственной. Желание успокоить, утешить его было непреодолимым, как будто между ними существовала давняя неразрывная связь. Она знала о нем с самого начала, и чувство это еще больше усилилось с тех пор, как он перестал играть свою роль. Это было больше, чем жалость или понимание. Это было единство и родство душ.

Но ведь он мог быть ее врагом. Если бы только она знала, кто он на самом деле. Однажды Джон уже обманул ее. Нет никакой гарантии, что он не лжет ей сейчас. А если это так, то она помогает британскому солдату… нет, хуже… британскому шпиону, – вернуться снова в бой против ее соотечественников, против ее семьи.

– Скажи мне, на кого ты работаешь? – потребовала она.

Он молча посмотрел на нее.

– Скажи! – она обеими руками схватила его за куртку, словно собиралась вытрясти из него ответ. – Ты обязан мне все сказать!

Он не мог. Это никому, кроме него самого, не пойдет на пользу и, вероятно, будет опасно для Бесс. Он и так ненавидел себя за то, что пришел сюда и подвергал ее такой опасности.

Элизабет поняла, что он ей ничего не скажет.

– Будь ты проклят! – закричала она, стуча ему кулаком в грудь.

Он схватил ее за руки, крепко, но, не причиняя боли.

– Даже если бы я сказал тебе, почему ты должна мне верить? Это было бы так просто. Я мог бы сказать тебе, что работаю на американцев. Почему нет? Это бы тебя так обрадовало бы, и ты бы поверила, ведь так?

Боже праведный! Да! Она бы поверила, не раздумывая.

– Пусть Господь проклянет тебя! Ты лгал!

– Да! Я лгал.

В его глазах сверкал гнев, но Бэнни не боялась его. Если она и знала что-то наверняка, так это то, что его гнев никогда не обернется против нее.

– Именно это я и делаю, Бесс. Я лгу. – В его охрипшем голосе теперь звучала тоска и боль. – Тебе, всем остальным, даже самому себе. Никогда не верь моим словам. Даже, когда я говорю, что люблю тебя. Особенно, когда я говорю, что люблю тебя.

Он поцеловал ее, и сердце Бесс поверило ему. Несмотря ни на что, ее сердце поверило ему.

Сила воли, которая позволяла Джонатану обманывать всех в течение трех лет, заставила его оторваться от ее губ. Угрызения совести сделали то, чего не смогло сделать чувство вины. Он отпустил Бэнни и отвернулся, не в силах смотреть ей в глаза, боясь того, что может в них прочесть.

Он услышал шорох сена и понял, что она уходит. Джонатан молил Бога, только чтобы это произошло как можно скорее. И вдруг почувствовал ее прикосновение.

Он стоял к ней спиной, опустив голову. Она знала, она чувствовала его отчаяние. И тогда поняла: она не может оставить его одного в таком состоянии. Он поднял голову и посмотрел ей в глаза.

– О, Боже, Бесс. Когда я закрываю глаза, то вижу только кровь. Но, когда я прикасаюсь к тебе, то вижу только тебя.

Элизабет взяла его руку и положила себе на грудь, туда, где билось ее сердце.

– Тогда прикоснись ко мне, – прошептала она.

Глава 23

Она лежала, положив голову ему на грудь, и он гладил ее волосы, потом чуть приподнялся и поцеловал ее. Но в поцелуе уже не было страсти. Это была клятва верности.

– После той ночи я дал себе слово, что никогда не сделаю этого с тобой снова.

– А ты ничего со мной не делал, – в ее взгляде не было и тени сожаления, поэтому он перестал чувствовать себя виновным. – Мы делаем это вместе.

Он сосредоточенно посмотрел на нее.

– Обещай, что не пожалеешь об этом.

– Не пожалею. Жизнь сейчас – такая хрупкая штука. Я думаю, мы правы. Мы правы, пытаясь взять от нее хотя бы маленькую радость.

– Я постараюсь регулярно сообщать тебе о себе. Если ты вдруг окажешься… обнаружишь, что ждешь ребенка, дай мне знать, и я найду способ приехать к тебе.

– Это слишком опасно.

– Обещай мне, – потребовал Джонатан.

– Хорошо, – согласилась Бесс, поняв, что спорить бесполезно.

– Возможно, я не скоро смогу тебя увидеть, – предупредил он.

Они замолчали, думая об одном и том же: о той опасности, которая скоро разлучит их, может быть, навсегда.

– Уже темно, – наконец прошептал он. – Я должен идти.

Бэнни была рада, что так быстро стемнело. Она не хотела, чтобы он видел ее лицо. Она совсем мало знала этого человека. Но в одном была уверена: он принял на свои плечи непомерную ношу долга, сожаления и вины. И Бесс понимала, что ее грусть только добавит к этому бремени.

– Хочешь, я провожу тебя до дома? – спросил он, надеясь хоть немного оттянуть прощание. Если бы он знал, как будет больно расставаться с ней, разве бы он пришел сюда? Но уже через секунду он понял, что это просто глупый вопрос. Конечно же, пришел бы.

– Нет, я останусь, приберусь.

– Ладно.

– Ты будешь осторожен, правда?

– Обещаю.

Она зажмурила глаза от внезапно охватившей ее боли предчувствия.

– Ты уж постарайся. Если не будешь беречь себя, я приду и позабочусь о том, чтобы ты пожалел об этом.

Его голос звучал напряженно.

– У тебя, наверняка, это хорошо получится.

– Да. Джоунзы умеют отомстить тем, кто не сдержал им данного обещания. Даже страшно сказать, что я могу с тобой сделать.

– Тогда мне действительно лучше быть поосторожней. – Он обнял ее. – Бесс, изви…

– Если ты снова собрался извиняться, то у тебя будет ранения в сто раз хуже, чем эта пуля, – нарочито свирепо сказала она.

– Согласен, если ты только снова будешь ухаживать за мной.

Джонатан мог бы стоять вот так, обняв ее, вечно. И в самом деле, как все было бы легче – просто не возвращаться назад. Он мог бы остаться здесь и любить ее так, как она того заслуживала. Вместо смерти и предательства все его дни и ночи будут наполнены запахом лаванды и золотистым светом. Но, если он не вернется, все, что делал до этого, окажется впустую. И Лэйтон знал, что даже Бесс не сможет помочь ему все забыть.

– Прощай.

Он исчез совершенно бесшумно. Бэнни не знала, как ему удалось в абсолютной темноте найти лестницу и спуститься по ней. Он был совершенно не похож на других людей, и двигаться бесшумно для него было так естественно, как для других – дышать.

Застыв на одном месте, Элизабет пыталась унять охватившую ее дрожь. Единственная, но странно успокаивающая темнота окутала все вокруг, и одинокая мелодия звучала в ее сердце.

* * *

Джон устало шел по узким улочкам Бостона. Всмотревшись, он наклонился, чтобы подтянуть чулки. Ботинки, которые дала ему Бесс, были немного тесноваты и слегка истерли ему пятки. С обеих сторон над улицей нависали кирпичные здания, заслоняя утреннее солнце.

Перед входом в город Джонатан принял облик прежнего Джона, и теперь шел неуклюжей походкой, слегка сгорбившись. Он прошел мимо пустого ателье модистки. Его витрины были украшены выцветшими лентами и грязными перьями. Из соседнего магазина доносился запах табака и шоколада.

Этот тихий Бостон был совершенно не похож на тот шумный, суетливый город, который он увидел, когда приехал сюда. Теперь многие магазины были закрыты, а их хозяева при первой же возможности сбежали из-за неустойчивой обстановки в городе. Джон продолжал двигаться дальше, хотя возвращаться к своей прежней роли ему сейчас было труднее, чем он думал.

Нельзя было рисковать и вести себя неуверенно. Когда он только начинал играть свою роль, это даже развлекало его. Людей было так легко обманывать, потому что им было лень смотреть дальше очевидного. Они всегда видят то, что хотят видеть, верят тому, чему проще всего поверить, и он все это время пользовался их слепотой.

А теперь, когда ему пришлось снова нацепить идиотскую улыбку, он почувствовал неприятный холодок. У него появилось какое-то жуткое, странное предчувствие, что, если он еще раз спрячется за личиной лейтенанта Джона, уже никогда не станет прежним Джонатаном. Он уловил отдаленную дробь барабанов. В расположении войск шла военная подготовка.

С тех пор как Ливингстон ушел от Бесс, прошло почти тридцать шесть часов. Все еще сказывалось последнее ранение, и в первую очередь ему удалось одолеть всего треть пути до Бостона. Он провел ночь в полуразрушенном сарае, отсыпаясь и время от времени утоляя аппетит щедрыми запасами, которыми его снабдила Бэнни.

Джон был одет как колонист, и, в случае нужды, мог бы сойти за одного из них. Но все равно, он не стал рисковать и пробираться в Бостон днем. Из оружия у него был только острый нож. Если его кто-нибудь увидит, ему явно придется отвечать на расспросы о том, почему молодой и на вид здоровый детина не был сейчас вместе с Континентальной армией в Кэмбридже. Было гораздо проще не попадаться никому на глаза.

Но прошлой ночью ему повезло больше. Он без особых трудностей обошел и американские, и британские караулы, и попал в Бостон. Лэйтон несколько часов отдохнул под навесом на заднем дворе заброшенной кузницы, дожидаясь удобного времени, чтобы найти свою роту.

Еще один поворот – и вот он уже подходит к зданию из красного кирпича, которое капитан Ливингстон реквизировал в пользу своей роты сразу же после того, как они расположились в Бостоне. Двое солдат в вычищенных ярко-красных мундирах охраняли вход. Штыки их мушкетов блестели на солнце. Капитан никогда не забывал о внешних приличиях.

Джонатан ощутил себя совершенно не защищенным и пожалел, что у него не было мушкета, сабли или хотя бы какого-нибудь оружия, кроме ножа. Если его все-таки опознали в ночь провала, сразу же арестуют, как только он назовет свое имя караульным. Арестуют, потом будут пытать, а потом расстреляют.

Был, конечно, и еще один вариант. Они могут попытаться использовать его, завербовать как двойного агента. Или же просто следить за ним, пытаясь выявить его связи. Поэтому, может быть, он еще не скоро узнает свою судьбу.

Лэйтон безжалостно подавил свои чувства, пользуясь умением контролировать каждое движение и даже каждую мысль, умением, которое хорошо служило ему в течение многих лет. Он так много лет не позволял себе ничего чувствовать, что это стало уже второй его натурой и до недавнего времени не требовало никаких усилий. Теперь же ему становилось все труднее и труднее управлять своими чувствами, оставлять на поверхности только одно – холодное, автоматическое чувство долга.

Он опустил немного веки, как будто еще не совсем проснулся, и снова надел свою обычную маску идиота. Остро ощущая настороженное внимание солдат, охраняющих вход, он небрежной походкой подошел к двери.

– Стоять! – два штыка резко опустились и скрестились перед входом, не позволяя ему двинуться дальше.

– Назови свое имя, – потребовал один из солдат.

Сквозь опущенные ресницы Джонатан изучал солдат. Он не узнал ни одного из них. Они были молоды, полны служебного рвения и очень агрессивны. Именно такие, что сначала стреляют, а потом уже думают. Его мускулы напряглись, но он заставил себя расслабиться.

– Привет, – сказал Джон самым дружелюбным тоном.

– Кто ты?

– Лейтенант Лэйтон.

– Лейтенант… лейтенант Лэйтон, ты сказал?

Солдат, сощурив глаза, внимательно рассматривал Джона.

– Да.

Караульный слегка ткнул Джона штыком в грудь.

– Вы отсутствовали почти неделю.

– Так долго?

– Что с вами случилось?

Джон легкомысленно улыбнулся.

– Скажи капитану.

– Скажите мне, где вы были?

– Скажи капитану, – повторил Джон.

Штык сильно упирался ему в грудь, и Джону потребовалось все его самообладание, чтобы не избавить этого молокососа от его оружия. Это было бы абсолютно не трудно. Караульный явно колебался. Он взглянул на второго солдата и кивнул на Джона.

– Последи за ним.

Потом открыл дверь и исчез внутри здания. Лэйтон переключил внимание на другого караульного, который до сих пор не произнес ни слова.

– Привет. Я – Джон.

Тот положил руку на ствол своего мушкета.

– А, ну, ладно, – приказал он.

– А тебя как зовут? – спросил Джон. Караульный пристально смотрел на него. Кажется, он также серьезно относится к своим обязанностям, как и тот, который ушел. У Джонатана была слабая надежда завязать разговор и выяснить, что произошло с тех пор, как он пропал. А если бы ему повезло, мог бы и узнать, как объяснили себе его исчезновение сослуживцы. Но, видимо, из этого парня слова и клещами не вытянешь. Джон улыбнулся, сгорбился еще сильнее и приготовился ждать.

Капитан Ливингстон, нахмурившись, смотрел на лежащее перед ним на столе донесение. Он переложил бумаги с места на место, затем раздраженно забарабанил пальцами по сверкающей, отполированной темной поверхности стола.

Шпион. Боже милостивый, они думают, что в его роте есть шпион! Это же явный абсурд. Все его люди преданы их общему делу.

Он поправил парик, опустился в кроваво-красное кожаное кресло и окинул взглядом знакомую комнату, служившую ему кабинетом. Обставленный дорогой мебелью темного дерева с бронзовой отделкой, украшенный несколькими очень хорошими коврами – это был кабинет, подобающий человеку его положения, как думал капитан. Может быть, немного маловат, но ему хватало. И уж, конечно, это было лучше убогих помещений, в которых они располагались в том чертовом форте. Благодарение небесам, командование, наконец, додумалось отозвать его роту обратно в город, где и было его настоящее место. Хотя Бостон едва ли заслуживал называться городом, не идя ни в какое сравнение с Лондоном, здесь можно было работать. Капитан знал свой долг. А теперь вот ему нанесли оскорбление этим донесением. Они проводили расследование в его роте в течение уже нескольких месяцев – месяцев! – и ни слова ему не сказали. У них ушло так много времени на то, чтобы удостовериться, что он сам не является предателем. Капитан бы посмеялся над абсурдностью такого предположения, если бы это не было так оскорбительно. Они сообщили, что агент работает в его роте, но не назвали его имени. Предупреждали только, что с самого капитана подозрение уже снято, и что агент будет продолжать свою работу, чтобы выяснить, кто же предатель. Абсолютная наглость!

Все это просто невыносимо. Он переставил чернильницу, переложил перья и бумаги, чтобы стол отвечал его представлениям о порядке. Вообще, все их действия в колониях были направлены с самого начала. Все эти политики в Британии не имели никакого представления, как обращаться с повстанцами.

А он знал, что делать. Эти колонисты, просто дожидаются, чтобы ими руководили. Но открыто командовать ими, предъявлять категоричные ультиматумы, – значит только подогревать их повстанческий дух. Да, если бы спросили его мнения, не было бы этой ужасной, унизительной резни под Банкером. И не важно, что в результате британцы выиграли бой в этот день. Потери были слишком велики.

А теперь англичане были заперты в этом городишке, со всех сторон окруженные силами, безмерно превосходящими их количеством, хотя и уступающими в подготовке. Да, если говорить честно, и подготовка их была не так уж плоха. Он потерял лучшего сержанта, какой у него был за все время службы, а вновь прибывшие солдаты были неопытными и плохо обученными. И еще этот идиот – лейтенант умудрился где-то потеряться! Вздохнув, Ливингстон поднялся с кресла, сцепил руки за спиной и начал вышагивать по кабинету. Нужно найти какой-нибудь способ привести свежие войска в надлежащий вид как можно скорее.

Внезапный громкий стук в дверь прервал его мысли. О, Боже! Как он ненавидит, когда ему мешают. Неужели люди не знают, что он размышляет.

– Войдите, – резко сказал капитан.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова. Один из нового пополнения. Харрингтон? Что-то вроде этого.

Парень из кожи вон лез, чтобы угодить начальству. Но ему с трудом удавалось запоминать приказы. Ливингстон поставил его охранять вход в здание. Уж с этим-то, думал он, этот новичок справится.

– В чем дело?

Круглое лицо парня зарделось от сознания своей ответственности.

– Э-э-э. Тут парень, сэр. У входа. Он, э-э-э, он говорит, что он лейтенант Лэйтон, сэр.

– Лейтенант Лэйтон? Ну и что, это так?

– Не знаю, сэр. Он, э… он довольно большой, сэр.

– Это он! Как он объяснил свое отсутствие?

Молодой солдат откашлялся.

– Он говорит только: «Скажи капитану», сэр.

– Звучит очень похоже на него, – капитан Ливингстон позволил себе легкую усмешку. – Пошли его сюда.

– Есть, сэр! – солдат быстро кивнул головой и исчез.

Ливингстон поправил манжеты и расправил мундир в ожидании Лэйтона. С любым другим солдатом он мог бы подумать две вещи: либо он дезертир, либо попал в плен. Но с лейтенантом Джоном возможна масса вариантов. Его лошадь могла убежать, и он отправился на розыски. Он мог упасть в колодец. Он мог ловить бабочек и заблудиться. Капитан поймал себя на том, что ему не терпится услышать объяснение Джона.

Легкий стук, и тот же солдат снова заглянул в кабинет.

– Лейтенант Лэйтон, сэр, – объявил он.

– Лейтенант Лэйтон, – веселым тоном, как самому показалось, повторил капитан.

Джон ввалился в кабинет. За ним шел молодой солдат. Его явно разбирало любопытство, поэтому он хотел остаться при разговоре.

– Вы свободны, рядовой, – Ливингстон строго посмотрел на него.

– Есть, сэр! – парень, пятясь, вышел из комнаты.

– Ну что ж, – Ливингстон хлопнул Джона по спине и указал на стул. – Присаживайся, присаживайся.

Он сам сел за свой стол, сложил руки перед собой и нахмурясь, наклонился вперед.

– Вы не в форме, лейтенант.

– Да, сэр, – Джон дернул свою кожаную куртку.

– Надеюсь, у вас есть этому объяснение.

– Да, сэр.

– Ну, так выкладывайте.

– Ранили.

– Ранили? Опять? – капитан с сомнением оглядел Джона с головы до ног.

Лейтенант выглядел вполне здоровым. Но, с другой стороны, он всегда отличался выносливостью тягловой лошади.

– В выходной гулял. Заблудился.

Опять заблудился. Явно следует приставить к Лэйтону няньку, несмотря на то, что в роте так мало людей. Например, для этого новенького – Харрингтона – это была бы неплохая работенка.

– Наткнулся на американский патруль. Приказали остановиться. Не хотел попасть в плен.

– Так, все правильно.

– Ну, я побежал. Стреляли. Попали в меня.

– Так они все-таки взяли тебя в плен? Как ты сбежал?

Капитан никогда бы не подумал, что Лэйтон способен совершить побег. Скорее, американцы сами отпустили его, после того, как он разрушил половину их лагеря из-за своей «грациозности». Вероятно, повстанцы подумали, что это будет весьма эффективное оружие, если они отпустят его обратно к британцам.

– Не поймали меня, – Джон широко улыбнулся. – Быстро сбежал.

– Так где же ты был? Ты отсутствовал почти неделю!

– Неделю? – лейтенант выглядел смущенным. Очевидно, это слишком сложное для него понятие.

– Не знаю. По-моему, болел немного.

– Доктор осматривал твою рану, Лэйтон?

– Нет еще. Хорошо заботились обо мне.

– Кто?

– Сочувствующие. Нашли меня. Ухаживали, пока не смог вернуться обратно, – он пожал плечами, – стало лучше. Вернулся.

– Да, – Ливингстон был слегка разочарован. Он рассчитывал, что рассказ будет более увлекательным.

– Так вот, значит, что? И все?

– Все, – Джон выглядел расстроенным. – Извините.

– Ничего, ничего. Кто были те люди, которые ухаживали за тобой? Мы должны их хорошенько отблагодарить.

– Они… э… э… Вильмис? Вилсон? Э, Вилстон? – Джон бессильно пожал плечами. – Виллинс?

– Ну, ладно. Но ты же помнишь дорогу туда, где они живут?

Лицо Джона просветлело.

– Туда, – он махнул рукой на запад. – Где-то там.

Капитан вздохнул.

– Ты сейчас пойди к доктору: пусть он посмотрит твою рану, а потом мы продолжим разговор.

– Да, сэр.

Джон вскочил на ноги, ударившись о стоявший рядом столик. Отличный чайный сервиз, стоявший на нем, предостерегающе зазвенел. Джон быстро отскочил в сторону и попятился к двери.

– Простите, сэр. К доктору иду, капитан.

Ливингстон с облегчением вздохнул, когда Лэйтон ушел, громко хлопнув дверью. Нужно запомнить, что ни в коем случае нельзя разговаривать с Джоном в своем кабинете. У него не было никакого желания увидеть эту комнату в руинах.

Прошла почти неделя, и Джон может вспомнить только какие-то обрывки из того, что с ним случилось. Уже не первый раз Лэйтон исчезал, и никто не знал, где он был. Раньше это длилось совсем недолго, и все они думали, что лейтенант просто забрел куда-нибудь и заблудился в очередной раз. А что, если за этим что-то кроется? Что, если он встречался с кем-то? Ливингстон резко встал. Да нет, это просто смешно. У Джона было меньше мозгов, чем у полевой мыши. Более того, они нашли Лэйтона на поле боя, когда тот держал тело сержанта Хичкока. Горе Джона было искренним. Уж в этом-то Ливингстон был уверен. За время своей военной карьеры он видел достаточно горя, чтобы узнавать его с первого взгляда. Это выражение шока, ударов в пустоту в глазах лейтенанта Лэйтона невозможно было подделать. И уж, наверняка, это не было торжеством человека, который только что увидел, как умер его враг.

Ливингстон не знал Джона до того несчастного случая. Он слышал, каким проницательным умом обладал Лэйтон до того, как лошадь вышибла ему мозги. Но капитан думал, что так людям казалось только потому, что сейчас Джон стал таким идиотом. Но что, если он действительно был гением? Таким, чтобы придумать для себя столь удобную маскировку?

Нет, это совершеннейший абсурд. Во всяком случае, таким же абсурдом был и шпион в его роте.

Глава 24

– Извините, сэр, но не вы ли будете Джон?

Джон чуть не выругался и повернулся к женщине, которая шла за ним от самой гончарной лавки. Там он провел больше времени, чем обычно проводил в лавках, проявляя неподдельный интерес к блюдам, кувшинам, горшкам и одновременно пытаясь выяснить хоть что-нибудь о знакомом торговце, который был его последним связным. Черт возьми, и на этот раз он ничего не узнал о нем. У Джонатана не было ни времени, ни терпения выслушивать эту похожую на птицу женщину, размахивающую руками, как крыльями.

Ему все труднее и труднее становилось сохранять на лице обычную идиотскую гримасу.

– Да, – ответил он.

Она настороженно разглядывала его из-под белоснежной шляпки и такой же белоснежной челки.

– Торговец сказал мне дождаться вас.

– Торговец? – осторожно спросил он.

Женщина кивнула.

– Вы знаете его? Почему же ничего мне не сказали в лавке?

– Я знаю его. Но я не говорила, что мой муж тоже его знает.

– Но…

– Никто не обращает внимания на хрупкую пожилую леди, сэр.

Он внимательно посмотрел на нее и заметил выражение решительности в ее глазах.

– Это иногда полезно для пожилых леди, я думаю.

– Да, – она поправила свою шляпку. – Он оставил вам записку.

– Записку?

– Записку. И сказал, что ему кажется, будто за ним следят. Он думал, что ему лучше побыстрее убраться из города.

– Да, – задумчиво произнес Джон. – Наверное, он был прав.

Лэйтон приподнял свою треуголку и пошел обратно в расположение роты. Черт, черт возьми! Этот проклятый торговец был его последней надеждой. Все его связные испарились, как будто их никогда и не существовало. У него есть сведения, которые необходимо срочно передать. И единственный способ доставить их по назначению – отправиться прямо к Вашингтону, который недавно назначен был командующим войсками колонистов.

И что же теперь? А то, что возникла проблема. В природе не существует такой маскировки, которая позволила бы ему пройти через две линии патрулей, через весь лагерь, в штаб генерала и тем же путем обратно, чтобы его не заметили. Даже ему это не удастся.

Джон рассеянно отбросил ногой гнилое яблоко, лежавшее на его пути, и повернул в тихий переулок. Так было дольше идти. Но он обязан как-то доставить эти сведения, просто обязан. И он найдет способ это сделать.

* * *

Элизабет смотрела на ручей и ела бутерброд с сыром и свежим хлебом, который она испекла утром. Вода в ручье сверкала на солнце.

Бэнни легла на спину. Легкий ветерок ласкал ей лицо. Здесь было очень тихо. Она наслаждалась покоем, которого так мало было теперь в ее жизни. Напряжение и тревога, окружившие весь Нью-Уэксфорд, измучили Бесс. Ее не покидало ощущение, что вскоре должно произойти еще что-то ужасное, непоправимое.

Единственным местом, где она могла отдохнуть, был Финниганский лес. Она знала, что и этот покой был всего лишь младший. Но тихое журчание воды успокаивало ее.

Огненно-рыжая белка соскочила с дуба и, встав на передние лапки, смотрела на Бэнни.

– Хочешь есть, малышка?

Она отщипнула кусочек хлеба и бросила его белке. Дернув носиком и махнув хвостом, белка вспрыгнула обратно на дерево, оставив хлеб на земле.

Бэнни засмеялась.

– Ах, ты, неблагодарная. Я не так уж плохо готовлю.

– Право же, Бесс, ты должна контролировать это свое желание: заботиться о беззащитных.

Голос был знакомым. Она обернулась и посмотрела на него через плечо.

– Такого, как ты, например?

– Конечно.

Она вскочила на ноги и бросилась ему в объятия.

– Джонатан!

Он закрыл глаза. О, Боже, как можно было жить без нее все это время?

– Я не думаю, что ты сможешь придти сам.

Он не мог сказать ей, что у него была масса причин быть здесь и кроме желания увидеть ее. И он не мог – Господи, не мог! Заставить ее сделать то, что задумал. Но другого выхода у него не было.

– Я и сам не был уверен, что смогу, – прошептал он, вдыхая свежий аромат лета и лаванды, исходящей от ее волос.

– Как ты себя чувствуешь? – она нежно дотронулась до его плеча. – Все еще болит?

– Нет, со мной все в порядке.

Она не спрашивает, почему он здесь, не требует никаких объяснений. Она просто волнуется за него. Даже после всего, что он сделал (несмотря на ее возражения. Джонатан думал, что никогда не сможет загладить свою вину за то, что обманывает ее), единственное, что ее волновало – его здоровье. Он не заслужил этого. Особенно сейчас. Но сначала он поцелует ее. Потому что потом, когда попросит ее об этом, он уже никогда не осмелится просить ни о чем другом. Он поклялся себе в этом.

Что-то было не так, Бэнни это чувствовала. Она слышала напряженность в его голосе, видела его замешательство. Но потом он поцеловал ее, и все снова встало на свои места. Когда Джонатан поднял голову, она улыбнулась ему, но он не ответил на ее улыбку, и в его глазах появилось странное выражение.

– Бесс, мне нужно поговорить с тобой.

Она ощутила, как ее охватывает внезапный холод.

– В чем дело?

– Давай сядем. Разговор этот может занять много времени.

– Хорошо.

Она уже знала, что не хочет его слышать. Они сели на берегу ручья, и он взял ее руку в свои.

– Ты опять не в форме?

– Нет. Красный мундир в ваших местах прямо как сигнал «открыть там огонь». Я бы не хотел больше служить мишенью.

Он продолжал смотреть на ручей.

– Ну, так что же ты мне хочешь сказать? – наконец спросила она.

– Я знаю, что обещал никогда ничего не просить у тебя. Иногда, однако, есть вещи более важные, чем обещания.

Он сжала его руку.

– Я работаю на американцев.

– Я знала! – Слава Богу, он не был ее врагом. – Я знала, что ты не…

– Подожди!

– Но мм…

– Не думай, что я какой-нибудь герой. Ничего подобного.

– Но ты и есть герой, – поправила она. – Сведения, которые ты собирал…

– …помогают убивать людей. Послушай, вот что это на самом деле, Бесс. Я узнал, что британцы собираются напасть на колонистов и на склад с припасами в Кэмбридже. Они должны были высадиться в Дорчестер Пойнт, а потом марш-броском пройти через Роксбери. Я, как обычно, передал эти сведения.

Он повернулся и посмотрел на нее. Его взгляд был полон отчаяния.

– Все те люди, Бесс, погибли. Погибли из-за меня.

– Джонатан…

Она протянула к нему руку, но он отвернулся.

– Ведь они же солдаты. Они знали, что может произойти, – сказал Бесс.

– Да, они солдаты. И все. Такие же мужчины и молодые парни, как я. Пытаются делать то, что считают правильным. Они не были моими врагами. Мои враги там, в Англии. Заседают в драпированных бархатных залах. Но погибают-то не они.

– У тебя не было выбора.

– Выбора, – он хрипло засмеялся. – У нас всегда есть выбор. Только иногда все варианты одинаково плохи. Самое сложное – это жить в согласии с самим собой после того, как ты сделал свой выбор.

– Джон.

Она хотела отогреть его, отогнать от него эти черные воспоминания, чтобы он снова стал таким, каким она его знала. Но Бэнни же никогда не знала этого человека!

Джонатан отдал бы все, только бы не просить ее сделать это. Но у него не было другого способа передать свои донесения Вашингтону. Он не мог сделать этого сам, его бы узнали. Предположим, удалось бы добраться до лагеря, но как он смог бы вернуться обратно в свои британские войска? А ему необходимо было вернуться туда.

– Я бы не стал просить тебя помочь мне, если бы это не было так важно. Но даже в этом случае я не обратился к тебе, если бы не знал, что ты будешь в абсолютной безопасности.

– Это не имеет значения. Кто в наше время находится в абсолютной безопасности?

– Это правда. – Если бы был только другой какой-нибудь вариант, и даже, если бы он был, Джон его не видел. – Я собрал сведения. Их нужно передать Вашингтону.

– Вашингтону?

– Да. Я пытался встретиться со связным в ту ночь, когда меня ранили.

– Они поймали тебя?

– Почти. Думаю, меня не узнали. По крайней мере, пока я ничего не заметил. Но они явно знали заранее место и время встречи. Кто-то снабжает британцев информацией.

– Кто?

– Я не знаю пока. Но они отлично поработали и уничтожили всех моих связных. Уже несколько недель я пытаюсь найти кого-нибудь, чтобы передать это донесение, но наши люди либо исчезают бесследно, либо их находят мертвыми.

Бэнни побледнела.

– Мертвыми?

– Да, – грубо сказал он, не желая ничего приукрашивать и в тайне надеясь, что она испугается и откажется.

– А почему ты сам не пойдешь?

– Я не смогу снова вернуться в свою роту. А, по крайней мере, до тех пор, пока мы не найдем шпиона в американских войсках, нужно там оставаться.

– Ты хочешь, чтобы я доставила это донесение?

– Я больше никому не верю, Бесс.

Она секунду подумала.

– Ладно. Где оно?

– У тебя не возникнет никаких трудностей. Тебе не придется идти через британскую территорию. Все, что тебе нужно, это благовидный предлог, чтобы войти в лагерь.

– У меня семь братьев в этом лагере, Джонатан. Как ты говоришь, с этим не возникнет никаких трудностей.

– Ну, и хорошо, – сказал он более резко, чем ему хотелось бы.

Она была совершенно спокойна. Но он не мог относиться к ней, как относился бы к любому другому своему соотечественнику.

Лэйтон сбросил кожаную куртку, которую она ему дала, и вывернул ее наизнанку. Потом вынул небольшой кинжал, который носил всегда с собой в ботинке, – иногда огнестрельное оружие делает слишком много шума, – быстро разрезал подкладку и вынул пакет.

– Вот, – он протянул его Бэнни.

Белый пакет был перевязан черной ленточкой и выглядел совершенно безобидным.

Она взяла бумаги и положила на колени.

– Что в них?

Он только посмотрел на нее.

– Тебе лучше не знать этого.

– Но я ведь в любую минуту могу открыть их и прочитать.

– Если ты не относишься к этому серьезно, я не отдам их тебе.

И он забрал у нее пакет.

– Ну, право же, Джонатан. Я отнесусь к этому серьезно. Но я не могу представить себе, что это будет опасно. Я всего лишь пойду навестить своих братьев, занесу этот пакет, и пойду обратно домой.

– Ты не понимаешь, да? – он схватил ее за плечи и притянул к себе. – В этом лагере есть некто, которому очень не хочется, чтобы это донесение попало в нужные руки. Некто, который, скорее всего, уже убивал, чтобы предотвратить это. И Боже меня упаси, если с тобой что-нибудь случится.

Она слышала отчаяние в его голосе и знала, что оно было искренним. Если с ней что-нибудь случится, что он мог бы предотвратить, это будет для него последним ударом.

– Джонатан, – тихо сказала она. – Со мной ничего не случится.

– Ты права. Потому что, если ты не пообещаешь мне точно выполнить инструкцию, я не позволю тебе отнести пакет в лагерь повстанцев.

Она кивнула.

– Хорошо, обещаю. Когда я попаду туда, что мне делать?

– Ты найдешь Вашингтона. Это будет нетрудно.

– Так. Что потом? Я же не могу просто пойти к нему в гости?

– Нет. Поговори с караулом. Упомяни имя Голиаф. И он примет тебя. К тому времени ему будет известно о моей работе.

– Голиаф? – она усмехнулась. – Какое подходящее имя.

Но на самом деле ей было совсем не смешно. Она поняла, что каждый день, каждую минуту он живет среди людей, которые, если он ошибется только один раз, посчитают своей обязанностью, даже долгом, избавить мир от предателя. Бэнни задрожала от внезапно охватившего ее холода.

– Голиаф. Я запомню.

– Так. И еще кое-что. Ты не должна никому говорить об этом. Пойми, Бесс. Никому.

– Конечно, нет.

Она снова кивнула, слегка смущенная его горячностью.

– Я вообще редко разговариваю с кем-нибудь, кроме моей семьи и…

– Нет! – он вскочил на ноги, грубо потащив ее за собой. – Не с твоей семьей!

– Но, Джонатан… – Его глаза были холодными, их выражение невозможно было понять. – Ты подозреваешь одного из моих братьев?

Он не ответил, а только посмотрел на нее. Но его молчание было достаточным подтверждением для нее.

– Нет! – закричала она, стуча ему в грудь кулаком. – В моей семье нет предателей!

– Бесс…

– Что с ним будет?

– С кем?

– Со шпионом. Когда вы его поймаете, что с ним будет?

– Тоже, что бывает со всеми предателями.

Его голос был таким холодным. Холодным, лишенным чувства безжалостности. Она посмотрела на него с удивлением и непониманием.

– То же, что случилось бы со мной, если бы меня поймали, – продолжал он.

Это опять был не тот мужчина, которого, как Бэнни думала, она знала. Это был человек, который мог убить. И он будет продолжать делать свое дело отрешенно и безжалостно. В нем не осталось и следа той нежности, с которой он относился к ней когда-то.

Так каким же он был на самом деле? Неужели вся та теплота и нежность, которую он проявлял по отношению к ней были лишь частью тщательно продуманного плана? И если это так, значит это и есть настоящий Джонатан – опасный, бесчувственный, безжалостный, не знающий и не понимающий ничего, кроме своего долга?

– В моей семье нет предателей, – повторила она.

– Думай, как хочешь, – холодно ответил он.

Ее глаза потемнели от боли и страха, и больше всего на свете ему хотелось обнять ее и сказать, что все будет в порядке. Но Джонатан не смог ей этого обещать, а ему не хотелось снова лгать. Он не хотел давать ей ложную надежду. Он заметил, как она расправила плечи и подняла голову – классическая поза Джоунзов – пусть они попробуют достать меня. Он молил небо только, чтобы все Джоунзы были такими неуязвимыми, как они о себе думали.

– Давай мне бумаги, – ледяным голосом потребовала она.

– Нет, пока ты не пообещаешь, что ничего никому не скажешь, включая и твою семью – особенно не им.

– Тогда я хочу знать, что в этих бумагах.

– Бесс, пойми, безопаснее, если ты не будешь этого знать.

– Я хочу знать, – сказала она, и он понял, что она не уступит.

– Расположение войск британцев в колониях.

Он отметил удивление в ее глазах раньше, чем она успела подавить его.

– Всех войск?

– Да. Войска, артиллерия, корабли, все.

– Теперь я понимаю, почему это так важно. Что-нибудь еще?

О, Господи, неужели это никогда не кончится? Он снова не мог сказать ей всей правды.

– Планы обороны и отхода на случай, если колонисты нападут на Бостон.

Она протянула руку.

– Давай их мне.

Джонатан протянул ей пакет и застыл так. Как только отдаст ей бумагу, пути назад уже не будет. Он втянет Бесс в суматошную игру войны. Бесс, которая так много для него значила. Но ведь есть еще и его работа. Столько лет он ставил свою работу на первое место, выше всего и всех. А теперь он тоже сможет это сделать.

– Ты никому не скажешь? – еще раз спросил он.

– Я выполню инструкцию, сэр.

Он отдал ей бумаги, и она убрала их в карман.

– Но никогда, слышишь, никогда больше ни о чем у меня не проси, – в ее голосе звучало отвращение.

Она повернулась и широкими уверенными шагами прошла прочь. На краю поляны, под огромным раскидистым дубом, Элизабет обернулась и оглянулась на него.

– В нашей семье нет предателей.

Глава 25

На Бэнни военный лагерь не произвел особенного впечатления. Грязно, шумно, везде было полно людей, которые были заняты тем, что копали, как ей показалось, абсолютно бесполезные ямы.

«А кое-кому уже надоела военная дисциплина», – подумала она, проходя мимо небольшой группы людей, игравших в карты. Когда она только вошла в лагерь, какой-то солдат попытался ее остановить, полагая, что появление здесь женщины может быть вызвано только одной причиной. Одного взгляда с высоты ее роста оказалось достаточно, чтобы все ему объяснить. Пыл остальных солдат Элизабет охлаждала сообщая им, к кому она пришла. Казалось, ее братьев здесь знали все.

К ее удивлению, ее везде пропускали беспрепятственно. Она-то думала, что лагерь должен охраняться лучше. Но, с другой стороны, что могла сделать одна женщина против пятнадцати тысяч солдат?

Бэнни опустила руку в карман, проверяя, на месте ли бумаги, как делала это постоянно с тех пор, как получила их. Конечно, нельзя носить эти важные бумаги в кармане, как носовой платок. Но она не могла придумать лучшего места, чтобы спрятать их. Да и потом, если бы ее решили обыскать, то все равно нашли бы их.

Ее отец был слегка ошеломлен, когда она объявила, что собирается навестить братьев в Кэмбридже. Ей удалось убедить его, что просто хочет своими глазами посмотреть, как они живут и хорошо ли о себе заботятся.

Как ни странно, но мать, казалось, нашла это неплохой идеей. Бэнни подозревала, что она лелеяла тайную надежду, что дочери понравится какой-нибудь молодой офицер.

Ну, что же. Однажды она уже попробовала, и у нее не было никакого желания повторить этот опыт. Бэнни не была уверена, что снова сможет пережить нечто подобное.

Она вдруг заметила, что судорожно сжимает бумаги в кармане и разжала пальцы. Необходимость доставить это донесение неповрежденным. Это единственное, что теперь имеет значение.

Итак, ее снабдили огромной сумкой с новыми рубашками, бельем и чулками, которые мать и невестки сами сшили и связали. Они нашли эту поездку удобным предлогом, и так кстати, что Бэнни согласилась отнести все эти вещи. Кто знает, когда кто-нибудь из ее братьев сможет приехать в Нью-Уэксфорд.

Отыскать их оказалось не так уж сложно. Первым она нашла Генри. Он был очень рад увидеть ее, разволновался и успокоился только после того, как смог пережить тот факт, что она бродила тут одна среди стольких мужчин. Ей, наконец, удалось убедить его, что вряд ли бы ей кто-нибудь смог что-то сделать. Во-первых, потому что она могла за себя постоять, а, во-вторых, потому что он был ее братом. Генри очень понравилась мысль, что и он тоже был сдерживающим фактором.

Брат обрадовался принесенной одежде. А, увидев пироги с черникой, он тут же уничтожил два, заявив, что здесь не имеют ни малейшего представления о том, как нужно кормить Джоунза. Ему так хотелось показать ей лагерь, что она узнала, где находится штаб генерала Вашингтона, не успев спросить об этом. Потом Генри пообещал присмотреть за Паффи, пока Бэнни повидается с остальными братьями, еще раз обнял сестру и ушел, ведя под уздцы ее лошадь.

Элизабет улыбнулась и покачала головой. Даже армии не удалось убавить энтузиазм Генри.

Бэнни подошла к простому, выкрашенному в белый цвет зданию, служившему штабом Вашингтону. К ее удивлению, оно охранялось довольно слабо. Но ведь, чтобы добраться до него, нужно было пройти через весь лагерь.

Внезапно ее сердце стало биться чаще. Скоро она встретит командующего всей континентальной армией. Несомненно, Вашингтон – исключительный человек: красивый, высокий, умный. Бэнни вдруг засомневалась, что ее вообще пропустят к нему. С какой это стати? Потому что Джонатан сказал, что пропустят. Кем бы он ни был, – она уверена, что свое дело он знает в совершенстве.

– Бэнни?

– Адам! – она засмеялась, когда он поднял ее на руки и закружил.

Когда она была маленькой, а он крепким парнем, чересчур высоким для своего возраста, он подбрасывал ее кверху до тех пор, пока у нее не начинал болеть живот от смеха. И она знала, что даже сейчас он больше остальных чувствовал свою ответственность за нее.

Он опустил ее на землю.

– Сначала я не был уверен, что это ты, когда увидел женщину в лагере. Но потом, понял, что никто так уверенно и размашисто не шагает, как моя сестра.

Она нахмурилась.

– Смотри, Адам, не смейся надо мной, а то я не отдам тебе то, что принесла.

– Что ты здесь делаешь? – радость от встречи с ней быстро улетучилась, и тревога затуманила его взгляд. Это же не… С Ханной все в порядке, ведь так?

– Конечно, – поспешила она успокоить его. – Ее до сих пор тошнит после завтрака, но это не новость.

– О, Боже! Если бы я мог это сделать за нее, я бы сделал.

Она недоверчиво фыркнула.

– Да уж, конечно.

– Сделал бы, – уголок его рта пополз вверх, а потом на его лице появилась широчайшая улыбка. – Ну, ладно, может быть, и не сделал бы. Но я хотел бы, по крайней мере, быть сейчас рядом с ней.

– Мама делает все, что нужно.

– Я не сомневаюсь.

– А потом, когда это было, чтобы Джоунз женился на слабачке. С ней все будет хорошо.

– Надеюсь, – он вздохнул. – Так что же тебя сюда привело?

– Подарки принесла.

Бэнни поставила свою сумку на землю и открыла ее. Она перебрала вещи и достала то, что принесла Адаму.

– Вот. Две новых рубашки и три пары носков. Ханна говорит, ты моментально изнашиваешь носки.

– Это мой большой палец виноват.

– Угу.

– Ну, да. Он вылезает как-то и рвет носок и… – Адам замолчал, увидев, что она смеется над ним. – Ну, ладно, сдаюсь. – Он взял вещи, которые она ему дала. – Спасибо.

– Носи на здоровье.

– Бэнни, да у тебя тут масса вещей. Ты что, каждому принесла что-нибудь?

– Конечно. Я уже видела Генри. По-моему, ему такая жизнь безумно нравится.

– Да. Но он еще не был в бою.

Заслонив рукой глаза от солнца, она посмотрела на брата.

– А ты?

По его лицу пробежала тень, но он пожал плечами. Не сейчас, Бэн. Хорошо.

– Когда вернешься домой, ты… скажи Ханне…

Он замолчал и покраснел.

– Скажи ей, что я люблю ее, – быстро закончил он.

– Скажу, – мягко ответила она.

– Спасибо.

– А теперь расскажи-ка, как найти остальных? Я хочу, чтобы эта сумочка немного сбавила в весе.

Он огляделся кругом.

– Давид, я думаю, сегодня копает окопы. Все остальные в моей роте, потому должны быть где-то поблизости.

– А зачем вообще вы тут все перерыли? Кажется, как будто тут живут огромные суслики.

Адам засмеялся, и его смех прокатился по всему лагерю.

– Вашингтон считает, что будет лучше, если они займутся какой-нибудь работой. И я должен с ним согласиться. У нас слишком много людей, изувеченных нашими же солдатами. Когда мужчинам нечем больше заняться они дерутся.

– Это мне знакомо, – она покачала головой.

– Генералу сейчас приходится туго. Он пытается сделать из нас регулярную армию. Когда мы начинали, нас было сорок одетых во что попало полков. А он хочет сделать из нас двадцать восемь полков, одетых в единую форму. Многим это не нравится.

Бэнни оценивающим взглядом окинула окружавший ее беспорядок. И это было улучшение?

– Скажи честно, Адам, есть у нас хоть какой-нибудь шанс?

– Я верю, что есть, – он сложил свои сильные крупные руки на груди. – У нас теперь хорошее командование. И еще одно огромное преимущество. Мы сражаемся за наши дома. А они просто выполняют приказы.

– Ну, и у нас есть семья Джоунзов, да?

– Правильно. Но кто тебе толково может ответить, так это Брэндан. Теперь, когда он служит у самого Вашингтона…

– Брэндан получил повышение?

– Да. Кто-то решил, что он слишком умен, для того чтобы копаться в земле.

– Молодец этот кто-то. Интересно, что скажет папа?

Адам нахмурился.

– Он скажет, что настоящий солдат тот, кто копается по пояс в грязи.

Бэнни вздохнула.

– Скорее всего, ты прав, как это не печально. Ну, хватит тебе из-за этого переживать.

– В конце концов, я сомневаюсь, что ты – или кто-то другой – сможет что-нибудь изменить в их отношениях.

Бэнни сложила руки на груди, непроизвольно повторяя жест старшего брата.

– Я никогда не сдаюсь.

Он рассмеялся.

Бэнни с любопытством посмотрела на здание штаба. Так значит, Брэндан работает сейчас с Вашингтоном. Как это кстати. В случае, если она не сможет попасть в штаб, пойдет к Брэндану. А уж он-то наверняка может устроить ей встречу с генералом. И если будет нужно, она скажет Брэндану, для чего ей необходимо увидеть главнокомандующего. Элизабет считала, что передать пакет в руки Вашингтона гораздо важнее, чем выполнить инструкции Джонатана.

– Бэн, ты еще здесь?

– А? Ох, Адам, извини, я задумалась.

– С чего бы это вдруг?

Он вдруг стал серьезным.

– Ты присмотришь за моей семьей, правда?

– Ну, ты же знаешь, что присмотрю.

Он схватил ее руку и пожал, едва не переломал ей при этом пальцы.

– Спасибо.

– Рада была повидаться с тобой, Адам. Ну, а теперь пойду, попробую найти Брэндана.

– Не думаю, что он сейчас на дежурстве. Тебе, возможно, придется порасспрашивать тут вокруг.

– Я найду его.

– Ну, ладно, – он снова сжал ей руку. – Будь осторожна, Бэн.

– Хорошо.

Наблюдая, как он идет по лагерю, на целую голову возвышаясь над всеми остальными, она почувствовала гордость. Бэнни дождалась, пока брат скроется из вида, не желая рисковать: он мог бы повернуться и увидеть, что она идет к штабу. Бесс не была уверена, что сможет ответить сейчас на его вопросы.

Она подошла к зданию штаба. Часовые, в отличие от большинства людей в лагере, были в темно-синей форме и черных ботинках, начищенных до блеска.

– Извините, сэр. Я бы хотела увидеть генерала Вашингтона.

– Вас ожидают, мэм? – строго спросил он.

– Нет, но…

– Тогда, боюсь, это невозможно.

– Я знаю, так не положено, но мне нужно встретиться с ним, это очень важно.

– Не сомневаюсь, что это так, мэм. Однако генерал – очень занятой человек.

– Мне это известно.

– Извините.

Он повернулся на каблуках и зашагал к другой стороне здания.

– Подождите! – Она поспешила за ним. Бэнни не привыкла, чтобы с ней так обращались.

Он остановился и нетерпеливо обернулся, когда она догнала его.

– Мэм, извините, но если вы не уйдете, мне придется позвать кого-нибудь, чтобы он вас проводил.

Она быстро оглянулась, проверяя, не слушает ли кто-нибудь их разговора.

– Скажите ему, это связано с Голиафом.

Молодой солдат удивленно вскинул брови.

– Голиаф?

– Просто скажите ему, – повторила она, посмотрев на солдата сверху вниз.

– Если я скажу, а он не захочет вас принять, вы уйдете?

– Да.

Солдат поднялся вверх по ступенькам, открыл деревянную дверь, и посмотрел на нее, как бы давая ей последнюю возможность спокойно уйти. Она только энергично кивнула, и он исчез внутри здания.

Бэнни ждала, теребя пальцами пакет и раздумывая над тем, сможет ли она выдавить из себя хоть слово, когда это понадобится. Но, может быть, слова будут не нужны. Она может просто передать генералу пакет и уйти.

Генерал! О, Господи! Смысл того, что она сейчас делает, вдруг дошел до нее. То, что лежало сейчас у нее в кармане, означало жизнь или смерть для тысяч людей.

Она быстро оглянулась вокруг. Кажется, на нее никто не обращает внимания. Ну, и слава Богу.

Молодой солдат высунул голову из-за двери. Он хмурился, и Бэнни уже приготовилась услышать отказ. Ну и что? Ничего страшного. Она найдет Брэндана, он выслушает ее и найдет способ передать пакет Вашингтону.

– Следуйте за мной.

– Что вы сказали?

– Генерал вас ждет. Сюда, мэм.

* * *

Предатель вытер ладонью со лба пот и с отвращением посмотрел вокруг. Слева от него два солдата растянулись на земле и потягивали ром из большой бутылки, обмениваясь впечатлениями о проститутке, которую они поделили этой ночью. Справа один мужчина радостно кричал, а четыре других стонали, когда каждый из них проигрывал полкроны в карты. Это было просто отвратительно. И ничего из того, что он сделал, чтобы хоть как-то улучшить это положение, ни черта не помогло.

Он вздохнул и поднялся. Небольшая прогулка по лагерю ему, пожалуй, поможет. Нужно размять ноги.

Напротив штаба стояла какая-то женщина. Она смотрела на входную дверь и нетерпеливо постукивала ногой по земле. Это заинтересовало его, потому что было довольно необычно. В фигуре этой женщины было что-то знакомое. Он медленно подошел ближе. Бэнни! Что она здесь делает? Не успел он решить, стоит ли подходить к ней, как в дверях появился молодой солдат и попросил ее войти.

Он ничего не понимал. С какой это стати ее должны ожидать в штабе генерала Континентальной армии?

Он думал о том, стоит ли пытаться узнать, какое дело у нее может быть к генералу. Скрестив на груди руки, он ждал, не двигаясь, около получаса. Она так и не вышла. Ну, что ж, решение принято. Ему придется удовлетворить свое любопытство.

Глава 26

Темные облака бежали по черному небу, заслоняя луну. Джонатану это подходило. Он прекрасно видел и в темноте. Лэйтон не смог бы сказать, почему решил снова вернуться сюда. Он не придавал особого значения предрассудкам, просто почему-то ему казалось логичным завершить этот круг там, где все началось, в Нью-Уэксфорде.

Он знал, что того, что случилось в прошлый раз, больше не повторится. Указания, которые он приложил к донесению Вашингтону, были исключительно четкими. Они должны были перекрыть любой возможный выход из Бостона, окружив город плотным, непроницаемым кольцом, чтобы даже самое малое малочисленное подразделение британских войск не смогло через него пройти. Он почувствовал, как мимо его головы пролетела летучая мышь. И пожелал зверьку удачной охоты сегодня ночью. Ему самому удача сегодня тоже явно понадобится.

Если бы только предатель попался на эту приманку. Он предложил, чтобы из штаба Вашингтона произошла утечка информации. Джонатан был уверен, что такому соблазну невозможно будет противостоять. Предполагалось, что Джон сейчас идет на встречу с американским шпионом, чтобы внедрить его в британскую армию. Причем об этом человеке ходили только слухи.

Этот человек не существует на самом деле. Джонатан его выдумал. Но предатель наверняка не захочет упускать возможность разузнать, а может быть, и схватить их обоих. Можно было подумать, что он сейчас один здесь. Не было заметно никаких признаков присутствия кого-то другого. Но Джонатан знал, что его противник уже здесь. Он чувствовал это.

Его жертва была очень осторожной. На этот счет не могло быть никаких сомнений. Видимо, придется выйти из укрытия, чтобы выманить предателя.

Высокий, абсолютно незащищенный, он шел через кусты перед старым фортом. Любой мог бы сейчас его спокойно подстрелить. Он не боялся. Он вообще мало что чувствовал. Не было ни нервозности, ни ощущения предстоящей победы. Он стал каким-то бесчувственным с тех самых пор, как Бесс ушла от него там, в лесу. С того дня все его чувства, как бы собрались в каком-то сером, холодном уголке, откуда они не могли уже до него добраться.

Ветер дул с реки, принося легкую прохладу. Лэйтон наполнил легкие и постарался освободить мозг от мыслей. Действовать всегда легче на пустую голову. Он знал, что предатель не хочет стрелять в него – еще не время. Зачем его убивать, если можно заполучить рыбку покрупнее. Не за чем пугать ее раньше времени.

Джонатан тихо взобрался на холм и, прислонившись спиной к каменной стене, несколько раз медленно, ровно вдохнул и выдохнул воздух. Он прислушался. Снова тишина. Либо он пока был один, либо предатель был таким же осторожным, как и он. Джон склонился к последнему.

Он пошел вдоль стены, двигаясь очень медленно. Если пойти быстро, то непременно выдашь себя каким-нибудь звуком. А сейчас осторожность более важна, чем скорость.

Старые ворота были открыты и висели на одной петле. У капитана не хватило времени, чтобы починить их. Лэйтон быстро и бесшумно проскользнул за ворота форта. Здесь было темно и пустынно.

Теперь ему нужно было быть особенно осторожным. Предателя нужно каким-то образом выманить на открытое пространство. Но, чтобы поймать, нужно его сначала найти.

Играя на свою предполагаемую аудиторию, он беспокойно обернулся и переступил с ноги на ногу, как бы теряя терпение в ожидании человека, с которым должен встретиться. Он чувствовал успокаивающую тяжесть пистолета, который заткнул за пояс под кожаной курткой, и знакомый холод стального лезвия в правом ботинке.

Не очень-то хорошая защита против мушкета или ружья – особенно если стрелять будет тот, кого он подозревал. В Нью-Уэксфорде есть только один человек, у которого был доступ к важной информации, и ум и характер, чтобы доставлять ее британскому командованию.

Так, все, что нужно предателю, это такое место, где он мог бы хорошо видеть и слышать.

Он не мог бы спрятаться возле внутренней стены форта. Узкая стена не давала никакого прикрытия, кроме небольшой тени, отбрасываемой навесом…

Навес. Джонатан посмотрел наверх стены. Именно оттуда британские войска стреляли по атакующим французам и индейцам.

Там вполне спокойно мог спрятаться человек, для которого не составляло бы особого труда слушать и наблюдать за тем, что происходило во дворе.

По его спине пробежал холодок. Он почувствовал, что на него смотрят. Разве сможет он взобраться на этот проклятый навес и напасть на предателя так, чтобы тот его не заметил.

Еще раз оглянувшись вокруг, он преувеличенно громко вздохнул. Устало подойдя к стене, тяжело привалился к ней с видом человека, которому надоело ждать и громко ударил кулаком по дереву. Достаточно громко, надеялся он, чтобы его было слышно наверху.

Если предатель находится на стене, прямо над ним, то он не видит сейчас Джонатана, но если он выбрал себе место на любой из трех оставшихся стен, то Лэйтон у него сейчас, как на ладони. Но Джон все-таки думал, что предатель именно здесь, потому что отсюда можно было видеть всех, кто входит в форт, и слышать их разговор.

Он бесшумно двинулся вдоль стены. Недалеко от ворот была старая, кривая, полуразрушенная лестница, которая вела наверх.

Джон сосредоточился на этой лестнице. Он забыл обо всем, кроме навеса и того, кто находился на нем.

Высоко подняв руки, он ухватился за одну из верхних ступенек лестницы, а ногой стал на четвертую ступеньку снизу, проверяя их на прочность. Дерево было крепким, и Джон осторожно начал взбираться наверх.

Но вдруг лестница скрипнула под его тяжестью. Он застыл, мысленно проклиная и эту лестницу, и свою полную уязвимость.

Лэйтон прислушался, но сверху не доносилось ни звука. Может, предателя там и не было? Но Джонатан занимался этим делом уже много лет, и весь его опыт и выработанные за эти годы инстинкты, подсказывали ему, что его жертва здесь. Может быть, он просто не слышал этого скрипа или приписал его ветру, или древности этого сооружения, называемого фортом.

Когда Джон, наконец, добрался до края стены, он понял, что уже не сможет повернуть назад.

Он хотел, чтобы все поскорее закончилось. Хотел смыть со своих рук кровь других людей, хотел, как можно, глубже похоронить воспоминания о той единственной, особенной женщине и ее семье и спокойно продолжать свою пустую, холодную жизнь.

Мушкет был черным и почти неразличимым в темноте. Он был не более, чем в двух футах от него и направлен прямо ему в голову. Лэйтон застыл только на секунду, а потом все-таки выбрался на середину стены.

– Здравствуй, Брэндан, – спокойно сказал он. – Я не слышал как ты добрался сюда. Ты хорошо знаешь свою работу.

Облака разошлись, и двое мужчин стояли в холодном серебряном свете. Брэндан был весь в черном, и словно растворился в темноте ночи. Лицо его было бесстрастным, только в глазах застыла напряженная сосредоточенность.

– Не лучше чем ты. Я бы не услышал тебя, если бы лестница не скрипнула – он позволил себе слабую, леденящую кровь улыбку. – Иногда, знаешь ли, не плохо, чтобы свой собственный вес был немного меньше веса быка.

– Да, ты прав.

– Подними руки так, чтобы я мог их видеть.

Лэйтон подчинился, стараясь не делать неосторожных движений. Он быстро стукнул Брэндана, оценивающим взглядом пытаясь найти слабое место. И не нашел.

– Что теперь?

– Маленькая проблема, не так ли? Если бы только ты не решил искать меня здесь, наверху, все было бы так просто.

Джон подошел на дюйм ближе.

– Ты уверен?

Пусть он говорит. Это был проверенный временем прием. Только дай людям поговорить вволю, и, в конце концов, узнаешь что-нибудь для себя важное. Одним из самых больших преимуществ, когда он притворялся идиотом, было то, что ему не приходилось много разговаривать.

– Да. Я мог бы просто опознать вас обоих и передать информацию кому следует. А теперь положение немножко осложнилось.

– Неужели?

Джонатан опустил руки немного пониже. «Не торопись, не торопись», – твердил он себе.

– Теперь тебе придется спуститься вниз, встретиться со своим человеком и вести себя так, будто ничего не случилось. Не хотелось бы, чтобы он что-нибудь заподозрил. Хотя притворяться тебе ведь не привыкать.

– Точно.

– А это действительно было умно придумано. Никто ничего не понял. Даже я не был уверен, пока не увидел тебя сегодня.

Лэйтон наклонил голову, как бы раздумывая над его словами.

– А если я этого не сделаю?

– Ну, что же. Так или иначе, ты уже никогда не вернешься в свою роту.

– Понятно.

Джонатан внимательно посмотрел на Брэндана. Неужели он действительно способен хладнокровно убить человека только за то, что они находятся по разные стороны в этой войне? Он не сомневался, что Брэндан способен убить в бою. Но убить совершенно безоружного?

– Ты знаешь, Брэндан, а ведь я ни с кем не встречаюсь сегодня.

В глазах Брэндана появилась легкая тень удивления.

– Что?

– Я здесь только с одной целью. Схватить тебя.

Брэндан всего лишь на секунду отвел глаза и посмотрел в сторону ворот форта, и всего лишь на долю секунды опустил ружье. Но эта доля секунды было то единственное, на что мог рассчитывать Джонатан.

Схватив левой рукой мушкет, он попытался правой ударить Брэндана. Реакция Джоунза была мгновенной: он отступил назад, пытаясь взять мушкет и выстрелить. Но было слишком поздно.

Мушкет отлетел в сторону, а двое мужчин сцепились на краю стены. Они отпустили друг друга, только когда упали, для того, чтобы хоть как-то смягчить удар. Лэйтон упал на колени и сразу же почувствовал острую боль в ногах и в спине. Не обратив на это внимания, он прыгнул на Брэндана.

Мушкет, упав на землю, в нескольких футах от них, выстрелил. Когда эхо от выстрела стихло, Джонатан услышал крик женщины. Знакомый крик. Но сейчас ему некогда было обращать на него внимания.

– Прекратите! Прекратите!

Лэйтон не обращал внимания на крики Бесс. К несчастью, и Брэндан тоже продолжал драться.

Еще один мушкетный выстрел, громкий и чрезвычайно близкий, ошарашил Джонатана. Пуля подняла брызги грязи не более чем в двух футах от его головы.

– Прекратите немедленно, – крикнула Бесс – или я снова выстрелю.

Это отвлекло Брэндана всего на секунду. Лэйтон схватил его за горло и подмял под себя. Потом он выхватил свой пистолет и направил его Брэндану в висок.

– Не двигайся, – тихо сказал он. – Понял?

Брэндан замер и еле заметно кивнул головой.

– О, Господи!

Джон услышал ее сдавленный вздох и быстро взглянул на Бесс. Она была мертвенно бледной, и ее большие глаза были переполнены страхом и страданием.

– Уходи отсюда, Бесс, – сказал он, хотя знал, что это бесполезно.

Было уже слишком поздно ее щадить.

– Нет, – прошептала она.

– Уходи, Элизабет, – повторил Брэндан.

– Нет, – на этот раз ее голос прозвучал гораздо увереннее и решительнее.

Джонатан услышал, как она перезаряжает мушкет.

– Отпусти его, Джон.

– Опусти ружье, Бесс.

– Ты слышишь меня, Джон? Отпусти его.

– Я не могу этого сделать, Бесс, и ты это знаешь.

– Отпусти.

– Нет. Ты не выстрелишь в меня, Бесс, и мы оба это знаем. Опусти ружье.

Бэнни издала звук, похожий на всхлип. Краем глаза Джонатан увидел, что она опустила ружье.

– Вот так. А теперь, Брэндан, ты встанешь, – для большей убедительности, он еще ближе приставил пистолет к его виску. – Но будь осторожен. Никаких резких движений. Будь уверен, я стреляю также хорошо, как и ты. Будь уверен. Понял?

– Да.

Джон медленно поднялся на ноги, держа пистолет, направленный на Брэндана. Он хотел повернуться к Бесс, успокоить ее, но не мог отвлечься.

– Давай, поднимайся, – приказал он.

Брэндан медленно поднялся.

– Стой здесь!

Джонатан отступил немного назад, чтобы Брэндан не смог внезапно броситься на него.

– Ну, что ж…, – Брэндан посмотрел на Бесс.

– О, Боже, Брэндан, но почему?

Хотя голос ее брата был абсолютно спокойным, она видела страдание в его взгляде.

– Это все так глупо и бесполезно, Элизабет. Я должен был попытаться остановить это любым доступным способом.

– Но ты же не мог бы ничего остановить!

– Нет. Потом я это понял. Но тогда я думал, что, возможно, смогу помочь предотвратить эту войну. Но было уже слишком поздно что-то менять.

– О, Брэндан.

Бэнни расправила плечи и повернулась к Джонатану. Он заметил слезы тоски и страдания у нее в глазах.

– Что теперь с ним будет?

– Бесс…, – никогда он еще так ненавидел свою работу и себя самого. Есть семья, и есть страна, есть долг, и есть любовь. А есть то, что всегда остается неизменным – верность.

– Он предатель, Бесс.

Она закрыла глаза.

– Джонатан, – в отчаянии прошептала она.

Он повернулся к Брэндану.

– Иди, – резко сказал он.

– Что?

– Иди. Уходи, говорю, пока я не передумал.

Брэндан опешил.

– Но ты не можешь отпустить меня.

– Могу. Иди на запад по реке, потом на север. Там ты, может быть, не нарвешься на патруль.

– Да уж, постараюсь.

– Попасть к британцам будет трудновато.

– Я не собираюсь к ним.

– Тогда куда ж?

– Не знаю, – Брэндан слегка пожал плечами. – Куда-нибудь подальше на запад. Или может быть, в Канаду. Куда-нибудь, где поспокойнее.

– Ну и отлично.

Брэндан повернулся к сестре.

– Элизабет… – Он замолчал, как бы не в силах найти те слова, которые бы объяснили ей то, что он хотел выразить. – Скажи им… Мне очень жаль. – И едва слышно добавил. – И скажи им, что я всех вас всегда любил.

Он протянул к ней руки и, когда она подошла, крепко обнял ее. Они были почти одного роста, брат и сестра, такие непохожие внешне. Внутри же… Кто знает, что заставляет человека делать тот или иной выбор.

– Знаешь, по тебе я буду скучать больше всего. Прощай, Элизабет.

Брэндан расправил плечи и высоко поднял голову. Точно такой же жест, который Джонатан столько раз наблюдал у Бесс.

– Скажи мне только одно, Джон, почему? Почему ты отпускаешь меня?

– Мы не так уж сильно отличаемся друг от друга, ты и я. Мы оба предатели, в конце концов.

– И мы оба любим ее.

– Да.

– Ну и хорошо.

– Позаботься о ней, Джон.

Он пошел прочь, но потом остановился и оглянулся.

– И вот еще что, Джон. Я бы на твоем месте не стал возвращаться в роту. Я сказал им о сегодняшней встрече, и так как ты отсутствовал…

И он исчез, растворился в темноте, и Бэнни почувствовала такую же темноту и пустоту в душе. Ее семья разрушена, и она ничего не сможет с этим поделать. Брэндан уходил один, и ему она тоже не может помочь. Но ведь он всегда был один. У него всегда была своя собственная жизнь и, может быть, где-нибудь он найдет покой.

А теперь Джон. Он сказал, что любит ее. Любит ее! Невыразимая радость отодвинула на задний план все остальные переживания. Она подошла к нему и положила руку ему на плечо. Он вздрогнул в ответ.

– Джон? – мягко сказала она. Он повернулся к ней.

– Что ты здесь делаешь?

– Я прочитала бумаги, перед тем, как отдать их Вашингтону.

– Ты прочитала бумаги, – он покачал головой. – Я должен был догадаться.

– Но ты подозревал мою семью. Я не знала, что ты там написал. Я знала только то, что ты мне сказал.

– Но я не сказал, кого я подозревал.

– Да, но ты просил в письме, чтобы тебе разрешили прийти сегодня сюда одному, без прикрытия.

– Я всегда работаю один, Бесс. Я, понимаешь ли, действительно, знаю толк в своей работе.

– Да, и поэтому в прошлый раз тебя подстрелили, и ты чуть не умер, истекая кровью, в нашей конюшне.

– И поэтому ты подумала, что снова сможешь спасти меня.

– Ну… да, Джонатан!

Она обняла его за талию и положила голову ему на грудь.

– Ты не предатель, Джонатан.

– Британцы бы с тобой не согласились.

– Но ты же просто выполнял задание.

– Это не было настоящим предательством. Это было… все те люди, которые погибли, Бесс. О, Господи! Все эти люди!

– А скольких ты спас, Джонатан? Их ты тоже считаешь?

– Бесс!

Он прижал ее к себе с невероятной силой. Но она только обрадовалась этому. Элизабет поняла, что теперь все будет хорошо.

– Бесс, я так долго играл свою роль, что теперь даже я не знаю, кто я на самом деле. Но я думаю, что пришло время это выяснить. И я хочу сделать это вместе с тобой.

– Да.

Он улыбнулся скорости ее ответа.

– Подожди минуту. Возможно, я окажусь не таким уж расчудесным.

– Я знаю, кто ты на самом деле.

– Знаешь?

– Да. Тот человек, которого я люблю.

– О, Боже, Бесс!

В его поцелуе не было ничего, кроме любви и страсти.

– Я тоже люблю тебя!

– Ну, тогда пойдем домой, солдат.

Глава 27

Кэд и Мэри были, мягко говоря, удивлены, увидев, кого их дочь привела к ним в дом.

Бесс и Джон добрались в Нью-Уэксфорд уже далеко за полночь. Она хотела открыть дверь, но он остановил ее.

– Может быть, подождем до утра?

– Почему?

– Твоим родителям нужно отдохнуть. Мы не должны им мешать. Уже скоро утро, тогда и войдем.

Она посмотрела на него и улыбнулась.

– Боишься моего отца?

– Ну, знаешь ли, выходит что я привожу его единственную дочь среди ночи. Не хочется что-то, чтобы все мужчины вашей семьи одновременно решили выяснить причину этого.

– Ты что же, хочешь сказать, что у тебя нечестные намерения?

– Мои намерения – любить тебя до конца жизни.

– О, Джонатан!

Она поцеловала его, и он крепко обнял ее, и нежно поцеловал в ответ.

Раздавшийся вслед за этим рев мог бы исходить от бешеного медведя. Ее отец, гремя всем, что попадалось ему на пути, бежал через двор между таверной и домом. Сжав кулаки и гневно сверкая глазами, он надвигался на Джона.

– Это ж, какого черта ты тут делаешь с моей дочерью?!

Защищаясь, Джон поднял руки, хотя ни за что на свете он не стал бы драться с отцом Бесс.

– Это совсем не то, что вы думаете.

Вдруг Бэнни решительно встала между ними.

«О, Боже! Снова она его спасает. Ему явно придется что-то делать с этой ее привычкой».

– Подожди, папа. Нам нужно многое вам рассказать…

– Что здесь происходит?

Голос Мэри прозвучал так, будто она зовет соседей на чай.

– Мэри, это опять тот идиот – красномундирник, – закричал Кэд. – И в этот раз он положил свои ручищи на нашу Бэнни.

– Элизабет?

– Все не так просто, мама.

Мэри улыбнулась.

– Думаю, ты права. Ну, что же, мы все могли бы и войти в дом. Нет необходимости обсуждать это на улице.

– Но, Мэри, любовь моя…

– Пойдем, Кэд.

Когда они вошли, Джонатан сел на кушетку, а Бэнни отец заставил сесть на стул, который дальше всех стоял от того места, где сидел Лэйтон. Мэри присела рядом с Джоном, а Кэд начал мерить комнату огромными шагами.

– Давай, Бэнн, назови мне хоть одну мало-мальски разумную причину, почему я не должен тут же вызвать караул, чтобы они арестовали его?

Бэнни быстро взглянула на Джонатана. Он слегка кивнул головой, и она, расправив плечи, посмотрела на отца.

– Потому что все это время он работал на американцев.

– Ох, Бэнни. Ты ведь не думаешь, что я этому поверю?

– Бесс абсолютно права, сэр. Я родился в колониях, в Филадельфии, и жил там до десяти лет. И я всегда считал своим домом именно эту страну. Я просто попытался помочь ей, как мог.

– Да ты, я смотрю, разговорился.

– Думаю, вы и до этого слышали, как я разговариваю, сэр.

– Но… Так что же значит, ты не идиот? И работаешь на нас? Ну, ладно. Это объясняет, почему я не должен вызывать наших парней из ополчения. Но, принимая во внимание то, что я видел у входа в мой собственный дом, я должен взять свой мушкет и отвезти вас обоих к ближайшему священнику.

– Сэр, ничего на свете я не желал бы больше этого.

– Элизабет! Как это замечательно! – Мэри подошла к дочери. – Я знала, что ты не серьезно говорила, что никогда не выйдешь замуж. Садись, Кэд. Нам нужно это отметить. Я пойду и принесу…

– Мама, я думаю, что и тебе нужно присесть.

Ее серьезный тон остановил и насторожил Мэри. Она неуверенно перевела взгляд с дочери на Кэда, а потом медленно села.

– Мы еще кое-что должны сказать вам…

– Это может и подождать, – перебил ее Джонатан.

Бесс посмотрела на него, и он кивнул. Может быть, ее родителям действительно не нужно знать, что их сын оказался предателем. Пусть думают, что он просто дезертировал.

– Это может подождать, – повторил он. – Мы все устали. Нам нужно немного отдохнуть. Утро вечера мудренее.

– Ну, что ж. Думаю, ты прав, – поднимаясь сказал Кэд. – Джон, я покажу тебе отличную комнату в «Эле».

– В «Эле»?

Джонатан посмотрел на Бесс.

– Вы хотите, чтобы я спал в таверне?

– Конечно! – весело ответил Кэд. – Там все мои ребята спят. Тебе там будет удобно. А Исаак не так уж громко храпит.

– Увидимся утром, Джонатан, – пообещала Бесс.

– Да. Завтра будет тяжелый день, – добавила Мэри. – Нам нужно будет начать подготовку к свадьбе. Если мы примемся за работу, не откладывая, то, наверняка, сможем справить еще не больше чем через месяц.

– Бесс! – взмолился Джон.

Она нежно улыбнулась ему.

– Да, да, – продолжала Мэри. – По-моему, я видела как раз нужную ткань для твоего подвенечного платья в магазине Руфуса. Бесс, хочешь, пойдем посмотрим ее завтра? Месяц – достаточный срок для того, чтобы сшить что-нибудь абсолютно потря…

– Неделя, – твердо перебил ее Джонатан.

– Что? – Мэри отвлеклась от своих планов и посмотрела на своего будущего зятя. – Мы никак не можем приготовиться за неделю. Я так долго ждала…

– Неделя, – не сдаваясь, поспорил Джон.

Кэд смерил Джона взглядом и, прежде чем выпроводить его за дверь, сказал:

– Вот что я тебе скажу, Мэри, любовь моя. Каких внуков подарят нам эти двое.

* * *

Джонатан и Бесс поженились неделю спустя в церкви Нью-Уэксфорда – в церкви, где так много лет служил ее дедушка и где Кэд впервые увидел самую красивую женщину в мире. В этой церкви венчались родители Элизабет и четверо ее братьев.

Не было никакого подвенечного наряда. Джонатан почти всю неделю провел в Кэмбридже, сдавая отчет Вашингтону, но ему хватило времени на то, чтобы убедить всех, что Элизабет должна надеть то темно-зеленое платье, которое ему так нравилось. И Мэри, которая полжизни провела, управляя абсолютно неуправляемыми Джоунзами, обнаружила, что вот теперь ей попался такой, с которым ей просто не справиться. Удивительно, но, кажется, от этого он понравился ей еще больше. Или, возможно, причиной этому было то, что ее дочь, наконец-то, выходит замуж. Мэри была согласна проиграть этот бой, потому что она уже выиграла всю войну.

Кэд и Мэри приняли сообщение о том, что их второй сын дезертировал, с удивительным спокойствием. Кэд, хотя ему и было стыдно, объяснил, что он всегда знал, что у этого парня кишка тонка воевать. Мэри побледнела и ничего не сказала. Бэнни подозревала, что ее мать всегда понимала, что когда-нибудь потеряет Брэндана, но чувствовала облегчение оттого, что, по крайней мере, один из ее детей был теперь вдали от ужасов войны.

Теперь, после того, как были съедены все блюда, которые Мэри и четыре ее невестки готовили всю неделю, а личный запас спиртного ее отца был основательно уменьшен, после того, как им, наконец, удалось выпроводить из таверны последних гостей, Бесс сидела в постели в спальне и ждала своего мужа.

Когда ее мать со спокойной отрешенностью и абсолютной точностью рассказывала Элизабет о том, чего следует ожидать в первую брачную ночь, Бэнни пришлось собрать все свои силы, чтобы не засмеяться, – и она ни разу даже не улыбнулась.

А когда они стояли у алтаря в церкви, и Джонатан, глядя на нее, давал клятву, она поняла, что, если у нее и были бы какие-то сомнения в его любви, – в этот момент они все исчезли.

Ну, так, где же он, ее муж? Она встала с постели и начала нетерпеливо ходить по комнате.

Дверь распахнулась, и в комнату ввалился Джон. Он закрыл дверь и в изнеможении прислонился к ней спиной.

– Господи, Бесс, почему ты не предупредила меня?

Она скрестила руки на груди и притворно нахмурилась.

– Ну, и где же ты был?

– Слушал лекции: твоего отца, твоего малолетнего брата и этого старикашки-продавца. Не говоря уже о твоей матери. Господь, благослови ее душу, и тех, которые мне пришлось выслушать от других твоих братьев, когда я был в Кэмбридже. – Он ослабил воротник рубашки. – Почему ты мне не сказала, что меня ждет?

– Я думала, что ты не хочешь больше, чтобы я тебя спасала.

Он широко улыбнулся.

– Иди сюда и спаси меня, Бесс. Мне просто необходимо обнять тебя.

* * *

На столике возле постели горела одна свеча. Джонатан смотрел на свою спящую жену, крепко сжимая ее в объятиях. Но он не мог терять драгоценное время на сон.

Она вздохнула и пододвинулась еще ближе к нему. Посмотрев на него, она улыбнулась.

– Привет, – нежно сказала она. – Ты проснулся?

– Я и не спал еще.

– Да? – Бэнни потянулась. – Мне стыдно. А я-то думала, что порядком утомила тебя.

– Ну, не больше, чем я тебя.

Он нагнулся и поцеловал ее. Но Бесс сразу же почувствовала что его что-то… беспокоит.

– Нет! – резко сказала она, оттолкнув его руки, и села на кровати. – Ты не вернешься туда, Джонатан.

Удивившись только на секунду, он тоже сел.

– Я должен, Бесс.

Почувствовав, что сейчас заплачет, она попыталась пошутить, чтобы отогнать слезы.

– Нет, мне это уже порядком надоело. Каждый раз, когда мы спим вместе, ты убегаешь на войну. У женщины могут появиться разные мысли.

– Это мой долг, любимая.

– Ты думаешь, меня волнует этот твой долг? Она слышала о людях, которые не в силах пережить то, что они совершили во имя долга, рисковали своей жизнью, как бы ища себе наказание.

Ее трясло от страха за то, что и Джонатан поступит так же.

– Бесс, – беспомощно сказал он. – Разве я не был прав, думая, что мы хотим иметь много детей? Как это и заведено в хороших американских семьях?

– Это будет трудновато, если тебя не будет постоянно рядом. Я не смогу забеременеть. Он вздохнул. Он бы отдал все свои богатства за то, чтобы остаться с ней. Но есть вещи гораздо важнее.

– Я хочу, чтобы наши дети росли свободными. В стране, где их ценили бы. Где все, чего они могут достичь в жизни, было бы определено только их талантом и упорством. И если я должен сражаться за это, я буду сражаться.

Она крепко обняла его.

– Я так боюсь.

– Я тоже. Но сейчас для меня все стало гораздо важнее, Бесс. Раньше я сражался только за свою страну. А теперь я буду воевать за нас и наше будущее. И на этот раз я смогу делать это открыто.

– Но теперь это для тебя гораздо опаснее. Если тебя схватят, ты ведь будешь не просто пленником.

– Я буду изменником, – сказал он ровным, стальным голосом. – Думаю, мне нужно просто постараться не попасть в плен.

– Ты просто обязан постараться, ради меня.

Он поднял ее голову и посмотрел прямо в глаза.

– Ты ведь не думаешь, что я собираюсь оставить тебя навсегда? После того, как я так долго ждал и искал тебя? После всего, что мы пережили вместе? Я хочу, чтобы ты мне это сказала, Бесс. Я хочу, чтобы ты сказала мне, что веришь, что я вернусь.

Она улыбнулась ему. В ее глазах, за непролитыми слезами, светилась уверенность.

– Ты вернешься ко мне, я знаю.

ЭПИЛОГ

Наступила весна 1783 года, и полковник Джонатан Шайлер Лэйтон, наконец, возвращался домой. Он не замечал дороги. Его глаза, его внимание были прикованы только к скромному, выкрашенному белой краской домику, расположившемуся на самой опушке Финнинганского леса, среди огромных вязов.

В одном из окон верхнего этажа горела одна единственная свеча. Он почти ощущал ее тепло. Огонек был маленьким, ровным. И горел только для него. Он знал, что эта свеча горела там уже больше восьми лет, днем и ночью. Каждый раз, когда он вырывался домой, он видел эту свечу – символ веры в то, что он вернется когда-нибудь навсегда.

На этот раз ему не придется уходить. Тихо, не желая разбудить своих домочадцев, он открыл дверь. Войдя в дом, остановился, вдыхая знакомые запахи. Он поднялся по центральной лестнице. Сам он сделал здесь немного. Все строил его тесть. Но он был рад, что все-таки успел хоть к чему-то полезному приложить руку.

Джонатан остановился в первой комнате направо. Две маленькие кроватки под белыми покрывалами. Его девочки. Он не знал, сколько здесь простоял, внимательно вглядываясь в спящих дочек, с радостью отмечая, как они выросли, как похорошели с тех пор, как он видел их в последний раз. Шесть лет одной и четыре года другой! Господи, на что он потратил эти годы? Ему на глаза навернулись слезы, когда он подумал, сколько важного в жизни упустил и уже никогда не увидит.

Пусть спят спокойно. В следующей комнате, залитой лунным светом, колыбели спала гордость дедушки Джоунза – Кэдваллэдер. Кэд, обожая своих двух внучек, оставил уже всякую надежду на то, что его дочь подарит ему внука. Когда он услышал его имя, то от гордости у него чуть не отлетели все пуговицы на куртке.

Война все-таки не обошла стороной семью Джоунзов. Они потеряли Дэвида под Вэлли Фордж, и теперь его вдова и ребенок переехали в дом Кэда и Мэри. И, конечно, она потеряла Брэндана, чье имя никогда не упоминалось в доме Джоунзов. Джонатан знал, что Бесс иногда получает письма от своего брата, который жил в Монреале и работал, составляя библиотечный каталог для какого-то монастыря.

Генри лишился ноги под Пристоном и вернулся домой злым и разочарованным. Маленькому Кэду был уже почти год. Отец не удержался и погладил сына по гладкой кожице щеки.

Он вышел в коридор и услышал мягкий шелест босых ног.

– Джонатан? – неуверенно позвала Бесс. Его жена стояла в дверях спальни, где так много ночей провела одна.

– Джонатан! – увидев его, она не смогла сдержать радостный крик. Элизабет обхватила руками за шею и крепко прижалась к нему.

– Ты останешься дома в этот раз?

– Да. На этот раз я остаюсь дома навсегда.

– О, Боже! Наконец-то все кончилось. Теперь ее мужу не придется уходить от нее, побыв дома день или два. Не нужно будет вскакивать среди ночи, дрожа от страха после очередного приснившегося кошмара. Она не будет больше смотреть на своих спящих детей и думать, увидят ли они своего отца.

Все кончено. Джонатан вернулся домой. Вернулся к ней.

Примечания

1

Картер» по-английски пишется «Carter», то есть с буквы «Си», третьей буквы английского алфавита.

2

Флип – горячий напиток из подслащенного пива со спиртом, яйцом и специями.

3

Спинет – род клавикордов.

Content

Сьюзен Кэй Лоу
Сердечные тайны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

ЭПИЛОГ

Примечания