Кэтрин Сатклифф

Игра теней

Пролог

1875 год, где-то на Амазонке

Сплавной лес бился и корчился в разбухшем потоке прилива, словно животное, попавшее в западню, из которой оно не могло вырваться.

Морган Кейн в отчаянии ухватился за мокрый скользкий ствол, а вода тем временем заполняла его нос, глаза, рот, вытесняла воздух из легких и пожаром подбиралась к его мозгу. Его не волновал сам факт того, что жизнь его вот-вот может оборваться: умрет ли он здесь и сейчас, или позднее будет убит меткой пулей Родольфо Кинга или пронзит его стрела свирепых индейцев, которые охотились за ним последние несколько часов, – не все ли равно.

Приливная волна достигла гигантских размеров и швырнула человека и дерево назад по реке. Затем она понеслась вниз, засасывая все на своем пути в отлив и погружая Кейна в стремительный и ревущий мир темноты и грохота. Перед его глазами мелькнула какая-то тень, затем другая, третья, – пока Кейну не стало казаться, что вокруг него роятся тысячи сверкающих узких тел.

Пираньи!

Он рванулся и чуть не выпрыгнул из воды, буквально вцепившись в водяную стену. Как только голова его появилась над водой, его легкие упились божественным воздухом, но тут же тяжелый корявый ствол заставил Моргана нырнуть. Он нащупал корявую ветку, вонзившуюся ему в щеку – ведь даже капля крови вызовет у этих тварей лихорадку голода. Кейн всем телом навалился на вращающийся над ним ствол и из последних сил выкарабкался на поверхность. Мимо проплывали подхваченные потоком животные, многие из них пытались ухватиться хоть за что-нибудь, лишь бы оно было в пределах досягаемости. Другие беспомощно барахтались в волнах, как всего минуту назад это делал Морган Кейн, и постепенно бесследно исчезали в пучине воды и грязи.

Морган не слышал выстрела, он лишь почувствовал пулю, которая слегка царапнула ему бровь и ушла в глубину. Он непроизвольно схватился за голову, мгновенно соскользнул и вновь упал в воду. Река поглотила его, засосала в глубину, пока мир не стал тихим, спокойным местом неопределенности и пустоты. Перед Морганом проплыли образы его прошлого, детские воспоминания, которые он давно похоронил: о страданиях и головной боли, о детских разочарованиях и потрясенной невинности – о, Боже! сколько страданий! И затем ничего…

В ушах у него, словно колокола, прозвенел смех какой-то женщины, и Моргану показалось, что она обняла его руками и потащила к хохочущей в небе точке. Кожа ее была гладкой и радужной, но затем образ этот исчез, и утопающему даже стало любопытно – кто бы это мог быть?

Никто не хватился, когда он ушел… никто…

От сильного толчка в грудь вода горьким потоком хлынула из его горла. Он постонал, глотнул воздуха и поперхнулся. Вероятно он умер и попал в ад. Эта агония – наказание за всю ту ложь, которую он говорил годами, за весь гнев, который он принес в этот мир…

– Спокойно, – послышался совсем близко тихий голос. – Сказал бы я, старина, но, думаю, еще чуть-чуть и ты был бы покойник. Глаза открыть можешь?

Моргана стошнило.

– Вот и чудесно! Еще одно очищение только на пользу. Дрожащими руками Морган медленно ощупал грудную клетку, потом поднес ладонь к голове.

– Осторожно, – донесся голос, – у тебя паршивая рана на лбу.

– Пуля, – слово обожгло его содранную глотку, и он застонал.

– Извини?

– С-су… кин… с-сын… с-стре… лял в меня…

– Кто в вас стрелял, сэр?

– Кинг…

Морган слышал плеск воды и болтовню обезьян. Он из всех сил старался расслабиться, но тело слишком болело. Попытался открыть глаза, но так и не справился с этой нелегкой задачей. Дезориентированный тишиной, Морган покрутил головой.

– Кто здесь?

– Друг, – доброжелательно проговорил незнакомец.

– У меня нет друзей. Особенно из англичан, тем более ни единого в здешних местах.

Морган решил, что снова может блевануть, и перевернулся на бок.

Чья-то рука коснулась его плеча.

– Вам следует отдохнуть. Вы столько пережили. Щекой Морган чувствовал прохладную землю и мягкий мох и был рад, что солнце не пробивало полог деревьев. Только тишина и темнота могли облегчить эту дикую боль в голове.

– Как ты нашел меня? – поинтересовался он. Незнакомец мягко засмеялся.

– Если я расскажу, вы не поверите.

– Попытайтесь.

– Я стоял прямо здесь. Корда этот ужасный прилив ринулся вверх по реке, я собрался вернуться в свой лагерь. Тогда я случайно заметил какое-то странное движение в воде. Как раз в эту минуту на поверхность всплыл розовый дельфин. Когда я шагнул ближе, он исчез. Но в то же мгновение я увидел твое лицо, всплывающее из глубины Реки.

– Ты говоришь, что меня спас розовый дельфин? Незнакомец снова засмеялся:

– Можно сказать и так. Индейцы часто о нем рассказывают. Обычно дельфины спасают детей, но есть рассказы и о спасенных взрослых. Будь я склонен верить мифам, я бы поклялся, что сначала действительно видел большого дельфина, который наверняка приносит огромную удачу или любовь своим поклонникам. Таких дельфинов называют еще «бото», и они по слухам умеют превращаться в людей.

Моргану с трудом удалось открыть один глаз. Мир казался зеленым и неясным.

– А ты, случайно, не бото? – вновь рассмеялся незнакомец.

– Разве я похож на какую-то проклятую рыбу. Морган попытался встать на четвереньки. Кровь стекала по его лицу, образуя красные слезы на его ресницах. И все-таки Морган еще не настолько отупел от боли, чтобы не понимать, что все еще остается в опасности. Преследователи не оставят его в покое и не вернутся на плантацию Кинга на Жапуре, пока не смогут представить ему труп Кейна как доказательство, что с парнем покончено навсегда.

Сильные руки поддержали его. Морган вновь заставил себя открыть глаза и посмотреть на окружающие его перепутанные заросли. Над головой по ветви дерева полз ленивец. На другой какая-то птица потянулась на насесте, расправляя похожий на зонтик хохолок на голове и издавая призывную трель. Ее крики стучали Моргану по вискам, словно убийственные пули. Он рухнул на колени, и наступила темнота.

Даже с закрытыми глазами он знал, что скоро рассвет. Воздух был свеж и чист. Шум ночных тварей сменился на симфонический концерт утренних птиц, хриплые крики обезьян, а также на резкие хлопки курупиры, дикого духа леса, который производит все те шумы, которые не в состоянии объяснить человек.

Где же, черт возьми, он оказался?

Запах кофе дразнил ноздри, мало-помалу к Моргану возвращалась память. Он убежал от Родольфо Кинга и два последних дня скрывался от нанятых каучуковым бароном убийц. Затем где-то близ Рио-дас-Мортес он вышел прямо на свирепых индейцев. И как раз, когда казалось, что Морган Кейн закончит жизнь от отравленной стрелы, прилив унес его вверх по реке. Он был спасен розовым дельфином и выхожен неким англичанином.

– Ну, вот вы наконец и проснулись, – донесся до больного голос незнакомца.

Морган успокоено открыл глаза. Он ощупал полосы ткани, которыми была перевязана его голова, и понял, что повязка – это все, что осталось от его рубашки.

– Одежда все равно изодралась в клочья, а ваша голова нуждалась в особой заботе. Надеюсь, вы не против.

Морган сделал все возможное, чтобы сосредоточиться, но не смог. Нет ничего чернее дождливого леса накануне того момента, когда солнечный свет пробьется сквозь густую листву высоченных деревьев. Где-то невдалеке плясало желтое пламя костра, и Морган вновь расслабился.

– Можете сколько угодно утверждать, что это не мое дело, старина, но я не мог не заметить рваных ран у вас на спине. Вы получили их часом не от Кинга?

Морган закрыл глаза. В голове у него запульсировало.

– Что вы делали в Жапуре? – спросил англичанин. – Как вас угораздило связаться с этим дьяволом?

Настойчивость незнакомца разозлила Моргана.

– Я нанялся к Кингу год назад в Белене. Он сказал мне, что я буду иметь долю в прибыли, что через один сезон я заработаю столько, что смогу жить в Белене словно лорд.

– Я не знаю ни одного человека, кто бы ушел от Кинга и остался в живых. Расскажите-ка мне, как вам удалось удрать от него? Единственный путь туда ли, обратно ли лежит по реке, и она сильно охраняется.

Морган минуту подумал:

– Я удрал пешком.

Молчание.

Морган открыл один глаз, затем второй. Он ждал хоть какой-нибудь реакции незнакомца, но ее не последовало. Только отсветы костра причудливо танцевали на скрюченных ветвях деревьев. Наконец откуда-то из-за спины англичанина заговорил его компаньон.

– Это делает вас истинным героем, сэр. Ни один белый никогда не отваживался отправиться в сердце Жапуры пешком и выйти оттуда живым. Вы уверены, что не улизнули в продовольственном ялике?

Морган нахмурился, смущенный, что первый встречный так легко догадался о правде.

– Скажите, почему Кинг так стремится убить вас? – продолжал англичанин.

– Он не хочет, чтобы мир узнал, каким подонком он является на самом деле.

– Но мир уже знает об этом. Кроме того, Кинг не единственный изверг в Бразилии. Битье и убийство рабов вряд ли редкость в Амазонии. Нет, здесь должны были быть другие причины.

– А почему это так вас интересует? – в свою очередь спросил Морган.

– Потому, что у меня свои счеты с Кингом и я не хочу связываться с очередным подсадным убийцей.

– А кто, черт возьми, говорит о сотрудничестве? Однако, что же связывает вас с Родольфо Кингом?

– По возвращении в Бразилию из Англии я узнал, что несколько лет назад он захватил и убил мою семью. Я собираюсь идти в Жапуру и раз и навсегда положить конец тирании Кинга.

Морган попытался сесть, но мир заколебался вокруг него, и он тут же закрыл глаза. Вероятно, Морган галлюцинировал и неправильно расслышал слова этого человека.

– И как же вы собираетесь проникнуть в Жапуру, да еще тайком от Кинга?

– Вы мне поможете. Морган чуть на задохнулся.

– Я спас вам жизнь, – проговорил англичанин.

– Я конечно же напишу вам должную благодарность, когда возвращусь в Белен. Что же до возвращения в Жапуру…

– Ах, так вы все-таки собираетесь вернуться туда, мистер Кейн из Нового Орлеана.

Морган застонал и еще крепче зажмурил глаза.

– Клянусь Юпитером, вам не стоит притворяться таким беспомощным. Не бойтесь, старина, я не читаю мысли. Я просто слышал лихорадочный бред больного человека.

Наступила пауза, но Морган уже догадывался, что последует дальше, и со страхом ожидал продолжения разговора.

– Вы что-то упоминали о золоте, которое Кинг нашел на своей плантации. Он не доложил об этом бразильским властям. Впрочем, это понятно. У правительства подлая привычка захватывать прииски и оставлять владельцу лишь жалкие крохи от их стоимости. Естественно, если власти пронюхают об этой находке, империя Кинга прекратит существование. Вы, конечно, знаете про золото, и поэтому он решил заставить вас замолчать.

Морган прижал глаза ладонями, рассчитывая хотя бы таким образом унять боль. Он пытался сосредоточиться на окружающем, чтобы найти выход из явной западни.

Хилые лучи солнца пробивались сквозь туман и густую листву. Когда Морган открыл глаза, первое, что он увидел, – это костер. Сердце его похолодело. Над костром склонился какой-то туземец с темными, свирепыми глазами. Его черные волосы были почти полностью выбриты от левого уха к правому. Через весь его торс спускалась вытатуированная анаконда, голова ее скрывалась в набедренной повязке из шкуры ягуара. В носу у туземца торчало украшение из кости, а в руках он держал поблескивающее мачете.

Морган в мгновение ока вскочил на ноги. Взглядом он судорожно искал спасшего его англичанина. Затем пришло на ум, что туземец убил своего компаньона и собирается сделать то же самое и с ним, причем наверняка отрежет ему голову, а затем высушит ее до размера кулака. Но это невозможно! Он только что говорил англичанину…

Туземец шагнул в его сторону, и Морган понял, что он вовсе не склонялся над костром. Просто он был мал ростом, очень мал… Чертов пигмей!

Протянув в приветствии руку, пигмей с улыбкой проговорил:

– Здравствуйте, мистер Кейн. Меня зовут Генри, дорогой мой. Генри Себастьян Лонгфелло… Эсквайр, разумеется. Очень рад с вами познакомиться.

Глава первая

1576 год. Джорджтаун, Британская Гвиана

Скорбящие шли мимо гроба. В гробу же в роскошном великолепии лежал покойный губернатор Британской Гвианы. Катафалк был покрыт тонкой черной материей и освещен восемью свечами в позолоченных подсвечниках. Одетые в черные ливреи слуги – индейцы карибских племен – стояли в карауле по обеим сторонам гроба.

Проходя мимо катафалка, скорбящие невольно обращали внимание на тонкую фигурку единственной дочери Честера Сент-Джеймса. Какой маленькой она казалась, какой одинокой, убитой горем и отчаянно пытающейся контролировать свои эмоции.

И вдруг девушка разрыдалась:

– Не умирай! Пожалуйста, не умирай и не покидай меня, папа.

Присутствующие завздыхали. Девушка подбежала к катафалку и бросилась на колени. Вуаль, спускающаяся с края шапочки до пят, скрывала ее лицо, и все же здесь не было никого, кто не узнал бы в ней губернаторскую дочь Сару. Когда четыре года назад девушка уезжала в Англию, чтобы посещать школу, она была захватывающей дух красавицей. И хотя лишь немногие видели Сару, когда два дня назад встречали ее трагической вестью о кончине отца, молва о необычайной привлекательности девушки быстро распространилась по Гвиане.

В тот день среди присутствующих на отпевании было множество таких, кто глаза проглядел, чтобы уловить блеск заманчивых сине-зеленых глаз. Говорили, что великолепные золотые волосы Сары привлекли внимание какой-то весьма важной персоны при королевском дворе, не говоря уже об арабском принце, обещавшем девушке все богатства своего королевства. Некоторые утверждали, что принц даже поклялся развестись со своими восемью женами, если Сара пойдет в его гарем, но девушка гордо отвергла его притязания, чтобы принять предложение одного из самых верных друзей отца Нормана Шефилда, наследника одного из крупнейших сталеплавильных предприятий на севере Англии.

Скорбно зазвонили колокола епископской церкви. Гроб вынесли из часовни, и похоронная процессия медленно двинулась через центр Джорджтауна. Толпившиеся на узеньких улочках люди: англичане, датчане, индейцы, негры – откровенно рыдали и бросали на дорогу орхидеи. Катафалк везли черные горделиво выступающие арабские скакуны.

Все старательно уступали дорогу Саре. Девушка была так близка к королевской семье, как им могло только сниться. При этом многие жители Джорджтауна считали ее ребенком и знали как «принцессу». Молодые женщины Британской Гвианы независимо от расы, смотрели на Сару Сент-Джеймс, как на пример для подражания, и хотя многие завидовали ей, никто никогда не сказал о ней недоброго слова.

Несмотря на угрозу дождя, весь Джорджтаун высыпал на кладбище. К тому времени, когда последний скорбящий покинул его, дневной свет превратился в сумерки. И только тогда Сара вошла в склеп отца и припала щекой к краешку его гроба.

Слуга Канимапу осторожно приблизился к ней. Некогда он был вождем племени карибских индейцев, а со временем стал доверенным слугой Честера Сент-Джеймса и его верным другом.

Когда Канимапу положил руку на плечо Сары, девушка уткнулась лицом ему в грудь и по-настоящему дала волю слезам.

– О, Кан, что я буду делать без тебя? Индеец обнял ее:

– Тише, миси Сара, все обойдется.

– Нет, ничего уже теперь не будет, как надо.

– Кан поможет тебе.

– А что ты можешь сделать. Здесь никто ничего не может сделать.

– Кан поможет тебе, – твердо повторил индеец. Сара покачала головой.

– Ты не понимаешь…

– Понимаю! – прервал Канимапу. – Есть некто, кто может помочь тебе, миси Сара.

– Никто не может мне помочь: отец мой умер, и я никогда больше его не увижу!

– Есть человек, который живет у реки. Он великий маг и храбрец. Он хранит тебя от Канимы, духа зла. – Кан нагнулся к самому уху Сары, и голос его стал настойчивым: – Он – бото!

Девушка глотнула воздух и отшатнулась.

– Как ты можешь сейчас говорить о мифах, Кан? Басни о дельфинах, почитаемых за колдунов…

– Твой отец говорил с ним перед смертью. Губернатор обещал ему много денег, чтобы поехать в Жапуру…

– Молчи!

Сара огляделась. Поодаль стоял викарий, его стихарь и ряса развевались от ветра. Он беседовал с кладбищенским служкой.

– Никогда об этом не говори громко, Кан. Если кто-нибудь узнает, что мой отец замешан в это дело, погибнет и его имя, и все, ради чего он работал. – Сара посмотрела за кладбищенские ворота, на океан. – Я не хочу больше это обсуждать. Обещай мне молчать, Кан.

Индеец молча проводил девушку к ожидавшему ее экипажу. В последний момент он сунул ей в руку бумажку, а потом сразу вскочил на козлы и взял в руки вожжи. Пока Кан вел коляску обратно в город, Сара развернула бумажку и прочитала вслух:

Десятый табачный ряд. Американец.

Сара задумчиво смотрела на океан. Руки ее лежали на коленях, и в одной из них девушка держала отцовскую записку. Она была напугана, изнурена, рассержена и невероятно одинока – впервые за свои девятнадцать лет.

Девушка закрыла глаза и подставила лицо прохладному ветерку. Удушающая жара уже становилась весьма ощутимой. Вскоре вокруг террасы опустят шторы, но сейчас она была доступна сладкому запаху гибискуса и бромелий. Сара с детства любила сидеть здесь и наблюдать, как просыпается Джорджтаун. Отец частенько мягко выговаривал Саре за то, что она поднимается в такую рань. Затем он сажал девочку себе на колени, отводил волосы от ее лица и целовал в лоб.

Отец…

Сара вернулась в Джорджтаун всего три дня назад, будучи твердо уверенной, что на пристани ее встретит радостный отец. Ведь недавно состоялась ее помолвка с лордом Норманом Шефилдом из «Шефилдской стальной компании». Сара надеялась, что отец будет сопровождать ее в Англию, чтобы присутствовать на свадьбе дочери. Вместо этого ее встретили угрюмые лица чиновников, сообщивших о его смерти.

Сначала Сара отказалась этому верить. Ее отец умер? Видимо, это какая-то ошибка. Затем, когда мрачные незнакомцы проводили ее домой и ненадолго открыли гроб, чтобы дать взглянуть на мертвеца, девушка отказалась это сделать. И только когда она осталась одна в своей комнате, реальность дошла до ее сознания. Сара вернулась к гробу и потребовала снова открыть его. Затем потрогала отцовскую руку и поцеловала его пальцы.

И только когда она стала постепенно выходить из шока, ей пришлось столкнуться с более страшными реальностями. Коллеги отца сообщили, что он случайно застрелился из собственного ружья. Но когда встала проблема погребения по христианским обрядам, они неохотно допустили, что роковой выстрел мог быть произведен преднамеренно, с целью самоубийства.

Боже правый, Сара не могла в это поверить. Она стояла перед викарием и отвергала его подозрения о самоубийстве как абсурд! Ее отец слишком любил жизнь и никогда бы добровольно не причинил дочери такую боль! Это, должно быть, было случайностью, ожесточенно спорила Сара, и священник, который был явно не в своей тарелке, в конце концов согласился с ней и позволил похоронить Честера Сент-Джеймса в освященной земле.

Вопреки уверенности в том, что ее отец не совершал самоубийства, девушка время от времени возвращалась к письму, которое вызвало ее поспешное и внезапное возвращение в Гвиану. Она искала какого-нибудь намека, объясняющего такой страшный поступок. Отец помногу и часто вкладывал деньги в сулящие быстрое обогащение прожекты, благо, что земля Бразилии была полна великими богатствами. В частности, он связался с сэром Клементом Маркхэмом, известным историком Южной Америки и его личным другом. Предполагалось придумать способ раздобыть семена Неrеа Brasiliensis – гевеи, особого вида каучукового дерева – и вывезти их в Англию. Бразилия владела мировой монополией на резину высокого качества, вынуждая все остальные страны платить за нее ужасающие цены. Сэр Джозеф Хукер из «Кью Гарденз» в Лондоне должен был вырастить сеянцы, перевезти их в Малайю или Цейлон и со временем разрушить монополию Бразилии. Многочисленные английские инвесторы, включая жениха Сары; потратили на это мероприятие массу денег, что было весьма рискованно в силу неписаного закона против вывоза семян из Бразилии. Но ее отец гарантировал их капиталовложения своими собственными деньгами, которых фактически не было.

Он связался с каучуковым бароном в жапурском участке Амазонии, глубоко в центре Бразилии, и предложил плантатору Родольфо Кингу значительное состояние за примерно семьдесят тысяч семян. Прославленный своими весьма сомнительными делишками, Кинг согласился на сделку, но когда курьеры передали ему деньги, они получили не семена, а пули в спину. Через несколько дней их тела были найдены плывущими вниз по реке Жапуре.

Отец вознамерился было обратиться к властям, но тогда ему пришлось бы раскрыть свою роль в этом деле, что неизбежно означало бы конец его губернаторству и личный крах.

Сара вздохнула и встала. Она судорожно мяла письмо в руке. Ее подмывало швырнуть его о стену, но она не смела. Это было все, что ей осталось от отца. Скоро даже дом, где выросла Сара и где умерла ее любимая мама, передадут какому-нибудь неизвестному дипломату, который приедет с семьей из Англии и обоснуется здесь так, словно Честер Сент-Джеймс и его дочь никогда не жили и никогда не смеялись и не играли на этой самой террасе, никогда не смотрели отсюда в ночное небо, любуясь сказочным звездопадом.

На глаза навернулись слезы. Сара боролась с ними, понимая, как близка к истерике.

Остаток дня девушка бродила по дому, вспоминая счастливые годы, когда она наслаждалась успехами отца. Мало кто в Гвиане сделал так много для улучшения положения индейцев и свободных негров. Честер Сент-Джеймс считал всех людей, независимо от цвета кожи, равными перед Богом, законом и человечеством. Он много сделал для образования и религии. Недавно стали поговаривать о возведении его в рыцари. Теперь его репутация бесповоротно испорчена.

И Сара останется… ни с чем.

Эта мысль остановила ее. Девушка была слишком оглушена горем в последние дни, чтобы понять последствия отцовских долгов. Сумма, упомянутая в письме, потрясала. В дополнение к его собственным обязательствам, одной задолженности вкладчикам в предприятие с гевеей было достаточно, чтобы поглотить не только их собственность в Джорджтауне, но и дом в Англии, и небольшое корабельное дело. Саре останется только надетое на ней платье, и не более того!

Как отец мог поступить так и с собой, и с ней?

Обед был подан на террасу, но у Сары не было аппетита. Уже давно она нормально не ела и не спала, одежда болталась на ней, но сама мысль о еде вызывала у Сары тошноту. Вместо этого девушка снова стала расспрашивать слуг.

Она узнала, что в ночь смерти отца он вернулся с позднего заседания, заказал обед и запер за собой дверь. В десять часов он отпустил слуг. Как раз после полуночи Кан услышал одиночный выстрел и нашел губернатора мертвым на полу. Сент-Джеймс сжимал одной рукой ружье, а другой – пресс-папье с королевским гербом.

Вдруг Сара встала из-за стола и прошла к комнате, где разыгралась трагедия. Дверь была заперта. Девушка до сих пор не решалась войти туда. Эта комната с переплетенными кожей книгами на полках и турецким ковром на полу несла столько воспоминаний о Честере Сент-Джеймсе, что Сара боялась упасть там в обморок. Однако теперь ей было необходимо это сделать, так как только там можно было найти хоть что-нибудь, что могло бы примирить ее с ужасной гибелью отца.

Комната выглядела скромно, но элегантно. Стены ее были обиты местной древесиной. Они окутали девушку теплом, и на мгновение ей показалось, что это отец улыбается ей из-за своей конторки. Ковра не было, и вдруг Сара ясно поняла, почему он отсутствует. Это было ударом для нее! Внутри у девушки все сжалось, она была на грани истерики.

Пересилив себя, Сара постаралась сосредоточиться на чем-нибудь другом. Но не смогла: годы, которые она провела за чтением в кресле у французского окна, в то время как отец был занят работой, оказались зачеркнуты какой-то пулей! Смерть смотрела на Сару из каждого угла, черная и удушающая, как земля, в которой был погребен Честер Сент-Джеймс.

Девушка обошла то место, где слуги нашли мертвое тело, и прошла за конторку. Она изо всех сил пыталась представить себе такие похожие на ее собственные сине-зеленые глаза, веселый смех отца, то, как он называл ее «Солнышком» и клялся, что всякий раз, когда входила Сара, комната озарялась солнечным светом. Как мог человек, всегда учивший ее, что ничто не может быть столь скверным, чтобы нельзя было преодолеть его трудом и истинной верой, как мог такой человек дойти до последней черты и решиться на самоубийство.

Сара опустилась в кресло. Внутренняя пустота быстро заполнялась гневом и неприятием того, как отец поступил со своей жизнью. Что бы там ни говорили власти и слуги! Девушка была уверена, что это случайность. Но зачем в конце концов отец вообще брал в руки ружье?

Когда нашли тело, в руках у него были ружье и пресс-папье…

Сара осмотрела конторку. Там были груды корреспонденции, гроссбухи, исписанные его почти нечитаемыми каракулями бумажки и ручка, брошенная на недописанную памятку самому себе. И наконец…

Девушка подняла пресс-папье и взвесила его в своей руки. Тяжелая полусфера, с линзой, увеличивающей королевский герб. Сара положила его на место и достала из кармана отцовское письмо. Она перечитала его, затем решила отдохнуть, положив голову на конторку.

Перед ее мгновенным взором возникли мрачные лица, встретившие ее на причале. Ей виделись гроб и скорбящие люди, слышалась похвальная речь викария: «…великий человек, чьи идеи обогатили столь многих…»

Она вспомнила подошедшего к ней Канимапу, который прошептал:

– Есть некто, миси Сара, кто может тебе помочь. «Некто ничего не может, – думала Сара. – Единственный шанс спасти себя и репутацию отца, это поехать в Жапуру и забрать семена, за которые отец заплатил такие большие деньги лишь для того, чтобы быть обманутым этим хладнокровным убийцей… Кингом».

Но Сара всего лишь женщина. Как может она надеяться проникнуть в сердце Амазонии и потягаться с таким страшным человеком, как Родольфо Кинг?

«Есть человек, живущий у реки. Великий маг и храбрец… Он был в зеленом аде и вернулся оттуда… Отец говорил с ним перед смертью. Губернатор предложил ему большие деньги за поездку в Жапуру…»

Внезапно Сара смогла увидеть отца, лежавшего мертвым на полу с ружьем в одной руке и с пресс-папье в другой.

На пресс-папье был королевский герб!

Кинг! Родольфо Кинг. Это он – знаменитый убийца. Быть может, это он каким-то образом убил ее отца? Не поэтому ли отец сжимал в руке королевский герб?

Сара слышала, как к двери подошел Кан. Слуга ждал в сочувственном молчании.

– Кан? – позвала Сара, не поднимая глаз.

– Да, миси Сара.

– Вероятно, нам следует поговорить об этом американце.

– Да, миси Сара.

И Канимапу ушел.

Глава вторая

Все это казалось абсурдным, этот миф о человеке, который отважился проникнуть в Жапуру и вернулся, который в одиночку боролся с каннибалами и сам пожирал ягуаров и змей, будучи вооруженным одним лишь мачете. Называть его героем и одновременно считать бото, значит зайти в предрассудках слишком далеко. Представить себе розовых дельфинов, которые на закате покидают реку и принимают вид красивых мужчин, облаченных в белые одежды и разгуливающих в темноте по причалам, соблазняя девственниц. Да уж, поистине…

И все же отец решился просить этого американца о помощи, и если ее собственный отец считал этого незнакомца способным на подвиг, то вполне возможно, что это и так. Если верить Кану, когда отец узнал, что этот человек действительно работал у Родольфо Кинга, он предложил ему уйму денег, чтобы тот вернулся в Жапуру и украл семена гевеи. И все же американец отказался.

– Меня это не интересует, губернатор. Я слишком дорожу своей проклятой шеей.

Это все, что удалось подслушать Кану из ответа незнакомца.

Что-то от легенды, что-то от героя.

Типичный американец.

Если бы он согласился помочь, возможно, отец и не умер бы. Ну, герой он, этот американец, или нет, а ему есть что сказать.

Узкие улочки вились через весь город, вдоль них тянулись ветхие домики с балконами и крутыми черепичными крышами, поблескивавшими под лунным светом, Сара выбирала самую темную дорогу и избегала случайных газовых фонарей. Время от времени мимо спешил очередной случайный прохожий, и она отворачивалась или ныряла в боковую улочку, делая все возможное, чтобы не быть узнанной.

В прошлом ее экскурсии за Уотер-стрит были очень редки.

Порой она, конечно, забредала за пределы богатого квартала с его рядами магазинов модной одежды, стекла и ювелирных изделий. Нижний причал был чуждым миром, от которого отец тщательно оберегал Сару. Вместе с запахами чеснока, едкого табака, острых специй: перцев, куркумы и имбиря, – и раздражающего дыма жженой конопли каналы несли тошнотворный болезненный дух затхлой воды и гнилой древесины. На пристанях зловоние разлагающихся фруктов и овощей привлекало полчища мух и комаров, которые облаком кружили над водой.

Решение встретиться с американцем и лично изложить ему свою просьбу возникло импульсивно, когда Сара мерила шагами спальню и боролась со сном. Она обдумывала факты, которые накануне изложил ей Кан. Затейливо украшенная железная кровать с противомоскитной сеткой не особенно манила к себе. Жара и лунный свет наполняли Сару необъяснимым разочарованием и ощущением абсолютной беспомощности, которую она, к сожалению, слишком хорошо понимала.

Быстро приняв решение, девушка поспешила одеться. Она оставила без внимания корсеты и бюстгальтеры, а вместо этого вынула из гардероба и накинула на плечи кружевную мантилью, а на голову надела шляпку с вуалью, чтобы скрыть лицо. Губернаторская карета привлекла бы нежелательное внимание, поэтому Сара на цыпочках вышла в ночь и постаралась не разбудить слуг.

Добравшись до Табакко-Роуд, Сара остановилась. Ветер доносил до нее далекую музыку каримбо. Потом залаяли собаки. Хижины с заросшими сорняками садиками перед ними лепились к каналу на всем пути к реке. Все огни здесь были погашены, и только в одной из хижин усталая мать пела своему ребенку колыбельную. Очарованная этой убаюкивающей мелодией Сара почувствовала то, что не чувствовала с тех пор, как четыре года назад отплыла в Лондон. Она вдруг поняла, почему ее отец бесповоротно влюбился в Южную Америку.

Было нечто магическое в жарких тропиках: в пропитанном ароматом цветов воздухе, в приятных лицах людей, разговаривающих, улыбающихся, машущих рукой, когда они встречаются на улице с незнакомцем. Сара была слишком молода, чтобы вполне оценить климат и пышную красоту сельской местности. Но, припоминая последние годы холодных дождей и промозглых зим, а также убогую забитость нищих детей, бродящих по лондонским улицам, девушка была потрясена очарованием окружающего ее сейчас мира… Очень скоро она навсегда покинет Джорджтаун ради степенного существования в Англии, прогулок по саду и случайных увеселительных поездок за город, чтобы посмотреть сетки мужа с бабочками. Ее жених объездил весь мир, чтобы поймать самых редких бабочек, которые прикалывались затем к картонкам булавками и помещались под стекло. Как раз перед ее отъездом из Лондона он потратил на малиновокрылого Cymothoe coccinata из Камеруна сумму, на которую семья из пяти карибцев в Гвиане могла бы прожить целый год.

Сара заставила себя отбросить мысли об отъезде из Джорджтауна. Ведь она не просто вернется в Лондон, но поедет к Норману Шефилду, к спокойной и безопасной жизни. Затем Сара припомнила, что она не в состоянии расплатиться с долгами отца и поэтому ни о каком браке с Норманом Шефилдом или с каким-либо иным представителем высших слоев общества теперь вообще не могло быть речи.

Отчаяние овладело ею, и Сара еще один, последний раз проверила написанный Каном на бумажке адрес: 10, Табакко-Роуд. Затем она вышла из темноты на лунный свет, и каблучки ее застучали в тишине, а юбки траурного наряда шелестели, как ветер в сухой листве.

Американец жил на самом конце Табакко-Роуд. Его садик, если только так можно было назвать клочок заросшей сорняками земли, спускался к самому берегу реки. На пристани было пришвартовано какое-то рыбацкое судно. Сара слышала плеск воды о нос корабля и едва различила в темноте его контуры. Она была и удивлена, и смущена тем, что человек с такой репутацией живет в подобном районе Джорджтауна и в такой очевидной нищете. Вероятно, он просто хотел быть рядом с людьми, которые обожали и почитали его. Сара направилась к лагуне, потом остановилась. Звук приближающихся шагов заставил ее укрыться в тени каменной стены, окружающей соседский садик. Кто-то остановился всего в двух ярдах от нее, так близко, что Сара могла слышать позвякивание ключей или монет в кармане. Девушка затаила дыхание и стала наблюдать за двумя незнакомцами, внимательно разглядывавшими дом американца. На одном была широкополая шляпа и длинный свободно свисающий плащ. На другом – белая рубашка, заправленная в широкие белые бриджи, и хуарачи на ногах. Последний явно нервничал и поглядывал вниз по улице.

Наконец они снова заговорили вполголоса, так, что Сара не все улавливала. Беседа шла попеременно то на английском, то на португальском.

– Ты уверен, что это то самое место? – спросил тот, что был выше ростом. – Ты видел, как американец приходил сюда?

– Только сегодня вечером. Я был на пристани, когда заметил его. По чистой случайности, дружище. Так уж повезло. Сказать по правде, повезло, так повезло, ничего не скажешь.

– Будь осторожен. Нам нельзя вызывать никаких подозрений. В Гвиане его очень уважают.

– Да, я слышал. Эти полоумные туземцы верят, что он бото.

Незнакомцы рассмеялись, затем тот, что повыше, чиркнул спичкой и прикурил. Пламя на мгновение осветило его смуглое лицо с густыми черными усами. Через щеку у него шел извилистый морщинистый шрам.

Он задул спичку и бросил ее на землю.

– О, я буду очень рад снова повидать нашего друга. А как ты, Диего?

– Конечно, и я уверен, американец тоже будет рад встретить нас. Когда ты предполагаешь навестить его?

– Всему свое время, а пока мы дадим ему насладиться успехом, которым он сейчас пользуется.

Человек со шрамом вынул сигару изо рта и погладил шрам кончиком пальца. Затем оба мужчины пошли вверх по улице и вскоре слились с темнотой…

Сара оставалась в кустах, пока не удостоверилась, что они ушли. Только тогда она отважилась войти в садик американца, решив выбросить из головы странную беседу, которую ей только что/ довелось услышать. В конце концов к ней она не имеет никакого отношения.

Из незакрытого окна хибары виднелся желтый огонек. Намек на сигарный дым плыл по саду и дразнил ноздри. Громкий женский смех заставил Сару вздрогнуть, и она застыла на месте.

Дверь открылась. Сара отпрянула в убежище за фиговым деревом. Там она замерла и даже затаила дыхание. Каскад душистых криперов слегка коснулся ее лица и плеч, но она едва ли это заметила. Глаза ее были прикованы к появившейся в дверном проеме паре.

Темнокожая женщина была вероятнее всего кабокло – то есть португало-индейского происхождения – или же мулаткой. Но кем бы она ни была, она была потрясающе красива. Иссиня-черные волосы густыми волнами спадали до самых бедер, смуглая кожа сияла, губы были полными, а глаза большими, с коричневыми зрачками, как бразильские орехи.

Но внимание Сары было приковано к мужчине. Он был на полголовы выше своей компаньонки и мощно сложен. Его рубашка была раскрыта до груди и свободно висела от плеч до узких бедер. Тело его было влажным от пота. Густые, черные как вороново крыло, волосы на голове и груди, поблескивали в свете лампы.

У Сары захватило дыхание, когда она поняла: это и есть американец. Это – Морган Кейн!

Он поймал голову женщины рукой и чуть откинул ее назад за подбородок. Свободная рука крепко сжала ей ягодицы через поношенную ткань хлопкового платья. Целуя женщину, Кейн интимно прижимался к ее бедрам. Рот его жадно слился с ее губами, а язык проскользнул в глубь ее рта. Женщина ногтями вцепилась ему в спину и прошлась рукой по ширинке его бриджей. Мужчина чуть отстранился, захватил ее руку и втянул любовницу назад в дом.

Застывшая на месте с колотящимся сердцем Сара слышала их смех, сопровождаемый неразборчивым бормотанием, заставлявшим ее лицо пылать от знания того, что происходит за этими тонкими стенами. Конечно, девушка не была настолько ограждена от действительности, чтобы не знать, откуда берутся дети. Что шокировало ее больше всего, так это факт, что простое лицезрение этого любовного зрелища пробуждало в ней нечто, что будоражило и разогревало ее, но одновременно и пугало. Саре казалось, что она может лишиться сознания. Ей припомнились обрывки беседы индейцев о бото, мифологическом обольстителе, но она отбросила их, отказываясь признавать такие глупые предрассудки.

Что теперь? Если она убежит домой, то никогда уже не отважится вернуться.

Снова открылась дверь, и женщина вышла наружу. Она опустила юбку на длинные и гибкие, цвета кофе с молоком бедра. Американец заполнил дверной проем. Пальцы его застегивали ширинку.

– Доброй ночи, – проговорила женщина хрипловатым голосом.

Американец не ответил. Он лениво прислонился к дверному косяку. Женщина с грацией призрака растаяла в темноте.

Сара дрожала.

Она вцепилась в изломанный ствол фигового дерева и смотрела на Кейна. Американец был совсем не таким, как она ожидала. Очевидно, Сара привыкла сравнивать каждого со своим отцом или Норманом. Этот американец был темным, языческим и пугающим. Кожа у него была как золоченая бронза, лишь чуть светлее, чем у живущих в Джорджтауне индейцев. Лицо худое, с варварской красотой. Густые черные брови изгибались над глубоко посаженными глазами. А эти глаза!

Даже с этого расстояния Сара могла разглядеть их цвет, серебристый и холодный как мачете, которым, как утверждали, он так хорошо воспользовался, выбираясь из Жапуры. Эти быстрые, как ртуть, глаза смотрели так, словно могли резать сталь, а тело было твердым и гибким, как у животного. Да… Теперь Сара могла поверить любым слухам о его происхождении. Этот человек был таким же диким, как создания дождливого леса… и столь же опасным. Девушка могла представить, как легко он отказался от предложения ее отца. Боже правый, отныне Сара верила, что женщины подобные той, что только что оставила его объятия, вполне могут попадать в сети мифических любовников. Если бы Сара была попроворнее, она забыла бы про свое глупое намерение и удрала бы домой. Но сейчас как будто камень повесили ей на шею.

Она подождала, пока Кейн ушел в дом. Только тогда Сара подошла и постучала.

– Открыто, – ответил низкий суровый голос.

У девушки участился пульс и засосало под ложечкой. Теперь она желала только одного – побыстрее сбежать отсюда.

Через мгновение дверь распахнулась, и ошеломленная Сара отпрыгнула в сторону.

Морган Кейн с удивлением смотрел на завернутое в черное создание. Он ожидал Генри.

Мгновение он ничего не говорил. Очевидно, его резкий ответ испугал женщину. Какую-то минуту Морган раздумывал, кто бы это, черт возьми, мог быть, чтобы стучаться к нему в столь поздний час ночи. Затем он заметил траурный наряд, и его осенило: дочка губернатора.

Днем раньше Морган стоял в церкви и смотрел, как она рыдала над гробом отца. По правде говоря, именно из-за нее он и пришел на похороны Честера Сент-Джеймса. Морган слышал молву об этой леди с тех пор, как заявился в Джорджтаун год тому назад. Он знал о том, что Сару нежно любили как британская аристократия, так и крестьяне. Женщина-ребенок, склонная к крайностям, Сара Сент-Джеймс очаровала и завоевала всех, резвясь по утрам босиком с туземцами, а вечером царственно появляясь в обществе в сопровождении отца.

Когда неделю назад Кейн был приглашен в резиденцию губернатора, Честер Сент-Джеймс показал ему портрет дочери на стене. Там была изображена чрезвычайно миловидная девочка в бледно-зеленом кринолине и желтом кушаке, с глазами, полными озорства, и сияющими золотистыми локонами, падающими на хрупкие белые плечики. В маленькой ручке она держала нежные нарциссы. Портрет назывался «Солнышко».

Кейн был совершенно загипнотизирован преследующим его образом детской невинности, запечатленной в голубовато-зеленых глазах дочери губернатора. Именно портрет заставил Кейна простоять всю церемонию в церкви и не отрывать глаз от рыдающей жены. Он следовал за Сарой весь путь до кладбища в надежде, что ветер приподнимет вуаль. Но этого не случилось.

А теперь в его дверях стояла и дрожала сама Сара. Она смотрела на Кейна через черное кружево траурного барьера. На мгновение он опешил. Затем смутился, а потом вдруг понял причину ее визита. Эта мысль стукнула его молотком по голове, и он весь напрягся.

Сара проскользнула мимо прежде, чем Кейн пригласил ее войти. Даже в траурном наряде она казалась совершенно неуместной в этой комнате. Подчеркнутое великолепие ее одежды, царственная осанка только усиливали впечатление убогости окружающей обстановки. Это сильно задело Кейна.

– Войдите, – медленно проговорил он и захлопнул дверь. Сара не сразу взглянула на него, она стояла, сцепив руки в черных перчатках, и напоминала ему котенка на грани бегства.

– Меня зовут… – начала она.

– Я знаю, кто вы.

– Тогда я полагаю, вы знаете, почему я пришла сюда, – услышал он ее робкий голос.

Кейн шагнул было к ней, но девушка отступила и продолжала:

– Я знаю, что вы встречались с моим отцом незадолго до его смерти…

– Ну? – резко оборвал ее Кейн. – И что из этого?

– Он просил вас помочь ему в… кое-каких делах.

– И я ясно сказал ему, что меня это не интересует. Сара опустила сжатые в кулаки руки, что вместе с напряженными плечами говорило о возрастающем в ней гневе.

Кейн сел у окна на стул, взял с подоконника сигару и зажег ее прежде, чем снова взглянуть на девушку.

– Не интересует! – повторил он.

– Конечно же за определенную цену…

– Ни за какую цену. Я слишком люблю жизнь, мисс Сент-Джеймс.

– Но вы же были в Жапуре и вернулись невредимым.

– Но это как сказать, chere.[1]

– Однако ваша храбрость стала легендарной. Вы же герой, сэр.

Кейн рассмеялся с сигарой в зубах и прищурился. В свете яркой лампы вуаль не скрывала чудный блеск локонов его визитерши, и он снова увидел мысленным взором потрясший его портрет.

Вынув сигару изо рта и выпустив струйку дыма через нос, он проговорил:

– Вот, что я скажу, принцесса. Сними-ка эту шляпу, чтобы я мог увидеть, с кем я разговариваю, и может быть, я передумаю.

– Не болтайте глупости, я в трауре.

– Ну, а я не в трауре и не желаю разговаривать с чертовой тенью.

Сара чуть не задохнулась. Между ними разгорелась молчаливая битва: девушка упрямо отказывалась снять шляпку, а Кейн упорно продолжал глазеть на нее. Неожиданно взмахнув тафтовыми юбками, Сара бросилась к двери и остановилась. Резко повернувшись к нему, девушка сорвала шляпку и бросила ее на пол.

В то же мгновение она одарила Моргана едкой, как щелочь, улыбкой.

Итак, в громоздком траурном наряде Сара Сент-Джеймс воплощала собой горе и отчаяние. Это была не женщина, а ребенок. У нее было маленькое личико цвета теплой слоновой кости; огромные глаза были красноваты от пролитых слез, их великолепные цвет и форма подчеркивались светло-каштановыми бровями. Львиная грива золотых волос рассыпалась по плечам и спине. Лицо не отвечало принятым канонам викторианской красоты: скулы слишком сильно выражены, отчего лицо казалось тощим и угловатым. И рот был, вероятно, чуточку полным и красным, чтобы соответствовать представлениям большинства мужчин о женском совершенстве. Но для такого парня, как Кейн, этот рот говорил о страсти и вызывал мысли об убыстряющих пульс желаниях. И Морган мгновенно поверил в побежденного арабского шейха, пожелавшего отказаться от целого гарема, только чтобы завладеть ею. Он отбросил стул на пол и швырнул сигарету в окно.

– Ваш отец просил меня нарушить законы Бразилии. Но что еще важнее, он хотел, чтобы я пошел против самого Родольфо Кинга. Если кто-то может одолеть Кинга… По крайней мере, ненадолго.

– Но вы же работали на него…

– Всем известно, что подписать контракт с Кингом, все равно что продать себя дьяволу, мисс Сент-Джеймс, Никто не работает на Кинга просто так. Когда вы ему надоедаете или он разозлится, вы умрете весьма неприятной смертью. – Кейн прислонился к подоконнику, позволяя ночному воздуху охладить ему лоб и освободить голову от воспоминаний. – Я скрылся от него на какое-то время, удрав из Бразилии. – Кейн внимательно посмотрел на Сару. – Ваш отец знал, с каким человеком он будет иметь дело, и все же он рискнул всем, что имел, и большей частью того, что имели его друзья, ради игры, которая была обречена с самого начала. Я повторю вам, что сказал его превосходительству губернатору прямо в лицо: он оказался абсолютным дураком.

Сара молнией пролетела через комнату и залепила Кейну пощечину. Он схватил ее за запястье и завернул руку за спину так, что Сара буквально упала на него и ее груди прижались к потной глыбе его груди.

– Черт возьми, кем ты себя вообразила? – вспылил Кейн. – Давай-ка выясним, красавица. Ты можешь повелевать мужчинами на пяти континентах взмахами своих длинных, прекрасных ресниц, но со мной это так просто не получается.

– Варвар! – прошипела она сквозь зубы. – Убери от меня свои руки.

Морган оттолкнул ее.

Щеки Сары пылали, глаза горели зеленым огнем. Она подняла шляпку и пола и вновь водрузила ее себе на голову. А затем бурей метнулась к двери. В голосе ее звучала холодная решительность, которая не имела ничего общего с хрупкой испуганной девочкой, всего несколько минут назад начавшей этот шумный диалог с Кейном.

– Так или иначе, но я собираюсь добраться до Родольфо Кинга, с вашей ли помощью или без нее. И когда я это сделаю, он горько пожалеет о том, что родился. Прощайте, мистер Кинг, и благодарю вас за великодушное проявление сочувствия по случаю смерти моего отца.

И Сара ушла, оставив за собой волну ветра, благоухающего жасмином и ночью.

Морган долго смотрел на дверь и потирал щеку, когда наконец пришел Генри. Пигмей был одет в серый фланелевый костюм, и в складках его галстука поблескивала булавка с бриллиантом. Он покачал головой и нахмурился.

– Послушай, Морган, мне действительно следовало бы поучить тебя тонкому искусству обхождения с прелестными дамами.

Морган фыркнул, схватил со стола бутылку виски и откупорил ее.

– Да, да, мисс Сент-Джеймс покинула тебя в расстроенных чувствах и наверняка с раскрасневшимся лицом. Она ведь очень хорошенькая, как ты думаешь? Конечно же ты согласен. Признаться, я слышал истории о ее буйном характере еще когда жил в Лондоне, но ты-то ведь знаешь, что такое слухи. Однажды некий шейх привез из Африки верблюда, потому что она сказала, что хотела бы покататься на нем. Сара проехалась на дромадере по Гайд-парку на пари в бриджах конюха, если мне не изменяет память. Но, кажется, прогулка не произвела на нее большого впечатления. Она слезла с верблюда, вручила шейху поводья и сказала:

– Извините, ваше высочество, но я не могу выйти за вас замуж.

А когда он спросил – почему, ответила:

– Ваши уста неудобны… И к тому же дурно пахнут.

– Ах! Ну да, ведь это же несомненно избалованная сучка, какой бы красивой она ни была. Моя дорогая матушка говаривала: «Прекрасна та девушка, которая красиво поступает «, – он издал горловой смешок и добавил: – Она действительно пыталась внушить мне, что я так же привлекателен, как лесной дикарь.

Морган выпил виски и отер рукой рот, пытаясь не замечать полыхающую на лице пощечину и крысу, грызущую на полу кусок черствого хлеба. Он сделал еще несколько больших глотков и вновь заговорил:

– Кто-нибудь должен сбить с нее спесь.

– Это уже сделал, Кинг.

Морган мрачно взглянул на компаньона.

– Это ее проблему, друг мой. Понимаешь? Я скажу тебе то же, что сказал и Сент-Джеймсу и его дочери. Я не собираюсь возвращаться в эту адскую дыру ни за какую плату, даже в обмен на жизнь Кинга. Это значит шутить со смертью, Генри, а за последние месяцы я решил, что отношусь к тем парням, которым нравится жить.

– Ну, ну, будь разумен, Морган. Пораскинь-ка мозгами! Тебе нужен Кинг не меньше, чем мне. Ты хочешь мести и хочешь его золота. Возможность добиться того и другого только что была положена к твоим ногам.

– Ты что, серьезно или как? Ты представляешь, что он со мной сделает, если снова поймает в Бразилии?

– Тю, тю, тю, Морган! Желтая полоска на твоей спине говорит о многом.

Морган подтянул стул к окну и оседлал его. Генри подошел и встал рядом. Он ждал, когда заговорит его компаньон, и давал ему время стереть из памяти влажный алый рот Сары Сент-Джеймс и ее пахнущую теплом ночи кожу.

– Ты когда-нибудь интересовался, как живет другая половина человечества, Морган?

– Нет.

Кейн покачал головой и потянулся за бутылкой виски. Он почти засмеялся своей лжи. Всю свою жизнь Морган Кейн фантазировал, что значит быть богатым.

– Тогда подумай об этом, – продолжал Генри. – Представь столовую шестидесяти футов длиной и с потолком, парящим в двадцати футах над головой. Подумай о карарском мраморе и хрустальных канделябрах» о парчовых занавесях и обитых бархатом стенах.

– Похоже на будуар шлюхи. Генри сердито поднял бровь:

– Хорошо, подумай о женщинах. Прекрасных богатых женщинах… Таких, как Сара Сент-Джеймс. Их дюжины. Сотни! Все чистые и пахнут лавандой. С блестящими волосами, приятным дыханием и безупречными манерами.

Морган закрыл глаза, пытаясь не видеть заманчивую картину.

– Все они несомненно шлюхи.

Генри по-доброму улыбнулся.

– Морган, ты не можешь сравнивать всех женщин со шлюхами, с которыми ты сталкиваешься на задворках Джорджтауна.

– Или Нового Орлеана.

– Или Нового Орлеана. Ты можешь работать всю оставшуюся жизнь на кишащей москитами пристани и никогда не скопить денег, чтобы выбраться из нищеты.

Морган уставился на реку, чувствуя, как дергается его щека. Он потер ее костяшками пальцев и припомнил, как выглядела эта девчонка Сент-Джеймс: когда сняла шляпку, с развевающимися волосами и презрительным взглядом. Кто бы подумал, что под этой фарфоровой оболочкой и ангельским фасадом скрыто сердце юной львицы?

Морган засмеялся про себя, затем смахнул запястьем пот со лба и обругал удушающую жару. Обычно жара не беспокоила его, Морган уже давно привык к соленым южноамериканским ночам. Но последнюю неделю его беспокоила масса проблем.

– По крайней мере подумай о ее предложении, – настаивал Генри. – Просто сегодня поразмышляй о тех удобствах, которые тебе может доставить богатство Кинга. Ты будешь жить во дворце, иметь любую женщину, о которой ты только можешь мечтать… и, вероятно, ты сможешь наконец отправить на покой демонов, которые таятся в тебе. Наконец, ты сможешь спать, не опасаясь, что Кинг найдет тебя.

– Я подумаю об этом, – заверил его Морган.

– Хорошенько подумай, друг мой, поскольку я слышал от надежных людей, что к тебе недавно приходили гости.

– У меня часто бывают гости. Люди просто никак не могут оставить меня одного. – Кейн пронзил пигмея взглядом, пытаясь понять, к чему тот клонит.

– Я не имею в виду стаю красоток, которые постоянно ошибаются у твоих дверей, Морган. Я слышал от твоих соседей, что сюда несколько раз приходили двое мужчин и спрашивали, не здесь ли проживает «американец».

Морган не моргая смотрел на своего друга:

– Это дешевая попытка запугать меня, чтобы я принял предложение Сары.

– Я не запугиваю тебя, а предупреждаю.

– Но ведь это мог быть кто угодно.

– Возможно. Но могли быть и люди Кинга. Скажи, Морган, ты собираешься снова бежать? Ты сам говорил, что Кинг ни перед чем не остановится, чтобы уничтожить тебя.

– К чему ты клонишь?

– Не лучше ли было бы встретиться с ним лицом к лицу и покончить с этой игрой в кошки-мышки раз и навсегда?

– Тебе легко говорить, ведь он охотится не за твоей коричневой задницей.

– Да, но я хорошо знаю о его зверствах и о расправах над невинными людьми. Не забудь, что именно по его милости я лишился семьи. Благодаря ему немногие остатки пигмеев путумайо в Жапуре были стерты с лица земли. Ты знаешь, что такое быть последним живым представителем целого народа, Морган? Это нечто вроде как быть Гулливером, вечно бродящим в Бробдингнеге, стране гигантов. И нет никакой надежды когда-либо обрести свой дом. Никогда.

Морган уставился на бутылку с виски.

– Вовсе не обязательно быть последним в своем народе, чтобы чувствовать себя потерянным, Генри.

Залаяла собака, и в тишине прозвучал сигнал с лодки.

– Кинг должен быть остановлен. Генри подошел к двери.

– Морган, – проговорил он. – Ты знаешь, что здесь я не позволю случиться с тобой чему-нибудь скверному. Я уверен, что мы сможем выиграть эту схватку. Я не позволил тебе погибнуть, не так ли? Я спас тебя из прилива, я притащил тебя в Джорджтаун и нашел работу на пристани и на рынке. Я сделал тебя героем Гвианы. Я поддерживал тебя во всем, что ты делал, не так ли?

Морган ничего не ответил, припоминая последние месяцы, когда он пытался выгнать из памяти кошмарные воспоминания о Жапуре. Генри все это время был его другом и опорой.

– Пожалуйста, подумай об этом. Ради меня.

– Ладно.

– Тогда, пока, – проговорил Генри и вышел.

Морган допил виски и ругнул свою способность не пьянеть. Он лишь дважды в жизни напивался в дым пьяным и оба раза пытался таким образом убить воспоминания о прошлом. Но всякий раз, протрезвев, он обнаруживал, что в бутылке нет решения гадких проблем жизни. С ними нужно либо справиться наяву, либо смириться. Зарывание головы в песок может на какое-то время оттянуть решение проблем, но в конце концов придется столкнуться с действительностью лицом к лицу. В этом Генри совершенно прав.

Но верно и то, что нельзя долго надеяться на свое везение и заходить слишком далеко. А именно так он и поступил бы, если бы вновь столкнулся с Родольфо Кингом. Кейн не раз был свидетелем мести хозяина, чтобы наивно верить, что сможет выйти невредимым еще из одной встречи с ним. По своему личному опыту он знал: этот человек – чудовище. Порка – самое мягкое наказание, которому Кинг подвергал своих рабочих, но она часто оказывалась фатальной. Бичи, которыми пользовался Кинг, делались из шкуры тапира, пять полосок которой свивались в один бич. Это, конечно, не так убийственно, как печальное известные бичи из шкуры гиппопотамов, применяемые в Конго, но в руках человека, который знает, что он делает и чья кровь столь холодна, как у Родольфо Кинга, такой бич делает глубокие порезы. Девяносто процентов работающих у Кинга, в том числе женщины и дети, носили шрамы от этого бича. Черт, они остались у него самого. Время от времени наряду с поркой применялись колодки, иногда, чтобы облегчить насилие. В других случаях раба запирали и оставляли умирать голодной смертью.

Морган закрыл глаза, пытаясь забыться, и снова выпил, чувствуя, как шрамы на спине затрепетали, словно открылись впервые.

Конечно же были времена, когда Кингу хотелось поразвлечься. Тогда хозяин выбирал жертвы просто из каприза. Он собственноручно связывал их, избивал плоскими сторонами мачете, а затем разрубал на куски. Иногда после пыток людей живьем закапывали в землю. Однажды Кинга разбудил ребенок. Он вышел на двор, схватил мальчонку за волосы и отсек ему голову мачете.

Морган смотрел в окно. Перед ним черным обсидианом широко простиралась река. Вскоре кроваво-красное солнце прокрадется из-за горизонта и превратит воздух в пар. Кейн проведет следующие десять часов, работая в доках до тех пор, пока у него не будет раскалываться спина. И ради чего?

Морган швырнул сигару в темноту, скрестил потные руки на спинке стула и положил на них подбородок. Он пытался выбросить Кинга из своих мыслей.

Ложиться в постель не имело смысла. Секс с Мирандой оставил его напряженным и раздраженным. Моргану хотелось еще. Он чувствовал, что что-то расшевелилось в нем, собственно он почувствовал это, как только Сара Сент-Джеймс переступила порог.

Кейн облизнул губы и попытался сглотнуть.

«Забудь об этом!» – подумал он.

Если ему нужна женщина богатая и чистая, то там, откуда она пришла, их множество. Все, что ему требовалось, это пройтись по пристани, и он найдет себе компаньонку, какую хочет, по крайней мере на остаток ночи.

Морган ткнул ногой в крысу и посмотрел, как она скрылась в щели стены. Он огляделся. Побеленная комната была почти лишена мебели. На полу пыльный коврик. У стены оставили длинный след хлебных крошек муравьи. Раскладушка была низкой, почти у пола, но могла обеспечить удобный ночной сон, когда в ней не кишели клопы. Впрочем, последнее случалось очень редко.

Кейн думал о золоте Кинга и о том, что он мог бы на него купить.

Спать ему не хотелось, и нельзя сказать, что это было редкостью. Большинство его ночей проходило в парализованном полубодрствовании со снами, отягченными видениями прошлого. Однажды ночью в кошмаре Моргану приснились пиявки из внутренних болот Жапуры, их вялые тела покрыли его тело, они наслаждались его кровью. Морган проснулся от собственных криков и обнаружил, что грудь, руки и горло располосованы до крови его собственными ногтями.

Слова Генри только усиливали внутреннюю пустоту. Деньги могут многое, в этом у Моргана не было сомнений. Но чтобы получить их, ему надо было столкнуться с Кингом. Другого пути не было. Он мог отрицать перед Генри желание мести до судного дня, но жажда отомстить пожирала его каждый день, навещала его в тиши ночи вспыхивающими образами пылающих детей и визжащих младенцев, все еще цепляющихся за обезглавленных родителей. Да и другие воспоминания, которые становилось все труднее и труднее игнорировать, воспоминания о тех последних днях в Жапуре, которые заставляли Кейна кипеть такой ненавистью к Кингу, что он чуть не взрывался.

Схватив бутылку с виски, Морган запрокинул голову и пил, пока жидкость не полилась у него из уголков рта на грудь. Тогда он задрожал от опьянения, страха и ненависти, такой непомерной ненависти. Да, конечно, он хотел убить Кинга, но воспоминания о боли и унижении, которые он пережил в Жапуре, были сильнее ненависти.

Он – трус!

В этом нет сомнения.

Его смутило осознание этого, было омерзительно видеть себя в зеркале! Медленно, но уверенно Кейна душило презрение к себе, уживающееся с ужасом возвращения в Жапуру. И при этом он знал, что Кинг или его люди в любую минуту могли вынырнуть откуда-нибудь из-за угла, они могли уже выследить его. И то, что кто-нибудь из них мог шагнуть из темной аллеи и приставить ему пистолет к виску, было всего лишь вопросом времени.

До сих пор возвращение в Жапуру было невозможно. Кейну нужны были люди, снаряжение, провизия. Только тогда можно было отважиться пуститься вглубь по Амазонке. Несмотря на свою работу, как в доках, так и на базаре, где он подрабатывал в выходные, Кейну никак не удавалось скопить денег, а Генри зарабатывал в качестве гида сущие гроши. Затем появился Честер Сент-Джеймс со своим ослиным планом, который Морган отмел из-за своей чертовой трусости.

Теперь пришла Сара, солнечная девочка, воплощение добра, чистоты и невинности, которых ему всегда не хватало. Она предложила Кейну шанс отправиться в Жапуру и положить конец его кошмару… Так или иначе!

Падая в постель, Морган уставился в потолок и сконцентрировался, пока его мысли о Кинге и Жапуре не были перекрыты видением сверкающих бирюзовых глаз, ниспадающих шелковистых волос и губ, в которых мог забыться мужчина – конечно, если он позволит себе это!

Глава третья

Опускался вечер, и слепящие лучи оранжевого солнца прошивали облака у горизонта. Это обещало к полуночи дождь.

Сара стояла на террасе и любовалась морем, которое на протяжении нескольких минут из синего превратилось в фиолетовое, потом в золотистое. Но вот она услышала шаги Кейна и вся напряглась.

Где же этот американец? На целых полчаса опаздывает.

Девушка заходила по террасе.

Нужно быть не в себе, чтобы поверить, будто он примет ее приглашение на ужин; вообще сумасшедшей, чтобы сделать такое приглашение после фиаско, случившегося недавним вечером. Однако Морган Кейн был ее единственной надеждой. Как бы там ни было, необходимо убедить его поехать в Жапуру. От этого зависело ее будущее.

Будучи в Лондоне, девушка довела искусство кокетства до совершенства. Дабы подразнить воображение мужчин, она умела как бы невзначай на мгновение приподнять полы юбок и обнажить голени. Ей нравилось, опустив голову, стрелять глазками в поклонника сквозь бахрому ресниц. Но вся ее обворожительность ровным счетом ничего не значила для такого мужчины, каким был Кейн. С такими, как он, играть опасно. Ухаживание – отнюдь не самая сильная сторона американцев.

Среди местного населения Кейн считался героем. Вот и сейчас даже ее собственная прислуга суетится, словно в ожидании прибытия коронованной особы. Кан вырядился в великолепную униформу, которую он надевал только на приемы самого высокого уровня – зеленую с пурпурными лацканами, отворотами и отделкой. Малиновые ленты хорошо смотрелись на его плоском животе. Впечатление несколько портили тяжелые черные волосы, спадавшие на плечи, и огромное кольцо в левом ухе. Но в целом Кан смотрелся величественно. Женщины – те, напротив, пересмеивались и перешептывались, но и они потрудились над своей внешностью, нарядившись в миленькие платьица, украсив шеи бусами, а волосы – цветами. Однако к их большому неудовольствию мужчины-слуги обещали с приездом Кейна загнать их на кухню. Ведь это был бото.

Услышав впервые от Кана, что за американцем водится дурная репутация какого-то мифического любовника, Сара усмехнулась. Не может быть, чтобы эти люди, которые жили целый век под британским влиянием, верили в подобные предрассудки. И тем не менее она обнаружила, что привычки и традиции не так просто умирают в среде людей, рядом с которыми она выросла, которых любила и уважала. Они верили в бото. Они почитали его всеми мыслимыми способами. На рынках продавали даже специальный порошок бото. За очень высокую цену покупали левый глаз розового дельфина. Высушенный и добавленный в пищу женщине, он якобы сводил ее с ума от желания. А если глазному гнезду – опять же левого глаза бото – придать форму кольца, а потом мужчина посмотрит сквозь него на желанную женщину, то ее будто бы сразу же тянет к нему. Только раз в сто лет бото покидал свою обитель – Амазонку – и принимал человеческий облик. И, когда это происходило, ни одна девственница не могла чувствовать себя в безопасности на ночной улице. Стоило ей только взглянуть ему в глаза – и ее тело и душа отныне принадлежали ему.

Нахмурив лоб, Сара размышляла о Моргане Кейне. Она не могла представить себе, чтобы кто-то мог соблазнить рационально мыслящую женщину. Тут девушка вспомнила, как участился у нее пульс, когда она увидела прошлой ночью сцену любви с красивой туземкой. Наверняка ее организм пришел в возбуждение оттого, что Сара скрытно наблюдала за столь интимным и страстным актом, а не потому, что Кейн хоть отдаленно казался ей привлекательным. Ничуть.

Сара терпеть не могла потных небритых лиц, мрачных взглядов и оттопыренных губ. Тело у него было грубое, кожа – очень темная, а волосы – слишком черные. Ей нравились такие мужчины, как ее жених, – светловолосый, голубоглазый…

– Миси Сара.

Девушка вздрогнула и обернулась. В дверях террасы стоял Кан, в его взгляде видно было напряжение.

– Он прибыл, – спокойным голосом сообщил слуга. Сара промолчала. У нее слишком быстро забилось сердце.

– Провести его сюда? – спросил Кан.

Девушка кивнула, неспособная совладать со своим дыханием до самого ухода Кана. И только тогда она заметила, как тихо стало вокруг. Служанки прекратили болтовню, перестали шуметь ночные твари, затих ветер. Казалось, даже воздух застыл, ожидая вместе с ней прибытия американца.

Глубоко вздохнув, Сара оперлась на низкие перила террасы и напряглась, приготовившись к встрече. Небо потемнело. Девушка подумала о том, хватает ли света, идущего из дома, чтобы оценить ее наряд. Сара уже помолилась, чтобы отец простил ей, что она в день памяти по нему сменила траурную одежду на шикарный наряд, купленный ею в Лондоне специально для обеда, посвященного ее помолвке с Норманом. Из кринолиновой юбки цвета слоновой кости, поверх которой располагалась отделанная белым газовая юбка, собранная сзади в изящный турнюр, украшенный букетами розовых примул, вырастал нежно-голубой атласный корсаж, подчеркивавший узкую талию, и дальше очаровательные плечики, также отделанные цветами. Ее золотистые волосы были украшены примулами, а за правым ухом она прикрепила миниатюрную орхидею. Для успешного осуществления плана все должно быть на высшем уровне.

На несколько мгновений Сара закрыла глаза, потом, услышав шум, она повернула голову.

Кейн остановился в дверях. Свет из-за спины настолько четко очерчивал его фигуру и подчеркивал его широкие плечи, что Сара невольно прикрыла глаза рукой. Когда она отняла руку и взглянула на мужчину, он стоял все там же, будто вросший в пол. Одну ногу Кейн небрежно согнул в колене и отставил в сторону – вызывающе и в сознании своей мужской неотразимости.

– Мистер Кейн?

На мгновение ее вопрос повис в воздухе. Американец не ответил, а просто шагнул через порог, как бы исчезнув, а потом чудесным образом материализовавшись перед нею. Сара съежилась и прижалась к перилам террасы.

– Мистер Кейн? – повторила она свой вопрос, еще не оправившись от волнения.

Он улыбнулся. В общем, улыбка была не из приятных, но голос его оставался ровным. Манера растягивать слова, с которой Сара познакомилась в прошлую ночь, сейчас стала еще более отчетливой.

– Мисс Сент-Джеймс?

– Так, значит, вы пришли?

– Значит, пришел.

– С опозданием.

– Да, с опозданием. – Он снова улыбнулся, пожал плечами и протянул ей орхидею, шелковые лепестки которой были покрыты капельками влаги. – В знак примирения, – произнес он при этом.

Сара вспыхнула. Принимая цветок, она повертела его в пальцах, пытаясь собраться с мыслями. На сей раз это, пожалуй, не тот человек, который так грубо обошелся с ней накануне. Не было ни неряшливой щетины, ни запахов виски, сигарного дыма и пота. В белом льняном костюме он казался безупречным. Единственно, что выходило из ряда вон, – это копна черных волос, неуклюже спадавших на лоб.

– Рада, что вы смогли присоединиться ко мне, – проговорила Сара.

– И я.

– Я хотела бы извиниться перед вами за свое поведение в прошлую ночь. Это было непростительно с моей стороны.

Кейн оперся на перила. Пиджак разошелся, открыв белую шелковую рубашку. Он смотрел сквозь листву баньяна на океан. Холодная усмешка на губах сказала ей, что Кейн не принимает, по крайней мере сейчас, ее извинений.

– Это приглашение на обед, надеюсь, не имеет ничего общего с вашими стараниями убедить меня отправиться в Жапуру, не так ли, мисс Сент-Джеймс?

С океана до них долетел порыв ветра, он принес на террасу облачко пыли. Досталось и волосам Сары, девушка встряхнула головой. Но сделала она это, скорее, чтобы сбросить с себя чары, которые исходили от этого стоящего перед ней американца. Сара не могла оторвать от него глаз, и ей пришла в голову несуразная мысль, будто она околдована. Ее сознание буквально кричало о том, что стыдно приличной женщине думать в присутствии мужчины о таких вещах, но тело ее внезапно стало каким-то непослушным, она почувствовала пугающую склонность поверить россказням о легендарном любовнике, испытать самой…

– Должна признаться, сэр, что в мои намерения входило тогда обсудить вопрос спокойно и разумно. Боюсь, что, охваченная горем, я действовала поспешно и недопустимо грубо в ходе нашей беседы.

– Беседы? Это вы называете беседой? – Его губы изобразили ленивую улыбку. – Я видел двух разъяренных скорпионов, мисс Сент-Джеймс.

– Да… Конечно… – Она прокашлялась и заставила себя отвести глаза в сторону. – Извините меня, за обедом я буду держать себя в руках. А пока что не попросить ли Кана принести вам чего-нибудь выпить?

– Лучше всего виски.

Кивнув, Сара вышла с террасы, оставив американца на безопасном расстоянии. Она постояла некоторое время в холле, разглядывая орхидею, пока к ней не подошел Кан.

– Обед готов, – услышала девушка его голос, вернувший ее к действительности.

– Отлично. Пожалуйста, проводите мистера Кейна в столовую. Я очень скоро присоединюсь к нему.

– Что-нибудь не так, миси? – спросил Кан.

– Нет-нет. – Сара встряхнула головой и посмеялась про себя своей лжи. Кан оставался недвижим, и Сара взглянула на него. Глаза его были черными, как смоль, губы сурово сжаты. – У меня все отлично. Просто немного не по себе, вот и все, – с улыбкой успокоила она преданного слугу и коснулась его руки. Только тогда Кан пошел на террасу за гостем.

Сара бросилась в кабинет отца.

Зачем она убежала и закрылась наедине со своими воспоминаниями, когда ее последняя надежда на спасение стоит и ждет ее на террасе? Потому что – как в этом признаться себе? – она испугалась!

Сара не привыкла иметь дело с такими мужчинами, как Кейн. От одного взгляда на это темное лицо она чувствовала себя в полной растерянности. Шутки, пикировки, невинный флирт с джентльменами своего класса – здесь она чувствовала себя как рыба в воде. Но этот американец ничего не соображал в этикете. Он не может по-человечески притвориться, будто не знает, зачем его позвали сюда.

Нужно придумать что-то другое.

Опять Сара представила, что пишет письмо своему жениху, в котором объясняет обстоятельства того, как ее отец попал в такие долги, но потом она отбросила эту идею. Это просто-напросто бессмысленно. Письмо дойдет до Нормана через несколько недель, и к тому же даже легкий намек на скандал повергнет Шефилдов в панику.

Не зная куда деть руки, Сара ходила по комнате. Вокруг нее до потолка были нагромождены ящики с вещами отца – все оставшееся от него и от его трудов. Девушка уже было занялась подготовкой к упаковке мебели и транспортировке ее на склад, где она должна была бы ждать отправки в Англию. Но какой в этом смысл? Как только кредиторы узнают о банкротстве ее отца, даже эти скудные пожитки окажутся обреченными. У нее не было другого выхода.

Сара должна как-то убедить американца. Все равно как!

* * *

Ночь стояла жаркая и тихая. Спокойствие ее прерывалось редкими отзвуками грома, от которых тонко позвякивали хрустальные призмочки канделябров. Обед проходил в молчании. Саре не хватало смелости заговорить о Жапуре, а американец с удовольствием отдавался виски, еде и внимательному изучению обстановки.

Особое его внимание привлек портрет Сары, висевший у нее за спиной. Он то несколько минут разглядывал портрет, то мучительно долго рассматривал ее, отчего Саре становилось неловко.

Когда стало ясно, что есть больше никому не хочется, девушка предложила Кейну закончить пить виски на террасе, где попрохладнее. Он согласился, попросил у Кана еще одно виски и отправился вслед за Сарой на террасу.

Но и на воздухе было мало облегчения от удушающей жары и влажности. Или от витавшей между ними напряженности. Американец по-прежнему не торопился завязывать разговор, а стоял и смотрел куда-то на горизонт, где виднелся огонек судна. Он достал из кармана сигару, вставил ее в рот, потом достал из кармана спичечный коробок и зажег спичку, чиркнув ею о стену. Сара наблюдала, как желтый отблеск огня прыгает по его лицу, когда Кейн, сложив ладони, поднес пламя к сигаре. Его брови сошлись, он поднял голову и выпустил густую струю дыма. Потом бросил спичку в темноту, взглянув на Сару и расплылся в улыбке.

– Не пора ли нам приступить к делу, мисс Сент-Джеймс?

Девушка присела на краешек стула, прочного, словно из мрамора.

Американец засмеялся и сел на перила террасы, одной но гой опираясь о пол, а другой раскачивая в воздухе. Рука его покоилась на колене, о сигаре он на время забыл.

– Вы хотите, чтобы я подставил свою шею и поехал в Жапуру, где начну войну с Кингом.

Сара оставалась неподвижной, напрягшейся. Взгляд ее был прикован к лежавшей на его колене руке Кейна. Она была загорелой, с длинными пальцами, способной быть и сильной, и ласковой. Внезапно девушка вспомнила, как он гладил предыдущей ночью ту женщину – вначале грубо, потом нежно.

– Мисс Сент-Джеймс… – Она посмотрела ему в лицо. – Полагаю, вы хотели сделать мне непростое предложение, что бы я поехал в Жапуру.

– Непростое?

Кейн постучал большим пальцем по сигаре и стряхнул пепел на пол.

– Такая рискованная поездка предполагает непростую на граду.

– Например?

Ей стало жутковато, когда уголок его рта слегка подался кверху в подобии короткой улыбки. Глаза его, полуприкрытые ресницами, стали еще темнее.

– Все будет зависеть… – спокойно начал он.

– От чего? – быстро спросил Сара, облизав высохшие губы и посмотрев, не слишком ли близко от нее Кейн.

– Некоторые награды для мужчины значат больше любых богатств, мисс Сент-Джеймс.

– Так о чем вы просите? – произнесла Сара.

– А что вам дорого?

Девушка взглянула на него не дрогнув.

– Все, что мне принадлежит.

– Все? – Он снова просиял улыбкой.

Сара с удовольствием влепила бы ему пощечину, чтобы сбить с его физиономии эту улыбочку. Тут она вспомнила, как прошлой ночью отшибла о его щеку свою ладонь, и ей стало жарко. Она взглянула на висящее над головой опахало, потом вспомнила о носовом платке. Сара ругала себя за то, что смотрела тогда на этого Моргана Кейна и на то, как он ласкал языком ту женщину. Всякий раз, когда девушка вспоминала об этом, ее охватывало возбуждение, и возмущение, и смущение. О таком даже думать неприлично. Только подумать, что женщина может себе позволить такое!

Сара сделала глубокий вдох и медленный выдох. Голос ее прозвучал ровно и решительно.

– Назовите цену, мистер Кейн. Но я должна предупредить вас, что у меня не много денег. Помимо мебели, которую вы видите, у меня мало что осталось. Может, мне удастся продать некоторые серебряные вещи, они достаточно старинные, а вот мебель в основном принадлежит государству. В Лондоне у нас дом. Мебель, которая есть там, может принести хорошие деньги, но это когда еще… – Она снова глубоко вздохнула, взглянула на море, и продолжила: – Деньги у меня есть, но не много. Возможно, их хватит, чтобы финансировать вашу поездку, но вот сверх того… Конечно, вы ожидаете щедрой платы за эту работу. Может быть, мы о чем-нибудь и договоримся.

– Может быть.

Снова установилось молчание, и Сара попыталась набраться смелости взглянуть ему в глаза. Его полуприкрытые глаза внимательно наблюдали за ней. Узкая полоска серого дыма поднималась от сигареты и исчезала в его волосах.

Кейн взял в руку стакан с виски, слез с перил, взял в рот сигару и прошел мимо нее к двери, где постоял некоторое время, держа одну руку в кармане брюк, другой манипулируя стаканом с виски, и пристально рассматривал внутреннее убранство комнаты. Когда он вошел в дом, Сара поспешила следом, не спуская с него глаз. Кейн ходил по дому, подходя то к серебряному подсвечнику, то к богато украшенной узорами вазе, то к фарфоровой статуэтке, вертел все в руках, потом аккуратно ставил на место. Вернувшись в столовую, он остановился перед ее портретом, извлек изо рта сигарету, а потом вполоборота взглянул на девушку.

– И сколько у вас денег?

Сара провела взглядом по комнате.

– Вот этот серебряный подсвечник гроша не стоит, – пояснил он ей, переведя глаза снова на картину. – Для вас эти вазы, может, и много значат, но как товар они ничто. А сколько у вас наличных, мисс Сент-Джеймс?

– Пятьсот фунтов, – быстро ответила она.

– А мне за работу надо тысячу.

– Но…

Сара осеклась, потому что Кейн повернулся к ней спиной и вернулся на террасу. Девушка чуть ли не крадучись последовала за ним, сгорая от стыда и возмущения. В дверях Сара резко остановилась, потому что они оказались лицом к лицу, и на нее внезапно нахлынули воспоминания прошлой ночи, о том, как ее тело прижималось к его. Она никак не могла оторвать от него глаз, даже пошевелиться. Вокруг стекла керосиновой лампы, что висела между ними, метался большой мотылек, а Сара не видела ничего, кроме изгиба его губ, сжимавших влажный конец сигары.

Кейн в последний раз глубоко затянулся, потом отбросил окурок, не отрывая глаз от ее лица. Наконец он улыбнулся.

– Вы очень хитрая женщина, мисс Сент-Джеймс, но не настолько, чтобы перехитрить лису. Вы помните, я был тут неделю назад. – Он прислонился к дверному косяку. – С тех пор вы заменили самые дорогие вещи множеством репродукций, думая, что я наверняка клюну на эту ерунду вместо денег. Я вполне уверен, что вон те бриллиантики, позвякивающие на ваших милых ушках, ненастоящие.

Сара заморгала и почувствовала, как на нее накатывает ярость.

Американец засмеялся глубоким горловым смехом, сотрясавшим его до пят. Он дотронулся пальцами до ее щеки.

– Может, я родился не на том берегу реки, где следовало, милочка, но у меня хватает ума понять, что аристократы не станут выставлять свои богатства перед первым встречным, который может приделать им ноги. Так что, дорогая, говорите, чем вы готовы пожертвовать, чтобы спасти репутацию вашего папаши.

Его крепкие пальцы скользнули ей на затылок и притянули ближе к нему, так близко, что Сару обдало запахом виски. Кейн заглянул ей в глаза. Инстинктивно девушка уперлась руками ему в грудь и почувствовала, как прыгает там его сердце. Его рубашка сразу же стала теплой и влажной под ее ладонями. Саре подумалось, что он пьян. Глаза у Кейна сильно блестели, его жесткие волосы еле шевелились от ветра. Девушка не двигалась, а только смотрела, как темнеют его губы и глаза – точно так же, как в ту ночь. В ней что-то перевернулось, Это были не возмущение и не страх. Она дрожала от предчувствия, смутно осознав, что приблизилась к нему, что чувствует тепло его тела, согревающего ее даже через одежду. Сара замерла, когда его огромная рука скользнула по талии и ниже, прижимая ее к себе…

С закрытыми глазами девушка думала о том, что Кейн, может быть, слишком много выпил за обедом. Она находилась словно в трансе, как между бодрствованием и сном, предчувствуя повторение какого-то приятного сна. Сара не могла управлять собой, тело стало безвольным, плотно прижатое к нему, оно, как бы приняло его формы. Широко расставленными пальцами Кейн водил по открытой части ее спины, и кожа горела там, где он прикасался к ней, сердце готово было вырваться из груди.

Собрав оставшиеся силы, Сара заставила себя открыть глаза. Голова его склонилась над ее головой, губы были приоткрыты и нацелились на цветок с нектаром. Где-то в закоулках мозга девушка слышала голос, приказывавший ей бежать. Это был опасный человек, а она к тому же – помолвленная женщина. Ей и на выстрел нельзя было подходить к таким мужчинам, как Морган Кейн…

Однако единственное, что Сара смогла сделать, так это вцепиться в ворот его пиджака в попытке удержаться на ногах. А тем временем его темная ладонь легла ей на шею и обвила ее, а большим пальцем он приподнимал ей подбородок…

И вот Кейн поцеловал ее. Потом в ход пошел язык. Это было так же, как с той женщиной… Его язык скользнул внутрь ее рта, делая ленивые круговые движения, и Сара почувствовала себя при этом на грани исступления, возмущения и стыда одновременно. Она что-то протестующе пискнула и попыталась высвободиться. Кейн прервался ровно настолько, чтобы сказать:

– Вы же говорили, что это предприятие стоит всего, чем вы располагаете. Это включает и вас, дорогая.

И снова стал целовать ее, на сей раз крепче, погрузив другую руку в ее груди, чтобы удобнее было манипулировать ее головой. Девушка вцепилась в его плечи, потом, сжав руки в кулаки, она из всех сил уперлась ими ему в грудь. Весь ее организм бунтовал, как мог, против насилия. С поразительной быстротой Кейн развернул ее к перилам, прижал к ним, потом втиснул колено между ее ног, пытаясь лишить Сару подвижности, обхватил ладонями ее груди и сжал их.

Какое-то время, показавшееся вечностью, Сара не могла ни говорить, ни двигаться. Шоковое состояние, в которое Кейн загнал ее своим языком, было настолько сильным, что поначалу девушка даже не поняла, что большим и указательным пальцем обеих рук он играет ее сосками, отчего те напряглись и стали твердыми, как камешки. Потом ее тело ожило под его руками, все более усиливающийся обжигающий поток устремился по ней, достигнув того чувствительного места, на которое Кейн нажимал неустанно ходившим бедром и которое становилось все горячее и влажнее. И так длилось до тех пор, пока американец не поднял головы и не взглянул на нее горячечным, голодным взором. И тогда до Сары вдруг дошло, какие последствия может иметь для нее все это.

Пелена спала, растворилась под воздействием обрушившейся на нее отрезвляющей действительности. Внезапно девушка ощутила страх – перед ним и перед собой. Оба дышали тяжело и неровно. Лицо Кейна стало темно-красным, лоснящимся от пота, страсть, которую Сара разожгла в нем, была столь же ясно различима, как молния на ночном небе.

Господи, да что же с ней происходит?

Девушка отвернула лицо, защищая тыльной частью ладони свои помятые влажные губы.

– А ну отойдите! – приказала она сдавленным голосом, в котором слышались страх и отчаяние. – Отойдите от меня, немедленно! Как вы смеете трогать меня! Отойдите, а то я закричу!

Кейн не двинулся, и она не шевелилась, стараясь не смотреть на него, заранее предполагая, чем это кончится, если она все-таки взглянет. Сара вытерла губы тыльной стороной ладони и сказала:

– Вы подлый человек, если допускаете, что я могу отдаться вам, пусть даже по очень важной причине!

Морган Кейн засмеялся, и Сара с отвращением и ужасом вырвалась из его рук, подхватила одной рукой юбку и бросилась в комнату. Не успела она пройти нескольких шагов, как Кейн снова оказался перед ней. Грудь Сары высоко поднималась и опускалась от гнева. Он опять стоял опираясь на дверь, держа руки в карманах, а на его устрашающих губах играла издевательская улыбочка.

– Так, дорогая. Значит, договорились о тысяче?

– У меня нет тысячи!

– Нет? – Он пожал плечами и направился к выходу. – Отлично. Тогда и делу конец. Позвольте сказать вам «прощайте»!

Когда Сара увидела, что он уходит, ее охватила паника.

– Постойте!

Кейн остановился, обернулся и посмотрел на нее долгим, пронзительным взглядом. Сара провела языком по пересохшим губам и, стараясь держать себя в руках, заговорила:

– Тысячи у меня нет, мистер Кейн, я могу вам доказать это, предъявив бумаги отца. – Девушка прямо взглянула ему в глаза. – Я могла бы удовлетворить любые другие требования, которые вы держите в голове…

Губы американца скривились в циничной улыбке, а щеки Сары запылали от стыда. Она отступила, когда Кейн пошел на нее, и всем своим видом изобразила решимость дать ему отпор, не давая воли страху, сковывающему ее тело.

Он остановился перед ней, возвышаясь почти на голову и загораживая своими плечищами весь мир. Глаза у него были темными, как зарождающиеся в сумерках грозовые тучи.

Сара вздернула подбородок и сказала с решительным видом:

– Мне хорошо известна ваша репутация, сэр, репутация соблазнителя самого низкого пошиба. Вы грубый и неотесанный тип, мистер Кейн, и я не могу понять, почему мягкие и благородные люди этой страны так почитают вас. В Англии для таких людей, как вы, есть свои названия.

– Для таких людей, как я, везде есть свои названия. В Новом Орлеане нас зовут «белым мусором». Но мы учимся держаться на поверхности как можем, находим свои радости, где и как возможно. Или нам это удается, мисс Сент-Джеймс, или мы погибаем.

– Удается, включая шантаж в отношении респектабельных женщин, которых вы хотите завлечь к себе в постель? – резко спросила она.

В какой-то момент казалось, что Кейн готов ударить ее – так он окаменел после ее слов. Его гнев выразился только в том, что сжалась в кулак левая рука и слегка дернулся уголок рта. Но прошло несколько секунд, плечи его снова расслабились, и Кейн приобрел свой прежний беззаботный вид.

– Мадемуазель Сент-Джеймс, чтобы завлечь женщину к себе в постель, у меня никогда не было необходимости прибегать к шантажу. Впрочем… – Американец взял ее ладонью за шею, и Сара решила, что сейчас она упадет в обморок. Странно, как несовместимы были страх, который она испытала в настоящее мгновение, и то опьяняющее возбуждение, которое передавалось ей от близости с ним. Кейн медленно, но решительно согнул пальцы у нее в волосах и притянул ее поближе… – Все начинается с первого раза, – закончил он.

Сара не смогла бы двинуться, даже если бы захотела, она была заколдована его близостью. Хватка, которой держал ее Кейн, была недоброй, но в глубине его взгляда читалось нечто более беспокоящее, чем просто гнев. Да, это было желание. Он желал ее, и по всему его виду, по его напряженности было видно это, и Сара не удивилась бы, если бы американец тут же потащил ее в спальню или овладел бы ею прямо здесь, на полу. Но тут присутствовало что-то еще, помимо желания и гнева, нечто выбившее Кейна из седла. Это нечто пробежало по его лицу словно тень, и гнев в его глазах сменился растерянностью и смущением, рука его разжалась.

Он отдернул ее, словно Сара обожгла его, потом развернулся и пошел к дверям, но остановился. Некоторое время он изучающе разглядывал девушку, потом низким и неуверенным голосом произнес:

– За пятьсот фунтов и этот портрет под названием «Солнышко» я подумаю насчет поездки в Жапуру.

– Портрет? Но зачем…

– А черт меня знает, принцесса. Думаю, часть нас вырастает, но так и не перестает верить в прекрасные сказки, независимо от того, насколько жестока и мрачна действительность.

Он растворился в тусклом свете коридора. Прошло несколько мгновений, прежде чем Сара пришла в себя от потрясения и бросилась следом. Она догнала его у выхода. Кейн успел миновать последнюю ступеньку и шел своей красивой, несколько развязной походкой. Он полез в карман пиджака за сигарой, когда Сара окликнула его:

– Кейн, так вы согласны или нет?

– Я сказал, что подумаю, мисс Сент-Джеймс. Я дам вам знать.

И он исчез в ночи.

Той же ночью Морган стоял, освещенный бледным светом газовой лампы, прислонившись к столбу, подставив спину ветру, который вот-вот должен был принести дождь. Океанские волны разбивались о причалы, а на горизонте, там, где черное небо сходилось с еще более черным океаном, плясали стрелы и вспышки молний. Он курил сигару, смотрел в никуда и думал о Саре. Морган Кейн знал в жизни много красивых и образованных женщин, но мало было столь отчаянных, как эта дочка покойного губернатора. Или столь наивных, раз уж Сара дошла до того, что решилась иметь дело с таким ублюдком, как он. Для мужчины пресыщенного ее непроснувшаяся страсть была вещью новой и волнующей. Несомненно, этим вечером Сара могла стать его – как он и предполагал днем. По существу, девушка предложила ему себя при условии, что он станет сопровождать ее в Жапуру. Такая она была отчаянная. Кейн, конечно, и раньше пользовался ситуацией – или женщиной, – но что-то случилось, когда он сверху вниз посмотрел в ее расширившиеся глаза. На него смотрела та же невинность, которую он прочел в глазах на том портрете, и Кейн вдруг в одно мгновение понял, что независимо от того, насколько сильно ему хотелось измять в страсти и гневе это тело, он не сможет себе это позволить.

Американец мог соблазнить ее, на этот счет он не сомневался. Сара Сент-Джеймс была уже тепленькой. Вся эта сдерживаемая страсть, которой ни одна приличная женщина не даст воли, так и рвалась на свободу. А потом, когда все закончилось бы, Сара еще и хвалила бы себя за то, что принесла в жертву свою невинность. В конец концов он ведь был бото.

Кейн знал много всяких ухищрений, которые любую фригидную женщину превращали в самую распущенную, заставляли метаться, царапаться и просить еще. Чаще всего это бывало в постели мужа, либо в карете, либо раз или два – прямо на столе в кабинете мужа, пока тот отсутствовал на совещании. И вот он, кто совратил не одну сановную пота\'f1кушку всего южноамериканского континента, решил не трогать Сару.

Откуда это в нем взялось?

Кейн бросил горящий окурок в воду, тихо выругался, достал новую сигару и взял ее в губы. Он чиркнул спичкой о столб и выругался, когда ветер задул пламя. Чиркнул снова и с удовольствием затянулся едким серным запахом огня, плясавшего у кончика сигары.

Так почему же он не воспользовался этим случаем?

Потому что, каким бы скотиной он ни был, Кейн никогда в своей жизни не трогал девственниц.

В первый же момент он был словно одурманен этой невинностью, светившейся в ее глазах на портрете. Эти глаза засели у него в голове и не давали спать. Сам он никогда не был наивным.

Его первые воспоминания связаны с матерью, темноволосой француженкой, с которой они жили в крытой толем лачуге. Чего она только не делала, чтобы обеспечить его едой хотя бы на одни день. Иногда богато одетые плантаторы с усыпанными бриллиантами пальцами платили ей за ее тело, а иногда и нет. Иногда вместо этого даже били. А иногда заставляли ее припадать к их коленям и выпрашивать гроши, да при этом могли заставлять ее делать такие вещи, от которых бедняжку рвало после их ухода. То и дело они появлялись не в одиночку, воняя вином, бренча деньгами, и заставляли ее обслуживать всех сразу.

Морган не понимал тогда, что происходило, но ему это не нравилось. Он даже просил маму не делать этого. И это не прекращалось до тех пор, пока как-то вечером в отсутствие матери к ним в хибару не вломился пьяный надсмотрщик с хлопковой плантации и застал его одного…

Забыв о сигаре, Морган обжег пальцы, вскрикнул и бросил окурок на землю. Потом он поднял руку и потер лоб. Потный, ослабший, он прислонился к прохладному столбу и закрыл глаза.

– Мистер Кейн? – Ветер донес до него женский голос. – Мистер Кейн? – прозвучал тот же голос, но более твердо.

Он открыл глаза. На развевающиеся полы пиджака падали капли дождя. Морган повернулся и увидел экипаж. В темном окне без стекла он различил бледное лицо леди Гэстроп. Он отсюда почувствовал фиалковый запах ее духов.

– Слава Богу, я нашла вас, – произнесла она. – Я ждала вас столько ночей…

Лицо леди исчезло, но растворилась дверь экипажа. Кейн смотрел некоторое время в зияющий темнотой вход, затем приблизился и поднялся внутрь. Экипаж сорвался с места, не успел он еще как следует устроиться на бархатном сиденье напротив хозяйки.

Они в молчании ехали по Уотер-стрит. Наконец Морган подал голос:

– Я так понимаю, что ваш муж опять выехал за пределы страны, леди Гэстроп.

Ее лицо едва угадывалось в темноте. Руки она держала сцепленными на коленях.

– За эти несколько недель я соскучилась по вас. Я часто думала о вас, Морган.

– Правда? – улыбнулся он, расслабившись и прислонившись спиной к бархатной спинке сиденья. Тело его раскачивалось в такт с покачиваниями кареты. Морган поставил колено между ее ног и потом встретился с ней глазами. – Два дня назад вы как будто бы даже не захотели меня поприветствовать, когда мы нос к носу столкнулись на пристани, миледи.

Она сжала губы.

– Вы же не сердитесь на меня… Вы ведь знаете, что для меня это чревато катастрофой…

– Потому что вы замужем? Или из-за того, кто я? – Когда она не ответила, Морган небрежно махнул рукой. – Ладно, не обращайте внимания.

– Не будьте со мной жестоки в эту ночь, дорогой Морган. Я так ужасно соскучилась по вас. Я вам писала…

– Днем я не могу. Кто-то из нас должен же работать.

Она осторожно тронула пальцами его колено, потом они, дразня Моргана, поползли выше по бедру.

– Думаю, что к ночи вы придете ко мне домой. – Леди Гэстроп наклонилась к нему, и его обволокло ароматным облаком. Ее рука легла на выпуклость его брюк, и дыхание ее прервалось.

– О, Господи, – задыхаясь, произнесла она. – Морган, едем сейчас же домой…

Он крепко взял ее за запястье и вывернул его так, что развратница изогнулась.

– А дети? – прошептал он.

– Они будут спать.

Он еще сильнее сжал ей руку. Леди Гэстроп захныкала и стала сползать с сиденья, оказавшись наполовину на коленях Моргана и отвернув от него передернутое в болезненной гримасе лицо. Поднимая ей юбку, он низким, рычащим голосом сказал:

– Я не трахаю женщин, когда в доме дети, миледи. Как вы думаете, что они подумают, что будет с ними, когда они увидят свою мать в постели не с отцом, а с другим мужчиной? Или вы об этом совсем не думаете? Что с ними будет, когда они узнают, что их мать шлюха, потаскуха? Пожалейте детей, леди Гэстроп. На них эта гадость здорово действует. Они почувствуют себя оплеванными, а потом вы будете негодовать, когда они вам напомнят, что вы плохая мать.

– Простите, – произнесла она, не открывая глаз. Морган вдавил ее в сиденье, раздвинул коленями ноги и сказал:

– Взгляните мне в глаза.

Она неохотно выполнила его команду.

– Вы жестоки, вы так жестоки.

– А вы – шлюха. А теперь раздвиньте ноги. Шире. Еще шире.

Морган освободился от брюк, и леди Гэстроп застонала.

– Пожалуйста, прошу…

– Пожалуйста что? – вежливо спросил он.

– Иди ко мне. Скорее. Пожалуйста, скорее!

Морган сделал то, что она просила, потом вернулся обратно. И так до тех пор, пока она не стала извиваться, тихо постанывая, и просить прекратить эту муку.

Тогда Морган дотянулся до занавески на окне, замерев на короткое время, поскольку увидел свет в окнах губернаторского дома. Но потом задернул занавеску и вновь занялся своим делом.

Глава четвертая

Сара оглядывала из-под вуали припортовые ряды прилавков и палаток. В половине одиннадцатого утра там было множество народу, местных и англичан по виду. Большинство изучали только что привезенные со всего света товары. Торговали здесь всем, чем угодно, от вяленой рыбы до Библии и даже коньков, что заставило Сару улыбнуться: коньки в Британской Гвинее нужны были не больше, чем шерстяная одежда, которой здесь, впрочем, тоже продавалось немало. Была и мебель: диваны, позолоченные зеркала – для европейских гостиных. Сердцем базара был «маленький Китай», где китайцы продавали шелка, изделия из слоновой кости, фарфор. Поговаривали, что там можно купить опиум.

Днем рынок был всегда оживлен, но после захода солнца люди в здравом уме там не появлялись. Грабежи и убийства были обычным делом. Даже белым днем карманников там было не меньше, чем мух, так что зевать было никак нельзя. Поэтому Сара, сопровождаемая Каном, крепко держала сумочку и осторожно пробиралась между рядами в поисках американца.

Нелегко ей было принять решение в последний раз увидеться с Морганом Кейном. Она уже отчаивалась. Ей нужно было как-то убедить его отправиться в Жапуру, хотя бы для этого пришлось дать ему еще денег. Надо было найти средства для этого, пусть даже продав экзотическое изумрудное обручальное кольцо, которое подарил ей Норман. Оно казалось Саре яркой побрякушкой, но она об этом молчала, чтобы не обидеть Нормана. Девушка просто носила кольцо при нем, а когда его не было рядом – снимала.

Воздух был душный и тяжелый. В нем смешались запахи немытых тел, табачного дыма, едкий аромат черепаховой парфюмерии. Покупатели толпились у прилавков, глазея на разложенную всякую всячину, кричали, шептались, все это перемежалось грубым хохотом. В глубине базара ряды стояли теснее и света здесь было меньше. Сушеные кожи боа и черепа тапиров жутковато смотрелись в этом сумраке. Тут и там какие-то оборванцы, расстелив покрывала прямо на земле, тоже чем-то торговали, больше всего украшениями, вырезанными из местных пород деревьев. Были и более совершенные вещи, очевидно, украденные в городе из богатых домов.

Сара прижалась к Кану, а тот расталкивал замешкавшихся индейцев. Едва ли возможно найти американца в такой сутолоке…

Вдруг девушка остановилась.

Табачный дым, висевший в воздухе, лез в глаза и в нос, так что ей пришлось потереть глаза и перевести дыхание. Да, в толпе явно мелькнул американец. Забыв о Кане, Сара бросилась сквозь толпу, спотыкаясь о сломанные ящики и скользя на валявшихся на земле кусках выпотрошенной рыбы, пока не остановилась перед прилавком американца.

Он стоял, опустив голову, так что темные волосы спадали ему на лицо, и считал деньги. Его расстегнутая некогда белая рубаха была грязной и мокрой от пота, а рукава были закатаны до локтей. Во рту торчала сигара.

Сара кашлянула.

Не поворачивая головы, он поглядел в ее сторону из-под мешавших ему волос. Девушка почувствовала сильное волнение. Когда Кейн смотрел на нее не мигая, она чувствовала в нем какую-то неожиданную уязвимость, которая буквально разоружила ее. А ведь всего минуту назад Сара полагала, что уж теперь-то она заставит американца выслушать ее до конца. Однако высокомерие почти моментально вернулось к Кейну. Сара заметила это по его плотно сжатым губам и сузившимся глазам.

Пока длилось напряженное молчание, девушка боролась с искушением убежать. Наконец, собравшись с духом, она сказала:

– Мне надо поговорить с вами, мистер Кейн. Снова пауза.

– Только не говорите, что вы пришил на рынок за снадобьем из змеиного яда.

Она покачала головой, а американец улыбнулся.

– Может быть, за башкой «белогубой пекари»?[2]

– Мистер Кейн!

– Не желаете ли клюв тукана или бутылочку эссенции, если вы кого-то ненавидите, а?

Подошли несколько покупателей, и, опасаясь, что они ее оттеснят, Сара стала беспокойно шарить глазами, не купить ли чего у строптивого торговца. Высмотрев хороший сачок для бабочек, она показала на него:

– Вот это. Он засмеялся.

– Я – серьезно! – выкрикнула Сара. – Продайте мне сачок.

– Кого будете ловить?

– Бабочек, конечно. У моего жениха Нормана большая коллекция бабочек со всего мира. Я обещала ему несколько штук, когда вернусь домой.

– Ваш жених любит отрывать бабочкам крылышки?

– Нет, он только…

– Прокалывает им брюшко.

Сара нахмурилась и понизила голос:

– Мистер Кейн, я пришла сюда не ради сачков. Я последний раз хочу просить вас помочь мне. Вы обдумали мое предложение?

Американец кивнул.

Так как он больше ничего не сказал, Сара сама поторопила его:

– Ну?

– Невозможно, – ответил он с твердостью, от которой она вздрогнула.

Сара оперлась руками в перчатках о прилавок так, что Кейн едва не касался сигарой ее лица. Она разглядела морщинки вокруг его глаз и тоненький шрам на нижней губе.

– Прошу вас, – прошептала девушка, – разве мы не можем обсудить это, как взрослые люди?

Кейн удивленно поднял брови, и на его небритую щеку скатилась капелька пота. Выпустив изо рта дым, он покачал головой и показал ей пару кожаных мешочков:

– Вы видите это, милочка?

Сара взглянула на них и содрогнулась.

– Это – яички ягуара. То же будет с моими, если Кинг снова сцапает меня в Жапуре.

– Если вам нужны еще деньги, я могу вам дать. Кейн со странной улыбкой посмотрел на девушку.

– Вы хотите тысячу? – Она порылась в сумочке, достала кольцо и бросила на прилавок. – Наверняка оно стоит пятьсот. Возьмите, кольцо ваше, так же как те пятьсот, которые я уже предложила вам, и портрет.

Поскольку Кейн вознамерился тут же уйти, Сара в отчаянии вцепилась в каменные мускулы его руки.

– Черт с вами, – прошипела она, – я не попрошайка. Не хотите – найду кого-нибудь еще. На худой конец пойду без проводника. Я переплыву реку, доберусь до Кинга и потребую у него то, что он украл у моего отца.

Кейн вырвал руку.

– А кто, черт возьми, вообще говорит, что вам надо туда идти?

– Что же вы думали? Я неизвестно кому отдам мои деньги и буду сидеть и дожидаться его в Джорджтауне? Это-то и навлекло беду на отца.

– Вы? В Жапуру? – он запрокинул голову и расхохотался. – Представляю себе вашу реакцию, когда вы найдете у себя в постели, например, летучую мышь. Не говоря уже о встрече с ксаванте – охотниками за головами.

– Как вы смеете, – негодующе зашептала Сара, – смеяться надо мной. Я готова к опасным путешествиям не меньше вас.

Кейн усмехнулся:

– Ну да, конечно.

– Я и без вас отправлюсь! – она повернулась, чтобы уйти.

– Эй, – крикнул Кейн, – постойте! – Когда девушка обернулась, он покачал головой. – Маленькая идиотка. Вы сами не понимаете, какую чушь порете.

– Я отчаялась, сэр.

– И скоро погибнете, если будете думать, что вы сама можете иметь дело с Кингом.

– Какой выбор вы мне предлагаете?

Кейн почесал в затылке. Лицо его стало бледнее, голос – более низким и хриплым.

– Дорогая, это безумие. Кинг – это дьявол. Хуже, чем дьявол. Вы не представляете себе, что он может сделать с женщиной вроде вас, со всякой женщиной, но особенно с такой красивой.

– Но ведь вы защитите меня, мистер Кейн.

– Вы шутите. Даже если мы выживем в джунглях, Нам не одолеть Кинга!

– Чепуха! Если мы будем как следует вооружены и подготовлены, почему нам не добиться успеха?

Моля Бога послать ему терпение, Кейн стал разговаривать с ней, словно урезонивал неразумного ребенка.

– Если мы выживем в джунглях, если, леди! А представляете вы, что нас там ждет? – Кейн бросил на прилавок связку рыбьих зубов. – Пираньи. Они способны растерзать человека за несколько секунд. – Он схватил змеиную кожу. – Эта длиной всего в шесть футов. Но представьте себе, что этакая тридцатифутовая гадина бросится на вас с дерева и попытается проглотить. Сначала она оглушит вас ударом по голове. Потом переломает все кости.

У Сары кровь отхлынула от лица. Американец вышел из-за прилавка и стал обматывать вокруг себя шкуру анаконды, пока и головы не стало видно. Потом он продолжал:

– Когда от вас останется одна мякоть, она заплюет вашу голову слизью и слюной перед тем, как проглотить вас. Ваше счастье, если к этому времени вы уже умерли, иначе… Если нет, последнее, что вы увидите – ряды ее зубов.

У Сары перехватило дыхание.

– И все же Кинг может сделать с вами нечто гораздо худшее. Вы будете на коленях молить его о смерти, когда они кончат; он и два десятка его «маттейрос» и «серингерос», которые привыкли драть обезьян и друг друга, забыв, что такое женщина.

В ответ Сара влепила ему пощечину, но это не произвело на Кейна никакого впечатления. Глаза у него стали дикими. Он схватил девушку и поставил ее на цыпочки. Краем глаза Сара заметила, как Кан сделал шаг вперед, но заколебался, и в который раз прокляла власть, которую этот американец имел над туземцами. Сара ругала себя за то, как Кейн влиял на нее: в его присутствии девушка моментально слабела. Ласка его была странной, словно он был зол на нее.

– Дурочка, – тихо сказал Кейн, – хотите, чтобы вас убили?

– У меня нет другого выхода, поймите, мистер Кейн. Без вашей помощи я потеряю все: небольшую сумму, оставленную мне отцом, дом, жениха.

Сара вдруг мучительно покраснела и закусила губу. Ей было стыдно, что она упрашивает его, а еще более смущало желание, чтобы Кейн обнял ее. Девушка вдруг почувствовала острую жалость к себе, точно ей угрожала смертельная опасность. Она отвернулась, чтобы скрыть слезы. Кейн осторожно отпустил ее и бережно повернул лицом к себе. Американец уже не казался сердитым, он улыбался. Эффект оказался удивительный: у Сары перехватило дыхание, она почувствовала, что попадает под его обаяние, забывает о своем отце, даже о женихе, чье присутствие на нее никогда так не действовало. Какофония базара как бы отодвинулась куда-то, и теперь Сара просто ждала, что будет дальше. Бог да поможет ей, но если даже американец поцелует ее на базаре при всех, то и пусть.

– Дорогая, – сказал Кейн, смахивая слезинку с ее щеке, – вы хотите сказать, что ваш жених, этот Норман, любил бы вас меньше, если бы вы были бедной?

– Да, – ответила она нетвердо. Кейн нахмурил брови:

– Какая же это, к черту, любовь, принцесса?

Сара не ответила, и он наконец отпустил ее.

Пока девушка ждала его ответа, сзади ее толкнул ретивый торговец древесными обезьянками. На его согнутой спине подпрыгивала бамбуковая клетка. Торговец проворчал что-то неразборчивое. В это время подоспел Кан и оттолкнул старого индейца, обругав его за невоспитанность. Только после этого девушка опять повернулась к Кейну, намереваясь потребовать ответа. Хватит с нее его колебаний. Сара жалела, что пришла сюда, и по мере того, как крики торговцев и покупателей становились невыносимо громкими, она все больше раздражалась.

Волна людей вдруг отделила ее от американца, и Саре оставалось только опять пробиваться к нему. И тут на расстоянии она заметила странного человека, показавшегося ей чем-то знакомым. Он то появлялся, то исчезал в людском потоке, и только когда повернулся, чтобы заговорить со своим невысоким спутником, Сара увидела шрам на его щеке и сразу поняла, что это за человек.

Американец схватил ее за руку и вытянул из людского потока.

– Знаете, – сказал он, – я жалею, что у вас такой жених. – Он стал говорить громче. – Но на Амазонке мужчина не должен оставлять женщину одну. Почему бы вам дома не написать вашему жениху длинное письмо, объясняющее…

– Мистер Кейн…

Незнакомцы пробирались через толпу, не отрывая глаз от американца. Было что-то зловещее в резких чертах высокого, а его неприятная улыбка из-под неряшливых усов заставила Сару похолодеть.

– Мистер Кейн, – повторила она более настойчиво. Взяв ее за руку, американец вложил ей в ладонь кольцо. С неожиданно нежной улыбкой он сказал:

– Дорогуша, ваше приглашение на Жапуру немного похоже…

– Мистер Кейн, прошу вас! К вам приближаются два подозрительных человека! Если вы сейчас закроете рот и вы слушаете меня, то я скажу вам, что видела их около вашего дома в тот вечер, когда приходила к вам.

Кейн весь напрягся. Он медленно выпрямился и спросил, оглядываясь:

– Сколько их там?

– Двое.

– Как выглядят?

– Один длинный и сухой, с усами и со шрамом. Морган схватил ее за руку и с силой толкнул в толпу.

– Уходите отсюда, – сказал он, – и больше не возвращайтесь. Поняли? Идите домой к своему жениху с его драгоценными бабочками и…

Тут кто-то закричал.

Морган пригнулся, увлекая за собой Сару, так как раздалось несколько выстрелов, мгновенно перекрывших множество других звуков базара. Некоторые покупатели поглупее радостно закричали, решив, что начался фейерверк, другие, кто понял, в чем дело, с воплями стали разбегаться.

Сара упала на землю. Морган бросился рядом и перекатываясь, потащил ее за собой. Он не выпустил ее руки и тогда, когда уже вскочил на ноги и стал прокладывать путь сквозь толпу, чтобы скрыться от убийц Кинга.

– Что происходит?! – кричала Сара. – Кейн, ради Бога, что все это значит?

Увлекая Сару за собой, американец зигзагами побежал, пробивая себе дорогу сквозь толпу.

– Держите его, – кричал человек со шрамом. Морган расталкивал зевак локтями, проклиная идиотов, решивших убить его в самый разгар базара, когда здесь были три четверти жителей Джорджтауна.

Юркнув за угол, он прислонил Сару спиной к груде конопли и тростника и, зажав ей рот рукой, чтобы она молчала, осторожно огляделся.

– Дерьмо! – проговорил он и, не добавив больше ни слова, вновь побежал, не обращая внимания на испуганные крики Сары, которую он тащил за собой.

Все это напоминало блуждания по лабиринту. Лица торговцев были всюду одинаковые – лица людей, переносящих зной и голод. И никого из них беглецы, спасающие свою жизнь, не интересовали больше, чем нищие бродяги.

Проходы между рядами были загажены людьми и животными, воняло гнилыми фруктами, привлекавшими мух, было полно крыс и собак, начинавших скалиться и щетиниться, едва кто-то к ним приближался.

Но, пожалуй, самый спертый воздух был в восточной части базара. Здесь прилавки громоздились один на другой так, что нужны были бамбуковые лестницы. К этому добавлялась вонь гашишного дыма и опиумных испарений. Товары в «Маленьком Китае» были дорогими. Мужчины и женщины продавались здесь дорого, а свои наркотики продавали, за целые состояния.

Конечно, Моргану случалось бродить по сумрачным улочкам «Маленького Китая».

Сейчас, найдя какую-то заброшенную будку, он бросил настороженный взгляд поверх головы своей спутницы и затолкал туда Сару. По опыту Кейн знал, что не следует болтаться в Аллее развлечений, если дорожишь жизнью.

Только после этого он посмотрел на Сару.

Ее золотистые волосы в беспорядке прилипли к мокрым щекам и шее, испуганные глаза неподвижно устремлены на прилавок как раз напротив. Там стоял совершенно голый мужчина, его темные глаза казались просто щелочками; волосы до талии были собраны в косу и завязаны свисавшей с плеча веревкой. Мужчина постоянно делал непристойные движения.

– Идите сюда, а?

Морган резко развернул Сару и прижал ее голову к своему плечу.

– Простите, – прошептал он.

– Вы, – позвал китаец, – вы хотите идти сюда, ко мне?

– Нет, – ответил Морган, – эта леди моя.

– Я хочу не леди, а вас. Идите ко мне. Я доставлю вам большое удовольствие, мистер. Вот увидите.

Раздался женский крик, потом еще и еще. И вот уже по всему проходу зазвучали голоса предлагавших себя мужчин и женщин.

– Это… это отвратительно, – наконец сказала Сара. Голос ее дрожал от ужаса и гнева.

– Можете за это поблагодарить своих соотечественников, – ответил Морган. – Ведь этих восточных людей привезли сюда, скорее всего, богатые британцы, пресыщенные своими женами и считающие, что индейцы мало смыслят в удовольствиях.

Сара посмотрела на него горящими глазами:

– Мой отец никогда не допустил бы таких гнусностей.

– Дорогуша, ваш отец, возможно, был одним из лучших их патронов.

Сара вцепилась бы ему в лицо, если бы Кейн не перехватил ее руку и не прижал бы ее к стенке плохо освещенной будки, которая задрожала от их резких движений.

– Грязное животное! – кричала Сара. – Как вы смеете оскорблять моего отца своими гнусными измышлениями?

Кейн холодно улыбнулся.

– Что здесь гнусного? Почему эти мелкие страстишки заставляют ваших мужчин, а иногда и женщин приходить сюда в поисках партнеров?

– Это вырождение!

– А вы откуда знаете, если вам это незнакомо?

– Никогда! А сейчас я требую, чтобы вы вывели меня из этого ужасного места, пока ваши друзья не убили нас обоих.

– Ну, какая вы прелесть! Сара покачала головой:

– Нас сейчас собираются убить, а вам как будто и дела нет. Вы наверное, сумасшедший, вы…

Кейн резко зажал ей рот. В отдалении послышались голоса:

– Кейн! Мы знаем, что ты где-то здесь. Выходи, и пусть убирается твоя женщина – она нам не нужна… Кейн, мы обыщем каждую будку. Если не выйдешь сам, мы займемся и молодой леди, когда найдем тебя.

– Жильберто де Куэйрос, – едва слышно сказал Морган. – Жаль, что я не убил его, когда был случай.

Он внимательно осматривал темный проход между рядами. Торгашей и проституток как ветром сдуло, они не хотели участвовать в опасном деле. Потом Кейн взглянул на Сару. Если сейчас он попробует уйти, это, возможно, получится. Но если они найдут ее… Тогда живой ей отсюда не уйти. Убийцам вовсе ни к чему свидетели. Если, однако, попробовать запутать следы…

Сара, должно быть, следила за его мыслями, потому что сбросила его руку со своих губ.

– Не смейте, Кейн. Не оставляйте меня в этом… гнусном притоне.

– Иначе может быть еще хуже, – предупредил он.

– Вы уходили и не от таких опасностей. Вспомните ваше путешествие через Жапуру, о людоедах, диких зверях…

– Тогда мне не надо было тащить за собой женщину.

– Я не допущу, чтобы вас убили, если вы об этом.

– Обещаете? – протянул он саркастически, глядя на то, как прерывисто она дышит, обдавая теплом его грудь. Так как Сара ответила только тем, что вздернула носик и подняла брови, он усмехнулся:

– Вы сами этого хотели.

И он побежал, увлекая Сару за собой, не сомневаясь, что сейчас она или задержит его, или споткнется, или допустит еще какую-то гибельную для них обоих оплошность. Но с первых же шагов девушка держалась отлично, ловко маневрируя в полумраке тесного базара. На какое-то мгновение Кейну даже показалось, что с ней можно действительно добраться до Жапуры. По крайней мере, если повезет, можно будет сбежать из «Маленького Китая». Тут они разом споткнулись о что-то мягкое и скользкое и бухнулись на землю, распугав, как сначала показалось, котят. Только это были не котята, а крысы, которые разбежались от гниющего трупа собаки. Сара взвизгнула.

– О Боже, – простонал Кейн.

Позади раздались крики и топот ног, и Морган снова побежал, потянув за собой Сару, по пути задевая тележки и опрокидывая столики. Внезапно затрещали выстрелы – это из-за угла выбежали люди Кинга. Кто-то закричал:

– Диего, сюда! Быстро!

Снова грохнул выстрел, и на этот раз пуля пролетела в нескольких дюймах от головы Моргана, разбив зеленый фонарь над столиком какого-то старого торговца. И вот наконец беглецы выбрались на свет. Они жадно глотали воздух, еще тяжелый, но заметно посвежевший. Больно было глядеть на яркое солнце, и они вслепую тыкались туда-сюда, налетели на детскую коляску и опрокинули жестянку с монетами у нищего.

Вокруг гремела музыка, и под нее скакали и кружились танцоры с развевающимися длинными бумажными лентами. Какие-то люди в костюмах драконов водили хороводы между прилавками, как вылезшие из пещер чудища – в огнедышащих масках, приглушавших их почти сумасшедший смех.

Сара и Морган забежали за угол и тут остановились: в какой-то страшный миг им показалось, что выхода отсюда нет. Впереди высилась десятифутовая стена, а перед ней сидел тщедушный желтолицый старик, его длинные седые волосы были заплетены в косички. В одной руке он держал длинную, как эта рука, игуану, а в другой – нож. Окровавленным лезвием старик разрезал брюхо игуаны, и внутренности падали к его ногам, где на солнце лежали змеи: спали или были уже без кожи. Рядом стояли мешки, сотрясавшиеся от дергавшихся обреченных рептилий, чье яростное шипение заглушало далекую музыку. Сара в ужасе отвернулась.

Морган же поглядел на колени старика, где лежала сурукуку, смирная, как приласкавшаяся кошка. Ее черные круглые глазки уставились на Моргана с холодной злобой. Молодого человека передернуло.

Сзади приближалась погоня, и Сара отчаянно шептала:

– Морган, Морган, Господи, пожалуйста, сделайте что-нибудь…

Китаец повернулся к Моргану; на обоих глазах его была катаракта. Он улыбнулся, показывая беззубый рот и язык, раздвоенный, как у змеи. Шкурка, которую старик снимал с рептилии, упала на его колени.

– Ну? – спросил он, как прошипел.

– Морган, они идут, – закричала Сара.

– Змею. Мне нужна вот эта! – Кейн показал на змею, свернувшуюся на руках у старика.

Словно почувствовав его приближение, змеи в мешках забились с новой силой.

Китаец только улыбнулся, погладив головку змеи и сцепив свои узловатые руки вокруг ее туловища.

Когда Морган приблизился, змея подняла голову и угрожающе зашипела. Он остановился. На лбу его выступили капельки пота. Было ясно: стоит старику отпустить змею, и Кейн умрет.

– Сколько она стоит, косоглазый? – спросил Морган с усмешкой, – сколько?

– А сколько стоит твоя жизнь?

Морган снова вытащил нож и, повертев его, чтобы китаец мог хорошенько его рассмотреть, сказал:

– А сколько стоит твоя жизнь, старикан? Прежде, чем я умру от яда сурукуку, я успею несколько раз перерезать тебе горло и освежевать тебя, как эту игуану.

Они понимающе поглядели друг на друга.

Медленно и осторожно, прислушиваясь к звукам погони, Морган протянул руку к сурукуку и схватил кобру пониже ее массивных челюстей.

– Сара, – тихо приказал он, – отойдите за спину старика.

Когда девушка отошла подальше, Морган вновь обратился к китайцу:

– Здесь должен быть еще один выход. Где он?

– Вон за теми ящиками, – старик показал на кучу бамбуковых клеток и усмехнулся: – Будьте осторожны, здесь много змей…

– Спасибо за предупреждение, старый…

– Кейн! Брось нож! – донесся сзади резкий окрик. Морган обернулся и швырнул извивающуюся змею в лицо преследователю Сара закричала. Морган разрезал завязку на одном из мешков, так что рептилии вырвались на волю, навстречу испуганному убийце.

Сара и Морган помчались через жуткий коридор, образованный множеством клеток со змеями. Наконец они нашли выход к желанному свежему воздуху. Но когда Сара с облегчением прильнула к Моргану, вдруг откуда-то появился Жильберто де Куэйрос и схватил ее сзади так быстро, что Морган не успел отреагировать. Он захватил рукой ее шею и приставил пистолет к виску. Морган в ужасе застыл на месте, а де Куэйрос сказал:

– Наконец мы встретились вновь, сеньор Кейн. И ведь как вовремя!

Морган в тоске закрыл глаза.

– Бросьте нож, сеньор, и подвиньте его мне ногой, пожалуйста.

Морган выполнил требование. Он вытирал пот рукавом, чувствуя, что задыхается. Ему удалось перевести дыхание, и сердце забилось ровнее. Но всякий раз, когда он взглядывал на Сару, его снова начинала бить дрожь.

– Отпусти ее, Куэйрос. Она не имеет со мной ничего общего.

– Да? Это не одна из твоих девок?

– Нет, – Морган покачал головой. – Отпустите ее и делайте со мной все, что хотите.

Де Куэйрос крепче сжал горло Саре.

– Ты врешь, как всегда, Кейн. Сеньорита, вы должны знать, что когда он называет что-то белым, это черное. Значит, вы много для него значите, бесценная моя.

Морган сделал шаг, но де Куэйрос взвел курок.

– Не надо делать никаких глупостей! Ты ведь знаешь, что они всегда влекут за собой тяжелые последствия, не так ли? Ты уже совершил непростительную…

– Так убей меня, а ее отпусти.

– Это не метод нашего друга. Но как нехорошо! Она так молода и красива и сделала такую грубую ошибку связавшись с осужденным. Теперь и она должна умереть.

Сара заплакала. Девушка глядела на Моргана, и из глаз ее текли слезы. Она закусила губу, так что потекла кровь, чтобы не заплакать громко. Вдруг глаза ее закатились, и она обмякла на руках де Куэйроса. От неожиданности тот оступился, не справившись с ее тяжестью, и ее тело упало на землю.

Морган побежал по проходу между двумя лавочками.

– Стой! – Раздался выстрел и пуля ударилась о кирпич справа от его головы.

Морган замедлил бег, потом остановился, глядя на свет наверху и ожидая, что пуля размозжит ему голову. Он считал секунды, надеясь, что его попытка к бегству позволит Саре тем временем прийти в себя и убежать.

Де Куэйрос подошел к нему.

– Ну, наконец, мы – один на один. И на этот раз нож у меня. – Он повертел оружие, блеснувшее в солнечном свете. – Посмотрим теперь, чего ты стоишь без ножа. Посмотрим для начала, как ты будешь выглядеть без своей мужской штучки. Что скажешь, верзила махо? Как ты тогда понравишься сеньорите?

Прижатый к стене, Морган дернулся, когда лезвие ножа было приставлено к его мошонке.

– Зачем это, если я умру, – спросил он, силясь улыбнуться.

– И то правда: не надо отвлекаться. Интереснее будет изрезать тебе лицо и выпотрошить тебя.

Де Куэйрос поднял нож и приставил его к шее Моргана. Если бы тот глотнул, мог бы сам себе перерезать горло. Впрочем, у Моргана уже не осталось слюны, чтобы глотать.

– Итак, друг мой, не хочешь ли ты в чем-нибудь раскаяться, чтобы я мог передать это нашему общему другу?

– Ты говоришь о подонке Кинге?

– Я вижу, твое поведение не улучшилось, это просто срам, после всего, что он для тебя сделал.

– Ты хочешь сказать, «со мной сделал»?

– Сожалею, но я никогда не понимал твоего отношения к нему. Хозяин проявил к тебе такую благосклонность.

– Посадил под замок.

– И где же твоя благодарность?! Ты всегда был так агрессивен, так непослушен. Ты мог бы стать таким же могущественным, как сам хозяин, он ничего не пожалел бы, если бы ты только… был несговорчивее. Сейчас, как ни печально, я должен тебя убить. Поверь, тут нет ничего личного. Что до меня, я бы просто полоснул тебя ножом по лицу, как ты меня, на память о нашей дружбе. Но Кинг есть Кинг. И его слово – закон. Увы, ты никогда этого не понимал. С Богом в путь, друг мой.

Тут де Куэйроса стукнули доской по черепу, и он стал оседать на Моргана, который перехватил его руку раньше, чем нож вонзился ему в горло. Убийца, выпучив глаза, медленно опустился на колени. Затем Сара вновь замахнулась доской, и он упал в лужу с нечистотами.

Морган и Сара уставились на тело де Куэйроса, словно ожидая, что он сейчас придет в себя. Наконец, прикрыв рот рукой, девушка посмотрела на Моргана:

– О Господи, я убила его?

Морган нагнулся, приподнял за волосы голову де Куэйроса и нахмурился:

– Нет, он еще дышит.

Затем он забрал нож из руки убийцы и снова вложил в свои ножны.

– Вам следовало улизнуть отсюда, когда была возможность, – сказал Морган.

– Да, но тогда он убил бы вас.

Морган передернул плечами и поспешил подальше отойти от бесчувственного тела де Куэйроса.

– За такую благодарность мне бы следовало позволить ему убить вас! Черт дернул меня взяться за спасение вашей паршивой жизни! – крикнула Сара ему вслед. – Особенно после того, как вы говорили такие ужасные вещи про моего отца.

– Почему же вы этого не сделали?

– Потому что вы мне нужны, – тихо ответила девушка.

Морган обернулся. Сара напоминала ему петушка, рвущегося в бой. Но было и что-то еще в ее волевом подбородке и в ее глазах, полных слез, хотя она и не плакала.

Молодой человек покачал головой.

– Вы же видите, на что вы решаетесь. Эти кошмары могут возрасти тысячекратно, и вы наверняка не справитесь с тем, что вас ждет в Амазонии. Милая, обмороки не помогут, если вы встретитесь один на один с охотником за головами.

Подхватив юбки, Сара переступила через де Куэйроса и посмотрела Моргану прямо в глаза.

– Этого не было.

– Чего?

– Обморока. Я только притворилась, зная, что он будет вынужден выпустить меня. Я рассчитывала на то, что вы побежите, а у меня будет возможность найти какое-нибудь оружие и подкрасться к нему. – Она гордо улыбнулась, – И это удалось.

– Да, – усмехнулся Морган, – я думаю.

– Так вы возьмете меня в Жапуру?

Девушка ждала ответа, и минуты показались ей вечностью. Потом Кейн улыбнулся и лицо его посветлело, отчего сердце Сары забилось чаще.

– Да, – ответил он, растягивая слова, – я согласен.

Ее реакция удивила даже ее саму. Сара бросилась к Моргану, обняла его и положила голову на его грудь. Смеясь и плача, она вдыхала острый запах его кожи. Весь ужас прошедших минут словно улетучился.

– Спасибо! – Девушка всхлипывала, прижимаясь к нему, как будто и не чувствуя, как мужчина напрягся в ее объятиях. Но посмотрев на него сквозь слезы облегчения, Сара вдруг увидела в его светлых глазах странный блеск. Неожиданно она почувствовала сильное желание поцеловать его небритое лицо.

Но она не сделала этого. Не осмелилась. Сама мысль об этом коробила ее. Вместо этого Сара побежала по проходу в поисках Кана.

…Когда Генри пришел в Табакко-Роуд, Морган закончил свой ужин, состоявший из виски и «фейхоада» – смеси из мяса и черных бобов. Авантюрист вымылся и переоделся в хороший костюм. Когда к нему постучался Генри, он как раз надвигал на лоб белую широкополую панаму.

– Да, – откликнулся Морган.

– Ну, старина, – мрачно сказал Генри, – я видел Кана. Он мне рассказал, что было сегодня на базаре.

– Ну вот, так всегда. Куда к черту деваются твои друзья, когда они тебе нужны?

– Ну, ты, как видно, и сам хорошо справляешься.

– Да, мы живы, черт побери. – Морган лихо заломил панаму.

– Кан рассказывал и про змей.

– Ненавижу змей!

– Я горжусь тобой, Морган, не только твоим поведением, но и твоим решением отправиться на Жапуру.

Морган сгреб несколько монеток с грязного стола и положил в карман.

– Не считай, что я какой-то герой. У нас прежде не было денег для такого похода. Теперь есть. Мы можем добраться до Кинга и его золота.

– И еще – до нескольких тысяч каучуковых семян.

Морган нахмурился:

– Я собираюсь на Жапуру не за семенами. – Но…

– И никаких «но». – Морган расстегнул две верхние пуговицы на рубахе и обнажил волосатую грудь. – Ты был прав: с Кингом можно покончить только в единоборстве. Я не могу бегать и оглядываться всю оставшуюся жизнь. Рано или поздно кто-нибудь из них убьет меня, и, хочешь верь, хочешь нет, лучше встретить смерть лицом к лицу, чем ждать удара в спину. Вот я и думаю, почему бы не отправиться туда в столь идиотской компании?

– Ты говоришь об этом, вроде как о самоубийстве.

– И какой же дурак думает иначе?

– Но Сара…

– Мы воспользуемся ее деньгами, чтобы купить припасов, которых хватило бы на экспедицию до Жапуры. Пусть она тоже доедет до Сантарема или Манаоса. Однажды ночью, пока она будет спать, мы уйдем без нее. Когда она обнаружит это, будет уже поздно.

Генри был поражен:

– О Господи, ты хочешь бросить ее, Морган?

– Ну да.

– В Сантареме или в Манаосе?

– Правильно.

– Черт возьми!

Морган взял с подоконника платок и сунул его в карман. Генри поглядывал на друга с беспокойством…

– Но, Морган, что она там будет делать?

Тот резко вытащил платок из кармана и стал аккуратно его складывать, стараясь не глядеть на Генри. Потом он осторожно положил платок в карман.

– Морган?! – повторил Генри.

Морган взял фляжку с виски и тоже положил ее в карман. Потом он вдруг вытащил ее и сделал большой глоток, затем сунул обратно.

– Что? – наконец ответил он.

– Что Сара будет там делать одна?

– Это ее трудности.

– Господи, да что же, у тебя вовсе нет жалости, и есть ли у тебя совесть?

Морган рассмеялся в ответ.

– Я не могу этого допустить! – возразил Генри.

– Но тогда, – сказал Морган, направляясь к выходу, – как же попасть на Жапуру?

По дороге Морган распугал десяток цыплят. Когда он дошел до Уотер-стрит в порту, он уже докурил сигару и начал новую. Держался Морган поближе к запертым лавочкам и вошел в порт только когда полностью стемнело. Потом он занял свое место под мерцающей газовой лампой и стал жать.

Несколько лет назад Морган Кейн приехал в Южную Америку в надежде быстро разбогатеть, хотя и знал, что здесь терпели неудачу и не такие, как он. Морган продал душу дьяволу ради золотого тельца и едва унес ноги из ада… А теперь его опять влечет в самое пекло, но уже скорее ангел, чем дьявол.

Ангел, однако! Глядя на темное море, Морган вспоминал жизнерадостный смех Сары, ее смелость… а потом и ее руки у себя на шее, и радость, вспыхнувшую в ее глазах, воспламенившую и его, когда девушка ушла. Надо быть с ней очень осторожным, не то – беда. Морган может поверить, что ее красивые глаза могут смотреть на него не только со страхом или с гневом. Как будто она может смотреть на него иначе, чем на «белого оборванца» или на средство для достижения цели.

Глава пятая

Белен, Бразилия

Две недели спустя

Сара пила чай в беленской гостинице в окружении мужчин, большей частью английских ботаников, которые, как и она, жаждали предпринять трудный поход по Амазонке. Девушка поднялась раньше обычного, но она непременно хотела увидеть Моргана.

Все три дня, с тех пор как они приехали сюда она мечтала увидеть Моргана, и все эти дни Морган избегал ее, уходя из гостиницы задолго до рассвета и возвращаясь поздно вечером (если возвращался вообще).

Так как Кан был занят с американцем дальнейшими приготовлениями, Генри составлял Саре приятную компанию, скрашивая долгие часы в гостинице. Проводить время, беседуя с учеными, которым казалось, что судьба всего мира зависит от пропаганды орхидей, девушке быстро наскучило, как в свое время – рассказы Нормана о жизни бабочек.

Генри сообщил, что встречается с Морганом на складе в порту в восемь. И Сара решила тоже туда прийти. Довольно Моргану избегать ее. Надо поговорить о делах. В конце концов, Сара финансирует эту экспедицию

Девушка уронила салфетку, и один из джентльменов тут же поднял ее и подал Саре с изысканной вежливостью, напомнившей ей Нормана. Она нахмурилась, не понимая, почему. Потом поняла, что хотя такие манеры и были уместны в Лондоне, здесь, среди бамбуковой мебели, полуголых индейцев и свободно бегающих по гостинице обезьянок они казались претенциозными. Сара с улыбкой поблагодарила и отставила чашку с чаем, когда вдруг услышала голос Кейна. Девушка узнала бы его везде: он, как ей показалось, гулко прозвучал в холле, и был сопровождаем женским хихиканьем.

Сара вскочила, а вместе с ней – и полдюжины мужчин. Один быстро отодвинул ее стул, другой схватил ее летний зонтик.

– Джентльмены, я получила большое удовольствие, – сказала Сара, в волнении глядя на дверь ресторана, откуда доносился голос Моргана.

– Что вы, мисс Сент-Джеймс, это мы получили удовольствие, – заговорили они все разом.

Стараясь дышать ровнее, девушка заторопилась в ресторан. Хуже всего, что ее естество всякий раз так реагирует, когда Сара встречается с этим американцем. Еще хуже, что ему это известно. Он пользовался ее нервозностью, заставляя ее переживать из-за его хмурого взгляда или саркастической усмешки. Черт бы побрал этого Кейна вместе с его репутацией! Бото он или нет, пора кое-что прояснить в их взаимоотношениях.

Морган сидел в дальнем конце зала за пальмами. Был он, как обычно, не один. Женщина рядом с ним была высокая, тонкая, темнокожая, рискованно одетая. Сара почувствовала неприязнь и замешательство. Как свободно с ним держатся другие женщины! Вот эта женщина засмеялась и дотронулась до его щеки, а он улыбнулся… Поразительная улыбка. Бесстыдная и обаятельная! А ей он так никогда не улыбался.

– Сеньорите нужен столик? Сара оглянулась на официанта:

– Я присоединюсь к мистеру Кейну.

Взгляд официанта выразил одобрение. Поняв, что он, должно быть, подумал, Сара покраснела и сказала:

– Я пройду сама, благодарю.

Официант с поклоном удалился, а девушка прошла к столику Моргана, стараясь двигаться грациозно, насколько позволяли дрожащие колени. Мужчина тут же заметил ее, и губы его искривились.

– Мистер Кейн, – обратилась к нему Сара.

– Мисс Сент-Джеймс, – ответил он.

Сара поглядела на женщину, отдернувшую руку от его щеки, и сказала:

– Могу я поговорить с вами наедине?

Морган стал упорно есть яйца с ветчиной. Тогда Сара обратилась к его соседке:

– Прошу прощения, может быть, я могу минутку побеседовать с мистером Кейном?

Женщина подняла брови, медленно поднялась и, удивленно взглянув на Моргана, пошла к выходу. Сара безуспешно пыталась расслабиться.

– Проголодались? – спросил Кейн, продолжая резать ветчину.

– Я пришла сюда не есть, а поговорить с вами. Он начал ковырять зубочисткой во рту.

– Так говорите.

Но как он на нее смотрел! Это сковывало Сару. На Моргане не было белого костюма, к которому она привыкла последние дни: он вернулся к робе портового рабочего. Девушка поймала себя на том, что она смотрит на его расстегнутую на груди рубаху.

– Ну? – спросил Морган, и Сара снова взглянула ему в лицо.

– Я… по-моему, нам надо обсудить план путешествия. – Ей было трудно глотать.

Продолжая чистить зубы, он ответил:

– Все необходимые распоряжения уже сделаны.

– Кем?

– Мной.

– Не забыли ли вы чего-то?

Он покачал головой:

– Не думаю.

– Вы забыли посоветоваться со мной.

– Не забыл, мисс Сент-Джеймс, – улыбнулся он, – просто не сделал этого.

Сара открыла рот, а он в это время встал, взял шляпу и отодвинул стул. Девушка вскочила и пошла к выходу.

Когда она прошла холл, англичане встали, но Сара слишком спешила, чтобы поспеть за Кейном. Они были уже на улице, когда девушка, потеряв всякое терпение, схватила Моргана за руку. Он обернулся, и Сара гневно воскликнула:

– Вы не смеете уходить, когда я с вами разговариваю. Вы обязаны меня выслушать!

– Да?

– Да!

Морган развернулся на каблуках и пошел к порту. Сара смотрела ему в спину и чувствовала, что теряет контроль над собой. Никогда еще она не встречала подобного наглеца, не признающего никаких правил морали и приличий. Ей едва хватило силы воли, чтобы вспомнить, что леди не должна показывать своего гнева публично. Стиснув зубы, Сара рывком раскрыла зонтик и устремилась вслед за грубияном.

У дверей склада толпились дети, черноволосые, в большинстве своем голые. Лица их сияли от радости.

А потом она увидела выходящего из здания Кейна. Вдруг дети бросились к нему и стали, подпрыгивая, хватать леденцовые конфеты на палочках, которые лежали в его шляпе.

Сара смотрела на эту картину, и ей почему-то было нехорошо. Куда только девались его ненавистная Саре кривая усмешка и ледяной взгляд?! Сейчас улыбка у Моргана была теплой, смех – добрым. Он весело смотрел на окружавших его детей. Сара вспомнила легенды о его магическом воздействии на людей. Зрелище это напомнило ей, что в его душе глубоко скрыта доброта, как бы вызывающе он ни вел себя с ней.

Но вот конфетки кончились, и дети разбежались кто куда. С Морганом осталась только одна маленькая девочка, не выше его колена – она уцепилась за ногу Кейна, сосала леденец и восторженно смотрела на него. Мужчина с улыбкой наклонился и привлек ее к себе. Девочка дала ему лизнуть конфетку, поцеловала его в щеку и вдруг убежала. Морган с улыбкой следил за ней.

Потом он увидел Сару. Девушка ожидала, что опять поднимется волна агрессивности, но этого не произошло, по крайней мере сразу. Саре даже показалось на мгновение, что защитная маска слетела с Кейна и теперь его чувства свободно выражаются на его лице. Это было выражение боли, заставившее ее вздрогнуть. Может быть, его бравада просто прикрывает одиночество и пустоту?

Смешно, ведь Морган вроде не бывает один. Эти обожающие его женщины, готовые молиться на него индейцы…

Морган вернулся на склад, а она все стояла, вертя в руке зонтик и стараясь воскресить былой гнев, хотя бы частично. Наконец Сара заставила себя войти и вглядеться в сумрак склада. В глубине его стоял Кейн и водил пальцем по списку припасов.

Генри, сидя на прилавке, каждый раз кивал, когда Морган что-то зачитывал.

Сара кашлянула.

– Мисс Сент-Джеймс, – воскликнул Генри, – пожалуйста, проходите!

– Сейчас начнется! – сказал Морган. Сара сложила зонтик и направилась к ним. Генри соскочил на пол и поспешил ей навстречу.

– Что привело вас сюда, да еще так рано, дорогая?

Сара улыбнулась: общаться с Генри было приятно. Во время их кратких встреч после происшествия на базаре Кейн рассказал ей, что у него есть партнер, который поможет нанять людей и будет содействовать экспедиции. Впервые увидев Генри, девушка была шокирована, но во время путешествия они быстро подружились. История жизни и воспитания Генри в Англии доставила ей большое удовольствие.

– Я решила быть более внимательной к приготовлениям, которые делаете вы и мистер Кейн, – сказала Сара, окидывая взглядом помещение. У входа стояли ящики с припасами. На двух было написано «Виски».

– Я вам сказал, – заметил Кейн, – что позаботился обо всем.

– Вижу. Надеюсь, мистер Кейн, вы обеспечите и хорошие напитки, получше, чем виски?

– Не беспокойтесь, леди, у вас будет чай. Думаю, Генри даже снабдит вас фарфоровым чайником.

– Никак вы позволяете себе какой-то сарказм, мистер Кейн?

– И что?

– И что? – она стукнула зонтиком о пол, так что поднялась пыль. – Я вам скажу – что, мистер Кейн! Это я финансирую экспедицию, в том числе плачу вам жалованье. Вам следует знать, что я ваш наниматель, поэтому следовало бы считаться с моим мнением.

– Да? – Морган медленно двинулся на нее. Его высокий рост подчеркивал низкий потолок, а шаги по деревянному полу казались невероятно тяжелыми. Генри быстро вскочил и встал между ними:

– Ради Бога, все ведь идет отлично, не так ли?

Морган отодвинул его в сторону, а Саре вдруг ужасно захотелось убежать. Вместо этого она схватила обеими руками зонтик и не мигая уставилась на Кейна. Кажется прошла целая вечность, пока гигант возвышался над ней. На Сару давила духота помещения, а от его кожи исходил смешанный запах лавровишневой воды и пота, так что ей было трудно дышать.

– Хорошо, – наконец сказал Морган, – это ваше дело, леди-хозяйка. Я вас слушаю.

Измученная поединком глаз, Сара слегка отступила. Вертя в руках зонтик, она стала обходить помещение, рассматривая предметы, висевшие на стенах и наваленные на столах и прилавках.

– Вы конечно, приобрели все необходимые продукты? Молчание.

– И оружие… – она споткнулась о ящик с надписью «боеприпасы» и нахмурилась. Только тут Сара заметила хозяина складского помещения, который стоял, прислонившись к прилавку и смотрел на нее сквозь дым сигары.

– Нам понадобится компас, – вежливо сказала она ему.

– Уже есть, – ответил тот снисходительно.

– Карты?

Хозяин улыбнулся и покачал головой.

– Нет карт? – Она посмотрела на Кейна. – Как же вы не подумали о такой важной вещи?

– Их нет.

– Ну, тогда постарайтесь как-то достать.

– Их нет, – повторил он.

– Такая ошибка…

– Я сказал, – Морган снова двинулся на девушку, и Сара попятилась, стараясь сделать это как можно незаметнее, пока не уперлась спиной в прилавок. Она раскрыла зонтик, как если бы это был щит, и попыталась укрыться за ним от нахала.

– Я сказал, – повторил Морган, – что карт этого района нет. Их не существует, мисс Сент-Джеймс, потому что ни один человек из отправлявшихся к Жапуре по земле еще не возвращался.

– Ни один, – ответила она, – кроме вас, сэр.

Все замолчали, а Морган смотрел то на Сару, то на Генри, который вытянул губы и негромко присвистнул.

– Я уверена, что вы сможете возобновить в памяти свое путешествие, – продолжала Сара, маневрируя между Морганом и прилавком, пока не смогла передвигаться свободнее. Она говорила о канатах, лебедках, мачете, топорах, только для того, чтобы ей сказали, что это уже куплено и грузится на пароход «Сантос».

Наконец девушка повернулась к двери. Лицо ее горело от гнева и досады. Как обычно, Морган Кейн сумел выставить ее дурой.

– Ну, леди-хозяйка, вы кое-что забыли, – позвал он ее. Девушка обернулась, и Морган бросил в нее охапку одежды. Потом еще шлем, который она поймала не без труда. Сара долго мяла в руках бриджи и рубаху грубой коричневой ткани, потом спросила:

– Скажите на милость, а это что такое?

– Ваша одежда, само собой, – сказал Морган, – подходящий наряд для путешествия по джунглям. – Улыбаясь, он положил на барахло пару кожаных сапог до колен. – Я уверен, вы в них будете выглядеть потрясающе. – Затем Морган поставил в шлем, который она прижала к груди, бутылку.

– По одной дозе каждый вечер перед сном, иначе умрете от малярии. Вы ведь знаете, что такое малярия?

– Да, – ответила девушка сквозь зубы. Морган подмигнул: «Смотрите, ма шер».

Она ушла со склада, унося с собой кипу одежды. Стоя в дверях и закуривая, Морган следил за ней взглядом, а Генри стоял рядом и качал головой.

– Вам действительно трудно будет ужиться, – сказал он. Морган, пуская колечки дыма, ответил:

– Верно.

– Мне страшно думать, что случится, когда она узнает, что история твоего бегства через Жапуру – сплошной вымысел.

– Задолго до этого мы расстанемся, мой друг.

– Как ужасно все-таки было бы бросить ее на дороге. Знаешь, я ее полюбил. Нам с Сарой было бы очень хорошо. Если ты получше постараешься ужиться с ней, она может стать отличным компаньоном.

– Для меня? – Морган тихо засмеялся. – Нет. Я недостаточно чист для нее.

Генри грустно посмотрел на друга. Почти уже про себя Морган сказал:

– Она на милю не допустила бы меня, если бы знала… Морган замолчал, потом придавил окурок ногой и вышел.

Час был поздний, а Сара сидела в постели и писала письмо Норману. Перед ней лежали рубаха, бриджи и шлем, которые ей бросил на складе Морган. Она их так и не надевала. Это, как ей казалось, была небольшая акция протеста, чтобы удержать на время хоть какие-то остатки благ цивилизации.

Жизнь в Белене казалась ей гораздо более странной и беспорядочной, чем в Англии. Индейцы, вольные как ветер, бродили почти голые. Горожане начинали и кончали работу, когда вздумается, не было определенного времени приема пищи и сна. В самое жаркое время дня собирались где-нибудь для сиесты. По ночам по улицам бродили пьяные и орали песни.

Сара подписала письмо Норману. Когда жених получит его, он уже тем или иным образом узнает о смерти ее отца. Бог знает, в какой версии. Компаньоны отца заверяли, что все подозрения о самоубийстве будут пригашены, но это, думала Сара, маловероятно. Англичане так любят сплетни. Когда новость достигнет Лондона, она наверняка обрастет самыми ужасными подробностями. Ей как-то следует доказать, что ее отец был убит, и получить эти семена для оплаты долгов, иначе ее будущее рухнет.

Девушка устало легла на кровать и стала смотреть в потолок. Ночь, как всегда, была душной. Ей хотелось окунуться в холодную воду. Сара закрыла глаза и задремала. Ей привиделся Морган в окружении веселых детей, сам похожий на ребенка. Потом появились длинноногие темнокожие красотки. Они смотрели на него и касались его с обожанием; и вдруг сама Сара появилась среди них и тянулась к Моргану, но не касалась его, боясь испытать постыдные ощущения, которые пробуждались в девушке всякий раз, когда она видела этого красавца. Но как она хотела их испытать! Ничего похожего Сара не чувствовала с Норманом, таким уравновешенным и постоянным. С Норманом было безопасно и обычно, и Сара была довольна своей жизнью.

Морган Кейн вызывал у нее беспокойство и жажду… чего? Девушка услышала шум в зале.

Она открыла глаза и поняла, что в коридоре громыхает голос Кейна. Сару как огнем обожгло. Девушка соскочила с кровати, неслышно ступая босыми ногами, подбежала к двери и приоткрыла ее.

В коридоре был сквозняк. В самом конце его, у лестницы, проснулись попугаи, они захлопали зелено-красными крыльями и закричали, а потом затихли при появлении Кейна. Его широкие плечи и широкополая шляпа были освещены слабым золотистым лучиком снизу.

Морган шел по узкому коридору к своей комнате напротив ее номера, и в темноте светился огонек его сигары, так что лица было почти не видно. Сара замерла, увидев знакомый силуэт в полумраке. Он воплощал все запретное для приличной женщины: пищу для фантазий – что можно было бы испытать с человеком, движимым грубым желанием, а не правилами и обычаями.

Саре это было знакомо. С тех пор, как Морган поцеловал ее на террасе в доме отца, девушка часто думала об этом наедине с собой.

Морган остановился у своей двери, достал ключ, отпер дверь и вдруг обернулся и увидел Сару. Мужчина пристально посмотрел ей в глаза.

Господи, он угадал, о чем она сейчас думала. Сара поняла это по его сузившимся глазам и такой знакомой кривой ухмылке. Девушка чувствовала, как его взгляд скользит по ней с головы до босых ног. Он как будто обжигал ее, но, хотя внутренний голос и подсказывал, что она полуодета, что влажное тело сделало ее рубашку прозрачной, Сара не двигалась. Вдруг она стала соблазнительницей, и ей это нравилось. Сара, казалось, вся дрожала от волнующих ее ощущений. Что ей делать, если Морган вдруг пересечет коридор и спросит, можно ли войти? Да он и спрашивать не станет, просто войдет.

Он вошел в свою комнату и захлопнул дверь. Сара закрыла глаза и прислонилась к стене. Тело ее пылало.

Солнце оранжевым шаром сияло над Амазонкой. Оно слепило глаза стоявшей у перил «Сантос» Саре. Когда яростное светило село за горизонт, река и корабли стали казаться пурпурно-лавандовыми. Корабль, на котором заказал им места до Сантарема Морган Кейн, был большим и белым, как свадебный пирог, с блестящими медными поручнями, напоминавший колесный пароход на Миссисипи.

Палуба была переполнена пассажирами и багажом; кое-где под тентами болтались подвесные койки. Несмотря на сумерки, было еще душно. С чувством покорности Сара поняла, что ее прежняя жизнь заканчивается.

Милый Генри постарался отвлечь ее от печальных размышлений. И хотя при американце Сара старалась показать, что такое путешествие по Амазонке для нее не труднее, чем прогулка по центру Лондона, на самом деле главным ее беспокойством была перспектива встречи с Кингом. Как встретиться с человеком и обвинить его в убийстве твоего отца, особенно если это такой холодный и беспощадный человек, как Родольфо Кинг? Впрочем, впереди еще много недель, если не месяцев. Есть и более серьезные проблемы: как выжить в путешествии или как быть с де Куэйросом, который наверняка уже узнал об отъезде американца из Джорджтауна. Морган и Генри надеялись, что де Куэйрос сочтет, что Морган навсегда покинул Южную Америку. Конечно, ему и в голову не придет, что Морган направился к Кингу, а не бежит от него.

Но еще труднее было с самим американцем. Стоя у перил, Сара рассеянно смотрела на дальний берег, прислушиваясь к шуму двигателя и всплеску воды. Американец не шел у нее из головы. Ее глаза постоянно искали его. Она прибегала к любому предлогу, чтобы увидеть своего вечно сердитого спутника. К ее собственному раздражению, Сара понимала, что может стать одной из завороженных женщин, бесстыдно ищущих его внимания. Так не пойдет. Она – леди, а он… гипнотизирующий, обаятельно порочный. Такой непохожий на Нормана.

Остаток вечера Сара провела в кресле под навесом, делая новые записи в дневнике, описывая реку, которая тянулась бесконечно, как море. Постепенно девушка задремала.

Проснулась она от шума машины. Наступила темная ночь. От кормы парохода по маслянистой воде шла рябь. Сару изумило звездное небо над головой. Никогда еще она не видела подобного великолепия. У нее дух захватило, и девушка глядела вверх, ухватившись за кресло в опасении, что упадет.

– Наслаждайтесь зрелищем, пока оно есть, принцесса. Завтра ночное небо будет лишь воспоминанием.

Сара оглянулась. Рядом на перилах сидел американец. Вот он встал и подошел к девушке. Взгляд Сары скользнул по острому ножу на его широком кожаном поясе, затем она посмотрела на его лицо. Девушка всеми силами пыталась оставаться спокойной, но пульс ее тут же снова участился. Она сразу вспомнила, как эти сильные руки обнимали ее, гладили ее волосы, заставляя забыть, что она обязана словом другому, у которого не было таких сильных рук и чьи целомудренные поцелуи вызывали у девушки некоторое разочарование, хотя она и не понимала, почему. До сих пор не понимала…

Лицо Моргана было почти неразличимо в темноте. Он стоял, положив руки на пояс, и безмолвно разглядывал девушку. Кажется, никогда Сара не встречала такого подозрительного и странного человека.

– Лучше идите к себе, – сказал Морган. – Через час вас съедят москиты.

Сара не ответила, только переменила положение и уронила дневник на пол. Прежде чем она успела сделать малейшее движение, Морган поднял его и стал читать записи, насколько это было возможно в полутьме.

– Дневник? Наверное, всякие любовные грезы о вашем женихе?

Сара нервно наблюдала, как он листал страницы, словно действительно собирался прочесть очень личные записи, касавшиеся не столько Нормана, сколько Моргана Кейна. Девушка вырвала дневник из его рук, и Морган усмехнулся.

– Что случилось, дорогая? Конечно, вы не писали там ничего порочащего вас?

– Вас не касается, что я там писала, мистер Кейн.

– Вы славненькая, когда вот такая.

– Думаю, вам не следовало бы добиваться, чтобы я и впредь была такой!

– Почему же, радость моя?

– Чтобы мы меньше времени тратили на пререкания. Я еще не знала человека, который так бы не уважал чувств других людей.

– Значит, я сильно действую на ваши чувства? – Он тихо засмеялся. – Как приятно слышать!

– Я не имела в виду ничего приятного.

– Да? – Морган улыбнулся своей холодной улыбкой, и Сара почувствовала, что все ее тело превратилось в натянутую струну.

– Да! – ответила она с нажимом. Прижав дневник к груди и пытаясь успокоиться, она добавила уже менее эмоционально:

– С вашего позволения я спущусь в каюту.

– Я провожу вас.

– В этом нет необходимости.

– Но я настаиваю! – Морган взял ее за руку, видимо, опасаясь, что девушка убежит. Его прикосновение вновь вызвало эти странные ощущения, и Сара постаралась высвободиться.

– Я и сама прекрасно найду дорогу, – заявила она.

– Мисс Сент-Джеймс, я не сомневаюсь, что вы даже способны ходить по воде, но вы платите мне за обеспечение вашей безопасности, и я намерен делать именно это.

– Как это по-рыцарски, особенно если вспомнить, что вы редко думали обо мне в Белене. Всякий раз, когда я сталкивалась с вами, вы в очередной раз мчались по городу с развратными женщинами.

– Это некоторое преувеличение. К тому же носиться по городу – не мой стиль. Я скорее склонен к очаровыванию женщин. Я ищу таких, которые получают большее удовольствие от того, что высказывается открыто.

– Но не думайте, что вы нашли себе еще одну дуру, мистер Кейн. И прошу вас это запомнить. – Сара вырвала руку и быстро пошла по палубе.

– А вас нравится более агрессивный стиль? – прозвучали Саре вслед взбесившие ее слова.

Не в силах справиться со своими эмоциями, она обернулась и, подойдя к Моргану, выпалила:

– Мистер Кейн, я наняла вас, чтобы вы обеспечили мне охрану в путешествии на Жапуру и обратно, но я не нанимала вас соблазнять меня.

Морган снова усмехнулся:

– А разве я соблазняю вас, милочка? Какие чувственные у него губы! Стараясь успокоиться, Сара заявила:

– Мистер Кейн, я не так наивна, чтобы поверить в этот вздор, будто вы – демон-искуситель, обладающий магической властью над женщинами.

– Правда?

– Конечно. Я слишком зрелая и циничная для такого вздора.

– Дорогая, – ответил он, и в его голосе слышалось явное удовольствие, – в вашем роскошном теле нет ни грана цинизма. Так что, если не хотите, чтобы я опроверг вашу браваду и сделал что-нибудь для этого, лучше убегайте отсюда.

– Я также не нанимала вас, чтобы вы мне приказывали. Впредь все вопросы вы должны решать со мной.

– Ага. Хорошо, если я, например, хочу отлить лишнюю жидкость в реку, то где, по-вашему, это лучше сделать?

Сара резко развернулась и пошла к своей каюте. Щеки ее пылали. Она знала, что Морган сейчас следит за ней. Девушка спустилась вниз, прошла по почти темному коридору, пришла к себе к каюту и там долго старалась забыть о нем. Она побаивалась сюда идти с тех пор, как после посадки Морган л Генри показали ей эту комнатку. Но Сара должна была сделать вид, что не замечает убогой обстановки. Каюта эта «королевская», по словам Кейна, была каморкой с иллюминатором, который не открывался по причине заржавления. «Но это даже хорошо, сказал Морган, только сумасшедший мог бы спать с открытым иллюминатором, учитывая кровососущих насекомых и вампиров – летучих мышей». Сара даже сделала вид, что ей было весело. Он же не улыбнулся в ответ, только смотрел на нее глазами цвета ртути. Спать нужно было на подвесной койке, покрытой поношенным матрасом и желтой простыней. На стене висело зеркало с трещиной. Каюта освещалась тусклым фонарем на столе. Как всегда с начала путешествия, Сара делала вид, что ей приятно. Это было нелегко. Впервые за ее девятнадцать лет она вынуждена была одеваться и раздеваться сама. Морган отказался оплачивать для нее личную прислугу, так что со служанкой пришлось расстаться в Джорджтауне. Теперь придется раздеваться самой, как бы ни было трудно с непривычки.

…Морган, следя за девушкой из коридора, видел, как она прошла в каюту и положила дневник на стол под фонарем. От него не ускользнул ни страх, с которым она смотрела тогда на подвесную койку, ни выражение ее лица, когда она бросила взгляд на мягко говоря не очень чистый пол. Она силилась улыбнуться, глядя на него:

– Не сомневаюсь, что я буду спать хорошо.

Врать у Сары не получалось. Но она проявила больше стойкости, чем предполагал Морган. Он ожидал, что на девушку произведет сильное впечатление тот факт, что она – единственная белая женщина на корабле, но Сара только пожала плечами. Сейчас она была похожа скорее на забытого ребенка, чем на умную, но отчаявшуюся женщину, которая дважды сама приходила к нему в Джорджтауне и спасла его жизнь от де Куэйроса. Не была она похожа и на соблазнительницу в ночной рубашке, вспоминая которую, Морган не мог заснуть. А все же с ней трудно справиться. Странно, он ведь тогда на террасе поцеловал ее нарочно, чтобы шокировать, чтобы показать, что его не поразишь красотой или умом, или нежной ножкой. Он все это видел сто раз. Уйдя от нее, Морган вспоминал ее нежные губы, ее соблазнительный запах, ее твердые груди. С этими мыслями он ушел от двери, а она продолжала думать о нем.

В полночь воздух стал тяжелым от запаха грязных тел и прокуренным. Напряжение и азарт игроков выросли еще больше, когда пьяный Морган, кинув кости, снова проиграл и сделал очередную попытку. Усмехаясь, они смотрели, как парень с горящими глазами подсчитывал убывающие деньги.

– Морган, не смей больше бросать кости.

Но парень все же бросил. Сидя на корточках, он смотрел, как остатки его денег переходят к беззубому бразильцу с провалившимся носом.

Генри подошел к нему и потряс за плечо:

– Морган, я же предупреждал тебя. Ты и так плохо играешь, да тут еще обман. Уходи, пока совсем не разорил нас.

– Оставь в покое этого придурка, ты, ссаный коротышка, – крикнул кто-то Генри.

– Кого это ты так назвал? – грозно произнес Морган.

– Вот этого ублюдка с костями в носу. Морган вскочил на ноги и сжал кулаки:

– Никому нельзя так называть моих друзей!

– Кто сказал?

– Я говорю, чтоб тебя…

Кто-то навалился на него сзади и ударил кулаком в челюсть. Морган упал на кучу ящиков и соскользнул вниз. Вдруг все услышали пронзительный вопль. Генри в одних подштанниках взобрался на ящики, размахивая ножом Моргана. Пьяницы в изумлении уставились на него, а он выкрикивал что-то невнятно угрожающее. Все попятились.

Генри спрыгнул со своего возвышения. Лицо его было диким, а татуировка змеи на груди, казалось, извивалась. Он поднял Моргана за воротник и поставил на колени.

– Милый мой, – сказал Генри как можно спокойнее, – я надеюсь, мы уберемся отсюда прежде, чем я вернусь к своему более примитивному естеству. Я не хотел бы искушать судьбу. Поскорее идем отсюда, пока они не спохватились.

Когда друзья вышли на верхнюю палубу, Моргана мутило. Он наклонился над поручнем, и его вырвало в реку. Потом Генри отдал ему нож.

– Что с тобой произошло? – спросил карлик. Морган только потряс головой, его снова вырвало.

– Можешь не объяснять, – сказал Генри. – Ты снова думал о Кинге. С тобой всегда так бывает в этих случаях. Выбрось его пока из головы. Для этого будет еще время на Жапуру.

Облокотившись о перила, Морган больше всего желал, чтобы корабль не качало.

Генри положил руку на его плечо:

– Понятно, что ты боишься, Морган. Ты всего лишь человек.

– Как это всего лишь человек? Я всегда считал, что я бото, отваживающийся на то, на что не решаются другие, и жил этим. В легендах нет человеческого, Генри, в них есть непобедимость.

Долго молчание нарушал только шум машины. Наконец Генри вздохнул и похлопал Моргана по спине:

– Спокойной ночи.

С минуту Генри еще потоптался рядом, а затем ушел. Понемногу мир снова обрел для Моргана устойчивость.

Спать ему пока не хотелось, так же как и не хотелось идти в компанию игроков и пьяниц. Он думал то о Кинге, то о Саре. Морган уже привык к мысля о Кинге, но раздумья о Саре оказались для него новой трудностью.

Во всяком случае, чувства его были расстроены и это ему не нравилось. Впервые Морган почувствовал это прошлой ночью, когда отклонил сексуальное времяпрепровождение ради спокойного сна. По крайней мере, он сам убедил себя в этом, на мгновение замерев в узком коридоре, отделявшем его от Сары. Тогда мужчина метался по комнате, как загнанный зверь, и никак не мог справиться с этим неприятным чувством. Какой-то внутренний голос убеждал его постучаться в каюту девушки, найти какой-нибудь предлог, чтобы очаровать ее и в ту же ночь постараться соблазнить. К черту ее девственность! Ведь когда-нибудь Сара должна ее потерять! Зачем же беречь девицу для старины Нормана? Ведь кажется, он был уже готов это сделать, однако почему-то не сделал.

Глубоко вздохнув, Морган потянулся за флягой и достал ее из кармана, чтобы выпить. Но он не проглотил виски, а прополоскал рот и сплюнул в реку. Надо пройтись по палубе, чтобы протрезветь, а потом можно и в койку. Может быть, он тогда устанет и заснет…

Но, свернув за угол, Морган остановился. В свете фонаря он увидел Сару, и она была не одна.

– Может быть, выпьем немного у меня в каюте? – спросил высокий смуглый мужчина.

– Благодарю вас, не стоит, – ответила девушка. – Я получила удовольствие от нашей беседы, но теперь должна вернуться к себе.

– Но тогда, может быть, проводить вас?

Она покачала головой и отступила, когда незнакомец приблизился к ней.

– Но мне казалось, что вам нравится мое общество?

– Но ведь леди сказала «нет!»

Сара вздрогнула при звуке его голоса. Мужчина обернулся. Выйдя из темноты, Морган схватил его за рубашку и оттолкнул. Сара открыла рот. Казалось, незнакомец не признает права Моргана защищать ее. Как ей было душно этой жаркой ночью, и еще с берега доносилось зловоние.

Морган усомнился было, сможет ли он удержаться на ногах, но тут же забыл об этом. Его охватила волна гнева и ревности, когда он увидел ее с другим. Он мигом протрезвел.

Наконец мужчина оправил одежду, повернулся и молча ушел. Только тогда Морган посмотрел на Сару.

– Какого черта вы тут с ним делали? – спросил он.

– Я… я только вышла подышать свежим воздухом. Мне не спалось.

– Вы могли бы уже заметить, что здесь не Англия, мисс Сара. Женщинам вроде вас не следует в одиночестве прогуливаться в темноте.

Испуг в ее глазах сменился раздражением.

– По-моему, я не одна на корабле, мистер Кейн. Если бы я закричала…

– Уже полночь, черт побери!

– Я и сама могу прекрасно о себе позаботиться.

– Может быть, дома, в Англии, среди ваших лощеных друзей. Но здесь шныряет в темноте много всяких, кому вы можете приглянуться.

– Не смешите меня.

Сара круто повернулась и пошла прочь.

Морган уставился на нее, пытаясь совладать с эмоциями. Господи, как она хороша в лунном свете, с пылающим от гнева лицом! Она должно быть, совершенно невинна и сама не понимает, какое впечатление производит на мужчин вроде него, кто не признает слова «нет».

Морган пошел следом.

– Сара!

– Спокойной ночи, мистер Кейн.

– Я еще не закончил.

– Но у меня все.

Он схватил ее за руки и резко повернул лицом к себе, так что волосы ее растрепались. Затем поднял ее на цыпочки и прижал к стене, и теперь девушка едва могла дышать.

Затем он начал ее целовать с жестокой страстностью, заставив девушку раскрыть рот и просунув язык сквозь ее шелковые губы. Сара держалась, сдавленно всхлипывая, пыталась отвернуться, но Морган продолжал целовать ее, пока его рука не опустилась на ее блузку, и мужчина стал судорожно искать ее груди. Как он помнил, высокие и упругие. И так оно и было…

«Вот что бывает, когда ты шляешься в темноте с мерзавцами вроде меня», – подумал Морган, пока его язык плясал у нее во рту, а ноги прижались к ее ногам, которые слабо вздрагивали: видимо, Сара безуспешно пыталась лягнуть его.

Морган не мог точно сказать, когда она прекратила сопротивление, но вдруг почувствовал, что ее руки бессильно опустились на его плечи, а пальцы слабо теребят его волосы. Рот ее стал податливым, и ему захотелось еще и еще целовать девушку. Морган слышал, как птичкой в клетке бьется ее сердце. Он стал лизать языком ее шею и почувствовал, как дрожит ее кожа, увидел, как ее золотые в лунном свете волосы рассыпались по плечам. «Надо остановиться. Конечно, надо,» – говорил он себе. Их могут заметить. Он ведь только хотел припугнуть ее, показать, что может случиться, если она будет бродить в темноте. Надо научить ее последствиям знакомства с плохими парнями, которые учатся сексу в трущобах Нового Орлеана, познав свою первую женщину в двенадцать лет, проститутку, имеющую опыт общения с несовершеннолетними.

Но рука Моргана уже скользнула по бедру девушки, он нащупал ее юбку, лицом же в это время он прильнул к груди Сары, наслаждаясь ее запахом. Ему хотелось попробовать ее, узнать аромат этой прекрасной плоти женщины, которая не хранит неприятный запах предыдущего мужчины и от которой не воняет алкоголем, придающим ей храбрость в поисках приключений.

Его пальцы проникли в разрез ее панталон и коснулись тела. Сара глубоко вздохнула, и глаза ее широко открылись. Они были затуманенными и сонными, а губы распухли от его поцелуев. Сейчас девушка придет в себя и напомнит ему, что он просто наемник, который не имеет права так обращаться с леди.

– Что вы делаете? – спросила она шепотом.

– Трогаю тебя, – прошептал он в ответ. – Тебе не нравится?

Сара издала непонятный горловой звук, и это придало ему силы… Моргану необходимо было довести до конца то, что он проделывал со многими, но там это был предсказуемый ритуал, такой же, как восход солнца. Здесь же никто не мог сказать, что будет дальше. Впервые в жизни случилось Моргану пробуждать женственность, опробовать первые возможности наслаждения, заложенные в теле. Эта наивность и свежесть чувств напомнила ему бутон, распустившийся весной. Как бы ему хотелось разделить это счастье с Сарой, и тогда… Может быть, тогда ее свежесть и чистота освежат и его. На мгновение Моргану показалось, что это возможно.

Он закрыл глаза и вытащил руку, заставив себя отвернуться и посмотреть на темное небо, прислушаться к шуму двигателя. Невольно Морган опять взглянул на Сару. Он неохотно пригладил ей волосы и поправил одежду. Девушка была поражена, словно очнулась от глубокого сна. Он уже видел раньше такой взгляд, когда человек не в силах справиться со своими чувствами. Сейчас Сара придет в себя и возненавидит сначала его за то, что он сделал, затем себя – за то, что она это позволила. Ведь Сара любит другого… Может быть, она даже фантазировала, что это Норман держал ее в объятиях.

Морган заставил себя не думать об этом, отвернулся и полез за сигарой. Глаза Сары были широко открыты, девушка была растеряна. Морган зажег спичку.

– Идите спать, – сказал он, – и не попадайтесь мне больше ночью без Генри или Кана. – Его губы искривились в презрительной улыбке. – Я мог бы изнасиловать вас прямо здесь, на палубе. И ни одна собака об этом не узнала бы. Я мог бы выбросить вас за борт, и в этом случае было бы то же.

– Ах, так вот почему вы это сделали? – Голос ее дрожал от ярости. – Хотели преподать мне урок, унизить меня? Хотели доказать мне, что и на меня подействует эта идиотская легенда о том, что вы непревзойденный любимец каждой женщины? Что из этого правда, мистер Кейн?

– Все сразу, дорогая, – солгал он.

Некоторое время Сара была растеряна, затем дала Моргану пощечину с такой силой, что сигара полетела в воду. Потом девушка быстро скрылась в темноте, оставив его одного.

Глава шестая

Морган проклинал влажность, которая тяжелым одеялом придавливала к земле. Еще тяжелее будет, когда вокруг окажутся леса. Воздух станет таким знойным, плотным и сырым, что даже дыхание будет затруднено. Тут он напомнил себе, что в сердце Амазонии им будет не до того. Если не джунгли, то индейцы их точно прикончат. А если вдруг им удастся избежать дикарей…

Смех Сары прорвался сквозь невнятное бормотание и пыхтение моторов. Морган отвернулся от нее и, доставая и откупоривая флягу с виски, как бы невзначай взглянул на девушку. Как и все два последних дня, она сидела за накрытым скатертью столиком под регулируемым тентом. Рядом с ней разливал чай Генри, а Кан ходил туда-сюда, как собака на цепи. Мало того, так еще и каждый мужик на борту «Сантоса» волочится за ее юбкой, как стая голодных шакалов.

Когда Генри обратил на него внимание, Морган в приветствии поднял флягу и поднес к губам. Генри, извинившись перед остальными, направился к нему, аккуратно пробираясь между разноцветными гамаками, в которых, как личинки в коконах, свернулись пассажиры.

– Чертовски плохо выглядишь, старик, – сказал Генри. Морган глотнул еще.

– Чайку с нами не выпьешь?

– Издеваешься? Какой тут чай, когда в тени можно яйца жарить. – Морган увидел, как капитан судна Ллойд Чамберс уселся на место Генри и повел беседу с Сарой. Капитану было лет сорок, был он чисто выбрит, рыжие волосы его были коротко пострижены, на круглом добродушном лице красовались припухшие сонные глаза; всякий раз, оказываясь в компании Сары, капитан становился цвета бордо, – а случалось это чем дальше, тем чаще. Моргану даже любопытно порой становилось, кто же в таком случае направляет вверх по реке этот плавучий гроб.

Он снова повернулся к реке, облокотился на перила и стал разглядывать берег, усеянный крытыми пальмовыми листьями домишками на сваях. Генри пристроился рядом и, привстав на носки, тоже уставился вдаль. Молча смотрели они, как из хижин высыпают их обитатели и радостно машут руками в ответ на гудки посудины, проплывающей мимо их берегов.

Наконец Генри сказал:

– Ты ведь совершенно измотал себя с тех пор, как мы отплыли из Белена.

– Ты тоже.

Морган надолго присосался к фляге, потом закупорил ее и сунул в карман. Из другого кармана он выудил сигару, потом стал рыться в поисках спичек. Поверх головы Генри он смотрел на Сару. Солнце, отражаясь от палубы, слепило глаза, но девушка под навесом, казалось, излучала прохладу, подобно орхидее, покрытой каплями росы. Голос ее журчал и переливался смехом, она беседовала с капитаном и несколькими членами команды, а они, разинув рты, любовались ее прекрасным лицом, как обласканные щенята. Девушка не снисходила даже до того, чтобы проявлять хоть какие-то признаки дискомфорта от этой безбожной жары. После приключений в «Маленьком Китае» Морган ни разу не видел, чтобы она вспотела, ни разу не слышал, чтобы она пожаловалась.

– Сара совершенно необыкновенная девушка, – раздался голос Генри.

– Да, – отозвался Морган, обращаясь скорее к себе, чем к Генри.

Он заставил себя отвернуться и изгнать из сознания образ ее затуманенных страстью глаз. Воспоминания о ее запахе, вкусе, об изысканном ощущении ее упругого, влажного тела, дрожащего в ответ на его прикосновения, преследовали Моргана все последние дни и ночи, сводили с ума. Для его и ее блага он старался по мере возможности сохранять между собой и Сарой дистанцию.

Морган смотрел на проплывающую мимо линию берега – широкую полосу песка, сверкающего на солнце, увенчанную вздымающимися чуть дальше кронами высоких зеленых деревьев. Наконец Генри снова уставился на Сару и сказал:

– Мне, Морган, иногда хочется, чтобы я был белым и высоким, А тебе чего хочется?

Морган затянулся сигарой и надолго задумался, прежде чем ответить.

– Хочется стать черным и маленьким и носить кости в носу.

Генри засмеялся и остался доволен.

Сара рухнула в кресло у себя в каюте и зарылась лицом в ладони. На глаза навертывались слезы. От усталости и жары ей было дурно. Три дня вверх по Амазонке – и ей уже хочется только домой. И не в Джорджтаун, а прямо в Лондон. Хочется сдаться на милость Нормана и забыть о Жапуре, семенах гевеи и об убийце по имени Кинг. Притворяться безразличной к зною и насекомым становилось все труднее. Сколько же можно попивать чай, поддерживать приятный разговор, быть очаровательной и не потеть, не тошнить, не кричать?

Девушка встала и попыталась застегнуть платье на спине. Оно липло к телу, цеплялось за сорочку. Сара заплела волосы в косу и заколола их на затылке, чтобы шее было не так жарко, но завитки, оставшиеся на висках и сзади приклеились теперь к коже и стали твердыми, как шляпные заколки. Пуговицы на спине застегнуть было невозможно. Плечи и пальцы ныли при малейшем усилии.

Ей хотелось заплакать – и жара, москиты, монотонность этой проклятой поездки имели к этому мало отношения.

Закрыв лицо ладонями, девушка отчаянно пыталась избавиться от мыслей о Моргане Кейне. Только что она приходила в ужас от того, что произошло между ними две ночи назад, – и тут же начинала во всех великолепных подробностях оживлять в себе и заново переживать каждое восхитительное, сладостное прикосновение. Даже сейчас сама мысль о его поцелуе делала с телом Сары нечто невообразимое, ранее неиспытанное. Груди болели. Сердце колотилось. Пробирал жар, и не только снаружи, но из самой глубины, от того самого места между ног, которого Морган так нежно коснулся и будто расплавил, превратив в густой, тающий под солнцем мед. И даже теперь это скова находило на нее…

Услышав стук в дверь, Сара с облегчением вздохнула. Но имя Кана застряло у нее в горле едва дверь распахнулась, и девушка с испугом уставилась на лицо американца.

– О, – сказала она, едва к ней вернулся голос, – я думала, это Кан.

Взгляд Моргана опустился с ее лица на плечо, где, как флаг в штиль, свисало платье.

– У меня с платьем проблемы, – выдавила она, чувствуя, что покрывается пресловутым румянцем стыда. – Я надеялась, что Кан мне поможет.

– Кан задержался и попросил меня проводить вас к ужину.

Наступила тишина, Кейн оставался в коридоре, руки в карманах, тусклый свет лампы оттенял ввалившиеся щеки, делал более глубокими глаза.

Наконец, он произнес:

– Может, я помогу?

При обычных обстоятельствах Сара отказалась бы от его помощи; ни одна порядочная женщина не позволила бы себе такой фамильярности, особенно с мужчиной, у которого столь жуткая репутация, как у Кейна, – а особенно в свете того, что случилось две ночи тому назад. Они даже словом не обменялись с тех пор, как Сара дала ему пощечину, и, учитывая, что девушка испытывала всего несколько мгновений назад, впустить его к себе в каюту было бы ошибкой…

Сара отступила на шаг и широко распахнула дверь; потупив взор, она ждала, когда Морган войдет. Как всегда, его присутствие вызвало в ней знакомую дрожь. Он вошел, и, стоя к нему спиной, Сара улыбалась, испытывая действие сладостной отравы желания, распространяющейся по ее телу. Она чувствовала покалывание. У нее сперло дыхание. Она ощущала себя… живой.

Сара закрыла дверь и повернулась к нему. Морган смотрел настороженно. Одной рукой девушка подняла косу, медленно повернулась к нему спиной и склонила голову вперед, позволяя ему застегнуть платье. Морган коснулся ее не сразу и робко, пальцы его путались в застежках. Его запах – смесь жаркого мужского дыхания с легким запахом виски – окончательно смутил ее чувства. Если Морган схватит ее сейчас, сожмет в объятиях, что Сара будет делать? Как отреагирует?

– Готово, – раздался его голос.

Сара отпустила волосы и повернулась к нему, откидывая голову и вглядываясь в его лицо, надеясь уловить его мысли. Боже праведный, что сталось с ее чувством собственного достоинства? Единственное, о чем Сара способна была сейчас думать, это о том, как чудесно было бы, если бы он ее еще раз поцеловал.

«Пожалуйста, – думала она, – ну пожалуйста же, поцелуй».

Морган долго смотрел ей в глаза; ресницы его подрагивали, он перевел взгляд на ее губы, а у самого один уголок рта пополз вверх. Потом он направился к двери.

– Я провожу вас к ужину. Вы ведь сегодня с капитаном столуете… Ведь так, милочка?

Пароход качнуло, и гул моторов, казалось, на миг прервался. Сара ухватилась за подвесную койку, не сводя с него глаз. Она испытывала одновременно ярость, обиду, разочарование. Значит, Морган не врал, когда говорил, что единственная причина, по которой он схватил ее, поцеловал, тронул, была напугать ее, отучить мешкать в темноте, когда кругом подонки. Он вовсе не хотел Сару! Девушка испытала унижение. Почему? Господи, это в какую же женщину она превращается?

Весь ужин Морган наблюдал за Сарой, сидя за своим столиком у двери. Тарелку он отодвинул и целиком сконцентрировался на бутылке теплого вина, оставлявшего горечь во рту и клонившего в сон. Напротив сидел Генри и что-то говорил о Сантареме, каким он запомнил его в последний раз, когда там было сильное наводнение. Морган был не настолько не в себе, и не настолько пьян, чтобы не понимать, что пытается сделать его друг. Генри делал все возможное, чтобы отговорить Моргана от решения избавиться от Сары, но у него ничего не получится. Чем быстрее они разделаются с девушкой, тем лучше – причем, для обоих. Сара занимает слишком много места в его мыслях. Моргану надо бы готовить себя к предстоящей встрече с Кингом. А он пока что не уделяет этому должного внимания, да и не хочет, поскольку это означало бы встречу с отрезвляющей действительностью, с фактом, что дни его, вероятно, сочтены. И если тогда, лежа в поту и мучась от кошмаров и презрения к себе в крысиной дыре в Табакко-роуд, ему казалось, что ни черта он смерти не боится, то теперь вдруг обнаружилось, что ему дорог каждый новый день и что его одолевают мысли о том, как хорошо было бы осесть и обзавестись семьей. А что, если Морган и впрямь вырвется из Жапуры живьем? А что, если он и впрямь утащит оттуда столько золота, что в состоянии будет сделать достойное предложение?.. Вот только кому?

Да кого он обманывает? Он же ничего не смыслит в семейной жизни. Что требуется от мужа? От отца? Он же об этом понятия не имеет. И все равно видит в мечтах, что у него есть дом, жена, дети. И жена любит его, невзирая на его прошлое…

Постепенно столовая «Сантоса» опустела, остались только Сара с капитаном и Морган с Генри. Было уже поздно, и хотя Морган чувствовал, что обычная бравада Саре сегодня не дается, капитан этого совершенно не понимал. Наконец Генри вздохнул и поднялся из-за стола.

– Оставляю тебе почетное право проводить даму до каюты, если наш добрый капитан когда-нибудь соизволит ее отпустить, – сказал он, взглянув последний раз на Сару, и удалился. Морган снова погрузился в ожидание.

Он закурил, налил себе еще бокал вина и поглубже уселся в кресле. Потом прикрыл глаза и стал слушать, как звучит, повышаясь и понижаясь, голос Сары, но слов не различал. Иногда раздавался гулкий хохот капитана, Морган открывал глаза и видел в ореоле свечи застывшую Сару, скромно опустившую щеку на ладонь и, казалось, зачарованную словами кавалера. Однако…

Иногда девушка переводила взгляд на Моргана, и хотя капитан все бубнил и бубнил, она не забывала о нем, поглядывая из-под золотистых ресниц… Наверное, нужно было обнять ее прямо в каюте, поцеловать; она ведь разозлилась, что он этого не сделал, Морган видел. А почему он не стал? Он же хотел ее. Чертовски хотел. Так ведь он и раньше видел на лицах женщин этот огонь желания, тысячи раз видел, и он-то знает, что хотят они не его, хотят они свою мечту. Плевать им на Моргана Кейна. Им нужна лишь живая легенда, которую он собой являет.

Проклятый, чертов бото!

Сара Сент-Джеймс так же подвластна его магии, как и все прочие женщины. И нельзя об этом забывать. Именно тяга к запретному заставила ее две ночи назад раздвинуть ноги; а вовсе не то, что она хоть сколько-нибудь небезразлична к нему самому. В конце концов Сара обручена с другим. И если хоть на секунду допустить мысль, что глаза ее заволокла не только похоть, но хоть что-то еще…

Морган прикончил вино и полез в карман за виски и куревом. И в этот момент судно резко и неожиданно остановилось.

От толчка капитан полетел назад вместе со стулом и несколько секунд безмолвно и ошалело лежал на спине. Сара ткнулась лицом в стол, полы платья золотистыми шелковыми складками легли на белую льняную скатерть. Моргана швырнуло на стену, но среагировал он на происшествие с молниеносностью человека, привыкшего к неожиданностям. Не успели еще захлебнуться и умолкнуть моторы, как он уже подскочил к Саре.

Девушка едва голову успела поднять, а Морган уже подхватил ее на руки, как пушинку. В чувство она пришла, лишь увидев в руке американца блеснувший нож, и какое-то мучительно долгое мгновение ей и впрямь казалось, что сейчас он перережет ей горло.

И только тут с верхней палубы на них обрушился адский шум.

В дверях появился шкипер. У него было темное, овальное лицо, нос крючком и прямые черные волосы. Он был похож на бочку, и образ этот усиливался от тельняшки в крупную красную с белым полоску.

– Capitaine! – закричал он. – Скорее, Capitaine! Мы сели на мель!

Сверху доносились крики перепуганных пассажиров. Пока Кейн ставил на ноги Сару, капитан смог, наконец, подняться и побежал к выходу. Морган наседал ему на пятки и с такой силой волок Сару за руку, что девушка беспрестанно запутывалась в подоле платья и непременно упала бы, если бы он ее несколько раз не подхватил.

На темной палубе началась паника. Повыл ставшие из гамаков перепуганные пассажиры спотыкались друг о друга, пытаясь избегнуть неведомого зла – реального ли, воображаемого, – которое обрушилось на судно.

Сара крепко держала Моргана за руку, чтобы волна тел не захлестнула, не смыла ее, не унесла во след себе по направлению к корме. Изредка над гвалтом прорывались голоса капитана и шкипера, призывавшие к спокойствию… Тщетно. Паника только усилилась, когда над сутолокой вдруг пронесся душераздирающий вопль, идущий из самой сердцевины давки. От этого ужасного крика Сара застыла в страхе. Морган прижал ее к себе и прикрыл своим телом от первой нахлынувшей на них волны.

Они появились будто отовсюду сразу – маленькие, человекоподобные фигурки, тени – и вдруг заполнили собой все; они наводняли собой корабль со стороны перепутанной оснастки на носу. Вой ужаса пронесся над судном, когда обезьяны запрыгали по навесам, стали прыгать на головы, вцепляться в волосы толпящихся пассажиров. Тусклые фонари превращали морды животных в языческие маски с заостренными зубами и круглыми глазами, в которых пляшет огонь. Саре каким-то образом удалось не завизжать, когда в нее врезался мальчик-индеец, который, вжав голову в плечи, отбивался от зверька, вцепившегося ему в загривок, не давая тому еще раз укусить себя за шею. Она увидела, как Морган схватил тварь за шкирку, одним быстрым движением сорвал ее с мальчика и блеснувшим острием ножа перерезал ей глотку, швырнув после этого обезьяний труп на палубу.

Хаос достиг апогея, когда с нависающих ветвей на палубу стали падать змеи. Внезапно они просто закишели под ногами, а светотени только удлиняли их изворотливые черные тела, расползающиеся во все стороны. И тут разум, похоже, полностью покинул Сару, настолько обуяли ее смятение и страх. Единственной мыслью было – убежать, спастись, но бежать было некуда. От нижней палубы и ступеней, ведущих к ней, ее отделяли сотни сгрудившихся в истерике человеческих тел, стремившихся к тому же, к чему стремилась и она. Единственной альтернативой было прыгнуть за борт, что было бы безумием. Спокойно, насколько это было возможно, девушка посмотрела на Моргана.

Он стоял вполоборота к Саре, но взгляд его был обращен к невидимому из-за поднимавшегося от реки тумана горизонту. Морган был бледен и вертел в ладони рукоять ножа. Потом он глянул вдоль палубы, не говоря ни слова, подхватил девушку за талию и перекинул себе через плечо.

У Сары сбилось дыхание, когда мир перед ее глазами опрокинулся. Морган вспрыгнул на штабель ящиков, и девушка вцепилась ему в рубашку; сомнительная опора шаталась, как сооружение из доминошных костяшек, Сара стала кричать, извиваться, вырываться, вопить: – Отпустите! Я сама могу!

На это Морган ответил тем, что задрал ей юбку и шлепнул по затянутой в панталоны попке. Затем, к полному ее ужасу, он прыгнул на витиеватый резной орнамент, украшавший рулевую рубку, тело его изогнулось легко и стремительно, как у акробата, парень четко попал ногами и зацепился за извилистые выступы узора. Может быть, Сара и кричала, она уже не была уверена. В голове стучало слишком громко и болезненно, в ушах пульсировала кровь.

Морган приподнялся, поднатужился, и они проскользнули в незастекленные окна рубки и распластались на полу в облаке юбок и оборок.

С полдюжины обезьян с писком и гоготом рассыпались по всем углам, вылезая через окна и открытую дверь. Только Сара хотела встать, как Кейн едва слышно шепнул:

– Не двигайся, милая. Ни на дюйм.

Девушка застыла. Ее обдало волной нежданного, панического ужаса: краем глаза она увидела, как всплывают от пола извивы черного тела харараки, как ужасная змея вперивает в нее взгляд похожих на кусочки шлифованного черного дерева глаз. Из едва заметного разреза рта выскальзывал и снова прятался раздвоенный язык, слышалось шипение.

Морган отполз настолько незаметно, что Сара даже не обратила на это внимания. Взгляд ее был прикован к змее, которая, вздумай броситься, поразила бы девушку прямо в лицо.

Голова в форме наконечника стрелы перестала покачиваться взад-вперед и застыла.

«Господи милостивый! Сейчас она ужалит!»

Глава седьмая

Яркий свет ударил сквозь веки, и пелена неясного тумана спала с ее сознания, будто развеянная ярким солнцем. Ей снились нечеткие тени, кипящие воды, а потом из глубины вынырнул дельфин, а вслед за ним – мужчина. Невероятно красивый, в сногсшибательном белом костюме, он шел по воде, приблизился к ней на расстояние вытянутой руки и шепнул «милая», прежде чем постепенно раствориться.

Сара лежала очень тихо, боясь шелохнуться, и не могла понять, жива она или нет. Была только пульсирующая боль в лице, остального тела она не чувствовала, будто серое ничто поглотило его и отняло реальность.

Девушка попробовала открыть глаза и сосредоточилась на знакомом потолке каюты. Сначала слабо и неясно, но она различила снаружи гул голосов. В поле ее зрения произошло движение, и возник американец. Морган подошел к постели. Он был одет в рубашку из мягкой ткани с расстегнутым воротом, и выглядел очень высоким и молодым. Небритое лицо его было уставшим и осунувшимся. Сара не разразилась плачем, хотя осознание того, что она жива, вызвало в ней бурю облегчения. Наоборот, девушка стала дрожать и задыхаться, когда память представила ей образ нацелившейся на нее обнаженными ядовитыми зубами змеи.

Она нетвердыми пальцами схватила американца за рубашку и со всей доступной ей твердостью сказала:

– Я умираю, мистер Кейн? Умираю. Господи, да! Я вижу по вашим глазам. Эта злобная гадина унесла мою жизнь. Возьмите ручку и бумагу, сэр, чтобы я успела попрощаться с моим суженым. Быстро! Возьмите же дневник. Передайте ему… что он милый и добрый, он слишком хорош для меня. Передайте ему, пусть он, как только сможет, найдет себе другую невесту и женится, пусть живет своей жизнью. Передайте ему, что я очень за него переживала и… О, мистер Кейн, какая слабость. Похоже, час мой пробил. Голова кружится…

Сара закрыла глаза и уронила руку. Она стала дожидаться прихода смерти, но дождалась только учащения сердцебиения при мысли о том, как она испустит дух на руках американца.

Но на руки он ее почему-то не брал.

И смерть не приходила.

Сара осторожно приоткрыла глаза и обнаружила, что Морган чистит ножом плод папайи. Отрезав длинный ломоть сочной мякоти, он на кончике ножа переправил его себе в рот.

– Что вы делаете? – спросила девушка.

– Ем.

– Когда я умираю?

– Вы не умираете. – Он мягко засмеялся, и от этого смеха сердце Сары сжалось.

– Вы уверены?

– Совершенно.

– А змея?

– Она вас не укусила.

– О, – только и выдавила Сара, нетвердыми пальцами ощупывая вздувшуюся щеку. – Но ведь…

– Я вас пнул.

– Вы…

– Я вас пнул, – повторил он. Серые глаза его светились юмором. Он улыбнулся и пожал плечами. – Извините, но это был единственный способ охранить вас от змеи. В результате она ужалила мой ботинок.

«Надо бы его поблагодарить», – подумала Сара. Он спас ей жизнь. Но чувство, охватившее ее в эту минуту, напоминало скорее ярость, чем благодарность. Ее всю трясло. И с каждой капелькой боли, пульсирующей в висках, гнев крепчал. Она снова была на волосок от смерти, И самодовольство этого хама ее бесило.

Морган отрезал еще дольку и на кончике ножа поднес ее к губам Сары, предлагая отведать сочной мякоти. Она отказалась, отвернув голову, и сок с лезвия потек ей на щеку, а оттуда к подбородку. Морган поймал струйку большим пальцем, но, вместо того чтобы утереть след, палец его задержался и погладил ободранную, ноющую щеку движением столь неуловимым, что Сара и глазом моргнуть не успела. Прикосновение было таким нежным, что девушка застыла от неожиданности. Ей и в голову не приходило, что Морган способен на нежность. И в то же время, в прикосновении его было что-то трогательное и доброе, глаза его туманились, как облачка в серебристом окоеме, и Сара почувствовала, что это он извиняется за причиненную ей боль единственным доступным ему способом.

Как раз в этот момент дверь распахнулась. Вошел Генри и впустил в каюту липкий, приторный запах застоявшейся крови. В ту же секунду Сара заметила, что в проходе рядком развешены освежеванные тушки обезьян. Ей стало дурно, и она откинулась обратно на постель.

– Боже милостивый, – шепнула она. – Что дальше-то будет?

Морган отстранился и с невинным видом встал у иллюминатора. Добрые искорки, которые только что поблескивали в уголках его глаз, уступили место привычному жесткому, задумчивому выражению лица; сам же он продолжал чистить и поглощать плод, не подавая вида, что раскаивается в причиненных ей страданиях.

Генри всего на несколько дюймов возвышался над краем подвесной койки Сары, и девушка легко могла заглянуть ему в глаза. Он взял ее за руку.

– Дорогая, вы понятия не имеете, как мы переволновались. Правда, Морган?

Плечи Кейна дернулись, выражая безразличие; он, не отрываясь, смотрел в иллюминатор.

– Видимо, – ответил он, и раздражение ее тут же снова усилилось.

Генри сдавил ей руку.

– Конечно же волновались. Господи, клянусь, Морган последние двенадцать часов не отходил от вас! Он ужасно из-за всей этой истории переживает. Правда, Морган?

Вопрос остался без ответа.

Сара устроилась поудобнее и позволила себе расслабиться. В уголках ее губ мелькнула улыбка, и она обратилась к Генри.

– А что все-таки случилось? Рулевой сказал, что мы сели на мель. Мы что, на остров наскочили, или еще что?

– Остров на нас наскочил, – ответил Генри. Видя ее непонимание, он пояснил: – Река все время меняется, течением смывает деревья и даже большие куски земли. Стволы деревьев несет вниз, они друг за друга цепляются, накапливаются, пока, наконец, не получается что-то вроде плавучего острова. Звери, которые были на деревьях, когда их смыло, оказываются пленниками острова до тех пор, пока он где-нибудь не уткнется в берег. И конечно же деревья являются отличным убежищем для водяных змей. Нам, понятно, очень не повезло, что мы столкнулись с островом ночью, но это лишь крошечный пример, какие опасности могут поджидать нас на Амазонке. Вы вполне уверены, что хотите продолжить путешествие, Сара? Мы с Морганом вполне справимся с намеченной целью и сами.

– Это, конечно, в высшей степени мило с вашей стороны, – с нажимом произнесла она, глядя, однако, на Моргана, который продолжал ее игнорировать и налегал на папайю. – Но, я полагаю, судно у нас достаточно крепкое и доставит своих пассажиров до конечного пункта?

– Определенно, – согласился Генри. – Мы уже несколько часов, как в пути. Опасность миновала – на какое-то время. Однако… – Он прочистил горло. – Со змеями проблема. Мы, конечно, все сделали, чтобы их расшугать, но нет никакой гарантии, что несколько штук не спят себе преспокойно где-нибудь в трюме. Так что в любой момент можно ожидать пренеприятной встречи. Я призываю к крайней осторожности, дорогая. Перетрясайте всю одежду, прежде чем ее наденете. И будьте внимательны, когда ходите по палубе. Если какая-нибудь заберется вам в юбки, у нас будут большие трудности, и едва ли удастся ее отловить, прежде чем она успеет нанести вам определенный урон. Может быть, зам стоит вспоминать о бриджах, которые вы приобрели в Белеме. По меньшей мере…

– Я их надену, когда мы будем пробираться сквозь буйную растительность, – устало оборвала Сара. – Тогда это будет на самом деле необходимо.

От ее внимания не ускользнул взгляд, который Генри метнул на американца. Если бы не так раскалывалась голова, она и дальше бы за ними понаблюдала, повыспрашивала. А сейчас девушка вынуждена была лечь, закрыть глаза и дождаться, когда мир перед глазами перестанет кружиться. Сара, должно быть, задремала, потому что, открыв глаза, обнаружила, что она одна.

В Сантарем они прибыли утром пятого дня путешествия вверх по Амазонке. Поселение Сара унюхала раньше, чем увидела. Ее разбудил столь плотный запах рыбы, что дышать, казалось, невозможно. Как это ни странно, перемена эта казалась приятной по сравнению с запахом гниющих обезьяньих трупов, которые пассажиры и экипаж развесили на каждом мыслимом и немыслимом углу судна. Что не удалось изжарить, потушить, запечь, вскоре по прибытии будет продано за гроши на местном рынке.

Генри и американцу не долго пришлось уламывать Кана и нескольких индейцев, нанятых ими для дальнейшего путешествия. И уже через полчаса они сошли на берег и стояли на сходнях, немного удивленные обилием народа и бурной деятельностью на пристани.

Поскольку дальше Сантарема «Сантос» не ходил, Морган приказал всем быть в полном сборе и исчез в толпе местных, чтобы договориться о путешествии в Манаос, расположенный еще на двести миль выше по течению. Прошел час, второй, а Сара и прочие так и сидели, все с большим нетерпением ожидая его возвращения. Солнце взбиралось все выше по небосклону, озаряя его бледно-желтым светом и наполняя воздух душным маревом.

Генри исчез и вернулся с большой пальмовой ветвью, которую водрузил над головою Сары вместо зонтика. Вскоре девушке пришлось снять шляпу, и отмахиваться ею от назойливых насекомых. Кан стоял, как водится, поблизости – молчаливый, настороженный. Но была в нем заметна и перемена. Исчез накрахмаленный форменный костюм, который он носил, когда был в услужении у ее отца. Черные прямые волосы, которые раньше Кан схватывал в пучок или косицу на затылке, свободно размотались по плечам. В отличие от Генри, который продолжал ходить в одной набедренной повязке, он был одет в бриджи цвета хаки, но без рубашки. На шее у него висело несколько нитей с яркими бусами и одна – с зубами пираньи, а серьги при ходьбе позвякивали, как бубенчики.

Наконец, Морган вернулся. Сара заприметила его на идущей от доков тропинке. Американец на голову возвышался над местными, шляпа его пропотела насквозь и была надвинута на самые глаза. Рубаха тоже была мокрая и темными пятнами прилипала к телу на животе, на спине, под мышками. К чувственным губам приклеилась неизменная сигара. Поступь у него была широкая, изящная и уверенная. И вместо законной злости, что ее на несколько часов оставили жариться на безбожном солнцепеке, Сара вдруг почувствовала, как при виде Моргана радостно запрыгало сердце в ее груди. Тут девушка заметила, что он не один. С Морганом шел еще один белый.

Сара забыла всякое раздражение, когда обнаружила, что его спутник – англичанин. Звали его сэр Генри Уикэм, и фамилию Сары он моментально узнал.

Сэр Генри Уикэм построил себе дом бок о бок с руинами иезуитской семинарии возле Сантаремы. Ее полуразрушенные стены были еле видны, так облепила их исполинская ползучая зелень за сто с лишним лет, прошедших с той поры, когда сюда последний раз ступала нога священника.

Ближе к вечеру Сара сидела у окна глинобитного жилища Уикэма, наслаждалась бризом и чашечкой «кафезиньо» – крепчайшего кофе с тростниковым сахаром – и пыталась подавить в себе панику. Встретив ее в этой, по его словам, «амазонской адской дыре» и узнав о трагической смерти ее отца, Уикэм немедленно заподозрил, зачем она здесь. Сара была потрясена, когда узнала, что Уикэм был посвящен в планы ее отца, и боялась, как бы он не присоединился к американцу и не принялся отговаривать ее от участии путешествии в Жапуру.

– Дорогая моя, – сказал англичанин, – люди и раньше пытались вывезти семена из Жапуры. Кстати, именно я убедил друга вашего отца, сэра Клементса Маркхэма в необходимости разведения гевеи на востоке. В семьдесят третьем году одному джентльмену удалось выбраться из Бразилии с парой тысяч саженцев. И еще предпринималась пара попыток. Одна из них – вашим отцом. Как вы прекрасно знаете, они – увы! – закончились трагично.

– Но ведь понять причины, побуждающие меня хотя бы попытаться, вы можете? – спросила Сара. – Я же разорюсь, если мне не удастся возместить затраты инвесторов. Кроме того, я в достаточной безопасности. Мистер Кейн не только работал на Родольфо Кинга, он ведь смог ускользнуть из Жапуры по суше. Я не могу оказаться в более надежных руках.

Уикэм, похоже, был шокирован.

– Надо же, – обратился он к Моргану. – Это правда? Растянувшись в кресле, скрестив ноги на лодыжках, американец взглянул на англичанина из-под нависающих полей шляпы и ответил:

– Да-а.

– Боже милостивый, вы! Как же вам такое удалось? Ведь Кинг просто сумасшедший.

Взгляд Моргана переключился на Генри, с удовольствием потягивающего крепкий китайский чай. Наконец он сказал:

– Повезло, я полагаю.

– Повезло? Ну, это вы явно преуменьшаете. Рассказы о варварстве Кинга так и стекают вниз по Амазонке. Вот, скажем, недавно прошел слух, будто бы он уничтожил целую деревню просто из-за того, что кто-то там заразил его прислугу венерической болезнью. Нельзя же подвергать девушку опасности попасть в лапы такого монстра! А этот нонсенс, что вы выбрались лесами?..

– Это правда, – перебила Сара. Она нервно шагала по комнате, опасаясь взглянуть на Уикэма или Моргана, даже на Генри, не желая признаваться даже самой себе в гнетущем страхе, который она испытывала всю дорогу, и воздействии, которое американец оказывает на ее чувства. – Кроме того, в Джорджтауне мистер Кейн прославился своим героизмом. Индейцы поклоняются ему, как Богу. Да что там, мои слуги считают, что он всемогущ. И еще… – Она повернулась к хозяину и понизила тон. – Какое у меня может быть оправдание, сэр? Это предприятие должно быть успешно завершено. У моего отца репутация человека…

– Ваш отец мертв, дорогая.

– А я – нет, сэр Генри! Остаток жизни я вынуждена буду провести в позоре, презираемая и отвергаемая всеми, если только мне не удастся довести это дело до удовлетворительного исхода.

– Но ведь даже если вам удастся выйти живой из столкновения с Кингом, вы же должны понимать, что такой юной девушке, как вы, не удастся пройти через эту адскую экспедицию без ущерба для себя. Дорогая моя, неужели мистер Кейн со своим другом не описали вам в деталях, какого рода кошмарные опасности подстерегают вас в лесу?

Морган, держа сигару в одной руке, другой нашарил серную спичку, зажег ее и не сводил глаз с Сары даже прикуривая; пламя плясало в сложенной чашечкой ладони его руки… Саре почудилось, что перед ее мысленным взором промелькнули сотни образов: вот любовник в белоснежном костюме воспламеняет ее поцелуем; вот сумасшедшая гонка через мрачный жуткий мир «Маленького Китая»; вот свернувшиеся в кольца черные змеи с ядовитыми жалами… Не задумываясь, она притронулась к щеке, все еще саднящей после пинка американца, потом к боку, который до сих пор болел от того, что Морган, когда вспрыгивал в рубку, взвалил ее на плечо, как куль. Так просто было поверить во все эти геройские рассказы… потому что ей хотелось этого? Или просто, потому что она должна?

Заставляя себя оторваться от его возбуждающего гипнотического взгляда, Сара сказала:

– Может быть, я и девушка, сэр, но я сильнее, чем кажусь, и прекрасно осведомлена обо всех опасностях. И конечно же я приму все необходимые меры предосторожности. Даже сейчас я уже принимаю хинин, чтобы предупредить лихорадку.

– Лихорадку? – Уикэм, похоже, развеселился. – Дорогая моя, лихорадка – это самая мелочь. Хинин не спасет вас от флоресты. Это же единый, цельный организм, единственная задача которого – уничтожить всякого, кто вторгается в его пределы. Посмотрите же вокруг! – Он подошел к открытому окну и указал на семинарию. – Смотрите, как она поглотила все следы предыдущего обитания.

– Но я же не буду подолгу стоять на месте, меня она не проглотит, – ответила Сара со смехом, который не был подхвачен ни Уикэмом, ни Морганом, ни Генри, последний наливал себе еще чашечку чая и разбавлял его оставленным хозяином бренди. Морган же пил спиртное неразбавленным и всматривался в Сару с такой неотрывной пристальностью, что у девушки волосы на затылке вставали дыбом. Глаза эти, казалось, смеются над ней, затем раздевают ее и – наконец – пронизывают насквозь подобно ледяным иглам.

Уикэм стоял, опершись на подоконник, и тоже смотрел на нее не моргая.

– Я лично видел, как муравьи размером с мой палец обглодали до костей взрослого мужчину всего за несколько ми нут. Еще там есть пауки, питающиеся птицами. Укус маленькой змейки fer-de-tance убивает в считанные минуты. – Уикэм поднял и показал одну руку; на ней не хватало пальца. – Я ловил рыбу и острогой проткнул пиранью. Я думал, что убил ее. А когда хотел взять рыбину, она одним махом оттяпала мне целый палец. А теперь представьте, на что способен целый косяк таких рыбок.

– Я прекрасно обо всем этом осведомлена, – ответила Сара, испытывая только большую решимость при виде иска леченной руки Уикэма и подавляя в себе отвращение. – Еще в Джорджтауне я прочла «Путешествие вверх по Амазонке» Уильяма Эдвардса и «Личные впечатления» Гумбольдта. А еще я читала отчет мадам Изабель Годен, единственной оставшейся в живых участницы экспедиции, отправившейся на поиски ее пропавшего в Амазонии мужа. Она несколько недель бродила без одежды, без еды, больная по этим самым лесам, пока ее не спас священник-иезуит, а потом нашелся и муж, и они воссоединились. Уж если она, дама средних лет, выжила на Амазонке, то я, сэр, смогу и подавно.

– А потом она, наверняка, промучилась до конца жизни от всяких напастей, – ответил Уикэм. – Кроме того, по пытки привить гевею за пределами Бразилии тщетны. Из двух с лишним тысяч семян, вывезенных нами несколько лет назад, прижилось не больше дюжины. Едва ли можно составить серьезную промышленную конкуренцию, имея такое количество деревьев. Кроме того, я вообще сильно подозреваю, что эти треклятые деревья не поддаются культивации. Я, пока здесь жил, сделал все возможное, чтобы развести гевею…

– И не говорите. – Это, наконец, вставил слово Генри.

– Да, – откликнулся Уикэм. – Я в качестве эксперимента посадил саженцы на плато Тапажос недалеко отсюда. И вынужден признаться, большинство погибло. А недавно один приезжий сказал: «Если Богу было угодно, чтобы каучуковые деревья не росли в рядок, то ничего тут не сделаешь». И, клянусь Иеговой, я и сам почти уже в это верю.

Американец встал, прихватил бутылку бренди и вышел за порог на пекло. Через пару мгновений его со всех сторон окружили голые, смуглые ребятишки и стали предлагать ему резьбу и плетеные корзинки в обмен на что угодно, что есть у него при себе.

– Странный малый, – сказал англичанин; затем, приметив на лице Сары озабоченность и усталость, он встал. – Вам нужно отдохнуть. Я уверен, что условия на пароходе были отнюдь не комфортабельные.

Мысль о возможности поспать в нормальной постели озарила лицо Сары мимолетной благодарной улыбкой. Извинившись перед Генри и кинув прощальный взгляд в окно, девушка вслед за хозяином вышла из комнаты.

Уснула она не сразу. Ей было слишком жарко и слишком тревожно от мысли, что Уикэм может уговорить ее товарищей отправить ее обратно в Белем. Сара сняла одежду и, оставшись в нижней сорочке и панталонах, беспокойно заходила по скромно обставленной комнате, пока, наконец, не устроилась в кресле у окна, подставив лицо теплому, но тем не менее освежающему бризу. Полосы тьмы и света чередовались в развевающихся занавесях, воздух заунывно гудел от бесчисленных насекомых и зовущих кого-то птиц. Положив локоть на подоконник, Сара оперлась подбородком на руку и стала смотреть, как дюжина детей гоняют в пыли кокосовый орех; звонкий смех их действовал странно успокаивающе. Вскоре девушка поймала себя на том, что тоже посмеивается, представляя, что вот и она бегает вместе с ними, как могла бы бегать несколько лет назад, пока женская природа не обворовала ее, не лишила права на такую вот свободу, дозволительную только детям. И почему-то веселье это представилось ей несправедливым. Когда-нибудь и они тоже вырастут и окажутся повязаны мучительными цепями ответственности, которыми обвешивает жизнь взрослых. От этой отрезвляющей мысли Сара вздохнула, положила голову на руки, закрыла глаза, позволяя мелодичному детскому смеху погрузить ее – но не до конца – в сон.

Потом бриз утих, воздух стал теплым и застоявшимся. Детский смех замер где-то вдали, и остался только шелестящий шепот живого леса.

Насильно открыв отяжелевшие веки, Сара сонно подняла голову и обнаружила, что, прислонившись к ближайшему капоковому дереву, стоит Морган. Рубаха у него была расстегнута до пояса, волосы густой волной ниспадали на лоб, и черная эта волна шевелилась при малейшем дуновении ветерка. Язык отнялся, шевельнуться она не могла; даже способность дышать, похоже, покинула ее. Как и той ночью в Белеме, Сара хорошо поняла, что там, где он стоит, прекрасно видно, что она полураздета, и в точности так же сознавала, что ей все равно, хотя не должно – совершенно определенно не должно быть все равно. Такое поведение дома, в Англии, привело бы к скандалу. Но здесь ведь Бразилия, и до строгих моральных устоев лондонского общества здесь далеко – шесть тысяч миль.

К тому же жарко, так жарко. Испарина выступила у нее на лице, и на шее, и на плечах, и тонкий хлопок ее рубашки влажно прилип к грудям, которые казались чувствительными и полными. Ею овладел шокирующий порыв – распустить волосы, тряхнуть головой, чтобы золотые волны разметались вокруг ее груди и лица. Но каким-то образом Сара почувствовала, что действие это доставит больше хлопот ей, чем Моргану. Он ведь привык, что женщины кидаются к его ногам, но ни одна порядочная женщина не задержится с ним в одной комнате дольше пяти минут, если, конечно, ей не безразлична ее невинность, И тем не менее девушка в свое время позволила ему поцеловать себя, прикоснуться к себе…

И вот она, Сара, вот он, Морган, и в то время, как она вся дрожит при одном воспоминании об их страстной встрече на «Сантосе», он даже и глазом не поведет. О чем он думает? Без сомнения, о том, какой жалкой неудачей завершится ее миссия. И лучше бы Саре поменьше волноваться о том, что думает Морган Кейн о ней и о ее теле. Но ее это волнует. Господи помилуй, волнует! И вдруг девушке захотелось доказать ему, что она – не просто милое личико со взбалмошными идеями. Ей захотелось показать, что она сильная. Тогда, возможно, он ее зауважает и тогда… Что тогда?

Какое, собственно, имеет значение, есть ему дело до нее или нет?

Сара прикрыла глаза и подумала, отчего же это воздух вдруг так неожиданно превратился в раскаленный пар. Кожа невыносимо горела. Даже капельки пота на шее вызывали неудобство и раздражение.

Наконец, собравшись-таки с силами, девушка подняла взгляд на капоковое дерево с намерением поставить Моргана на место, показать ему, что его присутствие значит для нее не больше, чем жужжание назойливого насекомого; что женщину ее закалки ни капельки не проймешь таким, как у него, неясно возбуждающим взглядом, не купишь чувственным поцелуем многоопытных губ – губ, которые ни днем, ни ночью не давали Саре покоя ни на мгновение с тех самых пор, как на отцовской террасе они коснулись ее в поцелуе…

Моргана не было.

В этом месте река сужалась. Морган сидел на краю причала и вполне мог различить очертания деревьев на противоположном берегу. Омытые закатом ветви, казалось, пылали на фоне фиолетового неба. Остывающий воздух был наполнен гудением, и каждый звук как бы многократно усиливался окутывающей землю ночью. В сумерках джунгли превращались в симфонию далеких шорохов, тресков, призывов, посвистов. Прислушавшись, он мог бы разобрать похрустывание отслаивающейся коры, потрескивание ветвей под порывами редкого дыхания ветра. И, подобно лесу, не ведающему сна, текла и текла вода, ровная поверхность ее напоминала жидкое стекло, но темны были ее глубины и таинственны, как глубины океана, только вдвойне опаснее.

Морган глядел на внешне спокойную Гладь реки, иногда вода местами вскипала, потревоженная стайкой рыб, змей, а может и чудовищной пираибой – трехсотфунтовой амазонской рыбиной, прочесывающей мелководье в поисках пищи, которой, если верить слухам, нередко становились даже дети, слишком далеко отошедшие от родителей во время купания. Когда вода вдруг забурлила у самых его ног, Морган вздрогнул и чуть отодвинулся в глубь причала. Только тут он понял, что к нему присоединился Уикэм.

– Приятный вечер, – сказал англичанин. Морган продолжал курить и не отозвался.

– Очень нам не хватало вас за обедом. Молчание.

– Ну, хорошо, – сказал Уикэм. – Я так понял, что вы не желаете поддержать беседу. Тогда перейду сразу к делу. Поверить не могу, что вы, мистер Кейн, беретесь за такую невыполнимую и бессмысленную затею – пробраться по суше в Жапуру, – и тем более с женщиной, с девушкой, тем более с такой леди, как Сара Сент-Джеймс. Да ведь одно только путешествие на «Сантосе» поставило ее на грань истощения. О, да, я признаю, что она пытается скрывать свою усталость, но ведь это же совершенно очевидно, стоит только приглядеться к ней повнимательней хотя бы на минуту. Она ведь там погибнет, и вы об этом знаете. Вы все погибнете. Умоляю вас, одумайтесь, пока не поздно, ведь это безумие!

Морган изучал горящий кончик своей сигары и размышлял, не утихомирить ли тревогу этого человека, сказав правду. Весь последний час он сидел на причале, вглядываясь в эти сатанинские кущи – зеленую дверь в преисподнюю – и думал о том же. Перед прибытием в Сантарем у него было совершенно твердое намерение бросить Сару если не здесь, то в Манаосе. Но Генри прав. Манаос слишком удален; редкий белый осмеливается забраться в такую глухомань. За исключением тех, кто выращивает каучуковые деревья, а это в основном потомки португальцев, индейцы почти не встречают там пришельцев. И трудно сказать, как долго вынуждена Сара будет жить среди аборигенов, прежде чем ей удастся найти способ вернуться обратно, вниз по Амазонке. И к тому же, сама судьба, похоже, играет им на руку. Тут в Сантареме оказался англичанин, который позаботится о ее благополучии, случись им с Генри кануть в безвестность.

Уикэм подошел к краю причала и присел рядом с Морганом, поджав под себя нога и уставившись вдаль. Не глядя на американца, он сказал:

– Мы с Генри обсудили альтернативный план. Хотите вы слушать? – Морган коротко кивнул, и Уикэм продолжил: – Оставьте девочку здесь. Я о ней позабочусь, будьте уверены. Вы же, с другой стороны, можете спокойно продолжить путь. Я дам вам людей, способных справиться с опасностями флоресты, и устрою для вас необходимое количество лодок, которые проводят вас до места назначения. Вам ведь понадобятся запасы – пища, медикаменты… оружие. С тем, что вы привезли, вы и недели в аду не протянете. Если вы и в самом деле пешком вырвались живьем из Жапуры, вам это должно быть известно. – Глядя Моргану прямо в глаза, он добавил: – Лично мне эта история представляется весьма неправдоподобной. О последней экспедиции, пустившейся в Жапуру, никто больше не слышал. Это были в основном какие-то ботаники, отправившиеся за редкими орхидеями или другой какой-то чушью. И не в этом дело. Совершенно очевидно, что вам удалось убедить Сару и этих индейцев, что вы способны на такой подвиг. Я не убежден, что она вам до конца верит, но от отчаяния девушка способна на что угодно. Так мне по крайней мере кажется.

Морган медленно выпустил дым изо рта и сказал:

– И что вы с этого будете иметь? Я имею в виду, помимо Сары, если мы решим оставить ее здесь?

– Уверяю вас, мистер Кейн, что мои намерения в отношении девушки исключительно порядочные. И забочусь я только о ее благополучии. Понимаете ли, я ни секунды не сомневаюсь, что живыми вы не вернетесь. И я не вполне верю в искренность причин, вами руководящих. Она мне рассказала, сколько вам заплатила – точнее, как мало она вам заплатила за то, чтобы вы доставили ее на место. Несколько сотен фунтов кажутся мне слегка слабым вознаграждением за такую адскую задачу. Следовательно, я подозреваю, что у вас имеются иные побуждения нарушить границы владений Кинга. Я не буду настаивать на деталях. Это совершенно не мое дело, пока касается вашей шеи, но не жизни Сары, которой вы собирались рисковать… – Уикэм пожал плечами. – Что же касается того, что я с этого буду иметь… Только то, к чему я стремился, оставаясь здесь. Хочу собрать побольше гевеи и вывезти из страны, чтобы мировой резиновый рынок не контролировали люди типа Кинга.

– За одну ночь такое не случается, – ответил Морган.

– Совершенно справедливо. После того, как семена будут посажены, пройдет лет двадцать-тридцать, прежде чем деревья созреют и будут давать полезный сок. А к тому времени Амазонии, какой мы ее знаем, существовать уже не будет. Мирные поселения, наподобие Сантарема, Манаоса и Коари, будут смыты вырождением такого размаха, какого земля не видывала. Все будут контролировать люди типа Кинга. Они изнасилуют эту страну так, что ничего стоящего не останется. Варварское порабощение негров в Америке померкнет в сравнении с тем, что учинят эти садисты с уроженцами Амазонии. Я вам говорю, это будет кровавая баня.

Уикэм встал и потянулся, чтобы размять затекшую от долгого сидения скрючившуюся спину. Морган остался сидеть, вытянув ноги на обшарпанном настиле. Сигара почти догорела, и дым попадал в ноздри. От этого у него поплыло в голове. А может быть, причиной неприятного ощущения явилось слишком много виски и солнца. А может быть, дело в том, что Морган просто понял, что пришло время расстаться с Сарой Сент-Джеймс и не оглядываясь двигаться в путь.

Сняв шляпу, он вытер лоб рукавом рубахи и поднял глаза на англичанина.

– И чего вы хотите?

– Хочу быть уверенным, что мисс Сент-Джеймс получит свои семена гевеи. Тысяч сто, по меньшей мере. Позаботившись о мисс Сент-Джеймс, я буду дожидаться вас в Коари, поскольку там больше шансов зафрахтовать достаточно вместительное для нашего груза судно. Я со своей стороны сделаю все возможное, чтобы обеспечить сплав груза вниз по Амазонке, провезти его через таможню и доставить в Англию. Ну как, мистер Кейн, по рукам?

Морган снова надел шляпу, скосил ее так, что она прикрывала правый глаз, потом выкинул дымящийся окурок в реку. Он долго размышлял, разглядывая протянутую руку Уикэма, и, наконец, пожал.

– Да-а, – сказал он, – по рукам.

Уикэм свое слово сдержал. Пока Морган расслаблялся в Сантареме, а Генри сопровождал Сару на экскурсию по отлову бабочек, англичанин организовал их путешествие в Жапуру. Ко дню третьему все было готово: люди, лодки, припасы, оружие, амуниция. Винтовок модели Винчестер-66, стреляющих пятнадцать раз без перезарядки, хватило бы на небольшую армию. Только тут Морган осознал, что им предстоит война… против природы, против дьявола. «Интересно, – подумал он, – какой из двух врагов опаснее».

Выйти им предстояло за час до рассвета – и без Сары. К тому времени, когда девушка проснется и увидит, что их нет, они уже будут в нескольких часах пути вверх по реке. Решение оставить ее далось не просто. Моргана подмывало изменить планы и взять Сару с собой хотя бы просто ради поднятия духа. Ведь до сих пор девушка вела себя достойно. Но одно дело храбриться перед лицом зноя и неудобств, и совсем другое – встретиться с опасностями Амазонии, где смерть может прийти откуда угодно и слизнуть твою жизнь в один момент. Сара не вынесет лишений в пути. Да, она упорная и выносливая, но все равно женщина. Красивое, нежное создание, и место ей в усадьбе, а не на Амазонке.

Небосклон был еще черным, когда индейцы грузились в свои каноэ. Морган и Генри стояли у края причала и наблюдали, как Уикэм отдает распоряжения Кану, который – за исключением самого Уикэма – был единственным из них, кто бегло говорил на местном индейском наречии.

– Я кажусь себе подлецом, – сказал Генри. – Ведь Сара нам доверилась.

– Да, но идея-то твоя. «Давай, – говорил ты, – обрушимся на Жапуру. Докажем, что мы настоящие мужчины, и загребем для милой маленькой леди мешок семян гевеи».

Генри обиделся и отвернулся так резко, что кости в его носу брякнули друг о друга. Он прошел вдоль причала туда и обратно, прежде чем вновь присоединиться к Моргану.

– Мы могли бы, по крайней мере, вернуть ей деньги, раз уж ты впутал в это дело Уикэма.

– Я впутал?

– Ладно-ладно. Тогда я мог бы убедить его предоставить нам еще больше оружия и индейцев. – Генри протянул руку. – Давай. Я передам их через Уикэма. Тогда хотя бы в этом совесть моя будет чиста. Морган помедлил и сказал:

– У меня их нет.

Генри нахмурился и посмотрел на него с подозрением.

– Я потерял их на «Сантосе».

– Как потерял?

– Проиграл.

Генри застонал и, бормоча ругательства, демонстративно отошел, а Морган внимательно поглядел на селение. Когда он пошел к деревне, Генри окликнул его:

– Ты куда?

– Забыл кое-что.

Морган шел по тропинке, и зловещие скрипы раздавались из-за деревьев: со всех сторон его окружили листья лианы, стволы деревьев, провалы непроглядной тьмы, и казалось, будто звук его шагов не может проникнуть сквозь эту завесу и литаврами бьет ему в уши. Когда Морган вошел в дом Уикэма, уже забрезжили первые проблески зари. Войдя, он резко остановился.

В дверях спальни стояла Сара, ее миниатюрная фигурка была скрыта белой ночной рубашкой с кружевными манжетами и оборками. Великолепные волосы струились по плечам и полуприкрывали бедра. Из-под полы, подобно крошечным бледным камушкам, виднелись в предрассветном сумраке пальчики ее ног. Она кулачками продирала глаза и напомнила Моргану сонного ребенка. У него перехватило дыхание.

Он тихо произнес ее имя: – «Сара!» – и пронзительно почувствовал, какой шквал драгоценных эмоций пробуждает в нем это имя. Все те чувства, которые Морган отвергал, пробудились в его груди при одном ее виде. Девушка пошатнулась, и он быстро подбежал к ней, протянул руку – и запах ее существа захлестнул его.

– Милая, – шепнул он. – Вы почему не в постели? Ведь еще так рано. Вам не следовало бы вставать.

– Сны… – ответила она.

– Сны? – Улыбаясь, Морган обвил ее рукой и повел назад, к постели. – Боюсь, это все вам снится!

Он откинул москитную сетку, сдвинул простыню, открыв углубление в форме ее тела, образовавшееся на постели, и осторожно опустил девушку на кровать.

Голова Сары лежала в ворохе вьющихся, мерцающих волос, лицо ее – световой овал невинности – остановил Моргану дыхание. Девушка снова спала, и веки ее – дрожащие полумесяцы теней на коже цвета слоновой кости – делали Сару похожей на ангела. Если бы только Морган мог провести здесь остаток утра и упиваться ее красотой, как жаждущий… Последние недели Сара была оазисом тишины среди урагана, бушевавшего внутри него, она отводила его мысли от темных воспоминаний и горьких раздумий. Она дарила ему возможность верить, что он еще чего-то стоит. Она высекла в нем искру истинного героизма тогда, в «Маленьком Китае» и потом, ночью на «Сантосе». На мгновение Морган увидел картинку, как он пробивается по Жапуре в поисках вожделенных семян, которые он добудет во имя ее для страдающего без резины мира. И Сара будет смотреть на него с обожанием, повернувшись спиной ко всему прежде для нее дорогому, и рука об руку уйдут они на закат.

Но Морган не герой. И страх смерти в нем столь же чудовищен, как боязнь жизни. Ни то ни другое не может он встретить хоть с каплей достоинства. Это стало ему совершенно ясно, когда он жил в Жапуре. Кинг прекрасно разобрался с нечистью, которая принуждает человека делать все вопреки своей воле. Он понял суть страха. Он понял суть боли. Он понял суть отвращения к себе, которое способно превратить человека в неразумное животное, озабоченное лишь одним – поскорее покончить с этой духовной пыткой. Морган был как лис, попавший в капкан. Единственным выходом было откусить себе лапы в надежде прекратить невыносимую боль… И вот результат – немыслимая агония, неизбежно ведущая к закланию.

Сны? Боже праведный, с какой радостью поменял бы он хоть один свой сон на ее. Нет, не хочет он, чтобы Сара испытала и крошечной доли того, что довелось ему, нельзя ей знать ни единой темной и грязной тайны его прошлого. Девушка с отвращением отвернется от него. И будет права. Нет уж, пусть лучше все будет так, как есть. Живым он из Жапуры не выберется. Морган это знает так же точно, как и то, что, едва взглянув впервые на портрет Сары, он сразу же попал под ее чары. Слишком часто ему удавалось обмануть смерть; в этот раз не удастся. Морган просто слишком долго бежал и устал. Кроме того, насколько он знает Сару, осуществление того, чего он хотел бы и в чем нуждался, но чего едва ли добьется, – весьма сомнительно. А меньшего Моргану не надо, иначе счастлив он не будет. Так зачем тогда продолжать?

Он присел рядом с девушкой на постель и погладил ее волосы. Губы у Сары приоткрылись. Во сне она повернула головку и уткнулась ему в ладонь. Морган улыбнулся.

– Счастливой тебе жизни, Солнышко!

Это был акт неутолимого голода – Морган склонился над ней; он приблизился лицом к ее лицу, затаился, дыхание его касалось ее губ. И все-таки он поцеловал Сару в лоб, встал и вышел из спальни.

На полпути обратно к причалу он вдруг понял, что Генри увязался за ним. Тогда Морган пошел медленнее, зная, что на каждый его шаг его другу приходится делать два. Они шли молча, и, наконец, его спутник сказал:

– Что с ней теперь будет, Морган?

– Не знаю.

– Если Сара вернется в Англию без этих семян, она потеряет все, включая жениха. Ты можешь себе это вообразить?

– Нет, не могу. Ну, а что ты можешь предложить? – Мы могли бы добыть эти семена…

– Забудь.

– А что нам стоит, Морган? Мы ведь так и так туда… Морган резко обернулся.

– А какого черта я должен помогать ей приплыть в объятия Нормана? – Генри выглядел вначале пораженный, по том озадаченный. И тут в его глазах забрезжило понимание. – Кроме того, – продолжил Морган, – сдается мне, что раз дела обстоят именно так, то ей без него может быть и лучше.

– Вероятно, – уже гораздо осторожнее отозвался Генри. – Но мне довелось пожить среди этих людей, Морган. Имел я дело с их предрассудками и светскими манерами. Сара слишком хрупкое существо, чтобы вынести их презрение и насмешки. Для нее это будет катастрофой. Ты ведь не хочешь, чтобы это оказалось на твоей совести?

– У меня нет совести.

Они пошли дальше. Уже подходя к причалу, Генри положил ладонь на руку Моргану. Они остановились и молчали, глядя каждый в свою сторону тропинки. Наконец, Генри сказал:

– Хочешь вернуться? Я ведь знаю, какая это для тебя мука.

Морган покачал головой.

– Ты и половины не знаешь, Генри.

– Вероятно, знаю.

Морган встретился взглядом с другом и почувствовал, как пробуждается в нем былой страх и отвращение к себе.

– Нет, не знаешь, – сказал он, и в голосе его невольно прозвучала нотка отчаяния.

Морган хотел идти, но Генри поймал его за локоть.

– Помнишь тот день, когда я вытащил тебя из водоворота? Тогда, Морган, ты был ранен, у тебя был горячечный бред. И ты всю ночь твердил об этих зверствах…

– Слышать этого не желаю. – Он вырвал руку и пустился по тропке. Генри остановил его так резко, что ноги у них заскользили по грунту.

– Морган, я искренне полагал, что если тебе удастся встретится лицом к лицу с Кингом и, может быть, уничтожить его, ты сможешь, наконец, оставить весь этот кошмар в покое и вернуться к жизни. Я заблуждался. Бери Сару, возвращайся в Джорджтаун.

– Забудь.

– Ты убьешь Кинга, а воспоминания останутся. Этим ты от памяти не избавишься. Тут ничто не поможет. Либо ты должен забыть, оставить все в прошлом, либо…

– Заткнись! – Кулаки сжались, Морган навис над маленьким Генри, как Голиаф. – Я убью этого сукина сына – за каждого мужчину, за каждую женщину, ребенка, которых он унизил, изнасиловал. Он на коленях будет передо мною ползать, Генри; я клянусь.

Морган поспешил на причал, сердце колотилось так, что он даже не слышал распоряжений, которые отдавал Уикэм индейцам. Он смутно понял, что кто-то снова дергает его за локоть. В ярости он занес кулак, чтобы ударить, как ему не раз доводилось, да так и застыл.

– Вы хотели бросить меня. Как вы могли? Я же вам верила…

Морган уставился на Сару. Ее лицо было совсем белым. Волосы ее были распущены и беспорядочно разметаны, будто ветром. Но ветра не было, за исключением бури, кипевшей в Моргане. Глаза у Сары были большие и мокрые, цвета аквамариновой зелени вод Тапажоса. Губы были приоткрыты, рука ее поднялась, чтобы защититься от его занесенного кулака.

И тут Морган уловил небывалую тишину. Все глаза были обращены на них, начиная с глаз индейцев, парами рассевшихся в каноэ и положивших весла на колени, и кончая англичанином и Генри, в неловких позах застывших на краю причала. Опустив руку, Морган шагнул к Саре, и она отпрянула, хотя на лице ее сохранялось выражение ярости, так не соответствующее ее ангельским чертам.

– Сара, – горло у Моргана пересохло, будто забитое пылью. – Сара, – повторил он, – идите сюда.

Добровольно она не подошла. Тогда он схватил девушку руками и прижал к груди, скрипя зубами от того, что она колотит его кулачками и обзывает жуликом, обманщиком, лжецом. Наконец Сара перестала сопротивляться, слезы полились по ее щекам. И когда ладонь Моргана легла на ее голову и пальцы зарылись в волосы, вся предшествующая злость вдруг улеглась в нем, как песок в часах. Он был потрясен, как Саре удается принести мир даже тогда, когда никто другой не может.

– Разрешите мне объясниться? – попросил он. Девушка не ответила, просто стояла в его объятиях, застыв как бревно. – Это слишком опасно, Сара. Есть тысяча причин, по которым вам следует остаться здесь. Если с нами что-нибудь случится, Уикэм сможет проследить, чтобы вы вернулись в Англию, к своему жениху.

– Если вы не вернетесь, мое возвращение в Англию будет весьма спорно, – заявила она так, чтобы слышал он один. – Он меня не примет.

– Сара, я не могу поверить…

– Вы не понимаете! – Кулачки ее цеплялись за его рубашку, она с трудом владела собой. – Я же не из них. У меня нет длинной родословной. Дед мой заработал все своим трудом, и отец тоже. Они были купцы, Морган, а не голубых кровей. Аристократия приняла меня благодаря тому, чем он стал, а не потому, что к этому их обязывало мое право по рождению. – Она долгим взглядом смотрела поверх реки, печальная и далекая.

Моргану следовало бы заключить Сару в объятия, но спасения ей они не принесли бы. Там девушка нашла бы лишь кошмары куда более ужасные, чем любой из ее наивных снов.

Сара снова повернулась к нему.

– Пожалуйста, возьмите меня! Я не буду путаться у вас под ногами. Вы даже замечать меня не будете.

– Вот будет день. Куда б вы ни пошли, моя фея, все сущее купаться будет в вашем свете! – Он откинул локон волос с ее щеки. – Бог нам в помощь, но я почти склоняюсь сказать вам «да», тварь я неблагодарная.

Осознав, что пальцы его гуляют по молочной равнине ее лица, Морган развернулся и подошел к краю причала, где в раздумье уставился в мутные воды. Через мгновение к его отражению в них присоединилось ее; и оба они колебались и подрагивали, как персонажи сновидений на водной ряби в игре отражений.

– Мы там можем погибнуть, – заявил Морган.

– Но не погибнем. Ведь поведешь нас ты, а ты можешь все. Об этом все знают. Ты их герой. – Она указала на индейцев. – И мой отец, должно быть, тоже верил в тебя.

«Твой отец, – подумал Морган верил, что на Родольфо Кинга можно положиться, и где он сейчас?»

Ему пришло в голову, что если он позволит Саре отправиться вместе с ним в этот ад, то будет еще худшим убийцей, чем Кинг. Но, может быть, девушка проводит их до Манаоса, не дальше. К тому же, она уже увязалась за ними. Ускользнуть незамеченными невозможно, по крайней мере сейчас.

– Сколько вам надо, чтобы одеться?

– Десять минут. Если пуговицы застегнуть потом – пять.

– Пять минут – или мы отправимся без вас.

Морган смотрел, как Сара бежит по причалу; испачканный подол халата путался в пыльных ногах. Он приказал нескольким индейцам помочь ей дотащить чемоданы, потом взглянул на Генри, чья нерешительность столь же явственно была видна в его позе, как и то, что амазонские леса – густые.

– Но это немыслимо! – раздался голос Уикэма. – Вы не можете позволить девушке сопровождать вас в этом путешествии.

– Это уже девушке самой решать, – парировал Морган.

– Но это же слишком опасно, не говоря уже о том, что неблаговидно. Пострадает ее репутация.

– Если только вы намереваетесь ее испачкать, но в таком случае, мне придется засадить сто тысяч семян гевеи во все дырки вашего тела. – Морган плюхнулся на дно каноэ. – Надеюсь, вы по-прежнему собираетесь встречать нас в Коари? Ведь у нас с вами уговор.

– Да, конечно, – вздохнул Уикэм. – Но я еще раз говорю, вы затеяли безумие.

Морган зловеще улыбнулся.

– Идешь, Лонгфелло? – окликнул он Генри.

Генри поспешил присоединиться к нему, Морган сунул ему в руки весло, и взгляды их встретились. Морган тут же перевел взор на яркую, изломанную речную поверхность и стал мысленно поносить себя за то, что позволил Саре посредством слез помыкать собой, говоря себе, что всегда он был слаб до плачущих, отчаявшихся женщин, и что его решение никак не связано собственно с расставанием, которое оказалось для него более непереносимой и мучительной перспективой, чем даже возможная жестокая смерть в Жапуре.

Морган поднял бровь, увидел на лице Генри сочувственную, понимающую улыбку. С металлом в голосе он сказал:

– Ты мне тут не улыбайся. Всю дорогу до Манаоса она целиком на тебе. Близко ее ко мне не подпускай, не то я сделаю или скажу что-нибудь омерзительное.

– Например?

– Не знаю. Не задумывался.

– Это твоя беда, Морган. Тебе приходится слишком напрягаться, чтобы сделать кому-либо гадость, поэтому тебя и не возможно воспринимать всерьез.

Сара прибежала к ним, мелькая развевающимися шелками и босыми ногами, чулки в одной руке – туфли в другой. Морган мысленно застонал от ее наряда, сомневаясь, наденет ли она когда-нибудь купленные брюки или так и будет напяливать это легкомысленное тряпье. Генри помог ей спуститься с причала, лодка при этом качнулась.

– Ах, да, совсем забыла, – раздался позади Моргана ее нерешительный голос. – Наверное, мне следует поставить вас в известность, мистер Кейн.

Колени ее упирались в его спину, а он смотрел в речную даль. Откуда же у него это чувство, что сейчас она скажет что-то очень неприятное?

– Да? – отозвался он. – В чем дело?

– Я не умею плавать.

Морган закрыл глаза и, отказываясь верить своим ушам, замотал головой. Потом погрузил в воду весло, и они отправились в зеленый ад.

Глава восьмая

Каноэ совершенно беззвучно скользили по реке, тишину нарушал только тихий плеск весел, бороздящих воду. Река сузилась, и деревья образовали над головой навес из листвы, который мог бы выглядеть эффектно, не будь он таким отталкивающим. Вздымающиеся на сотни футов к небу ветви были опутаны лианами и вьюнами, которые забирались на самые высокие веточки в поисках луча солнца.

Все выше и выше становились песчаные намытые берега, похожие на огромные бесполезные дамбы. Вдоль их внушительных склонов росли ряды деревьев, которых хватало бы всему населению Лондона, чтобы до конца своих дней не заботиться о древесине. Тут были пальмы и лавры, розовое дерево и красное. Были кедры и железное дерево, фиги и акации, отовсюду свисали гигантские букеты огненно-красных орхидей, на шестьдесят футов спускающихся к земле.

Сара потрясенно разглядывала все это великолепие. Вдруг стайка длиннохвостых попугаев вырвалась из листвы они с резкими криками полетела над водой. Потревоженные птичьим гомоном, из деревьев в таком количестве вспорхнули бабочки, что девушка от удивления громко вскрикнула.

В любое другое время все эти чудеса просто потрясли бы Сару, но она по-прежнему мучилась от того, что Морган и Генри пытались покинуть ее в Сантареме. И если бы она не проснулась из-за странного сна (девушке снилось, что ее целует Морган), она бы там так и застряла. Весь день Сара сидела, уставившись в спину Моргану, и говорила только когда к ней обращались, стараясь побольше концентрироваться на негодовании в его адрес, и поменьше на его широких плечах, на черных волосах, лениво вьющихся на затылке и за ушами…

И все же время от времени мысли ее расплывались, и Сара принималась сравнивать Моргана с Норманом – будто тут можно было сравнивать. Сама мысль казалась смешной. Норман такой порядочный, такой предсказуемый, такой… надежный. Минуты, проведенные в его обществе, ни разу не омрачались напряжением. И в животе у девушки не екало всякий раз, стоило ему обратить на нее взгляд своих бледно-голубых глаз.

Сара попробовала сконцентрироваться на флоресте, делать мысленные заметки… Как жаль, что дневника она не ведет, ведь так было бы хорошо успеть записать мимолетные образы. Норман бы в восторг пришел от ее описания птичек, бабочек. И, может быть, он далее с некоторым уважением стал бы смотреть на Сару, если бы она в деталях описала ужасное испытание на «Сантосе»… и как Морган Кейн спас ее.

Но на какой теме ни пыталась она сконцентрироваться, мысли ее неизбежно возвращались к Моргану, Моргану – герою, Моргану – бото, к мужчине, которому достаточно было лишь взглянуть на нее своими странными серебристыми глазами, и она ту же начинала ощущать себя единственной женщиной на всей земле. Господи помилуй, Сара смотрит в лицо смерти, лезет к черту на рога, а думать способна лишь о том, как волшебно Морган поцеловал ее, какие изысканно порочные ощущения возбудил в ней тогда.

А потом хотел бросить ее!

Уже ближе к вечеру каноэ индейцев вдруг поравнялись с тем, где сидела Сара. Девушка заметила, что глаза их шарят по воде, а потом увидела аллигатора. Кан, сидевший на носу каноэ справа от нее, отогнал тварь, шлепнув веслом по воде. Взмахнув хвостом, животное нырнуло обратно в реку, но вскоре вновь появилось всего в нескольких ярдах от лодок и уже в сопровождении целой компании аллигаторов. Вскоре вода вдоль болотистых берегов уже кишмя кишела здоровенными чудищами. Их рыки и похрюкивания заглушали пронзительные крики птиц и обезьян.

Морган обернулся и посмотрел Саре в лицо; сам он был совершено невозмутим.

– Вы как? – удивил он ее своим вопросом. – В порядке?

– Конечно, – ответила девушка чуть более нервно, чем намеревалась. – Вы думали, что я в обморок упаду или в истерике забьюсь от перспективы быть съеденной крокодилами, мистер Кейн? – Глаза Сары расширились при виде вожака, который скользнул к ним и нырнул под лодку на расстоянии весла; раздался стук, лодка накренилась. Сара схватилась за борта. – Я… я вас уверяю, что совершенно убеждена в том, что вы способны совладать с этой ситуацией, – добавила она уже визгливым голосом.

– Убеждены, а? – Морган обратился к Генри: – Способны мы совладать с этой ситуацией, Лонгфелло?

– Они нас просто предупреждают. Мы вторглись на их территорию, понимаете? Обычно они не ведут себя агрессивно, если, конечно, их не разозлить… или если не голодны. И обычно они не нападают на такую крупную добычу, как человек. Им, как правило, хватает обезьян, собак. Я читал как-то рассказ человека по имени Бэйтс, там он рассказывает, что однажды аллигатор забрался вечером к ним в лагерь и удовлетворился пуделем, принадлежавшим одному из его спутников.

Морган нахмурил брови.

– Это, я понимаю, Генри, ты нас так успокаиваешь?

– А тебе больше понравится, если я расскажу, как однажды куча голодных аллигаторов напала на целый отряд, и через несколько минут все были съедены, кроме одного перепуганного индейца, который отделался рукой и обеими ступнями? Или…

– Нет! – в два голоса перебили Сара и Морган. Генри откинул голову и засмеялся.

Снова и снова раздавались стуки, каноэ качались, и каждый раз Сара говорила себе, что все кончится хорошо. С ней Морган, и Генри, и Кан, и они при любых обстоятельствах справятся. Но, глядя на берег, она понимала, что если хотя бы один из аллигаторов, во все большем количестве собирающихся под водой, вознамерится и в самом деле опрокинуть их каноэ, у беспомощных пассажиров не будет шансов выжить.

Они дрейфовали по течению, не осмеливаясь больше пользоваться веслами, чтобы не дразнить аллигаторов.

– Они очень любопытные, – продолжал успокаивать их Генри.

– А на мой взгляд – голодные, – подначил Морган.

– Надо их отвлечь, – сказал пигмей, глядя по сторонам и в небо, будто оттуда могло что-либо свалиться.

– Да-а? – Морган приподнял бровь. – Может, ты прыгнешь в воду, отвлечешь их внимание, а мы тем временем унесем ноги? А на обратном пути мы тебя прихватим. Идет, Лонгфелло?

– Да, Морган, ты мастер острить. Что бы мы делали без твоего чувства юмора?

Последовал еще один удар, на этот раз довольно сильный. Сара вскрикнула и ухватилась за Моргана, а тот бросил весло и потянулся за ружьем.

– Нет! – хором закричали Генри и Кан.

– Какого черта «нет»? – крикнул Морган.

– Последнее дело им угрожать. – На круглом лице Генри не осталось и следа веселья. Он схватил весло на манер дубинки. – Нужно их отвлечь, – повторил он.

– Как ты уже успел заметить, у нас нечем…

– Стойте!

Все уставились на Сару, а она задрала подол и принялась судорожно отвязывать нижние юбки, стягивая их с бедер, ног, наконец, с лодыжек. Подняв взгляд, она увидела, что Морган не отрывает глаз от ее икр, скрытых пленкой белых шелковых чулок. Несмотря на страх, который и привел ее к этому акту отчаяния, девушка почувствовала озноб возбуждения и удовольствия. Она вновь прикрыла ноги юбкой, и губы ее изобразили улыбку.

– Здесь не время и не место, дорогая, – съязвил Морган.

– Дайте мне ваше весло, – отозвалась она.

– Мое что? – Он ухмыльнулся.

– Весло. – Сара протянула руку, положила весло себе на колени, заставила себя не отвлекаться от дела и не обращать внимания на чувственные интонации его богатого голоса, способные заставить ее вспыхнуть. Теперь Морган сидел к ней почти лицом, коленом упираясь в ее ногу, и наблюдал за ней из-под полей шляпы.

– Вам нечем было отвлечь их, мистер Кейн. Вот, держите. – Как следует подвязав юбки к веслу, девушка протянула все это ему. – Швырните им – посмотрим, что получится.

Морган взглянул на Генри, тот кивнул:

– Терять нам нечего.

Морган взял ее весло двумя руками, внимательно рассмотрел складочки и оборочки на юбках, затем медленно начал вставать. Каноэ угрожающе закачалось. Сара обхватила мужчину за ноги и уткнулась лицом в такую его анатомическую подробность, от которой при любых других обстоятельствах шарахнулась бы в смертельном ужасе.

Морган зашвырнул весло как можно дальше. Оно, подобно какой-то парящей птице, проплыло по воздуху и с хлопаньем и плеском приводнилось. Бежали секунды, и путешественники с надеждой смотрели на расправляющиеся по течению юбочки. Затем, заколотив чудовищными хвостами, аллигаторы ринулись к кукле.

– Быстро! – выкрикнул Генри. – Уносим отсюда ноги! Морган рухнул на сиденье, а Генри, подхватил свое весло, погнал каноэ вверх по течению. Они оглянулись и успели заметить, как подоспевший первым аллигатор бросился на предмет и утащил его под воду. От этого зрелища все содрогнулись, и, провожая взглядом последнее белое пятнышко, исчезающее под водой, Сара с ужасающей ясностью осознала, что с таким же успехом там могла оказаться она сама.

Еще через полчаса пути они нашли широкую песчаную отмель, на которой решили разбить лагерь. Сара стояла чуть в стороне, а мужчины торопливо привязывали лодки, носили дрова для костра, устанавливали полотняную палатку, в которой ей предстояло спать. По правде говоря, девушка и вообразить не могла, что ей придется когда-нибудь вползти в такое пособие по клаустрофобии. Дыхание давалось с трудом; по временам Саре казалось, что она задыхается от избыточной духоты и влажности. Одежда на ней была мокрая от пота, вся – до последней ниточки, и волосы от корней до кончиков намокли и прилипли к шее и плечам. Сара то и дело поглядывала на каноэ со своими вещами, дожидаясь, когда же сгрузят ее чемодан, чтобы поскорее переодеться ко сну в ночную сорочку, та хоть была попрохладнее. Однако чемодан не сгрузили, и Морган уведомил ее самым категорическим тоном, что Сара не в гостинице и спать будет в одежде, если, конечно, не хочет, чтобы ее заживо съели москиты.

– Так что, значит, я даже искупаться не смогу? – в отчаянии спросила она.

– Искупаться? – Морган стиснул в зубах сигару и крикнул: – Генри! Подойди сюда и объясни этой милой барышне, почему слуги не приготовят ей сегодня вечером горячую ванну.

Генри поспешно подошел и стал рассказывать Саре про пираний, о которых она и без того знала, и про мерзких двухдюймовых тварей под названием кандирум, покрытых шипами с крючками на конце. Эти крошки самый большой восторг испытывают, судя по всему, забираясь человеку с самые интимные места. Он принялся расписывать другие угрозы и напасти, которые подстерегают человека в воде, но Сара почти не слышала. Девушка не сводила глаз с Моргана и любовалась, как умело он руководит разбивкой лагеря, не обращая при этом на нее ни малейшего внимания. Последнее ее задело. Морган ни словом не обмолвился о ее находчивости при встрече с крокодилами. Девушка очень радовалась, что ей удалось спасти всем жизнь, а он даже простого «вот здорово» не сказал. Конечно же гордость его была задета, ведь не он до этого додумался.

Морган ушел в лес в сопровождении Кана и нескольких индейцев. Через несколько минут раздался залп ружей, и охотники вернулись с несколькими подстреленными обезьянами. Сару передернуло, и она не стала смотреть, как индейцы спускают с добычи шкуру, потом потрошат тушки и жарят их на костре. Вскоре омерзительный запах паленого мяса заполнил воздух, и едкий дым от попавшего на костер жира полез в нос и вызывал у Сары приступ тошноты. Когда Генри принес ей тарелку мяса, она отказалась.

– Но вы ведь целый день ничего не ели, – забеспокоился Генри.

– Спасибо, я не голодна. Я, пожалуй, пойду, прилягу. И мне хотелось бы достать из тюка мой дневник. Вы не поможете, Генри?

Индеец кивнул. Сара встала, потом опустилась на колени и вползла в палатку. Изнутри она видела, как Генри подошел к Моргану, одиноко сидевшему на краю лагеря. Девушка заметила, что последний лишь бегло глянул в ее сторону, когда Генри заговорил, потом пожал плечами и стал есть дальше.

Сара никак не могла понять причину все нарастающей в ней депрессии. Она была не из тех, кто подолгу задумывается над неприятными сторонами жизни. Девушка всегда считала, что ей все доступно, но здесь она чувствовала себя незначительной и чужой. И чем дальше она продвигалась в глубь Амазонии, тем более ей казалось, что она мешает.

Весьма скоро появился Генри и принес дневник, ручку и чернильницу. Сев на корточки перед входом в палатку, он сказал:

– Морган говорит, вам следует поспать. И не забудьте принять хинин. Он хочет знать, отчего вам стало нехорошо – от вида обезьяньего мяса или же вы заболели.

– Передайте ему, что я устала. Хотя нет, не надо. Ведь он несомненно воспользуется любыми моими словами, чтобы отослать меня обратно в Сантарем.

Генри понимающе улыбнулся.

– Там вам было бы безопаснее, Сара. Вы ведь такую ответственность на нас возложили тем, что отправились с нами. Ну почему вы не хотите позволить нам отправиться туда одним и привезти вам семена? Вы же должны понять, с чем вы столкнулись.

– Я полностью понимаю, – раздраженно ответила девушка. Завернувшись в москитную сетку, как проинструктировал ее Морган, она устроилась, как могла, и выяснилось, что земляной пол под одеялом вовсе не такой неудобный, как ей сперва казалось. А вот жара давила и не давала покоя.

При отсвете костра, пробивающегося в проем ее палатки, она старалась, как могла заполнить страницы своего дневника, хотя от усталости слова подбирать становилось все труднее. Вокруг сгущались ночные звуки – жужжание, посвисты, шорохи и стрекотание, поднимающиеся иногда до такого уровня, что Саре приходилось откладывать ручку и затыкать уши, чтобы не оглохнуть. Однако стоило выглянуть из палатки, как девушка убеждалась, что другие, похоже, ничего не слышат. Часть индейцев спали, свернувшись на песке, другие же сидели небольшими группками и тихо беседовали. Были и такие, что стояли на посту вокруг лагеря, всматриваясь и вслушиваясь в ночь, чтобы при первом же угрожающем движении или подозрительном звуке предупредить остальных о надвигающейся опасности. «Как же они могут что-то расслышать при такой верещащей какофонии», – подумала Сара; она поразилась способности индейцев смотреть в полнейшую ночную тьму и что-то при этом видеть.

Эти мысли Сара попыталась отразить в дневнике. Вскоре, однако, жара и шум настолько рассредоточили ее, что девушка была вынуждена лечь спать.

Но и эта попытка оказалась безуспешной. Она ворочалась, почесывалась и так запуталась в сети, что почувствовала себя одной из тех бабочек, которые бились, тщетно пытаясь выскользнуть из сачка Нормана. Ко всем прочим несчастьям горела и чесалась натертая кожа под высоким воротником блузки. Вдруг Саре показалось, что сейчас она закричит, если ей не позволят умыться. Тогда она скинула сеть и выползла из палатки, с опаской озираясь по сторонам. Часовых не видно было в темноте, Моргана и Генри она тоже нигде не заметила.

Костер догорал. Сара торопливо расстегивала блузку. К воде она подошла, уже сбросив ее. Девушка встала на колени, погрузила блузку в теплую воду и, не выжимая, начала обмывать мокрой тканью лицо, шею, руки, плечи, закрыв глаза от удовольствия, которое доставляло ощущение очищения и прохлады ее раздраженной коже. Снова намочив, блузку Сара прижала к груди, вода приятно затекала под сорочку. Наконец она пригнула голову и, положив самодельную губку себе на загривок, дала воде омыть шею и спину. Она с облегчением вздохнула, и тут животное чувство, что из тьмы на нее кто-то смотрит, паникой прошило ее насквозь. Сара заставила себя не закричать и медленно обернулась.

Сзади стоял Морган.

Девушка чуть не упала в обморок. Только прилив гнева, как яд, наполнившего ее кровь, спас Сару от этого. Она, запинаясь, встала на ноги и свирепо глянула в его улыбающееся лицо, мозг ее метался между бешенством при виде откровенного удовольствия от того, как он ее напугал, и мощным порывом прижаться к его груди, совершенно открытой под расстегнутой до самого низкого пояса бриджей рубахой.

– Что-то не так? – спросил Морган.

– Ничего смешного, – заявила она.

– В чем?

– В том, как вы подкрались сзади.

– Подкрался? Да что вы. Вы просто так увлеклись, что не услышали.

– Подкрались, – отрезала Сара. Он выудил из кармана сигару.

– А если и подкрался? Не очень-то умно с вашей стороны было ускользать из лагеря, не предупредив меня.

– Мне стало жарко.

– Да-а?

Морган поднес спичку к сигаре, и пламя осветило резкие черты его лица. Ресницы были сосредоточенно опущены. Потом он опустил горящую спичку и осветил промокшую сорочку Сары, прилипшую к груди девушки.

– Настолько жарко? – спросил он и резким движением затушил спичку и бросил ее в воду.

Сара предположила, что сейчас не лучшее время испытывать его терпение; от юмора он перешел к… К чему же? Между ними повисла в воздухе неясная угроза, и от пламени спички будто занялись огнем его глаза. Внезапно ноги у Сары стали как ватные, и сердце запрыгало в груди. На какую-то минуту плоть ее воспламенилась, потом девушка задрожала от ветра, проникшего под намокшую сорочку. Воспоминание о поцелуях Моргана пронеслось в ее сознании, предательски выступив румянцем на щеках, и Сара подумала: «О, Господи! О, Господи! Пусть он меня опять поцелует».

Но Морган просто стоял во тьме, как великолепная статуя, и темный силуэт его широкоплечей фигуры возвышался перед ней на фоне отблесков далекого костра. Глаз его Сара больше не видела, и это было хорошо. Они, бесспорно, смеялись над ней, а может, презирали. Морган слишком непредсказуем, чтобы угадать, что именно.

– По-моему, – сказал он, – вам следует одеться и вернуться в палатку.

– А если я не послушаюсь, что будет?

– Вам это и в самом деле интересно, милочка?

– Вероятно.

Вызов повис в воздухе. Наконец Морган снова заговорил:

– Мне кажется, вам пора идти.

– А если я откажусь, вы меня будете пытать? – настаивала она. – Скормите меня пираньям? Бросите ягуарам? Прикуете меня за руки к муравейнику, где живут гигантские муравьи-людоеды? Скажите мне, мистер Кейн, что вы со мной сделаете, если я вам не подчинюсь?

Он ничего не ответил. И не шелохнулся. Наконец, окончательно разочарованная, Сара попыталась обойти его и вернуться в палатку. Морган предупредил ее, схватив за руку и так резко дернув назад, что девушка споткнулась и буквально упала, матово поблескивающей в темноте, полуобнаженной грудью на его влажную от пота грудь. Прикосновение его тела ошеломило, потрясло ее. Вся храбрость Сары тут же испарилась, и она, заморгав, посмотрела на мужчину.

– Если бы вы не были леди, – ответил он голосом ровным и зловещим, как сами речные глубины, – я с удовольствием сказал бы вам, что сделал бы с вами за то, что вы перечите мне.

– Правда? – безрассудно отозвалась Сара, чувство меры растаяло в ней вместе с запахом его кожи, заполнившим ноздри, и жесткой хваткой его пальцев, впившихся ей в руку; девушка почувствовала слабость. Единственное, что она могла – это чуть прижаться к нему и подначить:

– Знаете, что я думаю, мистер Кейн? Вам нравится тиранить меня, потому что вам кажется, будто я беспомощный ребенок. А я спасла нам всем шкуру сегодня и вам это не нравится, что, не так?

Бросив сигару на землю, он наклонился и зашептал ей в самое ухо:

– Да мне на это наплевать, милочка, а вот на что мне наплевать никак нельзя, так это на следующее: если люди, которых мы наняли, увидят, что женщина постоянно не подчиняется моим указаниям и оспаривает мою власть, они очень скоро начнут делать абсолютно то же самое. Все эти дни мне потребуется полное взаимопонимание со стороны всех, и если вы будете покушаться на мое главенство, кто-нибудь может нарваться на смерть – может быть и вы. А теперь, будьте паинькой, отправляйтесь в постельку и до рассвета оттуда ни ногой, иначе мне придется приставить к вашей палатке охрану, чтобы это проконтролировать. – Он отпустил ее руку, повернул к себе спиной и подтолкнул вперед. – Спокойной ночи, мисс Сент-Джеймс.

Сара прошла к палатке, злость сменилась недовольством собой. Она проползла на подстилку и уставилась в потолок палатки, прижав ладони к лицу и вдыхая его липкий запах, въевшийся в ее кожу и приводивший девушку в голодное беспокойство. Что же, в конце концов, с ней делается?

«Будь он проклят, за то, что он такой», – подумала Сара.

Они скользили вверх по течению мимо таких заводей, где на мелководье плавучие цветы образовывали местами густой ковер. Иногда им приходилось сушить весла, когда естественные завихрения воды сами толкали их у берега в нужном направлении. Сквозь деревянную скорлупу каноэ Сара ощущала прохладу воды, различала дрожь лопающихся под днищем пузырей, когда мужчины с усилием налегали на весла. Лес приводил Сару в гипнотическое состояние, погружал в летаргию, отбивал желание говорить. Откинувшись, она сидела в лодке и смотрела не зеленый потолок над головой, подмечая наклонные световые столбы, там где солнце пробивалось сквозь ветви; они отбрасывали желтые пятна далеко в глубине джунглей. Иногда девушка дремала, а пробудившись, сразу же бралась за дневник и заносила в него все свои раздумья.

День за днем плыли они, и воздух становился все жарче и влажней, пока одежда и волосы их вообще перестали просыхать от пота и влаги. Ночь за ночью они располагались на ночлег на песчаных банках, и Сара иногда настолько бывала обессилена, что засыпала, не дождавшись своей порции рыбы или обезьяньего мяса, а однажды даже муравьеда, который по неосторожности слишком приблизился к их стоянке.

Сара когда-то читала записки Чарльза Уотертона о его путешествии по Амазонке. Он утверждал, что упрямство и энтузиазм гораздо лучше помогают выжить в таких условиях, чем профессиональные навыки. Однако энтузиазма с каждым днем оставалось все меньше. Ей уже настолько не хватало энергии, что от одной мысли о том, что придется покинуть относительный покой реки и продираться через джунгли, готова была сойти с ума. Москиты, черной тучей налетевшие на них на второй день по отплытии из Сантарема, заставили девушку укрыться несколькими слоями одежды и шляп с вуалями до локтей. А несмолкаемое их жужжание доводило ее почти до крика.

Но даже присутствие насекомых со временем перестало беспокоить Сару. По ночам ей больше не мешал шум джунглей. Лежа в темноте и пытаясь хоть как-то дышать сквозь дым тлеющего влажного мха, призванный изгонять москитов из палатки, девушка окидывала мысленным взором годы, проведенные в Лондоне, и свои отчаянные потуги войти в высшее общество, что было столь важным для ее матери. Как глупо выглядели теперь эти надежды. Никто не умрет, если пробор расчесан криво. Мир не остановится, если мужчина вдруг увидит женскую коленку. И какая разница – в два часа пополудни или в шесть пить чай, вместо положенных четырех? Теперь ей трудно оказалось даже представить себе, какова жизнь за пределами флоресты. Чистое белье и пахнущая дорогими экстрактами ванна остались туманными воспоминаниями. А вежливые беседы воспитанных людей, кажется, и вовсе не существовали.

После столкновения первой ночью у реки, американец держался поодаль, но глаз с нее не спускал, хотя и не разговаривал. Ее разрывало между потребностью кричать ему в лицо и позывами рухнуть на колени и благодарить Бога за то, что Морган не обращает на нее внимания.

Его присутствие производило на разум и чувства Сары все более тревожное действие; она ловила себя на том, что ищет его в часы между разбивкой лагеря и отходом ко сну. И оказывалось, что он одиноко сидит в темноте с тлеющей сигарой в зубах и бутылкой виски в руке. Лишь дважды осмеливалась она приблизиться к нему, и оба раза он цедил что-то сквозь зубы и отворачивался. Сперва девушка приписывала такое отношение его воинственной натуре. Вскоре, однако, она обнаружила, что с индейцами, Каном и Генри он ведет себя вполне дружелюбно.

Сара не привыкла иметь дело с враждебностью. Умение приобретать друзей всегда было одним из основных ее достоинств. Ее отец говорил, что, родись Сара мужчиной, она вполне могла бы преуспеть на политическом поприще.

Однажды вечером девушка решилась на прямой разговор и после ужина направилась к костру, который, как всегда, ревел, исторгая до самого неба столб дыма, рассеивающегося среди ветвей. Едкое облако, призванное охранить лагерь от москитов и песчаных мух, ело глаза, свербело в носу, но Сара решила, что при таких неудобствах даже предпочтительно будет вести беседу, к тому же это лучше, чем болезненные и опасные укусы насекомых.

Морган и Генри склонились рядышком при свете костра, головы их почти смыкались, и Морган чертил что-то палочкой на песке. Сара подошла сзади.

– Это река, – донесся голос Моргана, а стило его изобразило на песке извилистую черту. – Мы здесь.

– Осмелюсь не согласиться, – ответил Генри. – По моим расчетам, мы вот здесь, а Манаос должен быть вот здесь. – Он мыском сапога подвинул на предполагаемое место стоянки камень и провел линию на влажном песке. – Это Рио-Негро, а миссия Берселос приблизительно здесь. А где-то тут поблизости плантации Кинга.

Морган покачал головой.

– Не похоже. По моим прикидкам, выходит здесь. – Он ткнул палкой в землю.

– Будем надеяться, что нет. Мы несколько месяцев будем туда добираться, и нам не хватит никаких запасов.

– Три недели, – сказал Морган, – отсюда вот сюда.

– Но не через этот же лес, милый мой. По моим предположениям…

Генри обернулся и через плечо посмотрел на Сару. То же сделал и Морган. Они переглянулись, выпрямились и повернулись к ней лицом. Напоминали они двух мальчишек, которых поймали в саду за воровством.

– Что-то не так? – спросила Сара. Они покачали головами.

– А что вы шепчетесь?

– Разве мы шептались? – спросил Морган у Генри.

– Мы не хотели вас потревожить, – объяснил Генри. Сара посмотрела на карту, начерченную на песке, и Генри тут же взял ее под руку и усадил на обломок выброшенного на берег древесного ствола рядом с костром.

– Поздно гуляете, – прокомментировал он.

– Не спится.

– Вас что-то беспокоит? – озабочено нахмурился Генри.

Девушка старалась не смотреть на Моргана, растянувшегося на земле у костра. Вместо этого она стала рассматривать носки своих сапог – Сара хоть и ругалась, но перешла на тяжелые вещи в надежде уберечь ноги от москитов и мух-песчанок – и печально задумалась, почему же она не способна посмотреть американцу в глаза и сказать ему все, что думает.

Или Сара и сама толком не знает, что она думает? Раздражение, огорчение, гнев – все это смешалось в ее душе с еще одним чувством, и оно все более превалировало над остальными по мере того, как девушка день за днем проводила в обществе Моргана. Она пожала плечами.

– Мне стало одиноко, и, видимо, поэтому я стала вспоминать родителей.

– А-а…

Генри понимающе кивнул, приготовляя ей чашку чая, который он заваривал для себя. Морган, скрестив в лодыжках длинные ноги, продолжал ковырять ножом деревяшку, глаза его были скрыты полями шляпы. Сара поймала себя на том, что ей больше всего хочется увидеть эти глаза, пусть хоть на мгновение. Но Морган не поднял головы. Он вообще за эти дни на нее почти ни разу не посмотрел.

– А у вас была большая семья? – спросила она Генри, когда тот подал ей фарфоровую чашку с блюдцем. – И вы ни разу толком не рассказывали, каким образом очутились в Англии. Вас ведь туда какой-то ботаник привез?

Генри присел рядом с ней. На какое-то время он, казалось, задумался.

– Да. Мне было десять лет, когда я на него натолкнулся. Он каким-то образом ухитрился потеряться в флоресте. И я проводил его в деревню. Он предложил мне стать его платным проводником и переводчиком до конца его пребывания. И я проработал на него восемь месяцев. К концу срока он ко мне очень привязался. И когда возвращался в Лондон, позвал меня с собой. А там, поддавшись на уговоры своих коллег, он взял курс на мое образование и обучение манерам. Голубокровки эти страшно меня развлекали. От души повеселили. Они смотрели на меня, как на диковинку, а я на них – как на идиотов, но это так, к слову. Я там оставался, пока не закончил Оксфорд – с отличием. А когда вернулся в Бразилию, выяснилось, что все мои близкие… мертвы.

– Простите, – сказала Сара.

Генри потягивал чай и смотрел в темноту.

Наконец Сара набралась смелости обратилась к Моргану:

– А у вас как, мистер Кейн?

Отсвет пламени подрагивал на его длинных пальцах, которые поворачивали так и этак резную деревяшку; стружки серебрились у него на коленях.

– Расскажите о вашей семье, – настаивала Сара.

– А что рассказывать? – ответил он ровным голосом.

– Кто были ваши родители? Есть ли у вас братья и сестры?

Он сжал губы, полностью сосредоточившись на своих ладонях. И, по-прежнему не глядя на нее, ответил:

– Мой отец был офицером во флоте США. Мать у меня француженка.

– А они живы?

– Нет.

– В таком случае, я полагаю, у нас всех есть что-то общее, – сказала она.

Морган глянул ей прямо в глаза, и в его зрачках отразилось пламя костра.

– Да-а? – Улыбка у него была ледяная. – И что именно, ваша светлость?

– Мы все осиротели, образно говоря.

– Верно.

Он швырнул деревяшку на землю и поднялся. Сара внимательно взглянула ему в лицо, потом опустила глаза на сжатый в его руке нож. Ей очень не понравилось, как он подрагивает.

Морган повернулся, чтобы уйти. Тогда Сара, оставив чашку, вскочила. Нагнала она его уже на противоположном конце лагеря.

– Я хотела бы вас на пару слов, – сказала она. Морган взял винтовку, проверил, заряжена ли она, и растворился в темноте, оставив ее в ярости, гневно смотрящей ему вслед. Сжав кулаки, девушка устремилась за ним, спотыкаясь о завалы, оставшиеся на песчаном берегу со времени половодья. Сук вцепился Саре в подол, и она вынуждена была остановиться и с силой дернуть ткань, так что та порвалась и отпустила ее. К тому моменту, когда девушка настигла Моргана, терпение ее окончательно лопнуло, ярость стала неуправляемой – хотя она и понимала, что все это противоречит ее хорошему воспитании. А на кой черт оно здесь нужно?!

– Черт возьми! Остановитесь же сию секунду и посмотрите на меня!

Морган остановился так внезапно, что Сара тут же на него натолкнулась и уже падала, когда он подхватил ее, встряхнул как следует и поставил перед собой, будто ребенка, у которого истерический припадок. Девушка в ярости оттолкнула его руки.

– Я уже как могла терпела и пыталась понять это ваше многозначительное молчание, но мне это все осточертело. Если кто тут имеет право на гнев, так это я. Я тут пострадавшая сторона. Моих родителей уничтожил Кинг. О моем будущем идет речь, оно поставлено на кон. Я все, что у меня в этом мире осталось, поставила на дохлую карту, что вы меня доставите в Жапуру. И что происходит? Вы пытаетесь сняться среди ночи и бросить меня! Она двинула его кулаком в плечо. – И вот опять стоите и молчите! Я даже не могу с вами цивилизованно поговорить, потому что вы тут же даете деру.

– Вы закончили?

– Нет, не закончила! Я требую объяснений. Почему вы так невзлюбили меня со времени выхода из Сантарема.

Ночь и лес обступал их, превращая воздух в пар, а деревья – в нависшие темные фигуры, от которых Сара пришла бы в ужас, если бы зафиксировалась хоть на чем-то, кроме глаз Моргана. Но она не могла. – Господи! Она не могла! Внезапно девушка оказалась способна думать только о силе этого пристального взгляда – о той же самой его напряженности, понудившей его тогда ночью на «Сантосе» поцеловать ее так страстно, что она потеряла всякий рассудок. Господи милостивый! Неужели только по этой причине побежала она за ним в темноту одна? Неужели она надеется испытать эту запретную дрожь, почувствовать, как тело ее снова вжимается в его?

– Ну? – потребовала она предательски надтреснутым голосом.

Лицо ее в темноте казалось неясным пятном, и Морган подумал: «Нашкодивший котенок, изображающий из себя грозную львицу.» Он ведь бросит ружье, завалит ее на землю – и к черту ее девственность, Норман! К черту его собственную решимость не лишать ее невинности. Он сделал все, что мог, чтобы держаться от нее подальше, а было это не просто. Утром он просыпается – она рядом; весь день она сидит, уткнувшись в него коленками; и всю ночь она тут как тут – спит, завернувшись в сеточку и разметав по земле волосы, как лунная роза. А теперь снова испытывает его силу воли, в этот раз намеренно, – и он отнюдь не уверен, удержится.

– Сара, вернитесь в лагерь.

– Пока вы со мной не объяснитесь, не вернусь.

– Ах да, забыл. Вы же у нас за начальницу. Ну хорошо, начальница, что вы хотите от меня услышать?

– Вам обязательно всегда издеваться? – потребовала она.

Морган закатил глаза, сдвинул шляпу на затылок и уставился в ночь.

– Почему вы меня избегаете?

– А какое это имеет значение?

– Никакого.

Он снова уставился на нее.

– Так какого черта весь сыр-бор?

– Я только хочу понять, мистер Кейн, почему с другими женщинами вы ведете себя более чем свободно…

– Со шлюхами, – отрезал он, заставив ее умолкнуть. – Свободно я веду себя только со шлюхами, мисс Сент-Джеймс. С женщинами дурной репутации. А вы, если я вас правильно понял, причисляете себя к несколько иному разряду.

– А что, есть такой закон, где сказано, что вам нельзя иметь дело с порядочной женщиной? – закричала Сара в ответ, привставая на цыпочки от избытка чувств.

– А какого дьявола, – сорвался на крик и он, – порядочная женщина захочет иметь дело со мной?! – Он почувствовал, что теряет контроль над собой, его трясло от вскипевшей в нем злобы. Склонившись к Саре, он сказал: – Леди, я понятия не имею, как там у вас в Лондоне называют людей типа меня, но здесь у нас порядочная женщина вроде вас не признает сам факт моего существования, если, конечно, еще не совсем темно и у нее не чешется между ног настолько, что она хочет, чтобы я там почесал. – Сара ахнула. – Вот я кто, милая! Я – проклятый бото. Человек, которым мамочки пугают дочек. И к которому те же мамочки приползают на карачках, когда мужья оказываются не способны как следует заткнуть им дырку. Я тот, кто заставляет их чувствовать себя красивыми и желанными, нужными и любимыми – и так всю ночь, но лишь восходит солнце – и они не знают меня.

Сара попятилась от него, а Морган стал надвигаться, отшвыривая сапогами палки, сжимая в руке винтовку.

– Я не играю в любовь, Сара. И не развожу шуры-муры по темным углам с кокетками, строящими из себя целок.

– О! – закричала она. – Да я ничего подобного…

– Ты наняла меня, чтобы я доставил тебя в Жапуру и помог добыть горсть семян гевеи, чтобы ты после этого отправилась к Норману и вы с ним жили долго и счастливо. Так вот, этим я и занимаюсь, начальница. А теперь марш живо в лагерь, и близко ко мне больше не подходи!

Сара побежала; Морган смотрел ей вслед и думал, а хотел ли он хоть раз сильнее, чем сейчас, остановить ее.

Глава девятая

Невзирая на грозу и ливень, бьющий по древесному своду и потоками, стекающие с листьев на головы путешественников, экспедиция не останавливалась и незадолго до полуночи прибыла на следующие сутки в Манаос. Морган сражался с водой, доходившей ему до колен, вытягивая каноэ на пологий берег. Ругаясь, он по мере возможности проследил, чтобы все его спутники благополучно выбрались на сушу, и прокричал сквозь дождь:

– Проводите леди под крышу! Встречаемся здесь через час!

Кан поспешил к каноэ Сары, подхватил ее на руки и понес вверх по склону. Волосы и одежда прилипли к ее телу, девушка свирепо посмотрела Моргана и закричала:

– А что это вы собираетесь делать?

Не обращая на нее внимания, Морган повернулся к Генри. Лицо друга было едва различимо во тьме сквозь потоки воды. Взяв индейца под руку, Морган подтолкнул его вверх по скользкому берегу и отвел подальше, чтобы Саре не было слышно.

– Итак, что дальше?

– Ты о чем? – прокричал Генри сквозь шум дождя.

– Избавься от нее!

– Избавиться?

– Я же говорил: она дальше Манаоса не плывет!

– Так ведь ливень. И полночь уже! Это тебе не Джордж-таун. Тут не пойдешь в ближайший отель и не снимешь номер.

– Раньше должен был об этом думать, до того, как притащил ее сюда!

– Ты сам не меньше моего виноват. Мог бы и настоять, чтобы она осталась в Сантареме!

Сняв и выжав шляпу, Морган покачал головой.

– Дальше она не едет, Лонгфелло. – Он нахлобучил мокрую шляпу и уставился на Генри сквозь струи, стекающие с ее полей. – Устрой ее. Что касается нас, то мы трогаемся до восхода солнца.

– Но ведь ливень. И от реки невесть что можно ждать!

– Не страшно! Генри покачал головой.

– Не настолько, чтобы оставаться здесь! Люди Кинга по этому участку реки так и шныряют. Если меня здесь заметят, я живым до Жапуры не доберусь. Они мне башку оторвут. А сперва будут пытать. Подвесят за ноги и вырвут язык. Хочешь, чтобы это было на твоей совести, Генри?

– Знаешь, что я думаю, старина?

– Не знаю и знать не хочу!

– Ты и впрямь торопишься побыстрее смыться, только не от Кинга.

Закатив глаза, Морган сказал:

– О Боже! Я тут стою, тону, а этот человек хочет мне всю голову вывернуть наизнанку! Уговор был, она остается в Манаосе. И смотри, чтобы этот ее цепной вождь тоже тут остался. Он отвезет ее назад в Сантарем. Оставь им каноэ, пару ружей, снаряжение и рви сюда свою тощую жопу, потому что мы отчаливаем до рассвета, даже если тебя не будет!

Он оставил Генри стоять по колено в дождевом болоте и бросился к реке, помогать индейцам привязывать лодки. Едва он выволок первое каноэ, как Сара развернула его лицом к себе. Она вопила:

– Я никуда отсюда не уйду, пока вы не скажете мне, что вы намерены делать дальше!

– Я намерен выспаться! А теперь будь умницей и беги вслед за Генри!

– Нет! Вы уже один раз попытались ускользнуть и бросить меня! Я никуда не уйду, пока вы мне не поклянетесь, что больше такого не повторится!

Морган швырнул весло в грязь и схватил ее за руку. Спотыкаясь и скользя, он поволок девушку в сторону деревни, не обращая внимания на ее разгневанные протестующие крики. В поисках прибежища Морган перебудил пол-Манаоса. Потом Генри, который тоже присоединился к поискам, был отослан в хижину, стоящую на отшибе. Морган и Сара ждали подле двери, вышел Генри, возясь с коробкой спичек и свечным огарком, который Кану удалось добыть из поклажи, что он нес на спине. Морган сказал:

– Дом в конце деревни. О чем еще мечтать? Компания оглядела унылую комнату не больше десяти футов в поперечнике. Крыша протекла, и большая часть земляного пола превратилась в грязь. Гнилая солома и пальмовые листья были сметены в один угол и заполняли помещение сырым, неприятным запахом.

– Ваш тюк принесут, – сказал Морган. – Мокрую одежду снимете и переоденетесь в сухое. Не хватало еще вам умереть от простуды.

– Очень тронута вашей заботой.

Он смотрел, как девушка подходит к небольшой груде обглоданных добела костей, сваленных на полу, и тут она снова повернулась лицом к нему. Фигура ее при свете свечи казалась бесцветным пятном, как, впрочем, и лицо, и волосы. Иногда, когда Сара особенно уставала, она начинала представляться ему совершенно обыкновенной, едва ли напоминающей ту ослепительную красотку, от которой падали, задравши лапки, аристократы по обе стороны океана. Одни только глаза ее, обращенные к нему в жарком неповиновении и подозрительности, выдавали в ней признаки жизни.

– Вы где будете, Морган?

Барабанная дробь дождя по крыше усилилась. Стоя в дверном проеме под струями воды, стекающей по плечам и по спине, он, казалось, целую вечность смотрел в эти встревоженные глаза – на самом же деле, несколько секунд.

– Попробую поспать, если найду сухое место, – как можно спокойнее ответил он. – И, полагаю, вам не мешало бы отдохнуть. За последние двенадцать часов нам всем пришлось нелегко.

Тут он снова попытался уйти, но девушка вцепилась ему в руку. Капли дождя стекали по ее лицу и задерживались у губ. И внезапно желание в последний раз ощутить вкус этих губ поразило Моргана, подобно удару грома над головой. Все эти дни, с тех пор, как он показал ей, что такое любовь, на палубе «Сантоса», он боролся со своим разумом и телом, которые рвались заключить ее в объятия, поцеловать ее, просто чтобы удостовериться, что на ощупь она не столь уж и хороша, что она вовсе не откликнулась с жадностью тогда на его прикосновения, опровергая видимость неприступности своей. Но это было опасно. Вдруг ему начнет казаться, что не от печальной его известности так возбуждается Сара, и не дрожь тяги к запретному зажигает в ее глазах эти зеленоватые огоньки.

Морган вырвал руку и вышел под дождь. «Только не оборачивайся. Ничего не выйдет. Она влюблена в другого. Ей нет до тебя дела, тем более у тебя такое прошлое». Он решил пойти на Кинга, и влюбиться в Сару значило бы только драматически осложнить и без того невероятно сложное дело.

– Морган!

Молния прорезала тьму, грянул гром.

– Морган!

Прорычав ругательство, он остановился, сжав кулаки и дрожа под грозовыми раскатами. Сара подбежала к нему и застыла при виде того, как он стоит, широко расставив ноги, и потоки воды струятся с его шляпы. Грязные, обвисшие остатки ее некогда дорогой одежды едва ли способны были защитить охваченное ознобом тело Сары от низвергающегося потопа. Волосы воском облепили лицо, шею, плечи. Глаза огнем сверкали во тьме.

– Зачем? – закричала она, но голос ее будто смывало водопадом. – Зачем вы все время бежите от меня?

– Какого черта вам надо от меня? – прокричал он в ответ. – В жизни я не стану еще одним из ваших воздыхателей, Сара, так что уносите-ка поскорее свой промокший курдюк обратно в хижину, пока не поздно для нас обоих!

Он снова отвернулся от нее.

– Трус! – перекричала Сара раскат грома.

Морган обернулся так резко, что поскользнулся. И тут он стал наползать на нее, хватая ртом воздух, смешанный с водопадом дождя, бьющего в лицо. Девушка видела, как Морган надвигается, и в чертах ее запечатлелся ужас: смесь страха, шока, раскаяния – и проблеск нерешительности – стоит или нет бежать, поджав хвост, под кров безопасной хижины. Конечно же, Сара осталась. Она слишком, чертовски упряма.

Одной рукой Морган вцепился ей в лицо, впился пальцами в нежную белую кожу ее челюсти, а другую запустил в волосы и запрокинул девушке голову. Бледная шея ее была выгнута, но глаза глядели не моргая, в них больше не было испуга, а светились они лишь насмешкой, которая не давала Моргану и секунды на размышление. Он поцеловал Сару со страстью, которую нечасто доводилось ему испытывать раньше, ввинчиваясь своим ртом в ее то так, то этак, стараясь доказать, что он не тот, кого можно безнаказанно дразнить. Морган заставит ее об этом пожалеть, видит Бог. Сара его теперь не скоро забудет. В брачную ночь она будет обвивать ногами Нормана, но, закрыв свои колдовские глаза, будет вспоминать лишь его, Моргана, как он надругался над ее ртом – страстно, с ненавистью и желанием…

Он вторгся языком промеж ее губ, представляя, будто входит в нее внизу, между ног. У нее был вкус дождя. У нее был запах женщины, чье тело в точности знает, куда в это мгновение стремится плоть.

Сара вжалась в него, и он еще крепче обхватил ее, еще яростнее целовал, пока дрожь, подобно току, не сотрясла ее. И тогда он отшвырнул девушку и стал ждать возмездия – пощечины, вероятно. Но ничего не произошло. Сара лишь растерянно моргала, и дождь струился по ее лицу.

– Довольна? – хмыкнул Морган. – Получила? А теперь убирайся к черту и благодари свои звезды, что тебе повезло и я не отнял у Нормана право на эту твою окаянную девственность в первую вашу брачную ночь.

Он ушел и не оборачивался, пока не скрылся в темной алее, окружавшей тропку. Там он, обхватил ствол акации, сполз на землю и так вдавился лицом в иззубренную кору, что кровь, мешаясь с дождем, заструилась по щеке, пока наконец боль внизу живота не унялась вместе с желанием молнией метнуться обратно под разверзшееся небо, швырнуть Сару на землю и показать ей буквально, что значит желать за пределами разума, что значит хотеть ее так, что можно отдать последнюю каплю гордости за одну только возможность коснуться ее, хоть на миг.

Ползли минуты, и, наконец, Моргану удалось снова овладеть мыслями и телом; и тогда, надвинув шляпу на глаза, он ссутулил плечи, стараясь как-то укрыться от небесного водопада, и пошагал вниз, к реке. Оглянулся он лишь однажды – и это была ошибка. Крошечная фигурка Сары, темный силуэт на фоне очага, была обращена к нему, Морган заколебался, но, сжав зубы, пошел дальше и скрылся во тьме.

Сара видела, как Морган скрылся среди деревьев, терзаемых ветром, выхватываемых из тьмы вспышками молний, а внутри ее поднимался и закручивался в горячий водоворот мятеж чувств. Девушка не могла шелохнуться. Она чувствовала, как сердце колотится в горле, в висках, и – вот ведь странно – даже на кончике языка. Пальцы покалывало.

Как мог он просто уйти, когда весь мир ее опрокинулся? Прикрыв глаза, Сара потрогала набухшие губы, сознавая, что никогда еще за всю свою жизнь не чувствовала себя настолько сверхъестественно живой, будто дух, освобожденный от смертных уз.

Никогда. Никогда еще она не чувствовала себя так. Теперь она знала, что между ними что-то есть, что-то пляшущее вокруг них, вспыхивающее, как молния. Может быть, оно и раньше было, с той первой ночи, когда Морган Кейн подхватил ее на руки. Нет, она и вообразить не могла. И бессмысленно продолжать списывать реакцию на его присутствие, на злость или раздражение, или – как это ни смешно – на восхищение, основанное на идиотской вере в то, что он мифический бото.

Ввалился индеец и уронил к ее ногам тюк с вещами, разноцветные женские наряды рассыпались по грязному земляному полу. Юноша кинулся сгребать одежду, но Сара с отсутствующей улыбкой выпроводила его, встала на колени и сама принялась подбирать вещи. Дневник лежал раскрытый, и запись в нем напомнила девушке, что у нее нет права думать о другом мужчине. Она обручена с Норманом.

Сара захлопнула дневник и закрыла глаза. Волшебное ощущение эйфории исчезло, осталась только головная боль. Губы саднило, словно в напоминание о том, что она только что совершила тягчайший из грехов.

Но ведь это не так! Ведь они с Норманом отнюдь еще не обвенчаны. К тому же, вероятно, этого больше не повторится. Сара проследит, чтобы этого не повторилось. Она будет держаться от Моргана как можно дальше и…

– Кого я обманываю, – вслух спросила она себя. – Этот человек притягивает меня с той самой ночи, как мы впервые встретились с ним в той ужасной, душной лачуге. Притягивает было преуменьшением. Приковывает. Очаровывает. Возбуждает. Отравляет. Не выходит из головы! Все то, что она полагала, должен был бы вызвать в ней Норман, но, увы, не вызывал. И девушка убедила себя, что подобные чувства существуют лишь на страницах любовных романов – из тех запретных, что школьницы читают по ночам при свете свечи. Она оберегала свое чувство тихого уважения к Норману и обращала внимания на тайное желание фейерверков, звезд и сказочных снов, запрещая себе даже думать об этом.

Порыв ветра обдал Сару брызгами дождя с улицы и вернул ее мысли к тусклой действительности. О чем она размечталась? Что возомнила? И просто из-за того, что Морган поцеловал ее, просто из-за того, что почва ушла у нее из-под ног, нельзя же считать, что она влюблена, и тем более это не значит, что Морган в нее влюблен. К тому же, он привык, что женщины лезут к нему в руки. И она позволила себе попасться в ту же ловушку, что и другие, а теперь он, несомненно, стоит там под дождем и смеется над ней. Он ведь тысячи женщин целовал так, как поцеловал ее. Сердце защемило от тоски, от собственной глупости, от смущения и вины. И ей захотелось, чтобы Морган сию же минуту вошел и поцеловал ее.

Морган и Генри с индейцами тронулись до рассвета. Дождь бил по плечам и спинам, и каноэ ползли по реке со скоростью улитки. Изредка воздух сотрясали приглушенные раскаты грома. То и дело прохудившееся небо будто газоразрядной лампой освещалось отсветами молний, пробивавшимся сквозь листву.

Уровень воды в реке поднимался. Где раньше было спокойное мелководье, бурлила вода, смешанная с песком, смытым с отмелей. Въедаясь в нависшие песчаные берега, река слизывала деревья и кустарник, и они беспорядочно кружились в бурных, потоках, сливались и образовывали плавучие острова, подобные тому, на который налетел «Сантос».

Чтобы избежать столкновения путникам приходилось держаться середины потока. Но и здесь подстерегало немало опасностей, и несколько раз лодки чуть не затягивало в водоворот.

Наконец, справившись с очередным неистовым шквалом, Морган отдал приказ причаливать к берегу. Маневр этот казался невыполнимым, так как вода у берегов ревела и разбивалась о торчащие коряги, которые, как нож, вонзались в днище их каноэ. Морган вынужден был голыми руками уцепиться за низко свисавшую ветвь. Колючки впились в ладони, но он сжал зубы и удерживал каноэ, пока Генри не выбрался на берег и не закрепил его канатом. Они вдвоем выволокли каноэ на прибрежный склон и скатились вниз по мокрой жиже, чтобы помочь выбраться остальным.

Большинству удалось выбраться невредимыми. Но два каноэ так и уплыли вниз по реке кверху днищем, как свидетельство коварства ее стремнин. Сгибаясь под ударами дождя, Морган направился к собственной посудине, лежащей кверху острым, как бритва, килем, спотыкаясь о поваленные деревья и торчащие из грязи переплетенные корни.

Проклятая Сара Сент-Джеймс! Будь она еще трижды проклята за то, что превратила его в труса, который скорее убежит, чем признает тот факт, что влюблен в нее. И ведь только он решился испытать судьбу, сразиться с Кингом и умереть, тут же появляется Сара – воплощение всего самого нежного, самого прекрасного и невинного, что он только мог представить в любящей женщине… в женщине любящей его. Но она любит другого. «Дьявол! – Морган ударил кулаком по грязи. – Дьявол!»

Им кое-как удалось соорудить навес из ветвей пальмы и папоротника. Они забрались под него и тут же уснули, как мертвые. Постепенно буря утихла, но дождь продолжал моросить весь остаток дня и всю ночь. Где-то под утро стук дождя прекратился и их обдала волна влажного жара. Понемногу стали оживать джунгли. Со дна флоресты клубами поднимался конденсирующий пар, такой же мокрый, как и недавний дождь.

Может быть, Моргана разбудил хруст ветки, а может, он проснулся от духоты, из-за которой зачесалась кожа и разболелись пораненные ладони. Постепенно он уловил поблизости какое-то странное движение, гул приглушенных голосов. Усталый и сонный, он попытался вспомнить, не перебрал ли вчера виски. Потом стал вспоминать, где он, повертел головой и застонал. Все тело болело. Во рту пересохло. Необходимо было выпить и закурить. Совершенно необходимо.

Кто-то пнул его сапогом по ребрам, и весьма неласково. Щурясь от света, он приоткрыл глаза. И поверх наведенного на него дула ружья увидел Сару.

– Доброе утречко, – елейным голоском сказала она. Еще поднапрягшись, Морган различил позади нее Кана с Генри. Все они смотрели на Моргана, как на пиявку.

Одетая наконец-то в бриджи, заправленные в высокие сапоги, и в свободную рубаху с закатанными по локоть рукавами, Сара с неистовым бешенством взирала на предателя.

– Ты, змеюка! – сказала она. – Свинья! Ты думал, я дам тебе улизнуть? Ты что, искренне считал, что я позволю тебе отправиться в Жапуру без меня?

Опустив на землю больную голову и прикрыв глаза, Морган почувствовал, что радость от одного вида Сары лишила его сил. Но тут же до него дошла вся суровая реальность обстоятельств, в которые он попал, и ответственности, которую он несет за ее безопасность.

– Слушай, – выдавил он, – будем же благоразумны.

– Благоразумны?! – Морган вздрогнул. – Да в тебе вообще разума ни капли! Это моя экспедиция, а ты, похоже, вознамерился потерять меня по дороге. Я желаю знать, почему.

– Великодушнейше прошу извинить меня за то, что мне небезразлично, жива ты или нет.

Морган открыл глаза. Лицо Сары казалось обескровленным и измотанным. Выглядела она совсем иной, и, несмотря на высокомерно задранный подбородок, казалась крайне испуганной и настороженной, а также странно обиженной. Глядя на дуло винтовки, по-прежнему уставленной ему прямо под нос, он сказал:

– Сара, Жапура – не место для женщины.

– До сих пор я неплохо справлялась.

– Уж не знаю, как ты там добралась сюда вверх по реке в эту бурю, но это покажется приятной прогулкой по сравнению с тем, что будет дальше. По сравнению с пешим переходом по Жапуре, преисподняя покажется курортом, а если мне не веришь, спроси у Генри. – Нахмурившись, он обратился к пигмею. – Чего молчишь, Лонгфелло? Сказал бы ей.

– Он прав, – отозвался Генри. – Нельзя нам было пускать вас. Надо было заставить вас остаться в Сантареме… В Джорджтауне, если уж на то пошло. Мы просто самодовольные свиньи; и нет нам оправдания, кроме того, что нам очень приятно было ваше общество. Мы хотели, чтобы вы подольше побыли с нами, и рисковали при этом вашей жизнью. И приносим за это свои извинения.

Она перевела взгляд с Генри на Моргана, но обращалась к Генри:

– Насчет вас, сэр, я охотно верю, но никак не насчет этого. – И она указала «этого», ткнув под нос Моргану. – Этот меня терпеть не может. За последние пару недель он это более чём убедительно показал. Ну, хорошо, – обратилась она к Моргану, – Положим, когда-то ваше расположение казалось мне значимым; а теперь мне глубоко наплевать, нравлюсь я вам или нет. Но вот что я вам скажу: я доберусь в Жапуру и без вашей помощи. Этот ублюдок Кинг убил моего отца, и я исправлю дело, пусть даже ценой своей жизни.

– А вот это непременно. Из Жапура вам живой не выбраться.

– Выберусь, потому что возьму вас с собой. Вы там уже побывали однажды. Выбрались же? И еще раз выберетесь. Я же знаю, что сможете!

Закрыв лицо руками, Морган застонал. Затем сел. В окружении дикарей, на лицах которых читалось все, что угодно, – от злобы и подозрительности до правоверного обожания, – что еще ему оставалось, чтобы не расхохотаться от абсурдности происходящего? Наконец он поднялся на ноги, очистил от листвы набрякшие влагой бриджи, соскреб с сапог налипшую глину. И только после этого снова обернулся к Саре.

Отстранив ружье, Морган подошел к ней. Девушка отпрянула, яркие глаза расширились, губы приоткрылись. На мгновение его захлестнуло желание взять в ладони ее лицо, и впиться в ее рот, и любить его до тех пор, пока Сара, как в тот раз на ночной террасе в доме своего отца, не начнет отбиваться от него… Вместо этого, он сгреб девушку в охапку и тряс до тех пор, пока она не охнула и не посмотрела на него с такой странной тоской, что Морган невольно задумался над природой ее гнева.

– А что с вами будет, Сара, если меня убьют?

– Но ведь не убьют. Я верю, что вы проведете нас через все это…

– Верите? Сара, я не Господь Бог! Я не умею являть чудеса, кто бы вам чего ни рассказывал!

– Но мой отец верил в вас, и эти люди тоже верят. Морган в отчаянии отвернулся и отошел к выступающем над рекой камню. Он долго смотрел на обманчиво спокойную гладь воды, потом, наконец, повернулся к Саре. Девушка ждала тихо и настороженно, на лице ее смешались надежда и отчаяние.

– Ну пожалуйста, – сказала она, голос ее трепетал от избытка чувств. – Мы же без вас не справимся, Морган.

Морган покачал головой. Ей нужен герой, а он не герой. Господи, если б она только знала!

Сара подошла к нему, положила ладонь ему на руку, и Морган заметил, что пальцы у нее такие же затекшие, как у него. Он взял ее ладонь и увидел, что она вся натерта.

– Весло, – объяснила Сара. – Я помогала Кану грести. Морган накрыл ее ладонь своей, легонько погладил подушечкой большого пальца ободранную кожу.

– Вы ведь могли утонуть, – сказал он ей.

– Но не утонула ведь.

Снова отвернувшись к реке, Морган увидел, как большая черная птица взлетает с мелководья и скрывается в ветвях, он тосковал по прохладной чистой воде вместо протухшего пойла для утоления жажды, по целому миру вещей, которых у него никогда не будет – и главным образом, по любви красивой женщины.

– Сделаете? – с тревогой спросила Сара.

– Да, – устало ответил он. – Сделаю.

Прежде чем Морган успел увернуться, девушка обхватила его сзади и прижалась лицом к его спине.

– Как мне вас отблагодарить? – спросила она. Вспоминая их поцелуй позапрошлой ночью, Морган лукаво улыбнулся сам себе.

– О, уж это я придумаю, – шепотом ответил он.

– Вы чудесный.

Дыхание девушки касалось его кожи. Морган закрыл глаза и сглотнул. «Чудесный…»

Глава десятая

Уровень воды в реке продолжал подниматься из-за сильных ливней вдоль склонов хребта Сьерра Тапирапеко, по которому Бразилия граничила с Венесуэлой. Постепенно вода все больше поглощала землю прямо на глазах путешественников.

Тишина и хмурость природы становились просто невыносимыми. Заговорить означало бы потревожить ее покой самым непочтительным образом. Они ловили себя на том, что перешептываются, но даже этим, казалось, они нарушают хрупкое равновесие в окружающем мире. Постепенно путешественники перешли на язык жестов и даже из лодки в лодку сигналы подавали руками, что было не лишено разумности уже потому, что по берегам они стали замечать следы индейцев. Кан и Генри горячо спорили, что это за племя – тхукахамеис или яноамо.

– Тхукахамеис встретят нас как богов. Их женщины будут стремиться отдаться нам, чтобы показать свой восторг от нашего посещения, – объяснил Генри. – А яноамо сварят нас живьем.

Морган сказал:

– Будем надеяться, что это тхукахамеис.

Среди пятен зеленой тени и ярких световых полос из темной стоячей воды на сотни футов вздымались бочкообразные деревья. Чудовищные их корни дыбились, арками выступая над водой и образуя своды не менее внушительные и величественные, чем в готических соборах. Высоко над головой влага конденсировалась на листьях и падала редкой капелью, от которой на черной глади реки там и сям расходились круги.

Из-за половодья гораздо труднее стало находить стоянки, которые не нуждались бы в предварительной расчистке. И с каждым днем все в более поздний час, при все более темном небе удавалось им причаливать лодчонки к теперь песчаным проплешинам на берегу Рио-Негро, северного притока Амазонки, который они выбрали для следования в Жапуру.

Вечером седьмого дня путешествия вверх по Рио-Негро Морган и Генри отказались от всякой надежды отыскать для причаливания песчаный участок берега. Тьма сгущалась угрожающе быстро, а с ней налетали тучи москитов, делающих пребывание на реке непереносимым. О том, чтобы пробраться к суше через прибрежные болотистые заросли, не могло быть и речи в такой темноте. Переплетенная растительность мешала хоть как-то прорваться к берегу на лодках. Напряженное ожидание все усиливалось, ибо путешественники знали, что если вот-вот не отыщут место для лагеря, то вынуждены будут всю ночь продолжать путь. Терпение лопалось от нападавшей мошкары и усталости… Даже Генри, обычно столь добродушный, ругался на чем свет стоит.

В самом начале пути по Рио-Негро Морган спас крошечную мармозетку, пойманную на смытом в воду дереве. Теперь она сидела, вцепившись в поля его шляпы, а он, повернувшись к Генри, настаивал:

– Нет, ты сделай что-нибудь с этими проклятыми москитами.

– Сказал тоже, – отвечал Генри. – Что я, по-твоему, могу сделать?

– Кто из нас дикарь? Погреми костями какими-нибудь на них или еще чем отпугни.

– Нет у меня костей.

– А в носу? Должны же они хоть на что-то сгодиться? Красавцем они тебя так и так не сделают.

– Говно ты, Морган. Тебе об этом никто не говорил?

– Ежедневно.

– Так сделай с этим что-нибудь сам, а?

– А ты не хочешь подрасти на пару футов, чтобы у меня спина не болела от разговоров с тобой?

– А вот это подло, Морган. На самом деле подло. Зато я людям нравлюсь.

– Потому что ты потешный.

– Однажды ты пожалеешь, что так со мной говорил.

– Сомневаюсь.

Морган бросил сигару в воду, раздалось слабое шипение, поднялся дымок. Затем он снова принялся грести. Сара не была уверена, но ей послышалось, что он хихикает. Потом Морган сказал:

– А знаешь, что сказал людоед, когда пришел раз домой и увидел, что жена делает фарш из питона и пигмея?

– Что?

– Опять ты змеятину дерьмом разбавляешь.

Сара прикусила губу, услышав сзади придушенный стон.

– Ты сволочь, – все-таки спокойно ответил Генри, справившись с собой.

– Да-а, – отозвался Морган, – знаю.

И вскоре их объяла ночь. Подогнав каноэ вплотную друг к другу, все всматривались во тьму, настороженно ожидая катастрофы. Сара чувствовала, как тело ее напрягается при каждом взмахе весла. Она также пристально высматривала, не появляются ли на воде буруны от всплывающих по их душу аллигаторов.

Они как раз обогнули очередной мыс, когда Кан, плывший в следующем каноэ, криком привлек их внимание к предмету, возникшему по курсу перед каноэ американца. На первый взгляд на них быстро надвигалась большая куча ветвей и листьев. Времени изменить курс не было, и Морган ткнул веслом, надеясь кучу отпихнуть. Сперва показалось, что куча рассыпалась полностью, Морган втянул весло в лодку и склонился посмотреть, что же это все-таки было, и в этот миг вся эта масса вдруг взорвалась сонмищем светящихся муравьев в дюйм длинной, которые тут же устремились вверх по веслу и облепили руку Моргана.

Он даже двинуться не успел и, казалось, был в ступоре. Сидя в полоборота к Саре, он открыл рот, чтобы что-то сказать, но едва она потянулась к нему, он вскочил на нога и закричал:

– Нет!

Каноэ угрожающе качнулось, Сара закричала, а Генри отреагировал с молниеносной скоростью. Столкнув ее на дно лодки, он вышиб облепленное муравьями весло из рук Моргана своим веслом, и оно упало в воду. Глядя на Моргана ничего не выражающим взглядом, он приказал:

– Прыгай! Прыгай, дубина, прыгай!

Последовало секундное замешательство, и тут же муравьи начали пускать яд в руки Моргана и извивающейся струйкой ползли по нему на шею и на лицо. Только тут Сара с устрашающей ясностью поняла, что происходит. Морган стал срывать с лица этих чертей, шляпа упала, Сара завизжала. В следующее мгновение она, полная ужаса, пыталась вскочить и дотянуться до него с единственной мыслью – хоть как-то помочь ему избавиться от этих свирепых насекомых. Но Генри сгреб ее под себя, распластав по дну каноэ, которое едва не переворачивалось.

– Прыгай! – слышала она его крик. – Бога ради, прыгай за борт!

Следующие несколько секунд тянулись вечно – Морган, согнувшись пополам со стоном повалился в воду. С тяжелым плеском он исчез в глубине.

Воцарилась оглушающая тишина, она нависла над головой, как туша мамонта; каноэ сгрудились вокруг того места, где исчез Морган, каждый готов был подхватить его в то мгновение, когда он появится из воды. Секунды проходили, и с каждой из них росла паника Сары; глаза болели от напряжения, с которым она вглядывалась сквозь ночную тьму в черную поверхность реки в ожидании, что Морган всплывет. Генри стоял на коленях, вцепившись в борт пальцами, и в отчаянии ругался сквозь зубы.

– Черт тебя возьми! – кричал он. – Морган! Да куда ж ты запропастился? – и он нырнул, оставив Сару одну в каноэ.

Кан подогнал к ней свою лодку, впрыгнул в ее каноэ, схватил весло Генри и отгреб от подплывающего полузатонувшего дерева.

Ожидание продолжалось. Сердце подкатывало к горлу, тело горело от страха, девушка шарила глазами по неясной водной поверхности, и все кошмары, которые когда-либо рисовало ее воображение, возникали перед ее взором там, под водой.

– Ну, пожалуйста, – шептала она, захлебываясь паникой. – Не может ведь такого быть. Он где-то там…

Генри показался над водой ниже по течению, зовя остальных, и снова нырнул. Раз за разом нырял он, пока, наконец, не подплыл к Кану, и тот втащил его в каноэ.

И снова обрушилась тишина. Сдавив ладони коленями, Сара скорчилась на дне лодки и невидящим взглядом смотрела на реку. Потрясение и опустошение были невероятными. Лишь две минуты назад Морган сидел перед ней, дразнил, как мог, своего друга… И вот его нет.

Девушка застонала. Лишь теперь, глянув под ноги и увидев там дрожащую крошечную мармозетку, прижимающуюся к ее ноге, осознала Сара всю тяжесть, с которой обрушилось на нее исчезновение американца. Судороги сдавили грудь. Вой раздирал горло, и она сжимала ладонями рот, зажимала глаза и раскачивалась; она думала, что не переживет горя. Дрожащими пальцами, девушка подобрала со дна каноэ его шляпу, скомкала, прижала к лицу и заплакала:

– Господи! Господи Боже мой! Нет!

Каноэ плыли по течению, и индейцы, явно растерявшиеся от утраты Моргана, выглядели не менее подавленно, чем Сара и Генри. Генри без предупреждения встал во весь рост, едва качнув каноэ. Черные волосы его разметались по лицу и прикрывали глаза, он смотрел вдоль русла и, потрясая в ярости сложенными вместе кулаками, кричал:

– Морган, не смей так шутить… Морган! Мо-о-орга-а-ан! Генри осел на дно лодки, спрятал лицо в мокрые ладони и заплакал, как ребенок.

– Это я виновата, – сказала Сара. – Я одна во всем виновата. Если бы я не настояла на этой идиотской авантюре, Морган был бы жив.

Утирая глаза тыльной стороной руки, она смотрела на Генри. Он стоял вблизи лагерного костра, желтый свет отражался от его бронзовой спины, и он вглядывался во тьму. Пигмей не разговаривал со времени исчезновения Моргана позапрошлой ночью. Да и ее горе ни на каплю не уменьшилось. Раз за разом мучили разум Сары образы, от которых останавливалось сердце: вот он в белом, и этот неотвязно прекрасный свет его глаз, и эта его неожиданно появляющаяся усмешка, от которой так тревожно на душе…

Чувствуя, как боль вскипает внутри, девушка протянула руку к мармозетке, свернувшейся рядом с костром в шляпе Моргана. Обезьянка все эти два дня отказывалась от воды и пищи. Она уставилась на Сару черными глазенками, но едва та протянула к ней пальцы, чтобы погладить, тут же отпрянула. Кан принес Саре плошку с фруктами, другой индеец заварил чай. На костре в котелке варился рис, на шампуре жарился над углями только что выловленный такунаре. Но сама мысль о еде вызывала у Сары тошноту. Она не могла избавиться от видения, как Морган поворачивается к ней в смятении и страхе, красивое лицо его облеплено насекомыми. Сара кинулась ему на помощь, а он…

Теперь она поняла, почему Морган вскочил и крикнул: «Нет!»

Случилось так, что муравьи перекинулись бы на нее, они вонзили бы и в нее свои ядовитые челюсти. Морган спас ее единственно возможным способом – кинулся в реку.

Перед Сарой мелькнула картинка, как лицо его терзают подводные подлые твари, и ее снова прошибла дрожь. Слезы хлынули из глаз, и, мало заботясь, что о ней подумают другие, девушка упала на землю и в голос разрыдалась. Потом, под воздействием усталости, Сара постепенно уснула.

Где-то среди ночи Сара вдруг твердо решила забыть про семена, про свое желание вырвать из Кинга признание, и вернуться домой. Она сонно поеживалась у костра и пыталась припомнить свои чувства, чтобы записать все в дневник. Но слова не шли. Тогда, пролистав тетрадь, девушка стала перечитывать все, что записала, начиная с ночи перед прибытием в Джорджтаун, где узнала о гибели отца. Строчка за строчкой были посвящены Норману и ее мечтам о том, как она Станет его женой. Строились планы на празднование свадьбы, составлены были длиннющие списки, кого она хотела бы видеть на свадьбе. Но нигде не было ни слова о любви, ни намека на нее.

Затем следовали страницы, полные горя, отчаяния и девичьего бреда, вызванного одержимостью идеей мести.

Затем появился Морган. И мало-помалу в записках все меньше упоминался Норман, и все больше – «этот возмутительный, несносный наглый американский красавчик», заставляющий ее кровь вскипать от гнева. Постепенно гнев сменился уважением. Потом восхищением. И, наконец…

Она тяжело вдохнула и медленно выдохнула. Где-то по дороге Морган каким-то образом околдовал ее, как и всех остальных. Сара теперь и не вспоминала Нормана. Девушка даже сумела отодвинуть на задний план горе от гибели отца. Теперь, будучи совершенно искренней перед собой, она смогла признаться, что ее отчаянный прорыв вверх по Амазонке после того, как Морган бросил ее в Манаосе, был вызван скорее страхом потерять его навсегда, чем негодованием на то, что ее не взяли. Все эти недели его присутствие успокаивало Сару. И утром, проснувшись, она первым делом начинала искать его лицо. В тяжелые дневные часы глаза ее постоянно возвращались к нему, ища поддержки, силы, надежды, какого-то тайного знака, что он с ней, как физически, так и духовно. Затем девушка вспомнила его поцелуи, и это было как пить огонь, они прожигали тело насквозь, озаряли сознание, воспламеняли душу.

Открыв дневник на первой чистой странице, Сара вывела: «Морган исчез. Сердце мое разбито».

Генри, похоже, ничуть не удивился ее решению. Он просто кивнул и приказал аборигенам готовиться к возвращению в Манаос.

Индейцы не шелохнулись, заставив Генри повторить свой приказ.

Потом Кан сказал:

– Но мы должны дожидаться возвращения американца.

– Американец мертв! – зло ответил Генри.

Индейцы поговорили между собой, потом обратились к Саре. Не понимая их языка, она посмотрела не Генри. Лицо его исказила ярость.

– Я приказал свернуть лагерь, – повторил он.

– Что они говорят? – потребовала объяснений Сара. Генри отошел к ее палатке и принялся собственноручно ее складывать.

– Тупые ублюдки, – проворчал он. – Они верят, что Морган жив. Бото, видите ли, не может утонуть, говорят. Он, дескать, защитится волшебством. Христа нашли!

Генри швырнул чехол палатки оземь и снова повернулся к индейцам.

– Задолбите это в ваши суеверные головы: мой друг погиб. Бог знает, кто там его сцапал в воде, но его больше нет. И никакая дурацкая вера в волшебную рыбу не вернет нам его!

Кан, жестко глядя на Генри, возразил:

– Но он же бото! Ты же сам говорил. Ты говорил, что видел лично сам, как розовый дельфин вышел из воды и стал человеком по имени Кейн. Ты говорил, он способен на все, что угодно, даже пройти пешком через Жапуру.

Стоя у костра, Генри поддел ногой котелок с водой и залил пламя. Сара жестко уставилась на друга. Минута уходила за минутой, и в ней самой также стало расти неприятие. Как ни нелепо в это верить – а фактически, полагаться, – но она почувствовала что разделяет всеобщее суеверие, над которым еще недавно насмехалась. А может, и нет в этом ничего странного. Каждому надо во что-то (или в кого-то) верить. Морган же выглядел магическим, неуязвимым. И верить всем этим рассказам было необходимо, иначе где взять смелости для такого опасного и трудного путешествия? И пока он вел их за собой, Сара была способна на любые свершения.

Генри обернулся к ней и, избегая смотреть в глаза, сказал:

– Мы стоим здесь лагерем уже два дня, Сара. Если бы Морган был жив… – Он, наконец, поднял на нее глаза. Сейчас Генри был похож на несчастного, брошенного ребенка. – Морган был необыкновенный, Сара, и он этого даже не понимал. Для большинства людей я был объектом насмешек, вызывал любопытство, не более. Я почти всю жизнь провел в Англии, а когда вернулся в Бразилию, выяснилось, что со своими мне больше делать нечего. А Морган ведь принял меня таким, каков я есть, и никогда не притворялся, что во мне есть что-то еще. «Ну и что, если ты уродливый коротышка? – сказал он однажды. – Я вот высокий красавец, а что мне, легче от этого?»

Генри отошел, оставив Сару наедине с Каном и остальными. Собравшись с духом, девушка, наконец, сказала:

– Мы не можем оставаться здесь вечно в надежде на чудо. Пора домой, Кан. Пожалуйста, исполни мой приказ, и давай отсюда убираться.

Сара подошла к костру и подобрала шляпу Моргана. Она приласкала мармозетку, а у нее за спиной Кан горячо спорил с индейцами. Через час их каноэ отплыли в направлении Манаоса.

Очень не скоро Генри снова заговорил.

– Мне не нравится, что вы вините себя за гибель Моргана. Это ведь я уломал его отправиться сюда. Он не хотел, он боялся Кинга, несмотря на все свое отвращение к нему. Ненависть к Кингу стала центром его жизни, и я думал, что, столкнувшись с этим ублюдком в схватке, Морган освободится и сможет жить в мире. Но я не думаю, что мне когда-нибудь удалось бы уговорить его, если бы он так не испугался, что вы отправитесь одна. – Генри вздохнул. – Он ведь вовсе не был таким уж безнравственным или противным, это только так казалось.

– Я знаю, – ответила Сара.

– Я тоже сначала думал, что он меня ненавидит. Морган говорил мне очень неласковые вещи. Это потом я понял, что он таким образом сооружает стену между собой и теми, кто ему всех дороже. Таким образом, он может не сознаваться в своих истинных чувствах, в своих нуждах – по крайней мере тем, кого он любит… любил. Даже самому себе. Он ведь круглый сирота, знаете ли.

Воспоминание о разговоре, который Сара завела о семьях той далекой-далекой ночью, вернулось к ней, вырвавшись потоком слез, заструившихся по ее лицу.

– Вся эта лабуда насчет отца – морского офицера была чистой выдумкой. Морган отца своего ни разу не видел. А мать его была портовой шлюхой. Она не могла о нем заботиться, и когда Моргану было шесть лет, отдала его в католический приют в Новом Орлеане. И, по-моему, он ее тоже больше не видел. Его никто не усыновил. Как-то в одну из редких минут, когда Морган позволял себе терять бдительность, он сказал мне, что я – единственный его близкий человек, единственная семья. Вы можете себе представить, что это для меня значило!?

Генри перестал грести и положил весло на колени. Горе с новой силой захлестнуло его.

Они плыли по течению, и в воздухе было немыслимо жарко, туман клубами поднимался над рекой. Где-то прокричала птица, и высокий голос ее был похож на падение пригоршни камушков в хрустальный бокал. В ответ разнесся истошный крик какого-то зверя, и Саре еще невыносимее захотелось, чтобы Морган был здесь. Она и не понимала, насколько в безопасности чувствовала себя при нем. Теперь же смертельная опасность, казалось, грозила отовсюду. Как слепа, как неразумна была она, когда не уважала – и не боялась джунглей.

Изредка впереди сквозь туман проглядывало каноэ Кана и тут же снова исчезало за очередным поворотом. Генри и его напарник-индеец погружали весла в воду и старались внимательно поглядывать на впереди идущие каноэ, чтобы сразу же заметить сигнал опасности.

Первым перемену обстановки заметил Кан. Сделав очередной гребок, он положил весло на дно лодки и сквозь туман посигналил Саре и Генри. И тут до них моментально дошло: странное безветрие и тишина. Первозданный покров реки раздался и появилась игуана, потом исчезла среди бордовых лепестков речных цветов, растущих вдоль болотистых берегов. Кан сидел прямо, будто на страже, он поднял руку и приложил ладонь к уху, сигнализируя Саре и Генри, что что-то услышал. Все пригнулись в напряженном ожидании. Прошло мгновение, и тут…

Донесся вздох и плеск одинокого пловца откуда-то из-за полузатопленных деревьев у берега. У Сары сердце остановилось при этом… Она обернулась к Генри и схватила его за руку, а темные глаза пигмея, как могли, вгрызались в туман, вздымающийся от воды… И снова донесся звук – будто ртом хватают воздух… Звук казался таким человеческим, но что-то…

Индеец, сидящий на носу каноэ Сары вскочил и завопил: – Бото!

Вода рядом с лодкой вскипела, и Сара с восторгом увидела что к лодке всплывает – пуская фонтаны из дыхательного отверстия, выпрыгивая, изогнувшись, над поверхностью воды и снова врезаясь треугольником розового спинного плавники в гладь реки, – волшебный пловец. Снова и снова выныривал он, огибал скучившиеся лодки, бил хвостом, наполнял воздух издевательскими хохочущими звуками…

Мармозетка из шляпы Моргана вскарабкалась Саре на плечо и закричала, а девушка почти дотянулась до дельфина, но какого-то дюйма не хватило ей, чтобы коснуться его скользкого бока. Стоило ей убрать руку, как дельфин снова появился и тут же скользнул влажным гладким телом по ее ладони – весь, от длинного бутылкообразного носа до кончика хвоста, – и издал мягкий, удовлетворенный вздох, от которого у девушки волосы встали дыбом. И тут же, взмахнув плавниками, унесся прочь, взрезая воду подобно серебряному лезвию, и – на глазах изумленных зрителей – взмыл над поверхностью воды, потанцевал, полускрытый туманом, и на мгновение настолько уподобился человеку, что многие из индейцев вскрикнули от ужаса.

– Господи, – шепнула Сара.

Вцепившись в Генри, она смотрела, как волшебное существо медленно и беззвучно оседает обратно в воду, и даже кругов на поверхности от него не остается. Минуты застыли, и каждый ждал, что вот сейчас бото снова вынырнет и докажет им, что только что происшедшее – не сон, не мечта, а действительность…

Но ничего не происходило. На них снова обрушилась неподвижность, и шум флоресты вернулся и поглотил их в какофонии звонов, свистов и вскриков. Над головой пролетела парочка ярко-красных попугаев ара, а за ними стайка желто-зеленых и голубых. У берега зашевелились кусты и, разгребая грязь, в воду скользнул аллигатор. Он тут же замер, выставив над водой пару едва различимых глаз, пристально наведенных на каноэ.

Расслабившись, Сара потихоньку выпустила воздух из легких. И в это мгновение Кан закричал – и крик его прорвался сквозь туман:

– А-а-а-и-и-й-а-а! У-у-у-и-и-й-а-а!

И ринулся к противоположному берегу.

– Боже правый! – воскликнул Генри. – Сара, Сара, смотри! Вскочив на ноги и чуть не опрокинув каноэ, пигмей радостно вопил, смеялся, и гогот его эхом отразился от стен и свода флоресты. И дикари стали смеяться и кричать. И Сара упала и заплакала.

На берегу, в излучине реки стоял Морган Кейн.

Живой!

Глава одиннадцатая

Генри выпрыгнул из каноэ и по колено в воде устремился к песчаному берегу. На полной скорости, разбрызгивая воду, в намокшей набедренной повязке, он подлетел к Моргану и бросился на него, как ребенок на потерявшегося отца. Морган попятился, и они грохнулись на землю.

– Морган, ты жив! Господи, я думал, мы тебя лишились! Морган лежал, широко раскинув руки и ноги, и поморщился, когда Генри сползал с него. У него не было сил даже говорить, не то что сесть. Усилие, потребовавшееся ему, чтобы перед этим стоять на ногах, было чрезмерным. Стоя на коленях, Генри вгляделся в его лицо, и выражение радостного облегчения сменилось у него на озабоченное. Он коснулся крошечными ладонями лица Моргана.

– Хреново ты выглядишь, Морган.

– А ты урод и коротышка. Сказал бы лучше что-нибудь, чего я не знаю. – На губах Генри мелькнула улыбка, от этого Морган сухо рассмеялся. – А что такого? Или тебе не доводилось до меня видеть людей с траченным светящимися муравьями лицом?

– Как, друг, сильно болит?

Морган попытался облизать губы; не вышло. Затем за плечом Генри материализовалась Сара, глаза ее светились от слез, кулачками она сдавливала рот, чтобы не дать выхода эмоциям. Морган сморгнул, пытаясь увидеть все почетче, но тщетно. Он пытался удостовериться, что девушка не настолько красива, как рисовалось все эти ужасные дни в его воображении. Совершенно определенно, она – просто галлюцинация, навеянная болью и горячкой.

Морган коснулся рукой Генри, и тот начал бессвязно лопотать.

– Мы же всякую надежду потеряли. Что случилось? Ты можешь нам сказать? Клянусь Ионой, последние дни были сплошной пыткой. А уж представляю, каково пришлось тебе.

– Генри…

– А местные молодцы, они верили до конца. «Американец бото, – твердили они. – Бото не тонет».

– Генри!

– Мы разбили лагерь двумя милями выше и…

– Генри!!! – Морган схватил Генри за плечи и рывком притянул к себе. – Заткнись же ты, – сказал он, – там, за деревьями полно яноами.

Генри кинул взгляд в сторону предательского леса.

– Ты их видел?

– Да.

– А они тебя?

– Очевидно, нет, иначе бы я давно уже достался кому-нибудь из них на обед.

Генри задумался.

– Мы могли бы до темноты пройти полпути до Манаоса, ведь плыть нам по течению.

Морган нахмурился.

– До какого такого Манаоса?

– Да-да. Мы решили наплевать на Кинга и трогаться к дому. Мы ре…

– Нет.

– Прошу прощения?..

– Я сказал «нет».

– Но, Морган…

– И никаких «но, Морган».

Он изо всех сил вцепился в Генри.

– Две мысли поддерживали во мне жизнь эти дни. Одна из них – добраться до Кинга. Я заставлю этого сукина сына расплатиться за все, что он сделал со мной. Он лишил меня достоинства. Он заставил меня желать себе смерти.

Генри кивнул.

– А другая… – Морган посмотрел в сторону Сары. – Золото, – шепнул он, голос плохо слушался его, он едва не терял сознание. – Оно сделает меня богатым, Генри. И я смогу купить… все, что пожелаю, включая титул, если это необходимо, чтобы быть кем-то в ее мире.

– Но, Морган, тебе нужен отдых. И нам придется что-нибудь придумать с твоим лицом.

– Совсем дрянь дело?

Пытаясь улыбнуться, Генри кивнул.

– Ты теперь не многим лучше меня.

– Господи, вот это греет.

– Мы к ночи можем добраться до миссии Барселос. Развалины дадут нам кров и защиту до тех пор, пока ты не будешь в состоянии пуститься в путь. Дотуда-то хоть продержишься?

– Едва ли, – ответил Морган. – Но все равно, поплыли. Вскоре они уже опять плыли вверх по течению. Морган лежал на дне каноэ, голова его покоилась на коленях Сары. Она то и дело прикладывала прохладную ладонь к его горящему лбу. И хотя говорила девушка мало, ее улыбка ободряла его.

Морган слышал вокруг себя чьи-то голоса. Они вплывали в его сознание и снова уплывали. Голоса птиц и зверей, казалось, обращались к нему по-человечески, и каким-то уголком сознания он понимал, что это галлюцинации.

Странные звуки женского смеха проступили где-то на краю его восприятия, но, очнувшись и взглянув на Сару единственным не заплывшим глазом, Морган увидел, что она рассматривает его с печалью, не свойственной для ее лет.

Очень часто девушка обращалась к нему, и он отвечал, но после не мог припомнить ни слова из тех, которыми они обменялись. Один раз Морган попросил сигару и с удовольствием наблюдал, как Сара раскуривает ее для него, морща носик от едкого запаха табачного дыма. Потом девушка вставила сигару ему в губы и ласково провела по ним напряженными пальцами.

– О, Морган, – шепнула она. – Я ведь думала, что лишилась вас.

Один раз он очнулся и увидел, что на груди у него сидит и без умолку трещит его мармозетка. Сара сунула ему в руку кусочек какого-то плода и направила его ладонь, чтобы он покормил расстроенную обезьянку. Та взяла угощение и, обливаясь соком, уселась тихо и удовлетворенно уплетать нежный фрукт. А потом свернулась в пушистый комочек и уснула у него на животе.

Следующий раз Морган пришел в себя, когда было уже гораздо прохладнее. Сгущались сумерки – и вместе с ними обволакивающий запах ночных цветов, так похожий на духи. Индейцы выволакивали каноэ на песчаную косу, дугой протянувшуюся вдоль изгиба реки. Сара и Генри помогли Моргану выйти из лодки, он взглянул и увидел высоко над собой распятие. Весь увитый разноцветным вьюном, древний крест отражал последние лучи заходящего солнца, пробивающиеся сквозь прогалину в лиственном своде. Все замерли, потрясенные, осмысливая увиденное. Сколько же времени они не видели солнца? Сколько же времени они ни разу не видели неба, если уж на то пошло?

Сара отошла от Моргана и по крутым ступеням поднялась к проему без двери, ведущему покинутую миссию. Она повернулась лицом к солнцу, и черты ее озарились желтизной, потекли, как масло, а волосы зажглись холодным огнем, который непременно сжег бы Моргана, если бы он запустил в него руки – о! как хотелось ему в этот миг именно этого. Наконец девушка обернулась к нему и улыбнулась.

– Я думала, что уже никогда не увижу солнца. Морган, как это чудесно, – сказала она и вошла в миссию, оставив своего потерявшего дар речи зрителя в одиночестве смотреть ей вслед.

Когда-то покоренный Барселос обеспечивал порядок и стабильность в Амазонии. Теперь же поселение, покинутое около века назад, находилось под угрозой полного поглощения лесом. Даже с реки было заметно, что прогалина в лесу не естественная, а остатки некогда грозной португальской крепости, расположенной в междуречье Бранко и Падауири, двух притоков Рио-Негро. Мощеные аллеи заросли терновником и буйной амазонской травой, пробившейся сквозь щели и трещины в каменных плитах на главной площади.

Разведя костер из гнилых дров, Генри скрючился у подножия лестницы и тщательно измельчал какие-то ягоды, потом добавил в получившееся густое пюре муку мелкого помола, золу цекропии, а также настой листьев коки, прихваченный им еще из Белена.

– Цекропия вытянет инфекцию, – пояснил он Саре и Моргану, – а пока она снимет неприятные ощущения. – Руки его продолжали неистово трудиться, а головой он кивнул Моргану, отдыхающему в подвешенном между двумя деревьями гамаке. – Действие будет не из приятных, Морган, но в конечном итоге это себя окупит. Я полагаю, тебе по-прежнему очень больно?

Чувствуя, как пот сочится изо всех пор, Морган кивнул.

Кан подошел к костру и помешал темное варево, которое от готовил уже скоро час. Генри с любопытством поглядел на него, и Кан объяснил:

– Это айахуаска, средство нашего шамана. Оно даст мне большую власть, и я смогу вытянуть яд из тела Кейна и швырнуть его во тьму.

– Клянусь Иовой, – пробормотал Генри, – это штука стоящая, старик.

Он пошел к Саре, которая со времени прибытия в Барселос не отходила от Моргана ни на шаг.

– Помоги мне снять с него рубаху. Только осторожно. У него рука совсем опухла. – Полуобернувшись, Генри посмотрел, как Кан выпивает отвратительного вида отвар, и обратился к нему: – Принеси мне тот нож, пожалуйста… то есть, конечно, если ты теперь в состоянии, старик. Настоящий вождь. Может, попробуешь остальных успокоить? Они, похоже, верят, что если Морган умрет, то и они умрут вместе с ним. Вроде как не сумели уберечь его от злых духов. Ты к этой сплетне случайно руку не приложил, а, вождь?

Кан подобрал лежащий у костра нож Моргана. Он принес его, как пьяный. Вблизи было видно, что бронзовая кожа его покрыта пленкой пота, он что-то напевал себе под нос. Генри, улыбаясь Моргану, сказал.

– Попробуй не обращать на него внимания, и, может быть он уйдет.

Морган не находил в происходящем ничего смешного. Ему было слишком больно. Одна сторона лица и шеи распухла так, что казалось, сейчас лопнет. Правая рука – от пальцев до плеча – увеличилась в объеме раза в два. Когда срезали рукав, он с первого взгляда увидел то, чего боялся больше всего. В нее попала инфекция.

– Морган, я хочу, чтобы ты выслушал меня очень внимательно, – донеслись до него спокойные слова Генри. – Думай о чем-нибудь приятном. Представь перед собой самое прекрасное, что ты знаешь, и не отвлекайся от него ни на секунду. Способен ты на это?

Морган перевел взгляд на Сару. Он ожидал от нее жалости; может быть, отвращения к его обезображенному лицу. Боялся увидеть истерику. Без сомнения, она либо упадет в обморок, либо ее вырвет; в крайнем случае, она извинится и отойдет. Он и вообразить не мог, что девушка возьмет его здоровую руку и крепко прижмет к своей груди. Она улыбалась ему, и на лице ее отражался свет пламени костра. Морган был поражен, его захлестнула волна восхищения и благодарности, какую он редко испытывал к другому человеческому существу.

– Морган, мне придется в нескольких местах разрезать отек.

Сара еще крепче сжала его руку. Улыбка ее стала чуть менее безоблачной, более сострадающей и чуть плаксивой. Но она по-прежнему прижимала его к себе, будто это его присутствие дает ей силу, а не наоборот.

Морган вгляделся в ее лицо при первом же прикосновении ножа к телу.

Где-то там, за стеной огня и боли, он слышал пение Кана.

Морган сжал зубы, чувствуя, как тело его непроизвольно дернулось. Он, как мог, постарался не слишком крепко впиться в ладонь Сары, чтобы не сделать ей больно. Она такая хрупкая.

Адское пламя внутри вспыхнуло с новой силой, и боль рванулась изнутри, раздирая глотку, как поророка.

Он пытался не оторвать себе голову.

Тело скрутило, и в мозгу вспыхнул ослепительный огонь.

Кто-то звал Сару.

Кто-то кричал и звал Сару.

И следом тьма уволокла его в пучину небытия – и где-то глубоко в черноте раздавалось пение.

Сара не отходила от спящего Моргана. Она обмывала его горящую в лихорадке кожу, иногда обмахивала его папоротниковой ветвью, чтобы ему было чуть свежее и легче. Луна уже покинула зенит, когда девушка, наконец, осторожно положила руку Моргана ему на грудь и вернулась к остальным.

Ночь представляла собой узор из непроглядных теней и живых оранжевых отсветов костра. Кан выпил отвар и вошел в наркотический транс, после чего ритуально высасывал из Моргана заразу и выплевывал ее в ночь. Теперь он лежал обессиленным мешком на ступенях церкви. Остальные глядели в костер, темные лица их были сосредоточенны.

Генри покинул свое место на паперти и поспешил ей навстречу.

– Вы в порядке? – спросил он.

– Очень устала.

– Я постелил вам внутри. Подумал, может быть, вам захочется уединиться после всего. Не знаю, спасет ли это от москитов, но в остальном…

Сара повернулась и пошла вверх по ступеням. Она слышала, как сзади прошаркал Генри, помедлил у дверей и вошел вслед за ней. Гамак был подвешен к стропилам церковных сводов и обмотан москитной сеткой. С некоторым трудом девушка закатилась в постель, и Генри поспешил прикрыть ее сетью, ласково подоткнув края, чтобы не сползала. Девушка долго и пристально смотрела на него, наконец решилась.

– Он умрет? – спросила она.

– Морган? Умрет? Да он же бото, не забыли?

– Он умрет?

– Конечно, нет. Я ему не дам. Он же мой единственный друг. Не забыли?

Девушка прижала раскрытую ладонь к сети. Генри положил на нее свою.

– Поклянитесь мне, – взмолилась Сара.

– Припарка вытянет яд, и опухоль спадет. Но это может занять некоторое время. А если уж ничто не поможет, мы позволим вождю сделать еще один заход. Старина, похоже, знает, что к чему. – Он издал тяжелый вздох. – А вы поспите немного. Чертовские деньки у нас выдались. Спокойной ночи, Сара, милая моя.

Он повернулся и направился к выходу из миссии, но у дверей остановился и обернулся. Фигурка его смутно чернела на фоне отсветов костра.

– Сообщите мне, если будут какие-то изменения, – попросила девушка.

– Обязательно. А теперь спите, Сара.

Генри немного постоял, будто стараясь убедить ее, что все хорошо. Потом беззвучно вышел. Сара повернулась на бок и подняла взор на затемненное стекло, на Деву Марию, чье доброе лицо было освещено луной. За последние дни или часы семя сомнения и раскаяния вызрело в ней, опрокинув ее систему ценностей и взглядов. Господи милостивый, все они так беззащитны, будто младенцы, которых швырнули в море жизненных трудностей, чтобы они сами боролись за себя. Они слабы и уязвимы, как новорожденные ягнята перед стаей волков. Они вышли из сердца цивилизации, где единственный враг человеку – он сам, и ступили в мир, населенный опасностями, которые порой даже и не видны невооруженным глазом. Смерть реальна. И поджидает, спрятавшись под каждым листом, каждым камнем, каждым всплеском воды. Как стремительно и неожиданно возникла она, чтобы нанести свой удар. И это может повториться уже завтра. Или даже этой ночью.

Поежившись, Сара обшарила глазами все темные церковные углы. Москитная сетка пошевелилась от ветра, залетевшего в незастекленные окна. Незнакомые шорохи раздались где-то совсем рядом, и сердце ее стало рисовать картины нападения дикарей или хищников, внезапно незамеченными выскользнувших из леса.

Потом, с явным облегчением, девушка поняла, что это всего лишь шелест листьев на ветру.

Закрыв глаза, она пробовала сосредоточиться на приятных воспоминаниях об Англии, о своем женихе, о своем будущем в качестве леди Шефилд. Как ни смешно, но теперь, лежа без сна в забытых Богом джунглях, Сара пыталась припомнить лицо своего жениха – и не могла. Единственным воспоминанием, снова и снова приходившим на ум, оказывались эти серо-стальные глаза и откровенно чувственные губы. И руки, от которых плоти становилось так жарко, будто не руки это, а экваториальное солнце обжигает ее, лаская. Что, впрочем, случалось не часто. Гораздо реже, чем ей хотелось бы.

Морган как-то так смотрел на женщину, что она начинала чувствовать себя желанной. Не просто красивой, но прекрасной до полной остановки сердца. Будто она – единственная женщина, оставшаяся в живых на планете. От этой мысли Сара улыбнулась. Она представила, что, случись так, Морган не был бы таким неприступным. Скорее, он подхватил бы ее на руки, как тогда ночью, под дождем. Одна только мысль об этом заставила кровь быстрее течь по жилам, дыхание сперло, сердце забилось у горла.

В своем горе девушка дала обет, что если ей еще суждено будет увидеть Моргана, то она на время забудет о своих чувствах к Норману, и попробует выяснить, какие же эмоции вызывает в ней американец. Сара уже почти – хотя и не вполне – пришла к ошеломляющему заключению, что еще немного, и – если она не будет соблюдать осторожность – вполне может влюбиться в Моргана.

Она устало слезла с постели и пошла к дверям миссии. Генри стоял рядом с Морганом, одной рукой придерживая ему голову и пытаясь напоить его из чашки.

– Пожалуйста, – умолял Генри, – ну, выпей же хоть чуть-чуть. Если не ради себя, то ради меня или Сары. Ты нужен нам, Морган. Мы не дадим тебе умереть.

Сара закрыла глаза и прислонилась головой к стене. О да, она может полюбить его и все, что он собой являет. Морган стоит за свободу от того рода условностей, которые она втайне находила тягостными еще в Англии. Само его присутствие несло с собой освобождение человеческого духа. Морган заставил ее почувствовать себя живой – впервые за всю жизнь настолько живой.

И что же, Господи, ей теперь делать?

Выздоровление Моргана иначе как чудесным назвать было трудно. За три дня бальзам, который составил Генри, вытянул из его тела муравьиный яд и инфекцию. Отек прошел совершенно, и мало что напоминало о страшном испытании, выпавшем на его долю, когда больной поднимался с постели, чтобы умыться или сделать что-нибудь по лагерю. Силы постепенно возвращались к нему.

Утром четвертого дня Сара поднялась и отправилась к потоку, протекавшему позади миссии, желая обмыть с себя пот и грязь. Генри и Морган заверили ее, что пираний в этой речке не водится, но чтобы спуститься к воде, необходимо было продираться сквозь заросли, и одному Богу известно, что в них могло обнаружиться.

Однако же со дня на день Морган окрепнет настолько, что пора будет пускаться в путь, и хотя они с Генри и намекали ему, что им гораздо приятней было бы забыть об этом опасном предприятии и вернуться домой, Морган непреклонно настаивал на его продолжении. Так что, Саре так и так вскоре предстояла встреча с джунглями. Какая разница – днем раньше, днем позже…

Девушка собрала мыло, щетку, чистую пару чулок, увязала все это в рубашку и вышла из церкви. Ни Моргана, ни Генри, ни Кана поблизости не было. Сара добралась до потока, на котором была устроена купальня, стянула с себя одежду и вошла по плечи в воду.

Это было великолепно! Закрыв глаза, она подставила лицо солнцу и попыталась вспомнить, испытывала ли когда такое наслаждение. Девушка скоблила и мылила тело, волосы, пока не почувствовала, что сияет, и собиралась уже выходить из воды и одеваться, но вдруг услышала голоса. Она посмотрела в одну сторону, в другую – никого. Может быть ей чудится? На всякий случай Сара решила побыстрее одеться и возвращаться в лагерь. Она и так уже провозилась слишком долго…

Раздался громкий треск ломающихся ветвей – и в воду вместе с неожиданно обломившимся суком рухнули Генри и Морган. Сара завизжала и попятилась, настолько ошарашенная, что даже забыла о своей наготе, пока парочка подглядывающих не вынырнула, фыркая и отдуваясь, и не приклеилась взглядом к ее анатомическим подробностям. Сара с негодованием взирала на негодников.

– Господи, вы же меня напугали до смерти! – крикнула она.

По лицу Моргана струилась вода, черные волосы залепили глаза, он заметил, что Генри все никак не подгребет, и за руку подтянул его повыше и поставил на ноги.

– Извините, – хором сказали они.

– Вы что там наверху делали?

– Мы услышали, что кто-то идет, – начал Генри.

– И решили, что спрятаться больше некуда, – закончил Морган.

– Так вы там все это время прятались, пока я…

Они кивнули. И только в этот миг Сара осознала, на что же именно они так уставились. Как можно непринужденнее она прикрыла груди руками и повернулась к ним спиной, сгорая от смущения.

– Если вы не возражаете, я хотела бы одеться.

– Я не возражаю, – услышала она голос Моргана. – А ты как, Генри?

– Абсолютно не возражаю. Одевайтесь, дорогая моя, мы вам мешать не будем.

– Одна! – уточнила она.

– О!

– Ну, в таком случае…

Девушка услышала невнятный ропот разочарования, затем громкий плеск.

– Говорил же тебе, этот сук не выдержит, а ты – «выдержит, выдержит».

– Клянусь Иовой, мне это вообще непонятно.

Через какое-то время Сара вновь услышала треск кустов, потом стало тихо. И все же она чувствовала, что не одна. Она оглянулась через плечо. Там, прислонившись к дереву, весь мокрый, стоял Морган, одежда прилипла к его телу, руки он сложил на груди и наблюдал за ней.

– Ну, – спросила она. – Для одного дня не достаточно ли на меня, поглазели?

– Не очень-то вы выглядите смущенной.

– О? А как же я выгляжу?

– Мокрой. Обнаженной. И чертовски соблазнительной. Девушка покачала головой, и высыхающие волосы разметались по раскрасневшемуся лицу.

– Так, должно быть, выглядела Ева в саду Эдема, – продолжил свою мысль Морган.

– Послушайте, мистер Кейн, если бы я не знала вас так хорошо, я решила бы, что вы романтик.

– А если бы я знал вас похуже, то решил бы, что вы дожидаетесь, чтобы я вошел в воду и занялся с вами любовью.

– А как я, интересно, выйду, если вы смотрите?

– Я для вас не опасен, Сара. По крайней мере, до тех пор, пока вы любите другого.

Она нахмурилась.

– Ведь вы любите Нормана? Я не заблуждаюсь? Время тянулось, а Сара в пугающей нерешительности слепо смотрела поверх воды и пыталась совладать с чувствами. Все эти дни она задавала себе именно этот вопрос. А теперь тот, кто навеял ей эти сомнения, требует от нее ответа.

– Сара? – раздался голос сзади, но теперь он уже был гораздо ближе. Дыхание перехватило – Морган положил ладонь ей на плечо. – Сара, вы мне не ответили.

– Ну, пожалуйста, – голос ее дрожал. – Я же не могу.

– Так вы не знаете? Как же так? Мужчину либо любят, либо нет.

Девушка резко обернулась, намереваясь осадить его, но слова застряли у нее на губах. Она не смогла издать ни звука, увидев, как вода ласкает его бедра, стекает по густым волосам, блестит на плечах. Она смотрела, как глаза его из огненно-серебристых превращаются в серо-стальные, и почувствовала себя привороженной, потрясенной пробуждением к тому, что слишком страшно было бы проигнорировать – и слишком опасно признать…

Ладони его скользнули по ее шее к лицу – и выше, пальцы Моргана вошли в ее волосы, и со стоном отчаяния она поняла, что не может больше бежать от необходимости того, что он в ней пробуждает. Не может она и дальше прятаться за чувствами к другому, когда все тело ее горит желанием, которого ни разу не пробудил в ней Норман. И вот мужская ладонь нежно держит ее лицо, и она, подобно цветочному лепестку, плывет по воде и прилепляется к его телу, и нежная плоть ее растекается по твердой плоти его, и она подставляет лицо под его поцелуй…

Теплые губы Моргана скользнули по чувствительным уголкам ее тоскующих губ в мимолетном прикосновении, обжегшем, как искорка, которая тут же разгорелась в пожар, когда в следующий же момент он привлек ее к себе – так близко, что тело ее распознало его шокирующе затвердевшее мужское начало даже сквозь ткань штанов. Кровь запульсировала в горле, когда большой палец его проплыл по щеке, обвел полумесяц прикрытых глаз. Это были совершенно новые ощущения, настолько новые, что ей такого и не снилось, – сверхъестественные, величественные, пылающие, мучительные…

– Так что же требуется, – услышала она прямо у себя над ухом его ленивый голос, – чтобы вы меня захотели? Дорогая, ответьте мне. Вам хочется нежности? – Пальцы его проскользнули вдоль ее позвоночника. – Я умею быть нежным.

Морган положил свою большую ладонь на ее ягодицу и поднял так, что Сара поплыла на его ладони, зависла и как в тумане сознавала, что ноги ее раздвигаются изысканно порочно и обвиваются вокруг его бедер. Новый вихрь закружился в душе Сары. Беспорядочный. Пульсирующий. Плотный и густой. Впитывающийся в самое ее женское сердце.

– А ты так же дрожишь, когда он тебя здесь трогает? Морган отстранился, и плеск воды, устремившейся в разрежение между их телами, показался подлым и не правильным. У Сары кружилась голова. Ей хотелось смеяться и плакать одновременно. Она чувствовала, будто ее поймали в какую-то эротическую сказку, где, наконец, сбываются тайные мечты.

В тот момент, когда соски девушки коснулись обнаженной груди Моргана, Сара ахнула. А в тот миг, когда пальцы его устремились на мягкий белый холмик ее груди, она застонала.

– Тихо. – Морган снова поцеловал девушку, и язык его плотски и горячо скользнул в ее рот, а голова покачивалась и покачивалась, давление его нарастало – кровь Сары превратилась в огонь. Когда Морган, наконец, отнял рот, на лице его застыла смесь нежности и боли, а когда он взял ее мокрыми пальцами за подбородок и поднял лицо, заставляя посмотреть себе в глаза, от страстности его можно было сойти с ума.

– Так вы мне не ответили, Сара. Вы все-таки любите Нормана?

Девушка попыталась отвернуться. Разум ее был не в состоянии рассуждать, когда тело рвалось на части.

– Взгляните на меня, – голова ее запрокинулась, Морган затряс бедняжку, – Это все, что вы от меня хотите, Сара? Так?

– Пожалуйста, не сейчас. Я не в состоянии думать. Я не знаю…

– Черта с два. Вы обязаны знать, любите ли вы человека, Сара. Ведь вы же знаете, когда вы, черт возьми, вожделеете.

– О, Морган… – Сара вытянула из воды намокшие руки и положила ему на плечи, желая только одного – зарыться лицом в его грудь, забыть о том, к чему обязывают ее неясные перспективы, и пожить хоть раз настоящим. Она жаждала насладиться этими новыми волшебными ощущениями. Подняв к Моргану лицо, она взмолилась:

– Поцелуй меня еще. Я хочу, чтобы ты…

– Чтобы я что? – Голос его был холоден, он сорвал ее руки со своих плеч, а затем оттолкнул с такой силой, что Сара с плеском скрылась под водой и с трудом вынырнула на поверхность. Она долго кашляла и отплевывалась, а потом увидела Моргана на полпути к берегу. Он в последний раз обернулся к ней, и лицо его было перекошено от ярости.

– Не желаю быть подменой твоему милому из Англии, Сара! Не позволю, чтобы ты раздвигала передо мной ноги и воображала, что это Норман погружает в тебя свою плоть. Я уже по горло сыт тем, что я – никто, всегда никто, удобный для удовлетворения фантазий, но недостаточно хороший для истинной любви! – Сжав кулаки, Морган двинулся было на нее, но тут же остановил себя. От тебя я такого не приму. Я не могу испытывать к кому-то порядочные чувства и знать при этом, что она хочет меня только ради одного. Да я скорее умру!

И Морган оставил ее, и Сара стояла в воде, и взгляд ее блуждал среди деревьев, где только что исчез он. Кулаками девушка зажимала себе рот. Она выбралась из реки и кое-как натянула одежду на мокрое тело. Собрав вещи, Сара поспешила к лагерю, где застала Генри и Кана за спором, как лучше готовить черепашьи яйца. Моргана нигде не было видно.

Генри, заметив ее растерянность, поспешил навстречу.

– Что-то не так? – спросил он.

– Где Морган?

– Я думал он с вами. Девушка покачала головой.

– Мы друг друга не поняли, и он…

Морган вихрем влетел в лагерь и разом оборвал все рассуждение об их ссоре.

– Там яноами! Собирайте всех и бежим отсюда!

Поляна наполнилась молчаливыми поспешными движениями. Все увязывали палатки, утварь, хватали каноэ и устремлялись к берегу. Уже через несколько минут путешественники гребли вверх по течению реки, и Сара с грустью смотрела, как скрывается из вида миссия Барселос. И вот уже видны только деревья, будто все прочее было лишь миражом…

Они плыли в мрачном сумраке, и плеск весел по воде был единственным звуком, нарушавшим тишину.

– Не нравится мне это, Морган, – шепнул Генри. – Уж слишком все спокойно. Как ты думаешь, они тебя видели?

Морган оглянулся через плечо и, избегая глазами Сары, ответил Генри:

– Скоро узнаем.

Они плыли еще целый час, после чего Морган приказал причаливать, велев индейцам спрятать лодки как можно лучше. Пока аборигены выполняли указание, Морган стоял на отмели с компасом в руке и беседовал с Генри, обследовавшим лее. Они, похоже, о чем-то спорили, и Сара, приблизившись, услышала реплику Генри:

– Я не согласен. Я чувствую, что нужно было еще час проплыть, прежде чем причаливать.

– Слишком опасно, – возразил Морган. – На реке нас могли легко засечь. – Он нагнулся, подобрал палочку и принялся чертить на песке. – Пока река течет прямо, но в милях пятидесяти к северу отсюда она поворачивает на восток. И, если отсюда мы срежем по диагонали через флоресту, то сэкономим уйму времени…

– А сколько именно? – спросила Сара.

Они обернулись, лица у обоих были насупленные.

– Все-таки, – повторила девушка, – через какое время, по-вашему, мы доберемся до Жапуры?

– Дней десять, – ответил Морган. Генри посмотрел на него. – Какие трудности? – поинтересовался Морган.

– Три недели, – заявил Генри.

– Три?

– Три, – повторил Генри. Если не дольше. Тебе следует принять во внимание, что ты не знаешь…

Морган нахмурился. Генри закрыл рот.

– Чего не знает? – потребовала Сара.

– Ничего.

Генри очищал руки от грязи и смотрел на реку. Морган снял шляпу и утер пот со лба.

– Он хочет сказать, что мы не знаем, с какого рода проблемами можем неожиданно столкнуться.

– Но у вас ведь должно быть об этом представление. Ведь вам доводилось там бывать. Разве не так?

Морган посмотрел на копошащуюся у его ног мармозетку, потом перевел взгляд на Генри, но тот на него не смотрел.

– Верно, – ответил он.

– В таком случае, я с вами полностью согласна. Давайте пойдем самой короткой, по возможности, дорогой.

Генри застонал и отошел. Морган, уперев руки в бока, проводил его взглядом.

Самым сильным индейцам было поручено нести тюки и припасы, а наиболее жилистым – взять мачете и прорубать всем дорогу сквозь подлесок. Морган и сам взял длинный отточенный нож и с неистовством принялся врубаться в плоть джунглей. Но когда мучительная жара и влажность обрушились на него, последствия недавнего испытания пронзили его тело, будто молния, мускулы свело, легким не хватало кислорода. Он то и дело приваливался к деревьям, и зеленый мир качался и кружился у него перед глазами. Несколько раз до Моргана доносился встревоженный голос Генри:

– Морган, ты в порядке?

Он кивал и снова, набрав в легкие воздух, вгрызался в мокрый лес, налево и направо круша своим мачете, почти не чувствуя уколов от шипов и укусов насекомых, оставляющих на коже кровавые рубцы. Изредка он останавливался и доставал виски или сигару, но оказывалось, что руки у него так дрожат, что зажечь ее он не может. Наконец Генри, Кан или кто-нибудь из остальных индейцев помогали ему и, взяв из трясущихся пальцев Моргана спячку, зажигали и подносили к сигаре, и он затягивался и закрывал глаза, смакуя забытье, которое она приносила страдающему телу. И все время он высматривал Сару. Сару, которая не любит его. Сару, которая отдала бы ему свое тело, но не свое сердце, не свою душу… не свою любовь…

Привал они решили сделать задолго до темноты. Поляну пришлось вырубать в лесу. Гамаки подвесили к деревьям и покрыли москитной сетью. Разожгли костры и сварили остатки риса. Все делали как можно тише, поскольку даже Сара понимала, что тишина вокруг них стоит недобрая.

Сидя на аккуратно сложенной куче дров, девушка старалась, как могла, смотреть только на варящийся в котелке рис, но не на смыкающуюся вокруг них устрашающую стену флоресты. Кожа была потная и горела. Последние часы истощили, но не придали ей аппетита. Девушка сжимала в ладонях миску с жидким варевом – и слезы стекали по ее лицу и капали в рисовую похлебку.

Морган присел перед ней на корточки и озабоченно всмотрелся в ее лицо. В руках он держал тарелку нарезанных фруктов.

– Сара, – тихо спросил он, – что случилось? Девушка отставила миску и, покинув насест, обхватила его руками за шею. Она уткнулась лицом ему в плечо и дала волю слезам.

– Милая, – шепнул Морган, и прозвучало это, как выдох боли. Сара все плакала, и он спросил ее уже более твердо: – Ты не заболела? Может, тебя кто укусил?

Девушка утерла нос о его рубаху и уткнулась в самое его горло.

– Это все суп, – выдавила она наконец, – я ненавижу рисовый суп.

Конечно же, это была ложь, но Сара не хотела признаваться, что уже устала от проклятого леса, от постоянного страха перед налетом индейцев, от безбожной жары. Она не хотела признавать, что уже жалеет о том, что заставила Моргана притащить ее сюда. Саре уже было плевать на то, сочтет ли Норман ее достойной для брака с ним или нет. Много в чем не хотела бы она признаваться Моргану Кейну, а особенно в том, что ее чувства сосредоточились на нем.

Морган отставил тарелку с фруктами. Девушке показалось, что он хмыкнул. Мысль о том, что его может веселить ее смятение, задела Сару, но вида она не подала. Девушка была страшно недовольна тем, как повела себя недавно. Сегодня утром, на речке, Сара не хотела причинять ему боль. Понимание того, что она собственноручно, без всякого сомнения, лишила себя шанса дождаться от него хотя бы одного поцелуя, вызвало у нее новый поток слез.

Морган взял ее за руки и усадил обратно на бревно. Резкие черты лица разгладились, и не осталось даже намека на то, что Морган злится. Осознание и приятие своих чувств к нему окатили Сару будто солнечным светом. Не находя слов, Сара снова кинулась к Моргану и яростно вцепилась в него, уткнувшись лицом ему под подбородок, и шея его была такая жаркая, влажная, волшебная, настоящая, что у нее закружилась голова. Но Сара была помолвлена и должна выйти за Нормана. Богатого, знатного, мудрого Нормана. Так может, если не обращать внимания на свои чувства к Моргану, они возьмут и пройдут сами собой?

Мир превратился в разноцветное пятно, ожил всеми звуками, стоило ей всмотреться в лицо Моргана – в его утонченное лицо. А ведь раньше Сара и не замечала, до чего оно чудесное, такое смуглое и узкое и неотвязно таинственное. Ей захотелось узнать историю каждой родинки, каждого шрамика, каждой морщинки, пролегшей между бровей.

Сара отодвинулась и взялась за похлебку. Она не стала смотреть на него дальше. И вот Морган встал, хотя и помедлил несколько секунд, прежде чем уйти. И только когда он уже присоединился к другим, девушка позволила себе взглянуть на него, заполнившего всю ее вселенную.

Весь следующий час сидела она, поджав ноги, на своем сиденье из обрубков деревьев, едва ли сознавая, как индейцы разбирают ружья и располагаются вокруг лагеря, приготовляясь к ночи. Серое сменилось черным. Обняв колени и положив на них голову, смотрела Сара в огонь и видела, как танцуют на земле и деревьях свет и тьма, будто нимфы-соблазнительницы.

Генри сидел на пне в дальнем конце лагеря и разговаривал с Морганом, раскинувшимся в гамаке и чистящим фрукты для прожорливой мармозетки. Кан сидел на корточках у костра и вырезал что-то из длинной тонкой палки, которую выловил из реки еще несколько дней назад. Сара видела, как его темные пальцы надраивают сухую ветвь смолой из плошки. Когда тросточка стала гладкой и блестящей, Кан сделал несколько дырок по всей ее длине. Наконец, он взял эту штуку в руки и критически изучил ее, поворачивая так и эдак в свете костра. А потом поднес одним концом ко рту и подул в нее.

Звук вышел сладкий и струящийся, заполнивший ночь и тишину музыкой – волнующей и гипнотической. Прикрыв глаза, Сара вспомнила свое детство, вспомнила, как танцевала для папы, потому что так его любила. А он в благодарность брал ее на руки, подносил к себе близко-близко и говорил, говорил ей о том, как он ее любит…

Будто погруженная в транс, встала девушка на ноги и начала медленный, чувственный танец, скользя и изгибаясь под протяжные, томные звуки флейты, и каждая высокая ли, низкая ли нота была созвучна внутреннему ритму, раздававшемуся в ее мозгу. Приподнимаясь на цыпочки и свободно запрокинув голову, двигалась Сара взад и вперед, раскачиваясь из стороны в сторону, как ива на ветру, ибо об этом напомнила ей музыка – о ласковом ветре, и пении птиц, и ударах волн о скалистый берег… – Сара.

Девушка открыла глаза. Перед ней стоял Морган и взгляд его был внимательный и сочувственный. И только тут поняла она, что плакала все это время.

Морган подошел к ней и обнял.

– Держи меня, – шепнула она ему в рубаху. – Крепче держи меня. Пожалуйста.

Глава двенадцатая

И он обнимал Сару всю ночь напролет, смотрел, как она спит и плачет во сне. От измождения у нее были круги под глазами, и щеки ввалились еще сильней, чем когда она появилась в его лачуге в Джорджтауне и потребовала, чтобы он помог ей осуществить этот адский замысел. Он лежал рядом с ней, вдыхал ее аромат и, чувствуя всем телом тепло ее кожи, стонал от вожделения.

До рассвета оставалось не больше часа, когда он вытянул из-под ее головы руку и скатился с гамака. Он подоткнул вокруг нее москитную сетку и рукой отогнал роящуюся мошкару. Повернув голову на звук хлопающих крыльев и вглядевшись в темноту, он различил свисающих с дерева летучих мышей. Но было и еще какое-то движение. В полной тишине на него смотрели желтые, из-за отсветов костра глаза.

Генри спал в своем гамаке. И Кан тоже дремал, вытянув ноги и положив рядом с собой дудочку. Морган подошел к костру и присел на корточки. Он ненавидел предрассветные сумерки. Они вмещали в себя слишком много проклятого одиночества. Они давали слишком много времени на размышления о будущем, на погружение в прошлое. В детстве он, бывало, лежал в кроватке в приюте Девы Марии и представлял себе, что вот сегодня приедет мама и заберет его домой. И он простит ее за то, что она его бросила. Он простит ее за все, только бы она полюбила его.

И прошли годы.

И подростком он часто мечтал, что есть где-то в Новом Орлеане бездетная семья, которая мечтает о сыне, и вот сегодня они отправятся в приют и выберут из всех именно его. Иногда он тихо вставал с постели и пробирался в церковь, становился на колени перед алтарем, перед статуей Христа или святыми. Он смотрел в их безжизненные лица, в немигающие глаза, на беломраморные руки, протянутые к нему, предлагающие спасение. Тяжелый запах старинных церковных скамей проникал в ноздри, и он складывал руки и склонял голову в молитве, верить в которую перестал уже давно. Бог ни разу не внял его молитвам. Но он все приходил и приходил, иногда прятался за боковым алтарем Девы Марии и прислушивался, как мужчины и женщины поодиночке заходят в исповедальню и изливают священнику свою душу, каются в грехах. И когда наконец все уходили и он оставался совершенно один, окруженный гнетущей тишиной, увядающими хризантемами и догорающими свечами, вот тогда он в жаркой молитве просил чтобы хоть кто-нибудь, кто угодно – нашел его в этом святом аду, полюбил его…

И прошли годы.

И были долгие рассветы на кораблях, среди килевой качки и храпа матросов. И когда могучий ветер завывал в мачтах и рвал паруса, он лежал гладя в нары над собой и плакал, как шестнадцатилетний дурак, решивший зачем-то убежать в море… Однажды, когда огибали мыс Горн и был страшный шторм, он отказался по приказу капитана спуститься в трюм. Он упрямо стоял, упершись в палубу широко расставленными ногами, сжав по бокам руки, и готовился к тому, чтобы бушующие волны смыли его за борт. Что угодно – только не эта жизнь: вяленое мясо, тухлая вода и сухари, настолько черствые, что их даже черви не прогрызают.

Но он не погиб. Когда буря утихла, капитан приказал привязать его за запястья к грот-мачте и высечь за неповиновение. Тридцать кнутов. Первые из многих, прежде чем ему удалось сбежать на берег в Колоне и затеряться среди людей, снующих вдоль берега и живущих под опрокинутыми лодками в заброшенных хижинах. Там у него была женщина, недолго. Ее раскосые глаза очаровали его, как и ее тяжелые густые волосы, еще более черные, чем его собственные. Она научила его всему, что он захотел узнать из ее богатого любовного опыта. А потом, едва он позволил себе привязаться к ней, она исчезла в ночи, – и больше он ее никогда не видел.

И прошли годы.

Он добрался до Бразилии. Новый Эдем. Земной рай. Он встретил молодого, красивого, богато одетого человека, который дружелюбно пожимал ему руку, улыбался, глядя в глаза, обещал ему неземные сокровища… если он, конечно, желает ради них потрудиться. Всего год – вот и все, что требовалось от него его новому другу. Он ослепил его своей обворожительной улыбкой и, когда Морган поинтересовался, что же потребуется от него, чтобы заработать такие несметные богатства, partao ответил: «Ну что ты, Морган, конечно же ничего непосильного. Поверь мне».

При воспоминании об этом Морган зажмурился. Он встал и, вскинув ружье, пошел во тьму. Подлесок цеплялся за ноги, хрустели ветки, шелестела листва над головой. Он кинул опасливый взгляд на Сару, потом на Генри, прежде чем стал пробираться дальше, и остановился достаточно далеко от поляны, чтобы его не было видно в случае, если они проснутся и хватятся его. Прислонившись к дереву, он достал сигару и задумался о своей матери.

Сбежав из приюта, он отправился к бедному поселку, прилепившемуся на берегу Миссисипи. Целый час он мялся у порога хибары, прежде чем осмелился постучать. Дверь открыла небольшого роста женщина с черными, с проседью, волосами и лицом, изможденным от болезней, голода и усталости. Серые глаза поднялись на него и, казалось, она решила, что это смерть пришла.

– Маргарет Кейн? – спросил он. Затем взгляд его скользнул ниже, привлеченный видом маленького мальчика, вцепившегося ей в ногу и смотревшего на него глазами такими же, как у него; лицо у малыша было чумазое, нос сопливый. Позади женщины появилась девочка с такими же черными волосами, лет десяти, не больше. Морган зло взглянул на женщину.

– Маргарет Кейн? – спросил он повышенным, срывающимся голосом.

– Нет, – ответила она, но глаза изобличали ее. – Вы, должно быть перепутали.

– Нет не перепутал.

– Маргарет умерла. Уходите и оставьте нас в покое. И она захлопнула дверь у него перед носом.

Он все мог простить своей матери.

Все, кроме этого.

Свет зари пробивался сквозь листья, и тени светлели и уменьшались, пока не съежились окончательно. Из лагеря донесся шум. Он слышал, как спорят Кан и Генри, а слева от него в лес вышел кто-то из индейцев и пристроился по нужде.

Морган отделился от дерева, радуясь тому, что еще одна ночь позади. И тут он нос к носу столкнулся с трупом.

Индеец был подвешен за ноги к суку и раскачивался туда-сюда при малейшем шорохе ветра в листве над головой. Рот его застыл в беззвучном крике. Глаза были выпучены от страха. Горло было перерезано от уха до уха. Вся кровь вытекла из тела и лужей стояла под ним.

Моргана прошиб холодный пот, и он ошалело продолжал смотреть в лицо покойника, пока его не согнуло пополам и не вырвало. Шатаясь, побрел он к лагерю. Сара сидела на пеньке и продирала глаза. Генри с Каном разводили костер. Они подняли глаза при его приближении, и ожидание на их лицах сменилось тревогой, когда они увидели его состояние.

– Морган? Что случилось? – спросил Генри.

– Один из часовых убит. А может быть, и не один.

К этому времени многие из индейцев уже встревожились, не находя товарищей. Кан громко обратился к суетящимся аборигенам, и те похватав ружья, рассыпались по лесу. Раздался выкрик, еще один – справа, слева. Оказалось, что ночью таким же образом было убито еще четверо индейцев.

Их без почестей предали земле. Времени на ритуалы не было, да и какая польза от них убитым? На Амазонке нет ни Христа, ни Бога-Отца, ни девы Марии. Это адские кущи, и где-то поблизости таится Сатана, удивленно посмеиваясь, что это за дурни такие – вломились в его владения без стука и думают пройти, не принеся ему жертвы.

Морган приказал индейцам свернуть лагерь как можно скорее и бесшумнее. Большинство подчинилось. Некоторые же двигались замедленно и обсуждали происшедшее между собой.

– Ты думаешь их убили янаомо? – спросил Генри.

– Янаомо – каннибалы, – ответил Морган тихо, чтобы не слышали перепуганные индейцы. – Они предпочитают отлавливать добычу живьем.

– А кто же, по твоему мнению, это сделал? Нахмурившись, Морган вгляделся в лес, и образ убитого всплыл у него в сознании, как страшный призрак прошлого.

– Морган? – Генри тронул его за рукав. – Морган? – повторил он снова.

Тот покачал головой.

– Не знаю, – сказал он и вошел прочь, оставив Генри в недоумении.

Сара ничего не сказала. Лицо ее при дурных известиях побледнело, но собиралась она проворно, делая все, чтобы помочь поскорее упаковаться. Она стояла рядом с Морганом, когда тот быстро проверил тюки и кивнул индейцам, которые тут же взвалили их на себя.

Он дал Саре винтовку.

– Не отдаляйся от меня, – сказал он ей, и она испуганно кивнула. – Ты в порядке? – спросил он.

– Вроде да.

– Умеешь пользоваться таким ружьем? Она повертела его в ладонях.

– Целюсь и спускаю курок.

– Примерно так. Только прежде, чем стрелять, удостоверься, в кого именно целишься. – Он улыбнулся, но она осталась серьезной. – В нем пятнадцать патронов. Ни в коем случае не трать больше четырнадцати. Если на нас нападут, последний лучше оставить для себя.

Рот у нее открылся.

– Поверь, chere, тебе не захочется попасть в плен к янаомо. Я тебя сам скорее пристрелю, чем допущу это.

Они отправились в путь по лесу, и свист мачете и треск деревьев были единственными звуками, сопровождавшими их продвижение сквозь флоресту. Сара оглянулась назад и убедилась, что все их порубки мало видоизменяют лес. Теперь она понимала, откуда все эти рассказы о людях, которые неделями плутали по флоресте, находясь всего лишь в миле от цивилизации.

Мало-помалу джунгли ожили, отовсюду стали доноситься крики животных, квохтанье и свист птиц, и подобно тому, как предшествующая тишина казалась предвестником зловещих событий, так и нынешняя какофония представлялась лишь короткой отсрочкой перед приговором судьбы. Как бы то ни было, смертельная угроза, преследовавшая их от самой миссии Барселос, миновала, пусть и на время.

Прошло три недели, но к плантации Кинга они, похоже, были не ближе, чем когда они покинули берега Рио-Негро. Время одинаково опровергало подсчеты Моргана и Генри. Жапуры и близко не было. То и дело Сара заставала их тихо спорящими о том, в каком направлении двигаться дальше. Терпение иссякало. Все были настолько уставшими и перегревшимися, что по утрам едва были способны вывалиться из гамаков. Запасы воды кончились, и теперь они были вынуждены срезать с деревьев cipo de aqua, чтобы добыть себе питье. Каждый раз, когда Морган надрезал лозу и подносил к губам Сары она пила с жадностью. Но очень скоро он отнимал ее, напоминая ей о том, что опасно пить слишком много сразу.

Остатки пищевых припасов были съедены уже давно, и теперь им приходилось полагаться целиком на флоресту. То и дело им приходилось довольствоваться мучнистым корнем маниоки. Иногда бывали плоды, но чаще они росли слишком высоко на деревьях и достать их было нельзя.

По ночам сил им не хватало даже на то, чтобы поговорить. Едва начинало темнеть, они останавливались, заваливались в гамаки, как могли укрывались изодранной одеждой и тут же засыпали. Ночью прилетали летучие мыши, некоторые из них были вампирами, привлеченными запахом крови и теплой плоти; они ухитрялись пролезть в постель к спящему и пировали, пока не насытятся его кровью. Однажды, когда Сара спала, Морган проснулся и увидел летучую мышь, пьющую кровь из ранки на ее шее. Он сорвал ее с Сары, швырнул на землю и пристрелил из ружья.

Конечно же, были и муравьи. Как-то вечером Сара положила сушиться сорочку, наутро от нее осталось несколько ниточек. Муравьи сауба разодрали ткань по кусочкам и утащили. Термиты пожирали кожаные сумки и обувь. И, как всегда, были змеи, шуршащие в зарослях под ногами, сворачивающиеся в кольца на ветвях над головой, камуфлирующиеся в листьях, так что о них не догадаться, пока они не высунут голову и не зашипят. Один человек погиб, укушенный змейкой. Другой с каждым днем слабел из-за того, что какой-то паразит въелся ему под кожу и медленно выедал его изнутри.

О конечной цели своего пути они уже и не вспоминали.

Хватало забот, чтобы продержаться еще день, еще час. Все были подавлены, охвачены безнадежностью, но вслух об этом никто не проговаривался. А наедине с собой, сидя и вглядываясь в ночную тьму, каждый задумывался, какой же смысл – сгинуть здесь бесследно безо всякой пользы?

Кто вспомнит? Кто загорюет? О Моргане, уж точно, горевать было некому. О Генри – тоже. Норман, может быть, и пожалеет Сару, может быть, расстроится, но горевать по-настоящему не будет. Кроме друг друга – у этих людей никого не было; внешний мир прекратил для них существование, растаял, подобно сну. Они оказались в затерянном раю, увы.

Когда они наткнулись на широкую бурную реку, стало ясно, что иначе, как на лодке, ее не преодолеешь. Почти два дня они рубили деревья и связывали стволы, пока не получился плот. Кан вызвался сплавать на тот берег, чтобы протянуть веревку, за которую они потом подтащат себя и припасы на плоту. Сара взволнованно наблюдала, как индеец обвязывает веревку вокруг пояса и входит в пенящийся поток. Морган, держа веревку в руках, по мере надобности стравливал ее, но все время держал Кана накоротке, на случай необходимости. Кан то и дело исчезал в водоворотах и бурунах, но неизменно снова появлялся над водой; могучие руки и ноги продвигали его в сторону далекого берега.

Сара стояла на грязной отмели и, сложив ладони, молилась за Кана. Когда тот наконец выбрался из воды на противоположный берег, она едва не лишилась чувств, настолько переволновалась, но ужас перед тем, что теперь ей предстоит, лишил ее даже чувства облегчения. Вскоре канат был закреплен с двух сторон, а плот подвязан к нему, загружен пожитками и спущен на воду. Морган обернулся к Саре, подал руку; она взялась за нее, избегая его взгляда, зная, что в глазах ее он прочтет страх. Она старалась сохранять силу духа перед лицом любых опасностей, но флореста, похоже, приготовила на их пути слишком тяжелые испытания. Сара следовала его указаниям и, вступив на плот, опустилась на четвереньки, вцепившись изо всех сил в бревна, а плот вздымался над ней, будто живой.

Чем больше поднималось рева и брызг вокруг нее, тем более отдаленными и тихими казались ей голоса мужчин. Слов она не различала. И не стремилась к этому. Она трепетала от избытка чувств – и одновременно как бы погружалась в летаргию. Закрыв глаза, она легла животом на бревна и вжалась в них лицом, почти не чувствуя, как занозы впиваются в кожу. «Доплывем, доплывем», – только и твердила она про себя, и ей очень хотелось в это верить.

Вода перекатывалась через плот, поднимала его снизу, швыряла в сторону, будто соломинку. Вдруг раздался громкий хлопок лопнувшей веревки, и несколько индейцев, потеряв опору, тут же были смыты потоком. С грохотом покатилось снаряжение, сорвавшееся со своих мест. Сара приподняла голову и увидела, как Морган, стараясь выправить опасно накренившийся плот, упирался шестом в подводный камень. Шест хрустнул, Морган отлетел на плот. Генри обернулся. И тут раздался оглушительный треск, и она почувствовала, как плот распадается под нею.

– Морган! – Она попыталась встать на ноги, но ее тут же швырнуло на колени. Волны били ее, вода, как клинок, полосовала лицо. Морган на четвереньках потянулся к Саре, но его тут же отбросило к краю плота. И только молниеносная реакция Генри спасла ее от падения за борт.

Морган снова протянул к ней руку. Сара почти уже коснулась ее, но тут ей снова пришлось вцепиться в плот, чтобы ее не смыло. Ведь, о Господи! она не умеет плавать, и если ее смоет с плота….

– Сара! – крикнул Морган.

Она, сжав губы, потянулась к нему – пальцы их соприкоснулись. Но рывок плота – и она летит назад, а Морган вскакивает на ноги, но становится все более и более далеким… «Господи, я гибну! Я не удержалась! Теперь он меня не поймает!» – подумала Сара.

Она ясно представила их лица, их чувства, их страх при виде того, как ее уносит вниз по реке на обломке плота. И смотрит она на это совершенно отстраненно, со спокойствием, которого и вообразить не могла, пока на самом деле не оказалась перед лицом смерти…

Когда она увидела, что Морган собирается нырять за ней, единственной мыслью было остановить его. Она закричала, но он нырнул, исчез под водой, бурлящей, перекатывающейся через пороги. И внезапно она вдруг тоже оказалась под водой, и ее проволокло по дну, будто тряпичную куклу, подхватило, вытолкнуло на поверхность, и она успела глотнуть воздуха. Несмотря на смирение перед лицом смерти, ей отчаянно нужен был этот последний вздох перед тем, как ее снова утащит вниз.

И тут она почувствовала, что кто-то вцепляется ей в волосы, тянет вверх. Она с визгом вырвалась из воды, отбиваясь от рук, спасающих ее, ногтями впиваясь в лицо Моргана, пытающегося произнести вслух ее имя. Поток нес их все дальше, кувыркал, затягивал в себя, выталкивал, пока наконец не осталось ничего, кроме движения и грохота, и когда головы их в последний раз оказались над поверхностью, то, казалось, лишь для того, чтобы они смогли увидеть радугу, перекинувшуюся над багровым туманом в ослепительно-голубой опрокинутой чаше неба, такой глубокой, какой они раньше ее не представляли… И тут они одновременно услышали, будто грянул гром: они неотвратимо приближались к водопаду.

– Сара! – в панике закричал Морган.

И тут она исчезла в водопаде, в потоке неистовой воды, а следом за ней швырнуло туда и его… Куда же они упадут? Обо что их ударит?

Ветер ревел в ушах, солнце било в лица. И тут они погрузились в покой. В холодный черный покой. А следом – ничто…

Морган держал Сару в руках и всматривался в ее лицо, пытаясь отыскать признаки жизни.

– Сара! О Господи! Пожалуйста, не умирай. Сара. Морщась от боли, он откинул волосы с ее лица. Мизинец на правой руке его был странно вывернут, чуть ниже сустава выпирала сломанная кость. У Сары из носа шла кровь.

– Сара! – Он встряхнул ее, ярость пересилила страх, когда он узнал на ее лице ту бледность, что сопутствует смерти. Оттащив ее от воды, он положил ее на живот и уперся ладонью между лопаток. Вскрикивая от боли, он принялся изо всех сил снова и снова надавливать на нее, пока не испугался, что может ей что-нибудь повредить. Тогда он перевернул ее на спину и, не зная, что еще сделать, в отчаянии накрыл ее рот своим и стал вдыхать воздух в ее легкие.

Ничего. Он попробовал еще раз. Она шевельнулась, и он с остервенением повторил процедуру, пока веки ее не задрожали и по телу не прошла судорога. Она выплюнула воду и стала ловить ртом воздух. Закрыв глаза, он с облегчением отстранился.

– Сара. Любимая, я думал, что лишился тебя. Господи, если бы я лишился тебя…

Он стал целовать ее глаза, нос, рот, а она, обмякнув, лежала без движения.

– Морган? – раздался ее слабый голос.

– Да.

– Мы живы?

– С трудом, но приплыли.

Глаза ее тяжело приоткрылись, белки были красные.

– Мне снилось, что я умерла, а ты вернул меня к жизни поцелуем.

– По-моему, это в какой-то сказке было описано. Она выглядела очарованной.

– Так ты спас мне жизнь?

– Ну… немного.

Слабо улыбаясь, она сказала:

– Ты мой герой.

Он утер разбитый нос рукавом и засмеялся.

– Белолицые меня еще так не называли.

– Что у тебя с носом?

– По-моему, сломан.

– А с пальцем?

– Точно сломан.

Увидев торчащую из мизинца кость, она еще больше побледнела.

– Морган, тебе же больно.

– Больно, любимая, было, когда я решил, что ты умерла.

– Морган, у тебя сердце романтика.

– Нет. Я просто тупею, когда воды нахлебаюсь, вот и все. Морган посмотрел на водопад.

– Придется здесь подождать. Если остальные выжили, нас будут искать.

Сара не ответила. Он посмотрел на нее и увидел, что она спит.

Он еще долго держал ее в объятиях, лежа неподвижно, совершенно обессиленный и счастливый от того, что ему удалось выловить ее из реки и вытащить на берег. Она была чертовски желанна в его руках. Не подходить к ней близко за последние недели стало для него пыткой. Почему? Ведь она хотела его; желание в глазах женщины он узнавал безошибочно. И так просто ему было воспользоваться своими чарами, и ее отчаянием. Но с Сарой так было нельзя. Он не мог допустить, чтобы женщина, к которой его так тянет, уступила бы ему, чтобы вскоре уйти к другому. Он не переживет еще одного предательства. Хватит их ему, натерпелся за свою жизнь, начиная с матери, которая с утра до ночи возилась с мужиками в постели, но вечно была слишком усталой и злой, чтобы обратить внимание на сына, околачивающегося поодаль, который хотел, чтобы его поняли, приласкали, утешили. Ведь ради ее любви и ласки он был готов на все – на попрошайничество, обман, воровство. Фактически, он этим неоднократно и промышлял, а она только смотрела на него, отстраненно, бесчувственно и молча отворачивалась. Она так же пользовалась его любовью к ней, как мужчины пользовались ее телом; посылала просить милостыню, обещая взамен обнять и поцеловать, но только в том случае, если он насобирает им на ужин. И он на живом примере убедился, что чувства продаются и покупаются, как поцелуи и объятия, даже такие чувства, о которых можно только мечтать.

И когда появилась Сара, он понял, что любить ему будет мешать вечная подозрительность, отсвет взаимовыгодной сделки.

Он оттащил ее к дереву, сам привалился к нему, а Сару обхватил руками. Тело его болело в сотне мест. Нужно было что-то делать с пальцем, но это значило бы оставить Сару, а к этому он был пока не готов. Он слишком долго зарабатывал право подержать ее в руках.

Он гладил ее волосы и пытался не представлять себе будущее без нее. Он уже пережил это несколько минут назад и не хотел возвращения той оглушительной пустоты. Горе было столь же всепоглощающим, как страсть, которую он испытывал к ней по ночам. Он захотел поцеловать ее и рассказать, что никогда еще не испытывал к женщине ничего подобного. Но какой прок в словах? У него возникло искушение дать ей то, чего она хочет от него, хотя к любви это имеет мало отношения. Он покажет ей, что такое жгучая плотская страсть, – и ничего больше. Пусть испытает полное опустошение, которое остается после того, как похоть удовлетворена. Пусть она вперится невидящим взглядом в ночную тьму и попробует проглотить горький комок одиночества и разочарования – ведь именно это ждет ее, когда она станет жить с Норманом. Он осторожно уложил ее на листву и приблизился к реке. В воде он постарался разглядеть свое отражение – разбитый нос, спутанные, обвисшие вокруг лица волосы. Потом он оглянулся на спящую Сару. «Ну где же этот чертов Генри? – простонал он. – Почему его до сих пор нет? Кто спасет меня от себя самого?» – добавил он про себя.

Прошло три дня, а они по-прежнему были одни. Одиночество усугублялось тем, что они, находясь рядом, имели между собой так мало общего. Морган переменился. Замкнутый, угрюмый, беспокойный – он совершенно отстранился от Сары. Он мерил шагами берег. Он проклинал джунгли, взывал к Генри, который – он был уверен – утонул в реке, а иначе бы он их давно нашел. Однажды, когда Сара пожаловалась на голод, он перевел на нее свой обезумевший взгляд и крикнул: «Сама ищи пищу! Кто я для тебя? – Всего лишь слуга-неудачник!»

Морган пугал Сару. Она часто ощущала на себе его горящие, жадные взгляды. Однажды он перехватил ее взгляд и тут же отвернулся, усевшись на берегу спиной к ней и пристроив больную руку на коленях, точно грудного младенца. Может быть, боль превратила его в ожесточенного и совершенно чужого человека? Ведь и в самом деле, страдание его, должно быть, непереносимо.

Она была свидетельницей, как он прилаживал сломанную кость, обливаясь потом и мочаля зубами обломок ветки. Как только он поставил кость на место, ноги у него подломились, и он покатился по земле, и в горле у него клокотало. А она плакала, потому что ей так хотелось хоть чем-то ему помочь.

Но он прогнал ее, неузнаваемым от боли голосом: «катись к черту!»

У него начались кошмары по ночам, и часто ее некрепкий сон прерывался его нечленораздельными выкриками. Он сам просыпался от них и, шатаясь, брел к реке, чтобы опустить лицо в воду, тогда его переставало колотить.

Раз или два он сорвал с себя рубаху, и взгляд ее приковывали шрамы у него на спине, некоторые очень глубокие, а некоторые – слабо различимые белые отметины. Это зрелище испугало ее не меньше резкой перемены его настроения. Она вдруг поняла, насколько плохо она его знает, и ей стало его жалко. Боже милостивый, кто же его так страшно высек? За что? От мысли о том, какую боль ему пришлось испытать, она заплакала.

Ночи без костра казались бесконечными. Ей так не хватало Моргана, хотелось прижаться к нему – и несколько раз он шел ей навстречу, но лишь для того, чтобы уже через час оттолкнуть ее и сидеть одному в темноте.

В отчаянии она как-то закричала:

– Что я сделала? Чем я тебя разозлила?

– Заткнись.

– Я хочу понять. Ты… ты изменился, Морган.

– Я хочу курить. И выпить, – донеслось из темноты. – Оставь меня в покое, не то худо будет.

Так она и поступила, и ждала бесконечные часы, когда же, наконец, призраком среди деревьев замаячит рассвет. Хотелось есть. Они голодали уже два дня, она сердито подошла к Моргану.

– Дай мне нож, – потребовала она. Он издал уродливый смешок.

– И ты вонзишь его мне в спину?

– Мысль заманчивая, но я хочу пока лишь срезать каких-нибудь плодов.

– Ну-ну, посмотрим, как у тебя получится. – Он воткнул нож у ее ног. – Удачи, – добавил он.

Она хмуро взяла оружие и направилась к лесу, неуверенно посматривая на деревья. Она заставляла себя, несмотря на ушибы и порезы, приблизиться к флоресте, но, даже не углубившись в переплетение лиан и корней, поняла, что не знает, где искать что-либо съедобное. Но голод был непереносим; она впервые поняла, что значит умирать от голода. Это значит, что пусто становится не только в желудке, но во всем теле. Голод пылает в крови, гудит в голове.

– Сара! – окликнул ее Морган.

Она рубила побеги, находя удовольствие в кромсании их на куски. Она слепо брела по подлеску, позабыв даже о голоде, такое ее охватило огорчение. Она вышла к изгибу реки, и там – прямо над водой – увидела плод папайи, такой крупный и спелый, что ветка под ним прогнулась. Папайя призывно покачивалась, и солнце, отражаясь в воде, окрашивало ее в розовые тона.

У Сары потекли слюни, и, бросив нож, она вошла в воду, ощущая, как тепло растекается по ногам. Вода всколыхнулась вокруг ее ног, когда она потянулась за плодом и сжала пальцы на нежной мякоти, которая от этого смялась и засочилась по ладони. Она сорвала папайю со стебелька и, услышав, как из леса позади нее выходит Морган, обернулась к нему, со смехом поднимая в руке деликатес.

– Морган, смотри, что у меня. Мой дар для царского стола… Морган?

Расширенными от ужаса глазами он смотрел на нее. Сара застыла, а окружавший ее мир рассыпался, как стайка стремительно разлетающихся птичек, от клекота которых зазвенело в ушах. Вода всколыхнулась и обдала ее выше талии, и она, подняв взгляд, смотрела в оцепенении, как коричнево-черная и зеленая мозаика соединяется на поверхности воды в чудовище, подобно дракону поднимающееся из мутных глубин. И она ничего не видела – только гипнотический взгляд, который все приближался. Она почувствовала, как ее что-то схватило, обвило и стало сжиматься все плотнее…

Она закричала, смутно сознавая, что Морган рвется к ней по воде. Лицо его застыло от ярости, когда он сжал руки на могучей голове удава… Он затолкал эту голову под воду, а удав поволок ее за собой, беспомощную, как морганова мармозетка…

Еще через мгновение она поняла, что освобождена, и кое-как выбралась на берег. Рот ее был залеплен илом, но она испустила крик, когда увидела, что вода бурлит от смертельщеки. Глаза казались огромными о очень зелеными в свете костра. Он решил, что она все еще не оправилась от пережитого.

– Мы зашли слишком далеко, чтобы отступать теперь, – ответил он Генри. И склонившись к самому его уху, шепотом спросил:

– А это, случаем, не человечье мясо? Генри зашелся в хохоте.

– Да какая тебе разница? Я смотрю, Морган, не больно ты и голоден.

– Не настолько, чтобы съесть чью-нибудь бабушку.

– Ачуара не людоеды. Ешь, а то обидятся.

Вождь улыбнулся и кивнул, приглашая его отведать пищу. С некоторой неохотой Морган потянулся за чашей, но она испарилась из-под его покалеченной руки, подхваченная юной девушкой; груди у нее были круглые и упругие, как кокосовая скорлупа, темные соски выступали. Глаза были большие и темные, как ночь, волосы, как тушь, – струились по плечам.

– Ты ей нравишься, – шепнул Генри. – Вождь поднесет ее тебе в дар сегодня ночью.

Она наградила его ослепительной улыбкой и поставила чашу ему на колени. Он мысленно подсчитал, сколько же времени не имел женщину. Потом взгляд его вернулся к Саре, и он понял, что сама эта мысль непристойна, как богохульство в храме.

Кан подал Саре чашку и объявил, что это блюдо называется «пато но тусупи». Она поморщила нос, видимо, оставшись недовольна видом или запахом. Как это на нее похоже – воротить нос, умирая от голода.

Кан пояснил:

– Там утка и зелень.

– Только утка и зелень? А что ж так мерзко пахнет? – Она отодвинула чашку, хотя и продолжала жадно на нее смотреть.

Чувствуя, что она не притронется к еде, пока он не станет есть, Морган поднес свою чашку ко рту и, пользуясь руками вместо ложки, положил немного варева себе на язык, и оказалось, что не так уж оно и плохо. Только тогда отважилась попробовать и Сара.

– Есть легенда, – начал Генри, – касающаяся «тусупи». Согласно этой легенде, прекрасная дочь индейского вождя обратилась после смерти в нежнейшую белую мякоть корня маниоки, из которого берут сок, в котором варят утку и овощи…

Морган нахмурился и проглотил. Рот у него онемел; мускулы лица будто заморозили; он слова не мог сказать, губы не слушались, изо рта потекла слюна, как у дебила. Одного взгляда в сторону Сары было достаточно, чтобы понять, что и с ней творится то же самое. Она бросила чашку на землю, прикрывая рот ладонями, потом одно рукой схватила кружку с масато. Она пыталась отпить сока, но он выливался, тек по подбородку. Они с Морганом в ярости уставились на Генри, а тот преспокойно улыбался.

– Фо факое ва вянь, – завопил Морган на пигмея, а тот вдруг вскочил и заплясал среди хохочущих мужчин и женщин.

– Это же прекрасно! – отозвался он. – Просто чудесно, Морган. Попробуй – и поймешь!

– Ы ас ааил! – промычал Морган.

– Я вас не травил. Вы меня завтра еще поблагодарите. Как говорится, пей-гуляй-веселись! завтра будет поздно!

Сара смеялась и, похоже, не замечала, что масато больше льется ей на рубашку, чем в рот. И Морган тоже засмеялся, и в голову ему пришло, что они пьяны. То ли дело было в «масато», то ли просто в невероятном облегчении после напастей последних дней. Кто знает? Ему хорошо. Он счастлив. Двое самых близких ему людей рядом, остальное не важно.

Он упал на землю и стал кататься по пыли, не чувствуя больше ни жары, ни боли, которая терзала до этого его тело и душу. Он слышал только смех Сары – он музыкой разливался в воздухе, птичьими пересвистами, пением ангелов. И была музыка – глубокая и пульсирующая – у него в душе, в груди, она звучала в ритме сердца. И свет костров взвивался до небес, а когда женщины повели хоровод вокруг костра, кожа их блестела, как оникс.

Руки и ладони их плавно извивались, перетекали по кругу, – каждое движение было полно смысла, – вот если бы только понимать язык жестов! А вот и Сара оказалась среди них, – ясная звездочка на небе ночном, и на волосах ее – медные отсветы костра. Сара кружится, повторяя движения других. Она скользит к огню – и красота ее расцветает, как роза из бутона, золотые волосы струятся по плечам, она грациозна, как кошка, и вся подчинена ритму там-тама. Она уже без рубашки и – подобно местным девушкам – танцует с обнаженной грудью, появляясь и исчезая в зареве костра. У него возникло желание подбежать к ней и прикрыть ее прекрасные груди, но он не может даже шелохнуться. Он завороженно смотрит на нее – на медные огни на белой ее коже, на темно-золотые соски, на восторженное выражение лица… И вот она напротив него, а он лежит на земле, и она возносит руки высоко над головой. Плавным движением она привстает на носки, свободно поднимает ногу в высоком изгибе и кружится – восхитительная марионетка, направляемая незримыми нитями…

– Морган, – Она засмеялась. – Потанцуй со мной.

Он встал – медленно, робко. Генри появился и исчез из его поля зрения – он тоже был среди танцующих. Морган чувствовал себя неловко. Он вожделел. Он был пьян. Он был… сумасшедше счастлив, и его влекло к этой удивительной женщине.

– Ну разве это не чудо? – спросила она, сияя глазами, улыбаясь. Она взяла его за руку и вывела на свет.

– Танцуй со мной, Морган. Когда мы еще станцуем с тобой, если не сегодня?

По лицу его прошла тень страха.

– Сара. – Ее имя застряло в горле. Она закружилась вокруг него, касаясь разлетающимися волосами, дразня запахом своей плоти. О да, он различал ее запах, как различал терпкость ночи и аромат лесных цветов. У звуков был цвет, а у цветов – голос. Шаман племени ачуара Найшу, смотревший на всех из своей хижины, назвал бы это магией. А может, это и была магия. В этот миг Морган был со всем согласен. Ведь в жизни его было так мало волшебного…

И голос ее журчал: «Танцуй со мной, Морган».

Призывный. Возбуждающий. Он почувствовал, как вожделение пронизывает его. Но в этом не было ничего нового. Этот зверь таился в нем долгие дни. Да, с того раза, как он бросил на Сару взгляд первой же ночью.

Руки ее нашли его, побежали по пуговицам его рубашки.

– Сними – и танцуй с нами, – жарко шепнула она. – Ведь это такое чудо. Я клянусь. Это как сон, правда? Как найденный рай? Здесь мы можем быть счастливы и делать, что захотим. И никто не осудит, никто не засмеет…

– Сара, – засмеялся он, отталкивая ее руки. – Ты пьяна. Ты пила айахуаску или коку. Милая, ты не ведаешь, что творишь.

– Разве? – Глаза ее блеснули сначала в изумлении, потом с пониманием, – и она улыбнулась и прижалась к нему, провела ладонями по груди, по лицу, пальцы ее дразнили его губы.

– Я прекрасно понимаю, что я делаю, Морган, – сказала она жарко. – Какая несправедливость – умереть, когда еще не успела по-настоящему пожить. Мне очень жаль, что так много времени растрачено мной на постижение этой простой вещи. Как много я упустила в жизни!

Она уплыла, изгибаясь, и он остался один в свете бушующего пламени, наблюдая издалека ее телодвижения и дрожа от вожделения к ней. Индейская девушка подбежала к нему и поднесла полную чашу какой-то жидкости. Он принял ее и пил, пока мир не помутился и не исчезли воспоминания и заботы, пока тело, разум и душа его не очистились от боли.

И он танцевал – вместе с остальными, легко перетекая из тени в свет, из света – в тень, пока не стал и сам напевать себе под нос:

Эти тени танцуют, И эти тени – танцуют, Тени танцуют – все.

Глава тринадцатая

Они оставались в деревне, пока не оправились от своих ран, но в конце концов пришло время, когда надо было уходить. У них были теперь вода и пища, и многие ачуары вызвались сопровождать их в джунгли. Вместе они дошли до границ владений их племени и, несмотря на то, что Морган и Генри пытались уговорить индейцев следовать дальше и провести их в Жапуру, те отказались. Путешественники вторглись в земли ксаванте, позади Рио-дас-Мортес, или Река Смерти. Ненависть индейцев ксаванте к белым людям была хорошо известна всем племенам в Амазонии. Испанцам так и не удалось ни заслужить, ни купить доверия их воинов. Дикари перебили всех тех немногочисленных миссионеров, которые появлялись на их территории. Даже Кинг сохранял уважительную дистанцию, не трогая их женщин и детей во время своих рейдов за рабами.

Услышав от Кукуса рассказы об ужасах, которым ксаванте подвергали свои жертвы, несколько индейцев, нанятых Морганом в Джорджтауне, отказались идти дальше. Теперь, по прошествии двух мучительных недель с тех пор, как они покинули деревню ачуаров, даже индейцы, предоставленные Уикэмом, стали колебаться. Чем гуще становились джунгли, тем труднее было идти, а жара сделалась еще более невыносимой, чем прежде; Морган, Сара и Генри, просыпаясь по утрам, обнаруживали, что носильщиков становилось все меньше. Но было ли это из-за того, что индейцы сбегали или же они разделяли судьбу тех несчастных с перерезанным горлом? Но поскольку убитых никто больше не находил, было ясно, что индейцы не захотели продолжать путь и, увлеченные воспоминаниями о молодых женщинах, плясках и айахуаске, просто вернулись к дружелюбным сородичам.

Редеющие ряды носильщиков, усталость и отчаяние заставляли путешественников понемногу избавляться от своего багажа: одежды, одеял, гамаков. Потом настала очередь оружия, самого тяжелого и, по мнению Моргана, самого необходимого. Когда Генри предложил бросить несколько плетеных корзин, Морган, потеряв терпение, заорал:

– Не будьте дураком! Это оружие – единственное, что удерживает Кинга от попыток убить нас!

– Мой дорогой друг, неужели мне нужно напоминать вам, чтобы вы оглянулись по сторонам? У нас достаточно ружей и пуль, чтобы снарядить целую армию. Но в это утро у нас осталось всего около 15 людей из 30, с которыми мы начали путешествие. Если так будет продолжаться, нас останется совсем мало, когда мы доберемся до Жапуры! – если только мы доберемся. Я уже начал жалеть, что вообще ступил на землю Бразилии.

– Немного поздно, надо заметить. Кроме того, это ведь вы, вы…

С нее было достаточно.

– Замолчите! – крикнула Сара. Швырнув на землю мачете и шлем, так что ее вспотевшие волосы упали на плечи, она, словно забыв, об усталости, быстрым шагом подошла к Моргану.

– Меня тошнит от ваших мелочных ссор. Меня тошнит от вашего вида. Меня тошнит от всего, – и, если бы мы не зашли так далеко, я велела бы вам повернуть назад, в Джорджтаун.

– Вы так думаете? – выкрикнул Морган.

– Я это знаю, мистер Кейн.

Он засмеялся, запрокинув голову.

– Ну и денек! На вас ведь была ажурная юбка в начале путешествия.

– Пока я не спасла вас, бросив ее аллигаторам! Что же получила в благодарность? Даже «спасибо» не услышала.

Она взяла флягу с айахуаской и прильнула к ней, словно это была вода.

– Я не увлекался бы на вашем месте, – заметил Морган.

– Отправляйтесь в преисподнюю.

– Я уже там.

Она снова сделала глоток и прищурилась. Когда-то она, возможно, и дрожала от грозного вида Моргана. Неужели айахуаска помогла ей переносить его свирепый взгляд с такой легкостью? Как бы там ни было, волнение от того, что она стоит так близко к нему, от ощущения его присутствия, наполняло ее приятным возбуждением, давало ей ощущение веселья, несмотря на усталость.

– Знаете, мистер Кейн, когда-то я боялась вас, теперь – нет. Не боюсь я и этих треклятых лесов.

Бросив взгляд на Генри, наблюдавшего за всем с удивленно приподнятыми бровями, Морган сказал:

– Дайте леди мужскую одежду – и она забудет про женственность. Я потрясен. Может, мне следует уступить ей место командира отряда до прибытия в Жапуру? Что скажете?

– Я считаю, – перебила она, – что смогла бы лучше вас исполнять обязанности командира.

Индейцы сложили поклажу на землю и собрались вокруг, их лица не выражали никаких эмоций, но глаза были внимательны. Морган поднял бровь, а она продолжала:

– Сначала вы сказали, что мы прибудем в Жапуру через десять дней. Десять дней прошли. Потом две недели. Три. Где же мы? Думаю, вы и сами не знаете.

Генри отошел в сторону. Индейцы переговаривались между собой и переминались с ноги на ногу, ожидая ответа Моргана. Кан стоял поблизости, скрестив руки на груди и глядя Моргану в глаза. Понизив голос, Морган произнес:

– Следите за своими словами, Сара, или…

– Или окажется, что ваша власть узурпирована женщиной? Как ужасно для вашего мужского достоинства.

Они стояли, глядя враждебно друг на друга, а воздух вокруг был пронизан шуршанием насекомых и щебетанием птиц. Потное лицо Моргана было словно высечено из скальной породы, а в глазах – жар муки, отсветы скрытого огня. Саре хотелось привстать на цыпочки и прижаться своими губами к его, и неожиданно она поняла, что задирала его с единственной целью – чтобы он обратил на нее внимание, – пусть даже гневное. С досадой она поняла, что ей это плохо удается. Пока между ними стоит Норман, ничего другого, кроме раздражения их отношения не сулят. Она проложила себе локтями дорогу сквозь группу индейцев и схватила мачете и шлем своими покрытыми волдырями руками. Индейцы расступились, и она снова лицом к лицу оказалась с Морганом.

– Ну? – потребовала она.

– Что «ну»?

– Чего вы ждете?

– Чтобы вы определили, кто, черт побери, возглавит эту жалкую группу.

– Вы, конечно… за это я вам и плачу…

Морган велел индейцам поднять груз. Аборигены двигались неохотно, переговариваясь между собой, вынуждая Моргана повторять свои приказания. Неожиданно Сара почувствовала укол совести. Морган ни в чем не был виноват. Если бы она слушалась его с самого начала, они бы находились в безопасном и уютном мире Джорджтауна. Ну, возможно, не совсем в уютном. Без сомнения, особняк был передан новому губернатору. Возможно, вещи ее отца продали с аукциона…

– Сара, вы уже приняли свой хинин? – спросил Морган.

Поморщившись, она проглотила лекарство. Ее собственный хинин унесла река. Однако Морган достал свой запас, объяснив, что у него много.

Он не брился несколько дней. Выглядел неважно, пропотевший, грязный, в изношенной одежде, с рассыпавшимися по плечам волосами. Он сам напоминал дикаря. Ружье, висевшее у него за плечами, и нож у бедра, лишь усиливали сходство. Вспоминая те ночи, когда она в состоянии невменяемости танцевала среди индейцев, она почувствовала, что покраснела. Она считала его дикарем, однако он ни разу не воспользовался ее состоянием, как бы она ни дразнила, ни соблазняла его, пользуясь своим опьянением как приманкой. Она пришла в ужас от мысли, что он будет спать с одной из индианок, предложенных ему вождем, но он никого не пожелал. Наверное, есть все-таки Бог, прислушивающийся к молитвам в этом безбожном месте.

Первым признаком того, что они не одни, явилось, как всегда, молчание животных, прекратившееся пение птиц. Шорох листьев над их головами напоминал стук высохших костей на кладбище. Они только что проснулись, разбуженные москитами. Кан растолкал Моргана, Морган Генри, а Генри Сару. Они заметили, что их группа уменьшилась еще на три человека и вскоре они обнаружили почему. Отсутствующих нашли неподалеку от лагеря, обезглавленными.

Морган подобрался к корзинам с ружьями, упал на колени и, откинув крышку, полез за пулями. Он раздал их окружающим и велел наполнить ими карманы и проверить ружья. Видя, как Морган пытается встать, Генри спросил:

– С вами все в порядке?

– Насколько можно ожидать в данных условиях.

– Они бессильны против наших ружей.

Морган опустился на землю, прислонясь к подножию дерева, его глаза смотрели на Сару.

– Подойдите сюда.

Дрожа, она опустилась рядом с ним.

– Вот так-то, Солнышко.

Она кивнула и внимательно посмотрела на его пылающее лицо, встревоженная тем, что его обычно ясные глаза мутно глядели из-под тяжелых век.

– Морган, – прошептала она, – что с вами?

– Немного устал. И рука жутко болит.

– Хотите немного айахуаски?

– А вы потанцуете для меня, если я соглашусь?

– Если вы пообещаете станцевать вместе со мной.

– Не думаю, что у меня хватит сил. Простите, – он коснулся ее лица. – Мне не следовало приводить вас сюда.

– Мне не следовало просить вас об этом.

Он бросил взгляд на лес через ее плечо, пытаясь сосредоточиться на какой-то важной мысли и не в состоянии сделать это. Он так устал. Усталость так и не прошла с тех пор, как они с Сарой преодолели завалы. Его чувства были притуплены, а мышцы болели. Даже если бы все индейцы ксаванте, населяющие Жапуру, ринулись на них, ему было бы наплевать, – лишь бы полежать и отдохнуть.

Прохладная рука Сары коснулась его лица.

– Вы в самом деле здоровы?

– Предельно. Я просто думал о вас с Норманом и о доме, полном детей.

– Только не в доме Нормана. Он не любит детей.

– А вы? – спросил он.

– Очень. Я всегда мечтала иметь их целую дюжину.

– Они – божий дар этому миру. Так говорила моя мать, пока…

– Пока?

Он пожал плечами.

– Ничего. – Он перекатил ружье в руках и устроился по удобнее под деревом. – Сара?

Она наклонилась над ним так близко, что он с легкостью мог бы поцеловать ее.

– Да?

Над их головами заливисто запела птица.

Атака началась, как только песенка маленькой птички оборвалась. В воздухе просвистел дротик и угодил в висок одного из индейцев. Второй вонзился в дерево рядом с головой Моргана. Он навалился на Сару, придавив ее к земле, потом откатился в сторону и привстал на одно колено, нацелил ружье в чащу леса и нажал курок.

Генри и Кан скрылись за деревьями, остальные кричали от ужаса, так как джунгли вокруг них зашевелились. То, что сначала казалось кустами, приняло очертания людей, чьи торсы были разрисованы зеленой и коричневой краской, а на лицах были надеты маски-черепа с разинутыми ртами.

Все это было похоже на кошмарную галлюцинацию.

Морган бросил взгляд на свое ружье, на запас патронов и начал стрелять, щурясь от всполоха огня и дыма. Он видел перед собой поверженные тела тех, кто не понимал всю мощь плюющегося огнем зверя, способного разорвать их сердца в один миг.

…А потом стена джунглей почернела. Он снова был ребенком, стоял на пороге материнского дома и видел пьяного человека, который кинулся к нему и заткнул кричащий рот пропахшим потом, соленым на вкус кулаком.

Он не мог дышать! Он не мог дышать!

И этот человек стискивает его, несмотря на то, что он лягается и дерется. Человек обрушивает кулак на его лицо, руки и спину, заставляя встать на четвереньки, тащит за волосы и – о, Дева Мария, Матерь Божья, боль…

Он просто не годился больше ни в чьи сыновья. Обрати свою душу к Господу и очисти душу. Он хотел выздороветь.

Только не оставляйте меня здесь навсегда. Ради любви к Господу, мама, я не виноват. Почему ты бросаешь меня?

И потом чьи-то нежные руки убрали ему волосы со лба и назвали его удивительным, прекрасным другом. Над ним склонилось лицо, почти ангельское, с тем выражением любви, которую Морган ждал всю свою жизнь. Обещающие глаза, полная любви улыбка… если бы он только…

– Морган!

Он заморгал и, опустив ружье, увидел рядом Генри.

– Кажется, они отступают. Вы целы?

Он кивнул и посмотрел на Сару. Она поднималась с земли и отряхивала одежду. Ее лицо было измученным и бледным. Руки дрожали.

– Вы испугали нас до смерти, – продолжал Генри. – Почему вы так палили? О чем думали? Было похоже, словно вы сами нарываетесь на смерть.

Генри спустился к прогалине, где индейцы отделяли раненых от убитых; он отдавал приказы индейцам и оборвал их спор относительно того, стоит ли им возвращаться назад, пока еще есть время.

– Время для чего? – закричал Генри. – Чтобы успеть быть убитым? Они уничтожат всех до одного.

Кан подбежал с Сарой к дереву и заставил ее спрятаться за него. Перезаряжая ружья, он спросил:

– Морган, как вы думаете, далеко ли до плантации Кинга?

– Я не знаю.

– Но у вас же должны быть какие-то предположения, – присоединилась к разговору Сара, ее голос дрожал от волнения.

– Ксаванте не посмеют пересечь границы Кинга, – сказал Генри.

– Какая нам разница? – Морган попытался встать, пошатнулся и ухватился за дерево. – Мы убежим от дьявола, чтобы встретиться с ним.

– Но с Кингом у нас есть хоть какой-то шанс, – запротестовал Генри.

– Да? Почему вы так думаете?

– Да потому что так просто мы ему не дадимся. Мы должны прорваться. И я это вам обещаю. Я не позволю им больше причинить нам вред. Я убью его прежде, чем он успеет это сделать. Но у вас должно быть желание сражаться.

Тень улыбки пробежала по губам Моргана.

– Хорошо бы выкурить сигару.

– Хотя я не курю, но с удовольствием закурил бы.

– Слава богу, что не курите. Представляю, каким бы вы стали курякой, если бы начали.

Генри засмеялся и, когда он отвернулся, Морган спросил:

– Знаете, Генри, почему каннибалы не едят миссионеров?

– Нет, Морган, но у меня есть ощущение, что вы мне расскажете.

– Если только вы этого захотите.

– Возможно.

– Ладно, рассказывайте.

– О чем вы? – спросила Сара.

– Знаете, почему каннибалы не едят миссионеров? – повторил Морган с улыбкой. – Потому что хороший человек плохо усваивается организмом.

– Какая гадость, – простонал Генри. – Морган, вы отвратительны.

Саре никогда не хотелось так отчаянно жить, как в те часы, когда она, скорчившись, сидела в своем укрытии, – ожидая очередной атаки дикарей. Как же раньше она не понимала, что счастье не в богатстве, а в простой возможности дышать?! Какое чудо – видеть трепет птиц в листве, собирающих нектар с орхидей, слышать шум дождя над головой! Капли собирались в листьях, стекали с ветки на ветку и падали на землю, грохоча, словно там-тамы. Высунув лицо из укрытия, она позволила струям стекать по волосам и щекам и удивлялась, почему она прежде не любила дождя. Ведь это было как священное омовение.

С сумерками дождь усилился. Генри приказал Кану поставить для Сары палатку, хотя она не собиралась в ней спать. Палатка была слишком тесной. Кроме того, вместе с остальными она чувствовала себя безопаснее. Ей хотелось быть готовой к атаке, когда та начнется.

– Они не станут нападать во время дождя, – пояснил Генри. – Вы же должны понимать язычников. Они верят, что солнце и дождь – боги, такие же, как и земля. Они будут обсуждать, что значит этот дождь, и, если нам повезет, они возможно, примут его за знак, разрешающий нам пройти. А не то – перережут всех нас на рассвете. Кто может их понять? Только не я. – Он засмеялся так заразительно, что Сара улыбнулась, несмотря на страх.

Дождь утих, но отдаленный гром и всполохи над деревьями говорили Моргану, что скоро здесь разразится очередная гроза с потопом. Он сидел на корзине с ружьями, надвинув шляпу на глаза, вобрав голову в плечи из-за стекающих с листьев капель. Кроме него и нескольких индейцев, боязливо стоящих на своих постах вокруг лагеря, все спали.

Барабаны, молчавшие во время бури, вновь возобновили дробь, наполняя ночь зловещим ритмом, от которого стыла кровь в жилах. Покинув насиженное место, он почувствовал озноб.

Он пытался разглядеть постовых в темноте, но это было невозможно. Ночь была хоть глаз выколи – и никакой надежды разжечь огонь. Чувствуя себя беспомощным, он пнул ногой кучу хвороста, которую они приготовили для костра.

В этот момент он услышал, как Сара плачет у себя в палатке. Он подошел к укрытию и откинул полог. Он мог только разглядеть ее фигуру, скорчившуюся в спальном мешке и волосы, подобные лунному свету, лежащие на плечах и спине.

– Сара? – прошептал он.

Она повернулась к нему. Привстав, она схватила его за руку, втащила вовнутрь и прижалась к нему, сбив с него шляпу. 3атем она обняла его и задрожала.

– Барабаны, Морган, что это значит?

– Не знаю.

– Индейцы убьют нас на восходе? Это так…

Он покачал головой, не способный воспринимать ничего, кроме радости ощущать ее тело, прижавшееся к нему. Он опустил ружье на землю, чтобы обнять ее. В прошлом он отталкивал ее столько раз, что у него теперь не осталось ни сил, ни охоты делать это.

– Я боюсь, – призналась она. – Я хотела быть смелой, но я так устала, измучилась. Пожалуйста, не сердись на меня за то, что я боюсь. Я знаю, что вела себя глупо – но я сама себя плохо знала. Думала, что преодолею страх, но я не могу не бояться. Мне хочется жить, – ее плечи задрожали. – Я не хочу умирать, – сказала она срывающимся голосом.

Он гладил ее распущенные волосы и водил пальцем по изгибам ее маленького уха.

– Я не отдам тебя им, любимая. Я обещаю. Она заплакала сильнее.

– О Морган, у меня были такие мечты! Это несправедливо. Мне необходимо еще столько узнать, увидеть, сделать… Ты не понимаешь. Неужели? Ты ведь так много видел и совершал. Так много испытал. Ты такой… опытный, – она потерлась носом о воротник его рубашки и подняла глаза. – Ты не знаешь, что значит никогда не иметь возможности выйти замуж, никогда не держать на руках своего ребенка.

– Разве мужчины об этом не мечтают?

– Неужели? – она казалась удивленной.

– Конечно.

Опустив голову ему на плечо, она вздохнула:

– Как жаль. Я думаю, мы смогли бы стать хорошими родителями. Во мне столько любви, но я, кажется, не могу найти, кому бы она понадобилась.

Он закрыл глаза и крепче обнял ее.

Снова пошел дождь; они легли на полу палатки, и он покачивал ее в объятиях. От нее веяло теплом, которое в миг растопило лед, сковывавший его на протяжении долгих дней.

– Норман меня не любит, – раздался в темноте ее мягкий печальный голос. – Аристократы обычно не женятся по любви. Они женятся по расчету. А женщины выходят замуж за деньги и положение. Теперь все это мне кажется далеким и смешным. Почему я не понимала этого раньше? Впрочем, это не имеет значения. Вряд ли я выберусь отсюда живой. Просто меня злит, что так много осталось незаконченным. Мне не удалось завершить то, что я должна была сделать. Я не спасла репутацию своего отца. А он был таким благородным человеком.

Они замолчали и Морган посадил Сару к себе на колени как ребенка. Она прижалась ухом к его сердцу, но оба чутко прислушивались к звукам снаружи. Барабаны, кажется, стихли. Сара сказала:

– Так хорошо, Морган.

– Да.

– Я… Я надеюсь, что умру раньше тебя. Он улыбнулся.

– Ты не хочешь спросить почему?

– Почему?

– Однажды я решила, что ты умер, и пережила такую боль, что мне не хотелось бы испытать ее снова. – Она села. Ее лицо было юным: портрет наивной девушки – Солнышка, запечатлевший его юношеские грезы. Благородство. Доброту. Наивность. Верность.

– Морган, – шепнули ее губы. – Люби меня.

Слова прозвучали так тихо, что ему показалось, будто это ветер прошелестел в деревьях или усилился шорох дождя. Потом ее теплые губы, полуоткрытые, приникли к его шее в поцелуе.

– Пожалуйста!

Он застонал, тело его пылало огнем. Ее руки нежно двигались по нему, пальцы исследовали его плечи, вьющиеся волосы на затылке, влажную кожу за ухом, пробивающуюся щетину на лице.

– Люби меня, – повторила она. – Я должна испытать это, Морган. Я хочу узнать величайшую из загадок жизни. Несправедливо, что я умру, так и не узнав твоей любви.

Она, не отрываясь, смотрела на него, да так выжидающе, что он не знал, как поступить. Он был полон сомнений и даже трусил. О хотел обладать ею – но как бы в снах и мечтах. А наяву – это казалось невозможным, невероятным, ошеломительным.

Когда ее пальцы принялись расстегивать пуговицы на рубашке, он остановил ее.

– Не надо. Пожалуйста, не надо. Я не могу.

– Значит, ты не хочешь меня, – произнесла она с болью.

– Боже, Сара…

– Чего ты боишься?

Он поймал ее руки, коснувшиеся его лица, и отвел их в сторону. Она откинулась на одеяло и затихла. Потом отвернулась и уставилась в темноту.

Теперь он мог уйти без объяснений. Каждый в одиночестве дожидался бы конца безграничной ночи, а на рассвете так же в одиночестве встретил бы свою судьбу – и все из-за его безумной любви, из-за нежелания воспользоваться ее возбуждением и страхом. Но разве так важно, что она не любит его? Он был уверен в своих чувствах. Любовь заключалась в том, чтобы щедро давать, не раздумывая, что можешь получить в ответ – по крайней мере, так он всегда считал.

Он опустился на одеяло рядом с ней, осторожно убрал волосы с ее лица и плеча, и только тогда она повернулась на спину.

– Обними меня. Я так боюсь, Морган.

Он прижал ее к себе. Ее тело казалось хрупким, словно перышко птички. Он боялся причинить ей боль, боялся потерять ее, но больше всего боялся навсегда упустить возможность – любить ее.

Ее руки скользнули ему на шею, а он обнял ее за талию, приподнял подол рубашки и коснулся ее теплой кожи. Пальцы его сомкнулись на ее ребрышках, которые, казалось, вот-вот хрустнут в его объятиях. Грудь ее вздымалась.

Он стал целовать ее щеки, подбородок, шею и уткнулся носом в нежную кожу ее ключиц. Ее пальцы перебирали ему волосы, теребили ворот рубашки. Она застонала, когда он коснулся ее груди.

– О, Морган…

Она подалась к нему, и он, приподняв ей подбородок, ласкал пальцами нежные скулы, губы, а затем прижался к ее рту и вкусил его сладость. Ее трепет обжег, потряс его, но она едва ли догадывалась, какую страсть разбудила в нем. Он прижался к ней всем телом, показывая, как он желает ее, и она застонала.

Он расстегнул ей рубашку, и когда его пальцы справились с последней пуговицей, обнажив ее грудь, Сара порывисто прижала его ладони к соскам, которые под ними набухли и затвердели. В своей наивности она принялась извиваться под ним, желая его возбудить еще больше. Но больше было некуда – его губы жадно целовали ее, он не мог вспомнить, когда в последний раз так отчаянно стремился к обладанию и в то лее время так осторожно и нежно приближался к нему.

– Не торопись, – сказал он, приподнимаясь. Он принялся со знанием дела ее раздевать, снял с нее башмаки и брюки, обнаружив под ними чулки с поясом, вышитым цветочками. Чулки кое-где были порваны. Улыбаясь, он отбросил брюки в сторону, но чулки оставил – они его возбуждали.

Она отвернулась и прикрыла лицо рукой, словно неожиданно застеснявшись. Когда она попыталась его оттолкнуть, он этому нежно, но решительно воспротивился.

– Пожалуйста, – услышал он ее шепот. – Пощади. Я очень боюсь. Я могу…

– Что? – усмехнулся он. – Что ты можешь, Солнышко? Позвать Кана? Я бы не советовал. Ты можешь нечаянно разбудить нескольких ксаванте. Нам это не нужно, – он снял рубашку и отшвырнул ее в сторону.

– Не сейчас, Морган, слишком неудобно. Кроме того, вдруг кто-нибудь увидит.

– Сара, – он погладил ее щеку дрожащей рукой. – Ты прекрасна. И я много недель ждал этого мига. – Долгие мучительные недели, Сара, сходя по тебе с ума.

Она тихонько плакала, ее сердце билось у его груди, а дыхание было учащенным.

– Морган, не оставляй меня.

– Нет, Сара.

– Обними меня.

Он крепче прижался к ней и почувствовал, как она дрожит. Его губы коснулись виска и щеки, потом отыскали ее рот. Волна безумного возбуждения окатила его, когда она в ответ прижалась к нему. Он ласкал ее грудь.

– Любовь моя, – бормотал он; рука его скользнула по ее бедру и по его внутренней стороне.

– Ты так красива, Сара. Совершенное создание. Ты еще более прекрасная, чем я думал. Почему я был таким упрямым? Мне надо было давно овладеть тобой.

Сара открыла глаза и посмотрела в его глаза, горевшие страстью.

– О, Морган, – выдохнула она, запрокидывая назад голову, чтобы он покрыл горячими поцелуями ее шею. Его руки, до этого легко ласкавшие ей грудь, стали требовательней, настойчивей.

– Боже, как ты прекрасна! – продолжал он шептать, задыхаясь от возбуждения. – Сара, ты не представляешь, как сильно мне хотелось обнять тебя.

– Правда? – она жадно переспросила: – Правда? А я думала, ты меня терпеть не можешь. О, Морган, обними меня и никогда не отпускай. Дай мне прожить эту последнюю ночь в моей жизни так, словно меня любят и берегут. Хотя бы сделай вид, что ты любишь меня.

– Я люблю тебя, – сказал он, и его слова прозвучали подобно органной музыке. – Я люблю тебя.

Слезы навернулись у нее на глаза, и она не могла их сдержать. Мокрыми стали ресницы и щеки. Его слова были медом для ее сердца. Пока она предавалась фантазиям об идеальной жизни, идеальных отношениях, настоящая любовь была рядом с ней. Много дней она не могла понять этого. Ах, зачем они столько ждали? Почему бессмысленно тратили столько времени? Прикосновения его рук жгли огнем, они гладили и ласкали безостановочно; его поцелуи и шепот ее измучили – она стала гореть и дрожать от охватившего ее безумного желания.

Потом его руки оказались у нее между ног. Ее сердце и дыхание замерли от новизны ощущений; его пальцы настойчиво, воспламеняюще проникали все выше и глубже – так нежно, так нежно, так нежно, что она вся подалась навстречу ему, пытаясь вибрировать в такт его движениям.

– Пожалуйста, Морган, пожалуйста, – торопила она, изнемогая.

– Тише, родная, – прошептал он, скользнув пальцами еще глубже – и это вызвало у нее вспышку боли. От неожиданности она застонала. А он стал ласкать ее более осторожно, осыпая лицо поцелуями. Успокоив ее, он прошептал:

– Сара, ты уверена, что этого хочешь? Как только это случится, назад дороги уже не будет.

– Мне все равно.

– Я не хочу причинять тебе боль.

Он снова колебался, и она вопросительно посмотрела на него.

– Ты не хочешь меня?

– Леди, вы понятия не имеете…

– Тогда почему?

– Сара, у меня никогда не было девственницы.

– Но…

– Мое прозвище «boto». Так называют того, кто не дает прохода ни одной юбке. Что ж, так оно и есть. Вернее, было. Но я не хотел иметь дела с девственницами. Это могло навлечь неприятности.

Она счастливо улыбнулась.

– Тогда это будет впервые для нас обоих.

– Завтра ты можешь пожалеть об этом.

– Если это завтра для нас наступит, вот тогда и будем беспокоиться. А сейчас я хочу, чтобы ты дал мне счастье. Сделай меня женщиной. Твоей женщиной, на сегодня и…

Он заставил ее замолчать поцелуем.

Ее пальцы играли с его волосами, ее глаза были закрыты, и в голове путались звуки: мерный бой барабанов – с легкими ударами дождевых капель о крышу палатки. Завтра для них не имело значения, оно могло не наступить. Важно было только сейчас – с ним, с человеком, который мог заставить одним своим взглядом ее страдать или испытывать счастье. Это счастье, ощущение безопасности, – все, что было ей так необходимо, она испытывала с неведомой силой в объятиях Моргана. Она заметалась от нетерпения.

И он уже не мог сдерживаться: сжал ее, боясь причинить ей боль, страшась этого, но неотвратимо приближаясь к мигу, который она сама торопила. Он покрывал ее страстными, жгучими, как бы отвлекающими поцелуями, в то время как его возбужденная плоть пульсировала у нее между ног, осторожно проникая в глубь ее тела. Она ощутила, как горячий уголь пронзил ее, и вскрикнула. И он, привстав на колени, освободил ее от себя, чтобы снова соединиться – медленно, возбуждающе, полно. И вот их тела вместе – и он сверху смотрит в ее сияющие глаза, отливающие серебром, и старательно шепчет единственное, ему нужное сейчас слово:

– Сара!

Это было ослепительное соединение душ и тел.

Это было слияние сна и реальности.

Она плакала от радостной боли, невольно подчиняясь ритму его движений, чувствуя себя при этом птицей, выпущенной на свободу. Она летела к ослепительному солнцу, вбирая его сияние. Она знала, что это никогда, никогда не повторится с Норманом. Радость слияния все возрастала, боль притупилась, забылась, ушла. Эта ночь никогда не кончится, она пролегает в бесконечность.

– Морган, Морган! – ночь замерла, прислушиваясь к этому имени.

Морган был сильным, добрым, красивым. О, Господи, он был таким прекрасным, точно добрый ангел в раю для проклятых. Ее возносило все выше и выше, пока она не утратила способности наблюдать за собой, а лишь жадно вбирала новые ощущения, которые дарило ей его прекрасное неутомимое тело.

Она застонала, подхваченная неведомым ритмом, поняв, что каждое ответное движение доставляет ему острое удовольствие. Он сжал челюсти, крепко зажмурил глаза, он морщился, задыхался от любовных мучений. И продолжал шептать ее имя, эту ночную песнь любви.

Глубокий, темный огонь разгорался в ней, тугое кольцо закручивалось и сжималось внутри нее – и при этом она летела, оторвавшись от земли к какому-то порогу, который надо было преодолеть. Она слышала свое прерывистое дыхание, скорость ее полета все возрастала – и вот ночь вспыхнула, засверкала яркими огнями, точно за порогом был рай, куда она заглянула.

А затем медленное падение, парение по теплому воздуху, – и такой глубокий покой, словно она умерла.

Но она воскресла, когда он прижал ее к себе, зарылся лицом в жаркую ямку у нее на шее, – его тело властно требовало у нее освобождения – движения стали порывистее и быстрее. Он сжигал ее своей страстью – и она стала молить о передышке.

Но вскоре снова ощутила полет – такой восхитительный и долгий, что, когда минуло забвение, она обнаружила Моргана, недвижного и обессиленного, лежащего рядом на одеяле. Кроме шума дождя и отдаленного биения барабанов, ничего не было слышно.

Сара глубоко и счастливо вздохнула:

– Я знала, что это будет прекрасно, но не представляла, что это будет так… ослепительно.

Она повернулась к нему, пытаясь рассмотреть выражение лица Моргана. Но он уткнулся ей в волосы; его плечи тяжело вздымались. На секунду ей показалось, что он плачет, и она осторожно прикоснулась кончиками пальцев к его лицу.

– Я разочаровала тебя? Он покачал головой.

– Тебе не было хорошо? Извини, если так. В конце концов, это у меня впервые…

– Ш-ш-ш. Дай мне прийти в себя.

Она легла на спину и уставилась на брезентовый полог над головой. Она услышала неподалеку тихое «кап-кап» и подумала, не стала ли протекать крыша.

Наконец Морган ожил, привстал и потянулся за своей рубашкой, но посмотрев в ее сторону, только вытер лицо тканью.

– Жарища.

Сара кивнула и старалась разглядеть его лицо в темноте. Он больше ничего не сказал, и она протянула свою руку и нашла ее в темноте.

– Останься со мной ненадолго. Пожалуйста?

Он снова опустился рядом с ней. Впервые в жизни он не мог подобрать нужных слов. Нет, конечно они были здесь, вертелись на кончике языка, как обычно, когда он занимался любовью с женщиной. Но произнести одну из этих истертых фраз перед Сарой казалось святотатством. Это разрушило бы волшебство их отношений, превратив их во что-то грубое и некрасивое – такое же омерзительное, как его прошлое. Она же заслуживала иного…

Оказавшись снова в его объятиях, она положила голову ему на плечо, а ее пальцы тем временем перебирали волосы на его груди.

– Как ты? – спросил он после долгого молчания. Она улыбнулась и прижалась к нему.

– Я боялся, что сделаю тебе больно.

– Напрасно, было здорово. Мне хотелось бы повторить.

– Прямо сейчас? Она улыбалась.

– Chere, ты ненасытна.

Она подняла голову и посмотрела на него широко распахнутыми глазами, такими же наивными как и час назад.

– Моя душа пуста без тебя. У меня такое ощущение, словно кто-то запустил в меня руку и вырвал сердце.

Он засмеялся.

– Мне нравится, когда ты смеешься, – сказала Сара. – Это получается у тебя мужественно и обаятельно.

В полумраке он мог разглядеть только призрачные очертания ее лица и туманное свечение чудесных волос. Он зарылся в них руками и, приблизив лицо к себе, сказал:

– Я уже снова хочу тебя.

– Тогда бери меня, снова и снова…

Он так и поступил и продолжал до тех пор, пока они не оказались полностью обессиленными. Они лежали обнявшись и долго не произносили ни слова. Прижимая Сару к своему сердцу, наслаждаясь ее близостью, Морган покрывал поцелуями ее лицо. Он чувствовал себя… родившимся заново. Впервые он почувствовал, что его проклятая, бесполезная жизнь заслуживает продолжения.

Ему очень многое хотелось сказать, но он не решался. Чувства, разбуженные в нем Сарой, были новыми, а потому пугающими. Все прошедшие недели он пытался из всех сил не признаваться себе в том, как много она для него значила. Он просто доводил себя до безумия, напоминая себе, что такая женщина, как Сара, найдя удовольствие в его постели, все равно уйдет от него, потому что ее судьба – быть среди богатых, образованных, утонченных. Она никогда не позволит себе влюбиться в него по-настоящему, душой и сердцем. Или позволит?

– Я могла бы остаться здесь навсегда, – ее голос шел из темноты, вызывая у него улыбку, несмотря на его невеселые мысли.

– Осторожнее со своими желаниями, Солнышко, – они могут исполниться.

– Неужели это так плохо?

Он приподнял подбородок и заглянул в ее огромные глаза. Он убрал ее золотистые волосы со лба; откуда взялись у него слова, он не знал, но они прозвучали, прежде чем он смог себя оборвать:

– Ты бы осталась со мной, если бы я тебя попросил? Если бы я попросил тебя не возвращаться в Англию, а остаться здесь, со мной, и стать моей женой, ты бы осталась?

Она не шелохнулась, но долго изучающе смотрела на него. Потом очень медленно она отстранилась и села так, что он больше не видел ее лица.

Он лежал прикрыв глаза. Сара обернулась, вся напряженная, что-то – страх или сожаление – промелькнуло в ее глазах. Она смотрела так, словно знала, что ее отказ глубоко обидит его, и жалела об этом. Возможно, она боялась его разгневать.

А он был разгневан. Но, несмотря на бушевавшую в нем ярость, он знал, что любит Сару и будет продолжать ее любить даже тогда, когда она вернется к Норману и займет свое место в обществе, за которое она так отчаянно сражалась. Он не мог ненавидеть ее за желание жить в комфорте, в окружении того, к чему она привыкла, – что дают деньга и положение. Боже, в последнее время он пробивал дорогу в Жапуру, намереваясь не только отомстить Родольфо Кингу, но и лишить негодяя его золота, чтобы самому почувствовать силу богатства… и, возможно, купить любовь человека, способного поднять его из привычной безнадежности.

Он потянулся к ней и нежно обнял за плечи. Он долго гладил ее волосы и, когда она наконец подняла на него глаза, в них стояли слезы.

– Морган, – прошептала она, – Я… Он приложил ей палец к губам:

– Я понимаю.

– А я нет. Боже, я в такой растерянности.

Она покачала головой и беззвучно заплакала. Он прижался губами к ее светлым волосам и гладил их рукой, пока не убедился, что она спит. Вдруг в ночи раздался странный треск ветки, а может, это кукупира взмахнул своим магическим крылом над несчастными путешественниками. Сара сонно подняла голову и спросила:

– Ничего, – прошептал он, снова привлекая ее к себе. Просто звук его разбившегося сердца.

– Что это за звук?

Глава четырнадцатая

Первое, что он увидел, выбравшись из палатки, была мармозетка, пристроившаяся на краю миски и лакомившаяся гуаябой.[3] Только потом он увидел, что наступило утро. Сквозь просвет в деревьях, благодатью ниспосланной свыше падали лучи солнечного света и заливали собою лагерь.

Морган, пошатываясь, встал на ноги, приложил максимум усилий, чтобы застегнуть рубашку, но добился минимальных успехов. С таким же результатом он попытался застегнуть бриджи, когда они чуть не упали с него. Он едва успел подхватить их, прежде чем шагнуть в сторону глазеющей на него обезьянки.

Он чувствовал себя отвратительно.

Тут он увидел Генри. Тот сидел на стволе поваленного дерева, бросая на него испепеляющие взгляды своих черных глаз, при этом белые кости, продетые в ноздри, слегка подрагивали. Генри соскочил с бревна и как молния бросился через поляну. Не успел Морган собраться с мыслями, а тем более отступить в сторону, как получил удар кулаком в живот. Морган согнулся и тут же сильнейший удар в челюсть свалил его с ног. Генри уселся на него верхом, как на лошадь и продолжал молотить его лицо, грудь и живот. Морган защищался как мог, правда без особой для себя пользы. Из носа обильно пошла кровь. Вкус ее был тошнотворный.

– Пропади пропадом твоя черная душа! – воскликнул Генри, и не успел Морган сбросить с себя оцепенение, как Генри вскочил, схватил винтовку и наставил ее прямо ему в лицо. – Ах ты ублюдок! А я-то думал, что в тебе хватит благородства, чтобы пощадить такое невинное существо как Сара.

– Я не…

– Заткнись, и хоть раз за свою презренную жалкую жизнь выслушай, что я тебе скажу. Ты напрасно думаешь, что Сара – это какая-то девка, которой можно воспользоваться, если ты обозлился на весь мир. Ты погубил ее, ты это понимаешь?

– Убери от меня эту чертову пушку, а то я рассержусь. Или стреляй. Валяй. Избавь меня от позорной смерти из-за кровотечения из носа. Черт, ты кажется, сломал его.

– Вот и прекрасно! Так тебе и надо! Я бы с удовольствием сломал бы тебе кое-что еще, и очень даже могу это сделать, прежде чем мы выясним отношения до конца. – Генри бросил винтовку на землю, сжал кулаки и приставил их к лицу Моргана. – Давай драться. Я не шучу, Кейн. Я вызываю тебя на поединок, я имею на это право.

– Мне встать на колени, чтобы наш бой был честный?

– Что там происходит? – раздался голос Сары.

– Я защищаю твою честь, – провозгласил Генри. – Эта свинья с черной душой воспользовалась твоей слабостью, Сара, и это для меня невыносимо. Отойди подальше, здесь все может кончиться плохо.

– О… да что же это такое! Послушай, Генри, это я воспользовалась его слабостью, – призналась она, при этом ее бледные щеки порозовели. Она вылезла из палатки, нагнулась и нежно поцеловала его в щеку. Уже спокойнее она продолжала: – Мне очень неловко, но это я позвала его в свою палатку вчера вечером.

Он, казалось, огорчился.

– Надеюсь, ты не будешь плохо думать обо мне, – продолжала Сара, – но мне стало очень страшно, когда я услыхала барабаны.

– Ты могла бы позвать меня, – с ударением сказал он. – По крайней мере, тогда бы ему не представился удобный случай… в общем…

– Ты прав, и я прошу прощения. Но что произошло, то произошло, и если я каким-то образом оскорбила тебя, то искренне об этом сожалею.

– Ты? Оскорбила меня? – уронив руки, он обернулся к ней лицом. – Сара, дорогая, ты никоим образом не можешь меня оскорбить. Это он должен отвечать за последствия. И он еще пожалеет об этом. – Он показал рукой на Моргана, которому к этому моменту удалось сесть, несмотря на звон в ушах и текущую из носа кровь.

С волосами, в беспорядке распущенными по плечам, в криво застегнутой рубашке, Сара отвернулась от Генри и оглядела лагерь. Морган наблюдал за тем, как ее сонное лицо приобретало осмысленность и расширялись глаза, когда она, склонив голову на бок, прислушивалась к барабанам. Но в джунглях было тихо.

– Сюрприз, – протянул он. – Мы все еще живы.

– А ксаванте? – спросила она.

– Как я и думал, они решили оставить нас в покое, – пояснил Генри. – Но гарантии в том, что они могут напасть в любой момент в будущем, у нас нет.

Она посмотрела на Моргана, в первый раз проявив внимание к его распухшим губам и носу. Однако это внимание оказалось недолгим. Она сказала, обращаясь к Генри:

– Мы должны уходить отсюда как можно скорее, чтобы расстояние между нами и ксаванте было как можно больше. А где все остальные? Почему не свернули лагерь?

– Кан на разведке, пятерых я послал на поиски воды и пищи.

– А остальные? – Она внимательно изучала выражение лица Генри.

– Больше никого нет. Они сбежали этой ночью, и, должен добавить, прихватили с собой несколько наших винтовок. Я не думаю, что мы их когда-нибудь увидим. Кан и оставшиеся пятеро ушли больше двух часов назад…

– Кан никогда не бросит меня! – сказала Сара.

– Да, так вот, Сара, даю тебе слово, не всегда можно положиться даже на самых близких. Когда пахнет жареным, они прежде всего думают о себе. – Генри бросил на Моргана быстрый взгляд и направился к костру.

Сара стояла в солнечных лучах и смотрела на лес. Она окончательно все осознала. Настало утро, – а она жива.

Сара не повернулась в сторону Моргана, когда он прошел мимо нее и упал на одно колено у костра. Однако, он так и притягивал ее взгляд; мысли ее путались при воспоминаниях о прошедшей ночи и заставляли покрываться краской. Она подошла к костру и встала на колени рядом с ним, делая вид, будто играет с обезьянкой, пока набиралась духа осознать случившееся. Моргану удалось остановить кровотечение из носа, и все его усилия теперь были направлены на то, чтобы застегнуть свою забрызганную кровью рубашку. Она заметила, что у него дрожат руки и в глазах застыло беспокойство.

– Тебе помочь? – спросила она.

Он ничего не ответил и вообще никак не отреагировал на ее присутствие. Он стал снова напоминать того угрюмого незнакомца, с которым они провели много изматывающих дней во время путешествия вниз по Амазонке; теперь это был совсем не тот человек, который со страстью обнимал ее всю ночь и просил быть его женой. Нерешительно она дотронулась до него рукой.

– Пожалуйста, не сердись, Морган.

Он отдернул руку и отошел от нее, покачиваясь, будто пьяный. Сара нахмурилась, настороженно провожая глазами его фигуру. Он направился к Генри, который уже начал разбирать палатку.

– Генри, – сказал он, и его голос звучал сухо. – Нам надо поговорить.

– Мне нечего сказать тебе, Морган.

– Так уж и нечего. А разбить физиономию другу и потом спокойно уйти, по-твоему, можно? Извини, если я тебя огорчил, но…

– Почему я не верю тебе? Не оттого ли, что за последнее время, что я тебя знаю, ты не произнес ни слова правды? Я даже начинаю сомневаться в том, отличаешь ли ты сам свои фантазии от действительности.

Сара поднялась от костра и направилась к ним.

– Да в чем дело? – Бросив брезент на землю, Генри побрел к дальнему концу поляны и начал собирать кухонную утварь. Морган стоял там же, где оставил его Генри, с незастегнутой рубашкой, уперевшись руками в бедра. В этот момент появился Кан, за ним подошли и пятеро остальных. Тяжело дыша, он объявил:

– Мы видели деревню ксаванте, там большое волнение. Спорят о том, стоит ли нападать еще раз.

– Тогда нам нужно сниматься отсюда, как можно скорее, – подала голос Сара.

– Не вмешивайся не в свое дело, – рявкнул Морган.

– Но не собираешься ли ты и дальше сидеть здесь в самом деле…

– Я сказал, заткнись, Сара, – он угрожающе повернулся к ней так, что она от неожиданности отступила назад.

Генри бросился к ним, и встал между ними, сверкая глазами.

– Не смей срывать на ней злость, – сказал он. – В данном случае это не ее вина.

– А я в чем виноват, черт побери? – огрызнулся Морган. – Ты прекрасно знаешь, я ее ни к чему не принуждал. Я не сделал ничего такого, чего бы на моем месте не сделал другой мужчина, если бы ему представился такой случай.

Кровь отлила от лица Сары, когда она услышала это. Ее потрясло не столько предательство Моргана, сколько омерзительный тон, каким были произнесены эти слова.

– Ты воспользовался удобным случаем! – крикнул Генри.

Морган смотрел, как Генри, пересек поляну и стал сворачивать спальные мешки. Его разбитый нос саднило, в животе, в том месте, куда его бил Генри, образовалось болезненное затвердение. Он чувствовал себя так, как если бы был стеклянно-хрупким и боялся рассыпаться от малейшего прикосновения.

Внезапно он потерял контроль над собой. Он плохо соображал, что делает, когда двинулся в сторону Генри, схватил его и так резко дернул, что ноги его приятеля оторвались от земли. Понизив голос до хриплого шепота, он сказал:

– Вместо того, чтобы вставлять себе в нос эти кости, ты бы лучше прочистил ими себе уши, проклятый карлик. Сару как раз не за что жалеть. Жалеть надо меня. Если здесь и есть пострадавшая сторона, так это я. Я люблю ее, Генри, и говорю это тебе на тот случай, если ты раньше этого не заметил. Будь я проклят, но я люблю ее очень сильно, иначе я бы уже давным-давно соблазнил ее. Но на этот раз выбирал не я. Я просил ее быть моей женой, а она отказала мне.

Генри уставился на него, и, хотя его лицо не выражало никаких эмоций, глаза были красноречивы.

– Морган… ты действительно влюбился? Ответа не последовало.

– Черт возьми, – прошептал Генри. – И правда. Конечно, влюбился. Как это я раньше не понял? Боже мой, друг, прости.

Морган отвернулся, нагнулся за своим ножом, очистил его от земли и стал пристегивать к поясу.

– Давайте убираться отсюда ко всем чертям, – сказал он.

Весь день без устали Морган подгонял своих спутников. Носильщикам он угрожал своим мачете, яростно ругал их, и так напуганных. Когда один из индейцев упал на колени, Сара бросилась к Моргану с криком:

– Что ты делаешь, ради всего святого? Ты просто убиваешь этих людей!

– Я не слышал, чтобы они жаловались.

– Потому что ты напугал их до смерти.

Она поторопилась к обессиленному индейцу и вместе с Каном и Генри они помогли ему сесть. Кан быстро срезал cipo de aqua и поднес его к губам индейца. Намочив край рубашки этой влагой, Сара протерла ему лицо; он вдруг что-то пробормотал.

– Что он говорит? – спросила она Кана. Нахмурившись, Кан покачал головой и ответил на языке индейцев. Снова дрожащий человек обратился к Саре, теперь с большей настойчивостью, а другие приблизились к ним и тоже присоединились к разговору; их голоса все больше и больше набирали силу. Они бросали взгляды на Моргана, который прислонился к дереву и смотрел на них с равнодушием, казавшимся Саре страшнее, чем взрыв ярости накануне. Кан сказал:

– Они говорят, что этот американец еще худший дьявол, чем boto. Они говорят, что он дух мертвеца и ведет их туда, откуда нет возвращения. – Кан тревожно посмотрел на нее. – Они говорят, что Кейн не в своем уме. Они говорят, что его разум сжигает лихорадка, что он совсем не знает, куда надо идти.

– Но это не так, – возразила она, обращаясь к Кану и напуганным индейцам, в ужасе взиравшим на Моргана. Взглянув на Моргана, она не заметила неестественного отблеска его глаз, лихорадочного румянца; она спросила повелительным тоном:

– Почему ты не скажешь им? Скажи им, что ты знаешь, где мы находимся.

Он оставался неподвижным; его молчание делало невыносимыми резкие крики птиц и уханье обезьян. Ей хотелось зажать уши и завизжать, – такая ее охватила паника. Сколько раз за последние дни она задавала себе вопрос, почему они еще до сих пор не достигли владений Кинга. Она подошла к Моргану, отмечая подробности, которых не замечала раньше. Он похудел. В его глазах появилась опустошенность, которой не было еще вчера.

– Поговори с ними. – попросила Сара. – Успокой их. Почему ты ничего им не скажешь? Пожалуйста.

Его рот изогнулся в улыбке.

– Chere… Я должен признаться, что не знаю, куда идти и что делать.

– Но ты сам говорил, что это тот самый путь, по которому тебе удалось бежать из Жапуры.

– Разве? Ну тогда, значит… я соврал. Скажи им, Генри. Ты сегодня с утра являл чудеса милосердия, может быть, продолжишь – возьмешься сообщить им это? Видишь ли, chere, я не знаю, где мы находимся, потому что я бежал из Жапуры не по земле. Я спрятался на барже, пока мы не доплыли до Тефе, потом пришлось убраться оттуда, так как капитан застал меня за воровством еды. Два дня я шел по берегу, избегая встреч с подручными Кинга, которым очень хотелось пристрелить меня в спину. Потом я наткнулся на наших друзей ксаванте и решил попытать счастья в реке. Вот тогда меня накрыл бор,[4] и я чуть не утонул. Генри спас мою бесполезную жизнь.

– О Боже, – сказала она.

Он плотнее прижался к дереву, вытирая лоб рукавом.

– Вся эта чепуха насчет boto пришла в голову нашему малорослому другу. А пришла она ему потому, что как раз перед тем, как вытащить меня из воды, он увидел розового дельфина. Когда он рассказал об этом индейцам в Джорджтауне, пошел слух, будто я отмечен богами и обладаю магической силой, что я есть долгожданный «бото». Со мной начали искать встреч, предлагали мне еду и… другие удовольствия. Одно тянуло за собой другое – ты знаешь, как плодятся слухи…

Генри подвинулся к своему другу, его лицо сморщилось от раскаяния.

– Морган, забудь, что я наговорил тебе утром.

– Заткнись! – крикнул он так громко, что не только индейцы притихли, но и какофония лесных звуков распалась на отдельные голоса. – Заткнись, – повторил он более сдержанно, но это было еще страшнее. – Заткнись… и дай мне закончить. По-моему, леди заслуживает, чтобы ей сказали всю правду. В конце концов, я – тот негодяй, что лишил ее невинности. Она может, вернувшись домой, к Норману, с чистым сердцем признаться ему, что бродяга с черной душой воспользовался случаем и обесчестил ее. Он простит ее. Я уверен, что он что угодно простит ей… если у него есть голова на плечах.

Он обмяк и стал сползать по стволу дерева, пока не опустился на корточки, положив одну руку через колено и сжимая в покрытых мозолями пальцах мачете.

– Врал я всегда очень хорошо. Кажется, этот дар я получил от рождения. У одних детей есть способности к рисованию, пению или танцам. Но Господь решил, что самой сильной моей стороной должно быть вранье. Я обнаружил это в шесть лет. Видите ли, моя мать была проституткой. Однажды ночью, когда ее не было дома, случайно зашел один из ее постоянных клиентов и решил, что я – лучше, чем ничего. Он дважды изнасиловал меня, и, когда моя мать нашла меня и отвезла в больницу, она научила меня, что я должен говорить, иначе меня могли бы у нее отобрать навсегда. Поэтому я соврал докторам, что ничего не помню. Она забрала меня домой, и через неделю я оказался у дверей сиротского приюта. Я видел, как она уходила от меня и она ни разу – ни разу! – не оглянулась, хотя я так громко кричал и звал ее. Поэтому я и рассудил… какой смысл в том, чтобы говорить правду?

Позже мною увлекались вдовы и брошенные жены, им тоже хотелось, чтобы я им врал, преподносил красивую ложь, которая никого бы не задевала, и от которой они чувствовали себя хорошо. Иногда они тоже врали в ответ и говорили, что я очень много значу в их жизни… до тех пор, пока не встречали меня на улице; тогда они смотрели сквозь меня и делали вид будто меня никогда не существовало, будто я просто не существую. Ну и конечно, был еще Рэнди… король мошенников.

Генри подвинулся к Моргану и упал на колени. – Тише, – умоляюще зашептал Генри. – Морган, боюсь, что индейцы правы. Ты болен. Ты бредишь, ты в жару.

Морган, казалось, не слышал его. Он неотрывно смотрел на Сару, у которой от его рассказа выступили на лице слезы. Она отвернулась и, подойдя к куче хвороста, села на нее, не обращая внимания на разбегающихся ящериц и еще каких-то существ, зашуршавших листвой. Она закрыла лицо руками руками и попыталась собраться с мыслями.

Боже мой, как же легковерна она была, что всерьез приняла все эти россказни о героях и «бото». О да, она даже и этому верила до какой-то степени. Морган был олицетворением мечты каждой молодой наивной девушки. А теперь погибли не только ее надежды на успех задуманного, но и вообще – все мечты.

– Сара. – Это Генри наклонился к ней и положил ей на плечо руку, утешая ее. – Сара, Кан думает, что нам следует разбить здесь лагерь. Слово за тобой.

– Почему за мной?

– Потому что… – он осекся, и Сара подняла на него глаза. – Морган… сейчас не может решить, – закончил он.

Видимо, в ее глазах мелькнул страх, потому что Генри торопливо продолжил:

– Он не в себе. Мне следовало бы догадаться, что он болен. Это длится уже несколько дней. Может быть, попала инфекция, когда он сломал руку. Я молю Бога, чтобы он не подцепил лихорадку, но это станет ясно только через несколько дней.

Страшная тяжесть навалилась на нее, и она закрыла глаза.

– Он отдает себе отчет в своих действиях? – спросила она.

– Он переутомился…

– Это не ответ, Генри. Он понимает, что говорит и что делает?

– В данный момент, думаю нет. – Он улыбнулся и добавил: – Но вчера вечером он чувствовал себя хорошо, если это тебя беспокоит.

Она отвернулась, ей стало стыдно, что он угадал причину ее беспокойства. Господи Боже мой! Она только что узнала, что они заблудились в джунглях и вероятность благополучного исхода равнялась почти нулю, а ее интересовало лишь то, был ли Морган в своем уме, когда он ее обнимал и просил стать его женой, и она ему доверяла и была счастлива?

– Скажи им, пускай разбивают лагерь. – Она вытерла глаза. – Нам всем нужно отдохнуть.

Сара лежала в своей палатке и не могла уснуть из-за усталости и жары. Отчаявшись, она разделась, но это только усилило ее страдания. Ее одолевали насекомые, она чесалась, прихлопывала их, стряхивала и не переставала проклинать себя за то, что пустилась в такую авантюру.

Когда она боролась с жуками, она плакала от жалости к своему отцу и к растерянным людям, скорчившимся под деревьями. Иногда она плакала от жалости к себе самой: ее мечты, как и невинность были загублены. Но больше всего она плакала от жалости к Моргану. Когда он рассказал свою историю, она была слишком потрясена и расстроена, чтобы оценить всю ее горечь. Но здесь, в темноте, ей трудно было отделаться от преследующего ее кошмара: насилие над ребенком, необъяснимое вероломство матери. У него никогда не было ни дома, ни близких, в то время как ее терзала одна забота – добиться успеха в лондонском обществе.

Она чувствовала себя легкомысленной дурой. Ей было жаль Моргана, и в то же время она не могла простить ему его ложь. Ей хотелось его проклинать, и крепко обнимать – одновременно.

Морган возник рядом с ней столь внезапно, что она успела только ахнуть. Когда он закрыл рукой ее рот, ее сердце чуть не остановилось. Он прошептал:

– Не бойся, это я.

Она закрыла глаза, пока он устраивался рядом с ней.

– Они не хотели пускать меня к тебе. Это ты им приказала?

Она утвердительно кивнула. Его рука сильнее сжала ее лицо, она всхлипнула.

– Они говорят о том, чтобы возвращаться. Но мы зашли слишком далеко и слишком многим пожертвовали. Меня же не хотят больше слушать. Они думают, что я болен или сошел с ума. Ты должна сказать им «нет». Тебя послушают. Я найду плантацию Кинга. Я знаю, что смогу. Мы соберем твои семена и… Почему ты плачешь? Господи, ты разочаровалась во мне? Я знал это. Я так и думал, что ты разочаруешься во мне, когда узнаешь правду. Но я все время хотел сказать тебе правду. Я пытался поговорить с тобой много раз, но ты же не слушала. Ты видела только то, что хотела видеть и слышала только то, что хотела слышать.

Она сбросила его руку с лица.

– Ты все время врал!

– Не все время.

Она уставилась на него в темноте и почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

– Ты, должно быть, решил, что я не слишком отличаюсь от тех женщин…

Он сгреб ее в охапку и встряхнул.

– О нет. Это не так!

– Все, что ты говорил мне прошлой ночью…

– Это все правда. Клянусь!

Она попыталась отодвинуться от него. Он поймал ее и придавил к земле.

– Убирайся отсюда!

– Я не уйду, пока мы все не выясним.

– Тут и выяснять нечего, убирайся из моей палатки.

– Прошлой ночью у тебя было другое настроение.

– Это было до того, как я узнала о тебе правду.

– Какую правду? Прости, любимая, но я все тот же, что и тогда, когда ты отдавалась мне.

– Больше этого никогда не случится!

– Ты так думаешь? Я тот, кто трогал тебя вот здесь. – Он прильнул к ее груди, заставив ее вздрогнуть. – И здесь. – Он просунул руку между ее бедер, раздвигая в то же время ее ноги коленями. Потом он сжал ее в объятиях и овладел ею, несмотря на ярость, которая воспламенилась в ней с такой же силой, как и желание. Тело ее изогнулось, откликнулось на его страсть, словно действовало помимо ее воли. В этом было что-то примитивное, бездумное. Может, в нем вправду была колдовская сила. Потому что из отчаяния и разочарования вновь родились надежда и чувство, что они нужны друг другу. И вновь ее охватила полнота счастья, которой она никогда не испытывала раньше.

– Сара, я помогу тебе. Только верь в меня! Дай мне шанс доказать, что я чего-то стою.

Она была в таком состоянии, что плохо понимала, что он сказал. Мысли ее путались; все ее чувства и ощущения были в смятении, насколько сладком, настолько же и пугающем.

Я достану тебе семена, cheri, и вы с Норманом будете жить долго и счастливо, если ты этого хочешь…

– Да, – пробормотала она, обнимая его и притягивая к себе, лаская пальцами его волосы, гладя плечи, прижимаясь к нему так близко, что могла ощущать волнующую дрожь, проходившую по его телу.

Она закрыла глаза, и ее тело поплыло навстречу яркому свету.

Глава пятнадцатая

На следующий день Морган исчез. Он ушел, никого не предупредив. Через двенадцать часов Сара и Генри сидели у ее палатки, со страхом ожидая наступления темноты.

– Если он не вернется засветло, он не вернется вообще, – сказала она мрачно. – Куда его понесло?

– Что бы ты не думала о нем, Сара, он никогда не бросит своих друзей в беде. Не то, что я. И зачем я наговорил ему все это вчера? – Вздохнув, Генри встал и начал ходить взад и вперед. – Я больше чем кто бы то ни было должен понимать его. Морган совсем неплохой парень. Он просто иногда… запутывается. За все эти мистификации я несу такую же вину, как и он. Это выглядело просто невинной забавой. Веселой шуткой. Туземцы охотно поддерживают суеверия, и это давало возможность Моргану побыть уважаемым человеком – для разнообразия. Ему и нужно-то было только это. Жизнь обходилась с ним довольно жестоко. В какую бы сторону он ни пошел, всюду его поджидали напасти: предательство, оскорбление, неудачи. Я восхищаюсь тем, как он сумел сохранить ясный разум и живую душу, столько пережив.

– Мне кажется, судьба к нему несправедлива, – сказала Сара.

– Конечно, несправедлива. И об этом я вопрошаю Господа каждый день моей жизни. Я думаю, все мы обречены на преодоление трудностей; и, если мы поступаем разумно и не отклоняемся от правильного пути, в конце концов мы должны победить. И все же видеть, как страдает твой друг, – очень горько.

Сара улыбнулась:

– А ты хороший друг, Генри?

– Я? После глупой драки, которую я учинил, я в этом не уверен. Признаюсь, что время от времени я должен напоминать самому себе, что движет Морганом. Представь, что ты не знаешь, кто твой отец, а потом тебя бросает собственная мать. Если у ребенка отнять материнскую любовь, что у него останется? Особенно, если его лишили достоинства и невинности, как то пьяное чудовище? Каково это перенести ребенку? Только построив воображаемый мир, в котором он любим и кому-то необходим, человек может не озлобиться. Дело в том, что, когда тратится столько сил на то, чтобы не возненавидеть самого себя, не остается времени на любовь к другим. Если ты никогда не испытывал сострадания к себе, откуда оно возьмется у тебя для другого! Если человек лишен любви и сострадания, как он узнает, что такое любовь и доброта? Мы учимся на примерах, и я, хоть и помогал Моргану чем мог весь этот год, боюсь, что вчера я все-таки предал его. И вот теперь он ушел, бродит где-то, может быть, плохо себя чувствует, может быть, нуждается в моей помощи… Если он вдруг вернется, я никогда – никогда – не повышу на него голос.

В этот момент в лагерь вошел Морган.

Сара вскочила на ноги.

Генри повернулся к нему и закричал:

– Ах ты придурок! Где же ты, во имя всей Амазонии, пропадал? Морган, ты хоть представляешь, что мы могли подумать?

– Нет. – Он усмехнулся знакомой дурашливой усмешкой.

Сара отошла в сторону, чувствуя, как ее отпускает напряжение, слабеют ноги и слезы навертываются на глаза. Несмотря на то, что вид у Моргана был измученный, в его глазах появился прежний блеск. Держался он прямо, шаг был упругий, когда он пересек поляну и подошел к ней.

– Хелло, – сказал он мягко, и воспоминания о прошедшей ночи нахлынули на нее жаркой волной. Лицо ее вспыхнуло. – Я кое-что принес тебе. – Он поймал ее руку и, развернув ладонью кверху, положил сморщенный увядший стручок.

К ней подошел Кан. Вид у него был настороженный. Он был страшно зол на Моргана из-за его вранья и сердился на себя за то, что позволил своей «миси» связаться с этим мошенником. Но когда он приблизился и схватил стручок с ее ладони, расплющил его пальцами и из него посыпались семена, покрытые коричневатыми точками, он издал удивленное восклицание.

– Что это такое? – спросила Сара.

Кан нагнулся и поднял семена. Встретившись глазами с Морганом, он произнес:

– Кау-учу.

– Кау…? – повторила Сара.

– Учу, – закончил Морган. – Это значит «плачущее дерево». – Он улыбнулся, и эта улыбка только подчеркнула морщинки усталости в уголках его глаз. – Chere, это семена «гевеи бразильской», каучукового дерева.

Мир пошатнулся. Ухватившись за Моргана, она сумела не упасть и, запрокинув голову, смотрела в его утомленное лицо, пытаясь прочитать в нем правду.

– О Боже, Морган, а ты не…

– Не вру ли я? Нет, любимая, клянусь жизнью. Я сказал, что выведу тебя из джунглей, вот и вывел.

К ним подошел Генри, за ним – остальные.

– Что ты говоришь, Морган? Ты нашел плантацию Кинга?

– Мы находимся как раз в ее центре. Ксаванте поэтому и не решались убить нас, потому что мы уже были на его территории. Они боялись навлечь на себя гнев богов.

Сара радостно вскрикнула и бросилась обнимать Моргана, осыпая его лицо и шею поцелуями и плача от волнения.

– Я знала, что ты это сделаешь. Мой дорогой Морган, ты и не понимаешь, что это значит. Ты спас мне жизнь. Ты удивительный человек!

– Так, значит, ты на меня больше не сердишься?

Она обхватила руками его лицо и поцеловала его в губы, потом резко отпрянула и заплясала в кругу улыбающихся туземцев. Усмехаясь, Морган скосил глаза в сторону Генри.

– Если она способна на это из-за каких-то жалких трех зернышек, мне бы хотелось посмотреть, что она будет делать, когда я принесу ей их целый карман. Генри громко рассмеялся.

Такое событие надо было отметить. Индейцы отправились на охоту и принесли муравьеда, которого освежевали и зажарили на костре. Кан собрал фрукты, а Генри маниоку. После того, как все наелись и сидели вокруг костра довольные результатами своих трудов, Кан достал свою флейту – и в жарком ночном воздухе зазвучали щемящими звуками мелодии его народа. Он играл допоздна, когда большинство индейцев отправилось спать на свои соломенные ложа. Наконец Морган, Сара и Генри остались одни.

Генри поднялся на ноги, отряхнулся и смущенно взглянул на своих друзей.

– Славно провели вечерок. Вы, наверное, хотели бы посидеть немного вдвоем. – Морган нахмурился, а Генри поспешно сказал: – Не волнуйся. Мы потом поговорим.

Морган кивнул.

– Тогда я желаю вам доброй ночи.

Не дожидаясь ответа, он исчез в темноте. Через минуту до них донесся его голос, когда он бранил одного из индейцев за то, что тот слишком вольготно разлегся на своем матрасе.

– Проклятые дикари, – доносилась до них его ругань. – Можно подумать, что их воспитывали в джунглях.

Сара и Морган рассмеялись, но быстро затихли и стали смотреть, как распадается на редеющие огни догорающий костер. Сара спросила:

– А что будет завтра, Морган?

Опершись о локоть и жуя травинку, он пожал плечами.

– Индейцы соберут для тебя семена, потом ты отправишься домой.

– Как мне благодарить тебя за то, что ты для нас сделал?

– Я ничего особенного не сделал, разве что испортил Норману брачную ночь, – он сверкнул улыбкой, хотя глаза его не смеялись.

Долгое время она молчала, давая Моргану возможность наблюдать за ней в тишине. Ее лицо, освещенное костром, казалось ему почти неземным. Не в первый раз ее хрупкость и беззащитность вызывали в нем угрызения совести. Весь вчерашний день, когда его голова прояснилась достаточно, чтобы мыслить связно, он пытался убедить себя в том, что лишил ее невинности из злобных чувств к ее аристократу-жениху. Если бы он поверил в то, что она не значила для него слишком много, он смог бы примириться с тем, что она любила не его, а Нормана, – и с Норманом намеревалась провести всю свою жизнь. Но это у него не получилось. Если не обманывать себя, то надо сказать, что ими обоими овладело безумие. Самое восхитительное из возможных.

Когда она взглянула на него, он почувствовал себя потрясенным. Что-то в нем переменилось и грозило ослабить и без того неокрепшую решимость, которую он обрел во время своего недавнего отсутствия.

– Ты пойдешь со смой? – спросила она.

Ему страшно хотелось прижать ее к себе и слиться с ней, раствориться в ней, заставить ее помнить о нем, но он отрицательно покачал головой:

– Нет.

Молчание. Не мигая, она смотрела ему в глаза, ее же взгляд горел тем огнем, который бушевал в нем в последние недели.

– Понимаю, – сказала она, сжимая и разжимая пальцы. – Ты отказываешься спать со мной, пока я не соглашусь выйти за тебя замуж.

– Нет, chere, я просто не хочу, чтобы мной распоряжались – не важно кто и по какой причине.

Она отвернулась от него. Она растерялась, запуталась. И сейчас не могла опереться на одну единственную надежную вещь в ее жизни – любовь Моргана. То, что он рассказал о себе перед тем, как уйти в лес, вызывало в ней не только сострадание, но и страх. Он так отличался от Нормана и привычного ей мира… Как она могла обещать выйти за него замуж! Он хотел слишком многого. Будь он проклят, он хотел все!

Сара поднялась на ноги и пошла к своей палатке, у входа остановилась и обернулась. Морган все также смотрел в костер, шляпа надвинута косо, мармозетка устроилась в кармане рубашки. Ее крошечная мохнатая головка покоилась прямо у него на груди у сердца.

– Спокойной ночи, – сказала Сара.

– Спокойной ночи, chere, – услышала она в ответ.

Весь следующий день они провели, с трудом продираясь в зарослях, в поисках семян гевеи, которые так были нужны ее отцу для успешного разведения. Шли часы. Сара пробиралась сквозь кустарник, размышляя над тем, что ей делать. Индейцы взбирались на деревья и трясли их за ветки, чтобы сбросить стручки на землю, но ее глаза были прикованы к Моргану.

Она страстно желала его. Она теперь понимала, что он испытывал в последнее время. Он хотел ее, не только ее тело, но что еще важнее, – ее душу. Она спрятала от него свою душу, и теперь, когда она так больно ощущала его отстраненность, ее мучили угрызения совести. Успех их предприятия нисколько не радовал ее, потому что приближал ее возвращение к Норману.

Глядя вниз на мачете в своей руке, Сара чуть не рассмеялась. Неужели она рассчитывала на то, что сможет вернуться в Лондон и снова играть ту же роль, что и раньше? Играть роль утонченного неземного создания и раньше было трудно. Как же, во имя всего святого, она собиралась продолжать этот фарс, когда все в ней изменилось? Норман это сразу бы понял и не одобрил. Не то, что Морган. Морган любил бы ее, несмотря не ее капризы, плохое настроение, ошибки. Он желал ее, когда она была далеко не в лучшем виде. Он ободрял ее, а не ругал за ее промахи.

Внезапно она поняла, что любит его, несмотря на его темное прошлое, сомнительную репутацию, взрывы гнева и грубость. Скорее всего, она любит его именно за это. Это делало его беззащитным и человечным, весьма далеким от совершенства, как раз тем, чем не был Норман.

Она решила объявить о своем решении Моргану после ужина. Однако, он есть не стал, а завалился в свой гамак и через минуту глубоко уснул.

Сара сидела на пне, понемногу отщипывала кусочки жареного муравьеда и, не отрываясь, смотрела в костер. Генри шатался по поляне, пока наконец не остановился посмотреть на гамак, где отдыхал Морган.

– С ним что-то не в порядке, – сказал Генри. – Не знаю, что именно, но Морган не в себе. Целый день он ни с кем слова не сказал. Он ничего не ел… – Он покачал головой. – Мне страшно за него, Сара.

Она отодвинула свою еду и наблюдала, как бросилась мармозетка к ее тарелке, чтобы стащить кусочек фрукта.

– Он просил меня выйти за него замуж, – сказала Сара. – Я знаю. Ты отказала ему.

– Но я не отказала. Мне просто нужно время, чтобы решить.

– Ты любишь его?

– Люблю, – ответила она. – Возможно, я и не сознавала этого, пока он не рассказал нам о своем прошлом и не признался во лжи, а я обнаружила, что не могу сердиться на него за это. Честно говоря, Генри, я с вами тоже была не слишком правдива.

Он перестал ходить туда и обратно.

– Я пришла сюда не только за этими проклятыми семенами каучукового дерева. У меня была мысль встретиться с Кингом и заставить его признаться в том, что он убил моего отца.

– Господи! – воскликнул Генри. – Сара, во имя святой Виктории, как это пришло тебе в голову?

– Не знаю. Наверное, я действовала неразумно. Все, что мне было важно, – опозоренное имя отца и то, как это может отразиться на мне. Я чувствовала себя просто ужасно, Генри. Я чувствую себя виновной за все наши неудачи. Вы с Морганом рисковали жизнью, чтобы доставить меня в Жапуру, где я смогла найти эти проклятые семена, чтобы с их помощью купить возможность быть принятой в обществе, а это теперь не имеет для меня никакого значения. Я должна принести вам свои извинения.

Генри сел на землю рядом с ней, скрестив ноги, его лицо приобрело странное обиженное выражение.

– Раз уж мы начали исповедоваться, я думаю, ты тоже должна знать всю правду. В начале мы и не собирались идти сюда за семенами каучукового дерева. Нам нужны были деньги, чтобы на них добраться до Жапуры и там отомстить Кингу… среди прочих дел.

Сара помолчала, глядя на профиль своего друга, потом сказала:

– Поэтому вы все время старались сбежать от меня?

– Да.

– Понимаю… – Она глубоко вздохнула и посмотрела на костер, и на тени, пляшущие вокруг него.

– Ты выйдешь за него замуж? – спросил Генри.

– Я хочу это сделать, но боюсь. Ты понимаешь, почему?

– Ты боишься отказаться от своей жизни в Лондоне.

– Да.

– Когда я жил в Англии, у меня были все удовольствия, которые можно купить за деньги, но мне не с кем было разделить их. Ни одного друга. Мне было нелегко отказаться от той жизни, но я отказался и теперь не жалею. Потому что теперь у меня есть друг, который заботится обо мне, и для него не имеет значения, какое место я занимаю в обществе. Мне представляется, что любить кого-то и быть любимым, – это еще большее счастье.

Сара взглянула в темноту – туда, где спал Морган.

– Я думаю завтра уехать из Жапуры, Генри.

– И забыть про Кинга?

– Это уже не кажется мне важным. – Она снова посмотрела в сторону Моргана. – Как ты думаешь, он пойдет со мной или будет настаивать на том, чтобы встретиться с Кингом?

– Если он считает, что у вас есть будущее, я думаю, он не станет рисковать и искать встречи со своим старым врагом.

Сара вздохнула и закрыла свои усталые глаза. Внезапно она почувствовала спокойствие и уверенность, потому что теперь она поняла, что ей делать дальше. Будущее было неясным, но одно она точно знала: она разделит его с Морганом Кейном.

Рассвет. Сара вскочила на своем матрасе, когда воздух прорезал пронзительный яростный вопль.

– Морга-а-ан!

Она второпях натянула на себя одежду, открыла палатку и вылезла наружу. Сжав кулаки, Генри стоял посреди поляны и метал громы и молнии на окруживших его индейцев.

– Что вы болтаете, будто никто из вас не видел, как он ушел. Черт побери, я должен был догадаться, я должен был это предвидеть.

– Что случилось? – крикнула она.

– Он ушел.

– Куда ушел? – Генри не ответил, и она подбежала к нему. – Куда ушел? – повторила она настойчиво.

Он покачал головой и ногой поддал чайник с кипящей водой. Она схватила его в охапку и повернула лицом к себе.

– Куда ушел Морган? – закричала она. Он сунул ей в лицо записку от Моргана.

– К Кингу, конечно, куда же еще?

Морган шел сквозь деревья, иногда останавливаясь, чтобы не пропустить зарубки на гладких, светлых стволах каучуковых деревьев. Он знал, что шансов столкнуться с «серингерос» у него почти нет. Рабочий день сборщика каучука начинался в четыре утра, еще в темноте, когда он шел по своему маршруту с мачете в одной руке, и мачадьино – тяжелым молотком – в другой. В мешке на спине он обычно нес кружку, в которую сливал тягучую белую жидкость. Хороший «серингерос» на любой другой плантации мог обрабатывать до трехсот деревьев в день. Однако здесь он должен был обработать не менее четырехсот, чтобы не подвергнуться наказанию кнутом – по удару за каждое недостающее до четырехсот дерево. Это тропа, по которой шел Морган, вся заросла: значит, деревья отдыхали. Спиралевидные шрамы на стволах затягивались, но через несколько недель из них снова будут цедить сок.

Он шел по тропе, гниющая трава под ногами заглушала его шаги, кусты тихо шелестели. Где-то рядом были хижины сушильщиков. Запах жареных орехов «ури-ури» и вонь разогретого каучука вызывали знакомое тошнотворное состояние.

Пройдя еще полмили, он был вынужден остановиться и передохнуть. Пот лил с него градом, и временами его так сильно трясло, что он не мог держать в руках винтовку. Боль пульсирующим огнем пропитала все его тело до самых костей, но когда ему становилось так худо, что казалось он больше не вытерпит, он заставлял себя вспомнить месяцы, проведенные у Кинга, – вспомнить весь ужас и боль, которые ему пришлось там испытать. Тогда нынешнее состояние не казалось ему таким уж невыносимым.

Странно, как ему удавалось вызвать эти воспоминания. По правде говоря, он хотел этого – какими бы гнусными они ни были. И облегчение приходило как поток, лившийся через некую дверь, которую он сам пытался долгое время держать закрытой. Но тревога не проходила. Не проходил и страх. Ему помогал жар. Он притуплял реальную действительность. Это напоминало ему кошмары, которые мучили его каждую ночь в прошедшем году. Только очень скоро этим кошмарам суждено было сбыться в действительности.

Он вышел к ручью и пошел по его извилистому течению, пока его не остановил дым из хижин сушильщиков: он был таким сильным, что Морган едва мог дышать. Судя по положению солнца, было уже за полдень. Скоро «серингерос» погрузят высушенный каучук в фургоны «маттейрос» и, как только это будет сделано, вернутся в свои хижины пережидать самое жаркое время дня.

Он шел по воде, преодолевая искушение окунуться всем телом в прохладные чистые воды ручья. В прогалине показалась небольшая, конической формы, хижина. Окружающие ее деревья зачахли в отравленном воздухе. Еще не переступив порог, Морган уже знал, что ждет его внутри.

И все же струя зловонного смрада чуть не сбила его с ног. Он перевел дыхание и, собравшись с духом, вошел в этот ад.

У яркого огня склонился изможденный старик, пот струился по его морщинистым щекам. В клубах дыма можно было разглядеть, что в корявых руках он держал длинную трубку. Он все время поворачивал ее над очагом, и на ее конце сворачивался каучук, формируясь в массу, похожую на подушку.

Когда старик почувствовал присутствие Моргана, он обернулся через плечо и быстро заморгал, пытаясь разглядеть пришельца в клубах дыма. Его глаза на какой то миг расширились при виде гостя, но когда он в нерешительности прервал свои обычные действия, Морган сказал:

– Не останавливайся, отец. Скоро приедет фургон.

Скованным движением старик выдернул из дыма трубку и бросил ее в кучу таких же трубок на пол у двери. Послышался колокольчик приближающегося фургона, Морган выскользнул за дверь и скрылся за деревьями, окружавшими хижину.

Из своего укрытия ему хорошо был виден неуклюже продвигающийся фургон. Он узнал и его возницу. Маркоя Чавеса. Чавес появился на плантации Кинга в одно время с Морганом и некоторое время, когда они совершали свое долгое путешествие по Жапуре, они были друзьями. Однако эта дружба прекратилась, как только каждому определили место работы. Моргана взяли для исполнения личных распоряжений Кинга – как его секретаря, компаньона и телохранителя. Чавеса послали работать на поля вместе с другими рабами. Его ненависть к Моргану возрастала с каждым изнурительным заданием, которое ему поручалось. Но Чавес был не такой, как наивные и легко запугиваемые индейцы, которых Кинг набирал из джунглей. У него было достаточно сообразительности, чтобы понять, какой ценой можно выбраться из будней изнурительного рабского труда.

А стоило это хладнокровной, выворачивающей кишки наизнанку жестокости. Цена имела привкус крови и радости от причиняемой боли. И хотя он, по общему признанию, обладал этими качествами, он скоро понял, что никогда не поднимется выше: чем «маттейро» в организации Кинга. Что дорога в «каса бланка»[5] для него закрыта.

Он был не достаточно красив, чтобы удовлетворять особые прихоти Кинга.

И он вымещал свою злость на пеонах[6] и, когда Моргана выгнали из числа приближенных Кинга, понизив его до «маттейро», то есть, уравняли в правах с Чавесом, между ними возникла смертельная вражда. Чавес отличался не только беспримерной жестокостью, но и дьявольской злопамятностью. Это его стараниями до Кинга дошли слухи о том, что Морган снисходительно относится к пеонам, для которых, по мнению Кинга, и смертной казни было бы недостаточно, если они не выполняли дневную норму. Когда он узнал о том, что Морган смотрит на это сквозь пальцы и даже доходит до того, что проставляет на контрольных листках завышенные цифры, Кинг призвал его к себе и потребовал список рабочих, не выполняющих норму. Морган отказался, и был передан Чавесу для наказания.

Сейчас, прижимаясь к влажной стене хижины, Морган опустился на землю, чтобы переждать визит Чавеса. Он молился Богу, чтобы этот негодяй не угостил Чико хлыстом. У него не было сил остановить его, и, кроме того, он не должен был выдавать своего присутствия до тех пор, пока не решит, что делать с Кингом. Даже это казалось ему непосильной задачей для разума, сжигаемого лихорадкой и воспоминаниями.

Он попытался представить себе, как бы он поступил, если бы Сара согласилась выйти за него замуж. Сомнений не было, он бы отменил свой план уничтожения Кинга, сосредоточился бы на собирании ее драгоценных семян и потом убрался бы из Жапуры как можно скорее. Но она не согласилась. Поэтому он оказался там, откуда начинал. Ему не на чем было строить свою жизнь. Он только надеялся, что Генри поймет бессмысленность попыток следовать за ним – не станет рисковать безопасностью Сары из-за такого глупого и бессмысленного предприятия. Генри подождет несколько дней, может быть, неделю и, если Морган не объявится, он найдет способ отправить Сару обратно по реке.

До него донеслись чьи-то голоса, искаженные расстоянием. Казалось, они дрожат, как волны жары, исходящие от распаренной земли. Закрыв глаза он боролся с искушением вмешаться, однако по мере того, как голос Чавеса, изрыгающего приказы изможденному старику, загружавшему фургон своей продукцией становился все громче, память увлекала Моргана дальше и дальше – туда, где он похоронил свою боль, в сумерки ненавистного дня, после которого прошло уже больше года.

Несколько людей Кинга выволокли его из дома. Он увидел Чавеса, стоящего у эшафота, и на секунду почувствовал огромное облегчение, предположив, что его убьют сразу вместо того, чтобы подвергнуть пыткам. Потом Чавес размотал кнут. Ноги Моргана похолодели, и он споткнулся; те, кто сопровождал его, были вынуждены схватить его за пояс, поддерживать и волочить, потому что у него не было сил идти.

В доме звонили в колокола. Если закрыть глаза, то вполне можно было себе представить, что он снова оказался в сиротском приюте в воскресное утро и что колокола собора призывают верующих на молитву. Только сейчас эти колокола звонили для того, чтобы объявить перерыв в работе, они созывали работников и отрывали их от своих занятий только для одной единственной цели.

Им надо было дать наглядный урок.

Ему на руки надели тесные металлические браслеты; потом подняли на плаху и прицепили эти браслеты к крючьям, которые торчали из рамы у него над головой. Ноги обвязали веревками и укрепили в металлических петлях на помосте. Одежду сорвали всю – до последней нитки – и выбросили. Так он и висел, распятый на жаре, пока вокруг собирались мужчины, женщины и дети. В их лицах отражался его собственный страх, каждый из них вспоминал свой собственный опыт знакомства с кнутом Чавеса.

Появился Родольфо в белом элегантном костюме. Ореол золотых волос сверкал на солнце. «Патрао»[7] встал перед ним и начал смотреть на него своими завораживающими голубыми глазами. Огонь и лед сияли в них попеременно. В одно мгновение они пылали, в другое замораживали – но всегда внушали ужас своей порочной красотой.

– Морган, – сказал он тихо. – Мой дорогой Морган, ты должен знать, как глубоко я огорчен. У меня сердце разрывается при мысли о том, что сделают с твоей спиной. Избавь нас от этой пытки. Выдай тех, кого ты защищаешь, и пусть они сами страдают за свои преступления.

Он не мог бы ответить, если бы даже и захотел. Его горло пересохло и сжалось от страха.

– Морган, – сказал Кинг. – Посмотри вокруг себя. Разве хоть один из тех, кого ты защищаешь, выступил вперед и спас тебя от наказания? Они сознательно пользовались твоим великодушием и теперь хотят, чтобы ты страдал вместо них. Это потому, что они не друзья тебе, как ты думал. В то время как я… я бы избавил тебя от этого. Если бы мог – если бы я знал, что ты, в свою очередь, будешь по-другому относиться ко мне. – Он отодвинул волосы со лба Моргана назад своими прохладно-нежными пальцами. – Давай покончим с этим недоразумением. Мы оба прекрасно знаем, что дело вовсе не в этой банде лентяев. Мы все о них забудем, если ты согласен дать мне то, что я хочу… а именно самого тебя. Твою дружбу, верность, душу. А я даю тебе слово исполнять каждое твое желание. Любое. Ты получишь богатство, уважение, чувство собственного достоинства, дом и… и любовь. Я люблю тебя. Это испытание огорчает меня гораздо больше, чем ты думаешь.

Морган посмотрел прямо в эти мертвые голубые глаза и прохрипел:

– Убирайся к черту.

Губы Кинга вытянулись в плотную тонкую линию.

– Прекрасно. – Он повернулся на каблуках и пошел к дому. У двери он остановился, обернулся, помедлил, прежде чем войти. Морган смотрел, как порывом ветра поднялась пола его пиджака и взметнулись волосы, и на секунду чуть не поддался искушению окликнуть его – чуть не поддался…

Но он не сделал этого. У него – своя гордость. Он берег свое достоинство – поскольку у него не было ничего другого. Всю свою жизнь он боролся за то, чтобы сохранить к себе самоуважение. Его часто обманывали и отвергали. Но умолял о пощаде он только раз в жизни – когда от него уходила мать, оставив его в одиночестве на ступенях сиротского приюта. Больше это не должно никогда повториться. Никогда. Даже тогда, когда капитан «Миндоро» привязал его к мачте и выпорол хлыстом за неподчинение, – он не умолял, не просил о пощаде и не будет делать это сейчас. Он видел лица стоящих вокруг, плачущих от жалости и от желания, чтобы эти страдания кончились. Он понимал, что уничтоженное достоинство оставляет от человека лишь оболочку; такие ходят, говорят, смотрят, как люди, но внутри они не что иное как жалкие презираемые «зомби».

Он не будет просить о пощаде, он клянется Богом, что не уступит грязным домогательствам Кинга. Лучше умереть.

Кинг ушел, его поглотил огромный дом; Морган продолжал смотреть на дверь, а тем временем страх забрался в его душу и сжал ее так, что ему трудно стало дышать.

Первый удар бича рассек ему ягодицы, и раздвоенный конец обвился вокруг бедер, как змея, в опасной близости от половых органов, которые вжались в его тело от шока и боли. Его тело извивалось, и металлические браслеты впивались в руки с такой же болью, как и кнут. По мере того, как кнут взвивался в воздухе и снова рассекал его тело, агония боли нарастала. На лбу и шее проступили вены, потому что он тужился удержаться от крика. Он не доставит Чавесу этого удовольствия. Но удары продолжались, пока окружающий мир не окрасился в ярко-красный цвет, и его тело не начало рваться из своих металлических оков как бессмысленное животное, попавшее в зубья капкана.

Между ударами он начал терять сознание. Каждый удар по его спине на короткий миг приводил его в чувство непереносимой боли. Боль накатывалась на него волнами, то приводя его в сознание, то отключая его. Потом удары прекратились, и кто-то облил его водой, чтобы он пришел в себя. Двор притих. Работники наблюдали с расстояния с печальными лицами, со сжатыми губами. Кинг оказался прав. Никто не осмелился выступить вперед и пострадать за свои собственные грехи.

Он раскрыл глаза и вновь увидел Кинга, который сверлил его горящим взглядом.

– Ты знаешь, чего я хочу, – сказал он. – Соглашайся, и это прекратится, Морган. Боли не будет.

Морган висел на крючьях, захлебываясь собственной кровью. Он собрал все оставшиеся силы и плюнул кровью в лицо Кинга.

– Отвяжите его, – послышались слова.

Чьи-то жесткие руки освободили его истерзанные конечности, он стонал и тупо размышлял о том, не передумал ли Кинг в конце концов…

Его поставили на руки и на колени и кто-то держал его за голову, потому что он был слишком слаб, чтобы держать ее самому. К нему приближался Чавес.

– Морган, я хотел избавить тебя от этого, – донесся до него голос Кинга.

Он зарычал и попытался встать, оттолкнуть грубые руки, что держали его. Страх внутри него подавил все остальное. Только не это. О Боже, только не это. Все что угодно, только не это…

– Ты знаешь, чего я хочу, Морган. Ты мог бы избежать этого унижения. Ты знаешь, чего я хочу.

– Ублюдок! – слово вырвалось со свистом, как у умирающего животного. Его начало рвать, и он не мог остановиться.

– Ты знаешь, чего я хочу, Морган.

– К черту!

Кинг повернулся и пошел к дому, а Чавес начал расстегивать штаны и…

– Ублюдок! – застонал Морган. Кинг не остановился.

Он хотел вырваться из державших его рук, но у него не было сил и он все время падал в лужу из крови и рвоты. Он пытался отбиваться ногами, но его схватили за ноги, и…

Он запрокинул назад голову и закричал:

– Да! Да, будь ты проклят. Я сделаю все. Все! Это ты хотел услышать? Только пощади. Только не это. Лучше умереть, Рэнди. Ради всего святого, не позволяй ему надругаться надо мной.

Когда Кинг вернулся к нему, по его лицу текли слезы. Он медленно снял пиджак и передал его Чавесу. Потом, подойдя к Моргану он обхватил его обеими руками, приподнял и прижал к своей накрахмаленной белоснежной рубашке, окрасившейся кровью, и сказал подручным:

– Уберите от него свои грязные руки или я убью вас.

Глава шестнадцатая

– Сеньор Кейн, вы не слышите меня? Это я, Чико, сеньор. Вы не можете открыть глаза?

Боль в голове становилась нестерпимой. Индейцы были правы. Какая-то лихорадка сжигала его мозг.

– Сеньор Кейн, пожалуйста, постарайтесь услышать меня. Вы были без сознания три дня.

Он с усилием открыл глаза, зажмурился от яркого света свечи где-то поблизости. Постепенно он различил окружающую обстановку. Сначала он увидел потолок из необожженного кирпича и стены, по которым несколько ящериц, виляя хвостами, разбегались в темные углы. Потом появилось лицо старика, его шея и плечи. Из-за его спины на Моргана смотрели тревожные глаза индейской женщины. Чико подложил руку под голову Моргана и приставил к губам чашку:

– Пейте, мой друг. Это всего лишь жидкий суп, но он даст вам силу.

Он попытался отвернуться, он знал, что каждая съедобная крошка у «серингерос» была на счету, принять еду значило у кого-то отнять ее.

– Вы должны есть или вы умрете.

– Пусть лучше я, чем вы, – удалось ему ответить.

– Вы совсем не изменились, – сказал Чико.

– В таком случае, ты знаешь, что я не буду есть вашу пищу.

– Это самая малость, что я могу сделать для вас. Я обязан вам своей жизнью. А теперь выпейте суп и облегчите мне тяжесть вины, которую я ношу уже много месяцев. Вот так. Хорошо. Эта женщина очень скверная повариха, но суп наполнит ваш пустой желудок.

Суп был горький на вкус, но он проглотил его, не жалуясь. Когда он с ним покончил, Чико протянул чашку с масато и приложил ее к губам Моргана.

– Это успокоит головную боль.

Чико был прав. Вскоре он почувствовал себя немного лучше. Суп придал ему силы. Он смог сесть, прислониться к стене и изучить окружающую обстановку, вернее то, что он мог увидеть в полутьме: земляной пол, несколько горшков, несколько соломенных матрасов, брошенных в угол. Запах нечистот проникал в воздух, мотылек вился вокруг свечи, установленной рядом с его тюфяком.

Чико Инохоса был «кабокло», в нем текла португальская и индейская кровь. Кинг нанял его и его семью пять лет тому назад, когда был в Лиме, и наобещал, что и сам старик и его жена, трое сыновей и дочь забудут, что такое нищета. Через месяц после прибытия на плантацию, его жену на его глазах забили до смерти палками за то, что она не выполнила дневную норму. А за то, что один из его сыновей попытался бежать от Кинга через джунгли, его дочь привязали к столбу, у которого она была изнасилована не меньше чем двадцатью мужчинами, потом облита керосином и сожжена заживо.

– Когда я увидел вас, стоящим в дверях, донесся до него голос Чико, хриплый из-за дыма, которым он был вынужден дышать каждый день, – я подумал, что это призрак. Нам сказали, что вас поймали в Манаосе и убили. Жильберто де Куэйрос размахивал перед нами отрезанной мошонкой, говоря, что она ваша.

Морган усмехнулся и еще немного отпил «масато».

– Наверное, найдется не один десяток мужей, которые хотели бы поставить себе в заслугу эту чудесную операцию, но я счастлив огорчить их, потому что все мое – при мне.

Рот Чико раскрылся в улыбке.

– Зачем вы вернулись?

– Чтобы отомстить.

– Никому еще не удавалось отомстить Кингу. Это все равно что плевать в глаз дьявола и надеяться этим уничтожить его.

– Способы найдутся. Только мне нужна помощь.

В этот момент женщина, которая раньше вышла из лачуги, снова появилась на пороге. За ней вошел один из сыновей Чико, Теобальдо. Он смотрел на Моргана с нескрываемой ненавистью.

– Боже, отец, о чем ты думаешь, зачем прячешь его здесь?

– Здравствуй и ты, Теобальдо, – сказал Морган.

Не отвечая на его приветствие, юноша продолжал.

– Что он здесь делает, отец? Если Кинг узнает, что он вернулся и что ты скрывал его, он убьет нас всех, как он уже убил мою сестру, мать и брата.

– Успокойся, – ответил Чико. – Наш друг был тяжело болен.

– Я вижу. Жаль, что не умер. Но есть надежда, что умрет еще до того, как «хозяин» узнает, что ты помогал ему.

– Я слишком стар и болен, чтобы бояться хозяина, – возразил Чико. – Если он завтра убьет меня, я буду только счастлив.

Морган благодарно улыбнулся, принимая еще одну чашку «масато». Глядя на Теобальдо, он сказал:

– Я очень тронут твоей благодарностью. Насколько я помню, ты из тех, кого я пытался спасти, за что меня привязали и избили кнутом. Наверное ты такой злой потому, что, тебя совесть загрызла.

– Не говори мне о совести. – Он сплюнул Моргану под ноги. – Мы все восхищались вами. Молодые люди уважали вас. Когда вас вышвырнули из «каса бланка» за то, что вы отказали требованиям Кинга, мы все считали вас святым, героем. Но потом вы отвернулись от нас и вернулись к нему. Что случилось? Удилище вашего любовника оказалось недостаточно длинным на ваш вкус? И по этой причине вы в конце концов покинули его? Или, может быть, у вас скребет в одном месте и вы вернулись, потому что только хозяин может почесать там?

В одно мгновение Морган вскочил со своего тюфяка. Отшвырнув чашку, он сгреб Теобальдо за рубашку и стал колотить его об стену.

– Ты, негодяй, если бы ты не был родным сыном Чико, я бы убил тебя.

– Так вы все отрицаете, сеньор?

– Да, я все отрицаю. Я ни разу не позволил ему дотронуться до меня, ни разу.

– Вы, наверное, чем-то околдовали его. Когда вы исчезли, он стал совершенно дикий, он вымещал свою злость на каждом мужчине, на каждой женщине и на каждом ребенке. Покажи ему, отец, что он сделал с тобой, только потому, что ты дружил с американцем. Покажи ему!

Оглянувшись на Чико, Морган немного отпустил Теобальда и спросил:

– О чем это он говорит, Чико?

– Пустяки, мой друг…

Оттолкнув Моргана в сторону, Теобальдо схватил отца и развернул его кругом. Он поднял его рубашку, обнажив раны.

– Это нельзя назвать пустяком, а, Кейн? И это было только начало. Женщины и дети были изрезаны на куски, и все потому, что каким-то образом ты был с ними связан.

Закрыв глаза, Морган сполз по стене вниз.

– Наши раны едва затянулись, а теперь вы снова возвращаетесь сюда. Зачем? Почему вы не оставите нас в покое?

– Ты называешь ежедневные побои, насилие и смерть от голода покоем? – спросил он.

– Если мы выполняем его правила, работаем по его нормам и показываем ему свое уважение, он не трогает нас.

– Так может говорить только сильный молодой человек, вроде тебя, Теобальдо, а что делать слабым, как твой отец? Что будет, если он не сможет выполнять норму? Этот день недалек. Будешь ли ты стоять и молиться о смирении, когда Кинг обольет твоего отца керосином и сожжет его живьем или может быть разрубит его на части и скормит его тело своим любимым ягуарам?

– Наверное, вы можете предложить что-то другое? – усмехнулся он.

– Возможно.

– Я не желаю в этом участвовать. И мой отец тоже. Вы несете этим людям смерть, Кейн. Вы несете смерть всякому, с кем сталкиваетесь.

– А Кинг не несет смерть? Долго ли вы будете позволять таким людям, как Кинг, грабить вас, лишать того, что сделало бы вас всех в сотни раз богаче, чем сам Кинг, мечтающий разбогатеть на каучуке? Кто, черт возьми, дал ему право прийти сюда и отнять землю, принадлежащую этим индейцам, да еще не только ограбить их, но лишить их гордости? Когда вы наконец подниметесь и потребуете то, что принадлежит вам по праву, Теобальдо? Этот каучук должен давать доходы вам, а не Кингу.

– На стороне Кинга армия. Разве вы забыли? Никто не может прийти сюда или выйти отсюда без его ведома.

Оттолкнувшись от стены, Морган сказал:

– Я смог. Он снова упал на тюфяк, схватившись за ребра, потому что его пронзила боль. Чико торопливо подал ему еще одну чашку «масато», а он вытирал пот со лба рукавом. – Весь фокус в том, чтобы пробраться внутрь. Надо добраться до самого Кинга.

– Но это невозможно. Он окружил себя стражей, его охраняют даже, когда он спит. Ну вы это знаете.

– Да. – Морган сглотнул. – Я это знаю.

– Тогда вы должны понимать, что к нему проникнуть невозможно, если только как следует не вооружиться и не действовать, как слаженный отряд.

– Да.

Морган наблюдал, как Теобальдо ходит взад и вперед. Наконец он остановился и еще раз посмотрел на Моргана.

– Вы знаете о том, что сообщаться с теми, кто работает на других участках, без разрешения Кинга запрещено.

– Это можно сделать под покровом ночи.

– Но нельзя быть пойманным… – Теобальдо покачал головой. – Это значило бы неминуемую смерть.

– Каждый день, что ты находишься здесь, ты в какой-то степени рискуешь своей жизнью, друг. Подумай об этом. В любое время сюда может войти Кинг и указать пальцем на тебя по какой-нибудь вздорной причине, вроде того, что ему не понравился твой вид, или он подбросил монетку – и ты проиграл, или просто у него желание посмотреть, как умирает человек. В этом адском раю, Теобальдо, никаких гарантий не существует.

Теобальдо налил себе чашку «масато» и отхлебнул.

– Даже если мы как-то соберем силы, даже если мы сможем победить его, что останется нам?

– Ваша свобода.

– Свобода. Да, свобода. Свобода для чего? Для того, что бы вернуться в Лиму и ходить по улицам с протянутой рукой? Для того чтобы целыми днями сидеть в зловонном углу и плести корзины для торговцев, которые платят нам прокисшим молоком или сгнившими бананами? А индейцы? Их племена уничтожены такими же бандитами, как Кинг, которые принесли сюда свои цивилизованные болезни или кнуты. У индейцев нет семей, им некуда возвращаться.

– Вы останетесь здесь и будете продолжать работать, Теобальдо. Только вы будете делать это, не боясь, что смерть подстерегает вас за каждым деревом. Доходы будут принадлежать тем, кто работает, а не Кингу.

– Красивые слова. Вы всегда мечтали о том, что добьетесь чего-то в жизни. И чего же вы добились, Кейн? Вас сжигает ненависть. Вы просто мечтаете отомстить. У вас была прекрасная возможность начать жизнь сначала – вам удалось уйти, так ведь? Но вы все же вернулись назад, и я знаю, что вам уже никогда не удастся снова бежать отсюда. Никогда. Как только Кинг обнаружит вас, он вас убьет.

Прислонившись головой к стене, Морган закрыл глаза.

– Я и так уже мертвец. Так какое это имеет значение? Ты прав, конечно. Мне удалось бежать, и я обнаружил, что то, чего я хочу больше всего на свете для меня недосягаемо.

Представив себе Сару, он улыбнулся, но улыбка погасла, когда он взглянул на Теобальдо.

– Господи, – прошептал Теобальдо. – Вы говорите так, будто сами осудили себя на смерть.

– Мне нечего терять.

– Такие люди самые опасные, сеньор. Им все равно, кто погибнет вместе с ними.

– Если бы это было так, я отправился бы прямо к Кингу. Но каждая битва должна иметь свою цель, иначе зачем воевать? В вашем случае это означает свободу и шанс начать новую жизнь. Для меня это значит доказать самому себе, что я на что-то способен, если не ради самого себя, так ради других.

– И опять мы возвращаемся, откуда начали. Что у нас будет, кроме одного огромного леса?

– У вас будет все, что может предложить вам этот лес: какао, персиковая пальма, бразильский орех, кофе, касаве, не говоря уже о каучуке. Только в Жапуре найдется достаточно природных богатств, которые сделают всех мужчин, женщин и детей, гнущих спину на Кинга, очень состоятельными.

– Ты бредишь, американец. Разве ты забыл? Чтобы стать хозяином, нужны деньги. Нужно много крузейро, чтобы нанять хороших «маттейроо и «серингерос». Да еще нужно арендовать суда.

– Что если я скажу тебе, откуда взять деньги для того, чтобы завести свою собственную плантацию?

Теобальдо смотрел на Моргана скептически:

– Я бы сказал, лихорадка отняла у вас разум. Посмотрите на нас. Мы беднее, чем эти ничтожные ящерицы на стене.

– Что, если я скажу тебе, что ты стоишь на одной из самых богатых в Бразилии золотых жил?

– Я подумал бы, что вы сошли с ума.

– Нет, – вмешался Чико, – он не сошел с ума. – Старик сидел, скрестив ноги на тюфяке и не отрывая взгляда от пламени свечи.

– Я видел, как сюда шли много-много лодок с людьми, но никто из них не появился у нас на плантации. Я вижу, что каучуковая плантация истощается, хотя богатство Кинга превосходит все, что она могла бы дать. – Он с усилием поднялся на ноги и прошел в угол комнаты, упал на колени и начал что-то откапывать руками. Когда он вернулся к свету, на ладони у него лежал самородок.

Задохнувшись, Теобальдо выхватил камень из его руки.

– Боже, отец. Где ты это взял?

– Из ручья. Он попал в обшлаг моих штанов, когда я там мылся.

– И ты ничего не сказал об этом? Почему?

– А какая тебе от этого польза? – спросил сурово Морган. – Ты сам сказал, что спасенья нет. А если бы ты проговорился о золоте Кингу или кому-то другому, он бы убил тебя на месте. Твой отец прав насчет лодок. В них он везет людей для работы на шахте. Он изматывает их до полусмерти, потом приказывает им копать себе могилы, наводит винтовку и спускает курок. Потом приходит следующая лодка с теми, кто их заменяет. Их убийство – единственная гарантия того, чтобы никто посторонний не узнал о его находке. Если бы правительство узнало об этом, на другой день здесь копались бы тучи народа и раю Кинга пришел бы конец.

– Но где же эта жила? И каким образом он отправляет золото из Бразилии так, что власти об этом ничего не знают?

Улыбаясь, Морган ответил:

– Каучук.

– Каучук?

– Под «каса бланка» находится подвал, такой же большой, как и весь дом. Когда у него набирается достаточно каучуковых заготовок для отправки, он начиняет каждую вторую заготовку самородком. Затем все каучуковые заготовки упаковываются, и, когда достигают пункта назначения, тот, кому они предназначены, раскрывает их, каучук продает, а золото обменивает по курсу.

– А откуда вы узнали об этом, если он так строго хранит свою тайну?

– Он… доверял мне. По крайней мере, какое-то время. Он думал, что грандиозность его находки подействует на мое воображение. Он думал, что со временем я преодолею свое отвращение к убийствам и пыткам, как и большинство его подручных при мысли о том, что и на их долю может достаться часть богатства. Тем, которые еще останутся в живых.

– Но он и вас оставил в живых.

– Да.

Теобальдо присел на корточки рядом с отцом и повертел в руках самородок.

– Понимаешь ли ты, отец, что за этот камень можно получить столько, сколько тебе платит этот негодяй Кинг за полгода? Это просто чудо.

– При условии, что ты сможешь убежать отсюда, Теобальдо, – уточнил Морган.

– Я понял. И я понял еще, что у вас есть план?

– Я беру на себя всю работу изнутри, но мне нужен кто-то, кто мог бы сообщить «серингерос»…

– Восстание!

– Да. Восстание. Армия против армии.

– Но его армия вооружена.

– Ты знаешь, где он хранит оружие. Используйте его оружие против него. Сделайте свое.

– На это нужно время.

– У вас его нет. У меня тоже. Как только мне удастся попасть внутрь… – Морган пожал плечами. – Как ты говоришь, Кинг может убить меня на месте. Я сделаю все возможное, чтобы потянуть время. Что мне нужно, так это человек, способный повести за собой людей, Теобальдо.

– Я этот человек, сеньор.

– Тогда мы начинаем готовиться сегодня ночью.

Всю следующую неделю Морган старался не обнаруживать своего присутствия, днем спал в шалаше в лесу довольно далеко от жилища Чико, так чтобы в случае если его найдут люди Кинга, у них не было бы доказательства, будто бы он имел какие-то контакты со стариком. Поздно ночью к нему приходил Теобальдо и делился планами, по подготовке мятежа.

– Люди очень воодушевлены, – сказал ему Теобальдо на пятую ночь. – Но и страх тоже велик. Что, если мятеж провалится?

– У вас не провалится, – сказал Морган.

– У нас… а вы? Почему вы не включаете и себя тоже? Лежа на подстилке из пальмовых листьев и речной травы, Морган смотрел вверх, в темноту, на полог из древесных крон, пока Теобальдо доставал из мешка еду и ставил ее рядом на землю. Еда включала плоскую лепешку, фрукты и мягкий белый сыр, от запаха которого у него сводило желудок. Был также табак и бумага для самокруток. И спички.

– Каждый раз, как я прихожу сюда, Кейн, я вижу, что вы слабеете. Вы почти не прикасаетесь к еде, которую я приношу вам. Вы, по-видимому больны. Почему вы не разрешаете нам лечить вас. Неужели вы хотите так скверно умереть?

– Это вы так думаете?

– Почему же тогда человек отказывается от пищи? Отказывается от лекарств, которые могли бы вылечить его? И почему он по своей воле идет в пасть дьяволу, зная, что никогда не вернется?

– Наверное, у него есть на то очень много причин, так я думаю.

– Может быть. Но я что-то сомневаюсь. Простите мне мою назойливость, но я еще не видел, чтобы человек потерял волю к жизни.

– Ну, теперь ты это видишь.

– Это Кинг сделал вас таким?

– Не думаю.

– Может быть, женщина? Молчание.

– А, – прошептал Теобальдо. – Это должно быть необыкновенная женщина.

– Да.

– Вы, наверное, очень любили ее.

– Да.

– Но она не отвечала на вашу любовь?

– Она отдала свое сердце раньше, чем встретила меня.

– Но завтра вы можете найти другую любовь.

– Может быть, но она не будет Сарой.

– Очень красивое имя.

– Очень красивая женщина. – Он посмотрел на Теобальдо и спросил. – Войска готовы?

– По-моему, из вас получился бы отличный генерал. Который не позволяет, воспоминаниям о прекрасной женщине мешать военным планам.

– Нам нельзя медлить. – Он закрыл глаза и по его телу прошла дрожь.

– Что я теперь должен делать? – спросил Теобальдо. – Мы никогда не обсуждали то, что вы называете «проникновение во внутрь». Как мы узнаем, когда выступать?

– Я не могу сказать, когда наступит этот момент. И нет никакой гарантии, что мой план сработает. Кинг может убить меня на месте. Но я инстинктивно чувствую, что не убьет. Не сразу. – У Моргана ушли все силы на эту речь. Он немного передохнул, прежде чем продолжить. – От каждого отряда каждую ночь у дома должен быть часовой. В какой-то момент они услышат два выстрела. Это будет знаком для выступления.

– А Кинг…

– Он будет мертв.

– А вы?

– Тоже.

– Господи!

– Подручные Кинга – это банда зомби, и, как только он погибнет, наступит неразбериха, прежде чем кто-то примет на себя командование. Их оборона будет подавлена. Вот тогда ударите вы. А сейчас… – Протягивая руку к Теобальдо, он попросил: – Помоги мне подняться. – Когда молодой человек помог ему встать, он сказал: – А сейчас отведи меня на свой участок, туда, где в дневное время ты собираешь каучук.

– Но…

– Погоди. Я тебе скажу, зачем, когда мы туда придем. Через час, Морган с помощью Теобальдо уселся под каучуковым деревом.

– Прежде, чем ты уйдешь, – попросил он юношу, – скрути мне несколько сигарет с этим табаком. Выполнив эту просьбу, Теобальдо поднес спичку к сигарете и Морган затянулся, потом выпустил дым через нос и рот. – Теперь беги домой и отдохни немного. Занимайся своим обычным делом, надрезай деревья, а когда днем ты дойдешь до меня, я скажу, что тебе делать.

– Но…

– Все должно быть, как обычно. Никак нельзя создавать впечатление, что наша встреча подстроена, а то у Кинга могут возникнуть подозрения.

Теобальдо после некоторых сомнений, согласился с ним. Морган смотрел ему вслед, когда молодой человек исчез в темноте.

Он курил. И ждал. Он представил себе, что к этому времени Генри и Саре уже удалось покинуть Жапуру. Наверное, они уже дошли до деревни Ачуара, где смогут уговорить туземцев проводить их до Рио-Негро. После этого будет уже легко доплыть до Коари, где их возвращения дожидался Уикэм. У Сары и Уикэма будут семена. Они отправятся в Англию… где и будут жить долго и счастливо.

А Генри?

Он усмехнулся. Может быть, он вернется в Джорджтаун, а может и нет. Морган не удивился бы, если бы его друг вернулся в Жапуру и попытался узнать, что сталось с его другом. К тому времени, конечно, опасность миновала бы. Кинг был бы давно мертв, и от его тирании ничего не осталось бы кроме смутных кошмарных воспоминаний.

Он загасил сигару и, откинув голову на ствол дерева, закрыл глаза и дал своему мозгу отдохнуть. В следующие дни ему потребуется вся его энергия. Он не должен допустить, чтобы его ослабляли лихорадка или воспоминания о Саре.

Постепенно уханье и пронзительные крики ночных животных уступили место более спокойной музыке дневных птиц. Легкий дождик зашелестел по верхушкам деревьев, зашептал среди листвы и прохладной благодатью омыл его лицо и плечи. Он задремал, его разбудил звук шагов. Он открыл глаза и увидел Теобальдо, стоящего на тропе, руками опирающегося на дерево, со взглядом, устремленным на Моргана.

– Бросай свои вещи, как будто ты случайно наткнулся на меня, – сказал Морган. – Беги что есть мочи в «каса бланка» и скажи Кингу, что только что обнаружил меня. Быстро! Беги, Теобальдо, Беги!

Он посмотрел на чашку и на «мачадиньо», брошенные на землю и приготовился ждать. Полчаса прошло, прежде чем он, держась за дерево, встал на ноги. Он как мог отряхнул одежду, провел рукой по заросшему щетиной лицу и надвинул на глаза шляпу. Он закурил сигарету, глубоко затянулся и выпустил дым медленно через рот. Потом он пошел, с каждым движением преодолевая адскую боль и почти с таким же усилием отгоняя от себя образ Сары, все время встающий перед ним.

Еще было время повернуть назад. Он знал эти тропы как свои пять пальцев. Он прямо сейчас мог раствориться в джунглях, и Кинг никогда не смог бы найти его.

– Если бы только она согласилась стать моей женой… Он споткнулся о корень и упал лицом вниз на землю. Он попытался подняться. Когда он наконец смог подняться, он обнаружил, что его окружили люди с винтовками, которые смотрели на него из-под своих шляп с убийственной злобой.

Потом появился Кинг, он как будто из тени материализовался – прекрасный бледный призрак, с длинными золотыми сверкающими волосами, развевающимися на ветру. Его глаза горели. Если бы Морган верил в Бога или дьявола, он мог бы подумать, что Кинг – или тот или другой. Или, может быть, и тот и другой вместе.

В этот момент стерлись его представления о рае и аде. Не было больше стыда за прошлое или страха за будущее. Даже его желание умереть растаяло подобно тому, как в испарениях, идущих от земли, исчезают стволы деревьев. Он увидел свою жизнь как бы со стороны: перед ним пронеслись воспоминания обо всех обидах, несправедливостях и о собственных промахах – возникли и исчезли как двигающиеся картины. Все молитвы, которые он возносил в юности Христу, Богу-отцу, Святой деве и длинной веренице разнообразных святых, теперь потеряли всякий смысл. Его существование казалось ему бесполезным и нелепым, как и тот длинный путь, который привел его сюда, сейчас.

Расправив плечи, он посмотрел смерти в лицо и улыбнулся.

Глава семнадцатая

Боль в руках была невыносимой, словно их выламывали из суставов. Но она приносила и некоторую пользу: благодаря ей он мог сосредоточиться, благодаря ей он впервые за несколько дней мог думать.

Дверь позади него распахнулась, и охранник вскочил со стула.

– Как наш гость чувствует себя сегодня утром, Ташунка? – поинтересовался Кинг.

– Похоже очень хорошо.

Смуглый мужчина рассмеялся и ткнул стволом своей винтовки в пах Моргану. Удар заставил последнего напрячься, но веревки сильнее врезались в тело. От боли его затошнило.

Положив руки на обнаженную талию Моргана, Кинг заставил его замереть и поднял за подбородок его голову так, чтобы оба могли смотреть в глаза друг другу.

– Ты бы хотел уйти отсюда Морган?

– Да, – простонал тот.

– Возможно, я отпущу тебя, но сначала ты расскажешь мне, зачем ты вернулся в рай.

– Из-за тебя, – процедил Морган сквозь зубы. Озарив его улыбкой, Кинг сказал:

– Приятная лесть. Однако ты сбежал от меня так… быстро. Я даже стал думать, что тебе не понравилась ни моя компания, ни мое гостеприимство.

– Я передумал.

– Правда? – рот Кинга искривился и придал ему мальчишеский вид. – Почему я не верю тебе, Морган? Особенно если учесть, что Джильберто и Диего имели так много времени, чтобы склонить тебя принять мое радушное приглашение.

– Они пытались выбить мне мозги.

– Ты винишь Джильберто? Ведь ты сильно разбил ему лицо перед тем, как сбежал отсюда.

– Вопрос стоял так: либо я, либо он.

– Да, наверное, – Кинг отошел назад, засунул руки в карманы и стал разглядывать Моргана издалека. – Я расстроился и разозлился, когда ты удрал. Я имел насчет тебя много планов, хотел поделиться с тобой всем. Очень хотел, Морган. Ты можешь понять, почему я так обезумел и послал за тобой погоню? Кроме того, ты знаешь мою тайну. Я чувствовал, что ты воспользуешься ей против меня.

– Но я не сделал этого.

– Нет. Не сделал. – Злоба в голубых глазах Кинга почти исчезла, и Морган мог только догадываться о ней по его мимике. – Почему?

– Как говорится, лучше не сжигать за собой мосты. Кинг улыбнулся, и Морган замер, как всегда ошеломленный красотой его улыбки. Он попытался зажмурить глаза, прогнать это видение, сконцентрировать внимание на боли в руках. Он почувствовал, как Кинг подошел сзади и стал разглядывать его спину. Его снова охватили воспоминания, а вместе с ними где-то внутри заворочался страх. Морган напрягся. Он чувствовал, будто его толкали из стороны в сторону, будто к его ногам, висящим над полом, привязали стофунтовые гири.

Что-то холодное прикоснулось к спине Моргана. Он вскрикнул и рванулся, но веревки опять впились в тело. Пустая комната, лицо Кинга куда-то поплыли.

– Морган, – донесся до него приглушенный голос. – Это была только моя рука. Видишь?

Морган открыл глаза, сжав зубы от унижения и ненависти.

– Только моя рука, – повторил Кинг. – Ты думал, Шавез вернулся со своим кнутом? Не волнуйся. Прости, что я тебя напугал. Теперь буду осторожнее. Мне нужно знать, что ты чувствителен ко всему, что происходит позади тебя.

– Ты хочешь убить меня? – спросил Морган, сразу поняв, что задав этот вопрос, совершил ошибку.

Выражение лица Кинга стало холодным. Он попятился.

– На твоем месте я обратил бы внимание на мой тон. Я все еще зол на тебя, и ты это знаешь. Я не простил тебя и не доверяю тебе. Почему?

Кинг покачался на каблуках и начал прохаживаться, держа руки в карманах. Кудри свешивались ему на лоб. Привычным движением головы он отбросил их назад, и они легли в беспорядке. Внешне Кинг стал вдруг выглядеть старше своих тридцати лет – тот же возраст, что и Моргана. Его рот выражал нетерпение, а брови нахмурились, свидетельствуя о раздумьях.

– Я доверял тебе, – сказал он. – Знаешь, что значит для такого человека, как я, доверять кому-то, кто потом вонзает нож в спину? Именно так ты и поступил, сбежав. Я думал, между нами особые отношения. Но ты расстроил меня, когда не одобрил мои методы. Конечно, ты понимаешь, почему я удалил тебя из «каса бланка». И ты подорвал мое влияние на моих людей. Ты знаешь, вместо избиения, я бы мог приказать тебя убить. После этого ты пообещал, что сделаешь все, чтобы снова завоевать мое расположение, и я опять принял тебя в свой дом. Я позволил тебе залечивать раны на моей кровати, а сам терпеливо спал на другой. Я открыл тебе душу и сердце, Морган, рассказывал тебе о таких вещах, которыми ни с кем никогда не делился. Ты лгал мне, ты заставил меня поверить, что якобы тебя устроили наши отношения. Ты жив сейчас благодаря мне. И как ты поступил со своим благодетелем. Убежал… Последнее оскорбление.

Устало опустив голову, Морган пробормотал:

– Прости.

– Полагаешь, я должен забыть, что ты разбил мое сердце, поставил под угрозу все дело после твоего извинения? Помнится, ты сказал то же самое, когда Шавез содрал с тебя шкуру. Ты обещал сделать все…

– На этот раз я не обманываю.

– Скажи мне хотя бы одну причину, по которой я должен тебе поверить.

– Я старался…

– И, конечно, потерпел неудачу. Мы с тобой неприспособленные к жизни люди. Рожденные блудливыми суками, которые скорее раздвинут перед первым встречным ноги, чем позаботятся о своих непутевых сыновьях. Они бросили нас, выбросили из своей жизни легче, чем выбрасывают старые простыни. Ирония судьбы, но вернувшись через много лет, мы оба были встречены одинаково: Разница только в том, что я не был удовлетворен и не позволил своей матери опять отвернуться от меня. Не как ты. Я заставил ее заплатить за те времена, когда она прогоняла меня на угол улицы и заставляла там находиться, пока сама занималась так называемым бизнесом по ублажению мужчин. О, она заплатила сполна. Тот экстаз, который я ощутил, схватив ее за глотку, не скоро забудется.

Рот Кинга искривился в усмешке.

– Ее предсмертные слова не были «прости» или «я была не права», а «маленький вонючий дьявол». – Он пожал плечами и приблизился к Моргану. – Должен признаться, глядя на ее мертвое лицо, я испытал определенную горечь. Она была очень красивой женщиной. Ее золотистые волосы разметались по подушке. Она выглядела очень молодой и почти доброй. Я ничего не мог с собой поделать и желал, чтобы мать хоть раз посмотрела на меня так ласково при жизни, как после смерти. В тот момент мне пришло в голову, что смерть, должно быть, приносит душе определенное просветление. Облегчение. В этом есть какой-то смысл, правда? Я имею в виду, если наши тела являются лишь оболочкой для душ, а жизнь – только временная остановка перед более великими событиями, вполне естественно, что расставание тела с душой сопровождается чувством радости. И еще, глядя на мертвую улыбку матери, я подумал, что не уничтожил, а освободил ее. Надо сказать, довольно злая мысль.

Боль в руках стала нарастать, и Морган уже не мог сопротивляться ей. Но шок от дьявольской логики под видом обывательского здравомыслия, которую доверительно развивал перед ним Кинг, отвлек его от боли.

– Морган, если бы я только решил, что могу доверять тебе.

– Можешь. Клянусь.

Кинг был очень красив, когда улыбался так, как сейчас, с засветившейся нежностью в глазах. Если бы он из-за каких-то обстоятельств стал священником, а не богохульствующим злодеем, ему удалось бы привести к алтарю многих грешников. Сейчас же он вел их по проторенной дороге в ад без особых усилий.

– Если ты возвращался ко мне, – произнес Кинг, – почему ты крался сквозь заросли, а не плыл вверх по реке?

– Ты знаешь, никто не может проплыть по реке мимо твоих охранников. Они сразу убили бы меня.

– Ты думал, я не убью тебя?

– Сейчас, Рэнди, я не уверен.

Кинг рассмеялся.

– Морган, ты всегда был невероятно честен. Вот почему так потрясло меня твое предательство, – он щелкнул пальцами.

Распахнулась дверь, и на пороге появился Шавез. Он вел на поводках любимых ягуаров Кинга.

Морган закрыл глаза, чтобы Кинг не увидел в них страха и боли, которые он уже не мог скрывать. Его трясло. Зубы стучали друг о друга, и прекратить это было невозможно.

Подойдя ближе Кинг сказал:

– Я хочу верить тебе, Морган. Правда. Но мне нужно время все обдумать. Я не отношусь к тем, кто бросается вперед, сломя голову, особенно когда меня один раз уже ранили.

Он стоял неподвижно, как греческая статуя, глядя на Моргана немигающими глазами и держа руки в карманах. Он походил на денди, наблюдающего за парадом, одинаково восхищенным и смущенным творящимся столпотворением.

– Оставлю тебя на некоторое время одного, Морган. Есть очень важные дела, но я вернусь. Возможно, тогда я вынесу какое-нибудь решение, касающееся твоей дальнейшей судьбы.

Кинг вышел, посмотрев на Шавеза и на кошечек, улегшихся у порога. Морган ожидал, что Шавез начнет издеваться над ним, запугивать физически, однако тот лишь смотрел на него со злобой, словно посланник смерти. Затем Шавез наклонился и спустил с поводков ягуаров. Морган напряг руки насколько смог, но веревки не пускали его. Он знал, что даже для попытки убежать от зверей у него было слишком мало сил. Его пальцы в крови, смешанной с потом, могли только бесцельно цепляться за веревку.

Хлопнула дверь. Шавез ушел. Ягуары с переливающимися в свете факелов шкурами начали бродить вокруг Моргана, задевая его лапами. От обморока его удерживало только их негромкое рычание. Морган изо всех сил старался не вспоминать о криках тех, кого бросали на съедение этим голодным кошкам. Если их кормили недавно, был шанс, что им пока не захочется мяса. Если же…

– Господи, – прошептал в тишине Морган.

Он проснулся от прикосновения чьих-то нежных пальцев к его лбу, сказал себе, что еще спит, повернул свою тяжелую голову и позвал:

– Сара?

– Все хорошо, Морган. Ты теперь в безопасности, в моей спальне. Я решил простить тебя.

Шок потряс Моргана, словно электрический разряд. Он открыл глаза и увидел Кинга.

– Как самочувствие? – спросил Рэнди.

– Устал.

– Ты проспал тридцать шесть часов, – он положил ладонь на лоб Моргана и нахмурился. – Боюсь, ты болен. У тебя жар. Ты не принимал хинин?

– Потерял.

– Морган, разве я не учил тебя, как надо ходить по джунглям? Нельзя находиться там без самозащиты, – Кинг улыбнулся. – Не переживай. Мы вылечим тебя еще до сезона дождей. Скажи, ты хочешь поесть чего-нибудь сытного? Последние дни ты питался исключительно бульоном.

Морган попытался вспомнить, как оказался в кровати Кинга и не стал пищей для ягуаров. Не приснилось ли ему все это? Он попытался пошевелить руками, но боль острым лезвием вонзилась в спину. Вероятно, Морган громко застонал, поскольку Кинг, который отошел от кровати налить себе виски, оглянулся.

– Осторожно. Некоторое время будет больно, но мы позаботимся о тебе, и скоро ты сможешь двигаться. У меня есть человек, которого я встретил в Сингапуре. Он умеет лечить больные мускулы при помощи одного массажа. Почувствуешь себя на небесах, когда он займется тобой.

Кинг принес Моргану выпить и помог сесть, подложив под спину подушки. Сев на кровать, он оперся на одну руку и уставился на больного. На нем была рубашка, заправленная в брюки. Без платка или галстука. Ворот был распахнут, и виднелись растущие на груди золотистые волосы.

– Когда я вернулся, ты потерял сознание. Извини, что я задержался, но ты знаешь, так бывает. Очень много дел, не говоря уже о массаже. В эти дни чувствуется беспокоящая меня инерция среди серингерос.

Потом было еще несколько проблем, но не буду сейчас утомлять тебя ими. Вероятно, позже, когда ты окрепнешь, мы обсудим дела, и ты вернешься в бизнес. А сейчас ты сможешь одеться и пообедать.

Кинг не дождался ответа, встал с кровати, направился к гардеробу, открыл дверцу и достал точно такой же костюм, какой был на нем несколько дней назад.

– Этот тебе подойдет. Мы почти одинакового сложения, хотя ты потерял немного в весе с тех пор, как приехал в рай. Скоро поправишься. Я нанял нового повара. Из Парижа. Он готовит просто волшебно. Ты не поверишь. Одевайся быстрее, ладно? Встретимся через полчаса в столовой. Кстати там есть горячая вода и бритва. Я знаю, ты захочешь побриться. Ванна уже наполнена. Ты знаешь, где она.

Взявшись за ручку двери, Кинг улыбнулся и тихо вышел.

На мгновение Морган вернулся в мыслях к тому моменту, когда он впервые столкнулся лицом к лицу с Рсдольфо Кингом в доке Белема. В нем была искренность, которая избавила Моргана от привычной осторожности при общении с незнакомыми людьми. Приятная внешность и дружеское обаяние Кинга приковывали всеобщее внимание. Боже, как он восхищал тогда Моргана! Даже после того, как он приехал сюда и узнал ужасную, выворачивающую внутренности правду про этого человека, спрятанную за легендой, которой окружил себя Кинг, его не оставляла надежда, что ему удастся изменить Рэнди. И действительно, в Кинге как будто заключалось два разных человека: один – невероятно добрый, а другой – олицетворение зла.

Первый подарил Моргану на короткое время счастливое чувство дружбы. Второй все порушил, и поверг во тьму. Он снова увидел свет только с Генри и Сарой. Но их нет. А он пришел сюда. И у него остался лишь Кинг.

Он не встал с кровати, чтобы пообедать вместе с Кингом ни в тот день, ни на следующий, ни через день. Морган просыпался, снова впадая в забытье, смутно осознавая действительность каждый раз, когда Кинг заходил в комнату проверить его состояние. Однажды утром он открыл глаза и обнаружил рядом с собой новую одежду: брюки, куртки, великолепные расшитые жилеты, шелковые рубашки, кожаные башмаки, гору шляп. Тут и там виднелись сатиновые галстуки и предназначенные для них заколки с бриллиантами, рубинами, сапфирами или изумрудами. Несомненно, все это принадлежало Кингу, но он был рад, как и раньше, предложить свои вещи Моргану.

– Наслаждайся, – воскликнул патрон с восхитительной улыбкой. – Это со всех концов света.

И дары стали поступать каждый день, пока Морган выздоравливал. Приносили отборное виски, чудесный табак, тонкие листы бумаги, ароматизированные и пропитанные соком гашиша. И книги. Большие связки с великолепными обложками находили свой путь к постели больного. Морган без устали перебирал, на глаз угадывая качество той или иной книги, а потом жадно читал, проверяя первоначальное впечатление. Его мозг наполнялся образами.

Он признался в своей любви к напечатанному слову только одному человеку. Им был Кинг. Нет. Очень давно, еще ребенком, он поведал игуменье, что хочет стать великим писателем. Та улыбнулась, нежно, если не снисходительно, и ответила, что только великие мировые умы способны совершить такой подвиг.

– Это люди с огромной проницательностью, мой милый Морган. Это люди великой мечты и желаний. Они высокообразованны. Это не злые молодые люди, которые прячутся в садовых кустах и курят вместо того, чтобы идти к мессе, как им положено.

– Но у меня есть много чего сказать, – возразил он. – Только никто не хочет слушать.

– Тогда скажи это на исповеди. Уверяю тебя, отец Жозеф выслушает.

В тот день Морган пошел на исповедь и, глядя на занавешенное окошко, на силуэт священника, начал плести какую-то выдуманную историю. Посчитав себя главным ее героем, отец Жозеф, к своему смущению, свалился с табурета и приказал Моргану двадцать раз прочитать наизусть молитву во спасение своей грешной души. Он исполнил это к удовольствию священника, но сам был преисполнен радости от того, что отец Жозеф просидел в течение его монолога совершенно безмолвно.

Вечером, когда свет был уже давно погашен, Морган лежал в кровати, положив руки под голову, смотрел в потолок, представлял свои слова на страницах книги и мечтал, как через сотни лет мужчины и женщины будут читать его сочинения и восхищаться проницательностью автора.

Однажды вечером Морган признался в этой фантазии Кингу. Они плыли тогда в Жапуру, сидели в отделанной плющом каюте Рэнди, и шум двигателя беспокоил не больше, чем писк насекомого в ночи. Морган расположился на маленьком диванчике. Его длинные ноги свешивались на пол. Кинг напротив него развалился в огромном кресле, казавшемся Моргану символом успеха. Все вокруг Рэнди светилось благополучием. Черты его лица вспыхивали при улыбке, буйные волосы были взъерошены ветром, глаза горели от возбуждения. Морган чувствовал себя опьяненным надеждой. Признание в желании стать писателем вдруг само вырвалось у него.

– Конечно я буду бедным, – заявил он. – Буду сидеть на скамьях в парках, кормить голубей, наблюдать за людьми, изучать их характеры и выплескивать все это на страницы в своеобразной манере со смелой правдивостью.

– Почему бедным? – озадаченно спросил его приятель.

– Потому что писатели всегда бедные, пока их не откроют и не признают.

– Они обычно уже умирают к тому времени, когда их открывают и признают, – напомнил Моргану Кинг и глотнул вина. – Если судить по тому, что я читал, писатели всегда находятся в состоянии депрессии.

– А почему, как ты думаешь? – поинтересовался Морган.

– Потому что они слишком доверяют собственным мечтам, а потом видят, как реальность их разрушает. Полагаю, занятие литературой немного сродни самопожертвованию, Морган. Ты уверен, что хочешь этого?

– Уверен.

– Тогда за твой успех, дорогой друг. Кинг поднял свой бокал и рассмеялся.

Месяц спустя после приезда в Жапуру Рэнди привел Моргана в комнату, в которую тот еще ни разу не заходил. Перед ним была его мечта, исполненная до мельчайших деталей: стол, кресло, перо, чернила, бумага, а вдоль стен тянулись полки с книгами.

Морган закрыл лицо ладонями – не от счастья, а от ярости и огорчения. За щедрость Кинга придется заплатить высокую цену. В жертву приносилась его душа: принятие сексуальных требований Рэнди и согласие терпеть жестокость приятеля. Стоя там и глядя на полки с книгами, Морган увидел, как его мечта сморщивается, словно страницы в пламени.

– Нет, – заявил он и отвернулся от комнаты.

– Прекрасно, – послышался голос Рэнди, дрожащий от злости. – Давай, давай. Сгниешь в безвестности, Морган. Никто никогда не обратит на тебя внимания. Никто никогда не узнает, что ты существовал, когда ты уйдешь. Оставайся со своими высокими идеалами, болезненным чувством справедливости и желанием всегда быть правым. Ты меня утомляешь. Думаешь, тебе когда-нибудь удастся получить все, ничем не пожертвовав?

Морган вернулся к себе в комнату, сел в кресло, закрыл лицо руками и отнял их, когда Рэнди застыл на пороге, засунув руки в карманы и грустно глядя на приятеля.

– Ты монстр, – сказал Морган Кингу.

– Знаю.

– И даже если бы я согласился на то, чего ты ожидал от меня – но на это я никогда не соглашусь – я бы не смог остаться с тобой из-за твоей жестокости к этим людям.

– Очень благородно. И наивно. Морган, твоя невинность иногда удивляет меня. Всегда существовали диктаторы, во власти которых находились жизнь и смерть других. Они контролировали действия, мысли и речи наиболее пылкой части населения. Возьми, например, Юлия Цезаря или вашего Папу. Отойди чуть дальше от его указаний, и окажешься проклятым, отлученным от церкви. Все по его воле. А кто такой Бог, если не верховный диктатор? Споткнись на дороге к его вечной жизни – и обнаружишь себя в аду.

– Бог не творит зла и не убивает.

Рэнди покачал головой. Его волосы заструились по плечам.

– Мой дорогой Морган, ты глуп из-за помешательства на идеях добра и зла. Бог не делает зла и не убивает? Объясни мне тогда, почему дети, какими были мы с тобой, должны страдать? Почему бедные спят у чужих порогов, замерзшие и голодные, а другие нежатся в прекрасных постелях. И его не касаются беды живущих на улицах. Почему люди страдают от сифилиса, рака или ревматизма, который выкручивает суставы?

Он махнул рукой перед лицом Моргана, отвернулся, подошел к окну и долго смотрел на свой рай. Морган глубоко вздохнул.

– Я не стану искать ответы. Но мое сознание говорит мне, что жестокость по отношению к людям недопустима. Ты не можешь заставить их заплатить за безразличие твоей матери или всего мира к нашим судьбам, когда мы были молоды. Ты как-то должен найти другой способ изменить мир к лучшему, уменьшить число жертв, а не увеличивать их.

Кинг повернулся. Солнечный свет падал через окно и придавал Рэнди неземной вид. Как всегда, Морган был ошеломлен его красотой, злясь при этом на себя за то, что поддается чарам приятеля. Самым ужасным было то, что Кинг смотрел на него светящимися глазами и видел его насквозь.

– И еще скажи мне, – тихо произнес он. – Если я выполню одно твое желание, дорогой Морган, только одно желание, каким оно будет? Ты хочешь, чтобы я покончил со старыми привычками, преодолел свой гедонизм и страсть к убийствам, или же просто отпустил тебя? Выбирай то или другое.

Глава восемнадцатая

За тридцать лет своей жизни один или два раза он был на волосок от смерти. Но именно в этот момент жизнь показалась ему дорогой, как никогда. Такой трепещущей, полной света, красок и звуков. Морган, стоящий на веранде с рюмкой коньяка, наслаждался многоцветием красок, раскинувшихся перед его глазами от бледно-розовых гибискусов до темно-багровых орхидей, переливавшихся всеми мыслимыми оттенками зеленого. Манго, папайи и бананы тяжело свисали с веток деревьев. Возвышающаяся гевея бразильская сформировала из сцепленных веток целый кафедральный собор – своеобразный насест для пронзительно кричащих птиц – туканов, попугаев и зонтичных птиц, чьи разноцветные хохолки развевались от каждого дуновения ветерка.

Странно, что в последние дни он старательно боролся за то, чтобы стать сильнее, хотя в душе все еще намеревался умереть. Он заставлял себя есть пищу, которую ему давали, хотя большей частью тайком выкидывал те лекарства, которые ему присылал патрон для того, чтобы он быстрее выздоровел. Он не хотел быть полностью здоровым. Он хотел оставаться в своеобразном оцепенении.

Проснувшись в это утро, он почувствовал, что время настало. У него был маленький выбор. С тех пор, как его здоровье, казалось, пошло на поправку и он несколько окреп, патрон жаждал «выяснить отношения». Морган просто не мог откладывать это дальше. Затягивая с этим, он подвергал опасности ту атмосферу незначительного доверия, которая на его взгляд начала устанавливаться между ним и Кингом.

В этот день он вместе с Рэнди рано выехал на прииск, а потом на плантацию, рассеянно слушая объяснения о тех изменениях, которые произведены в коллекции и о лечении массажем. Затем Кинг взял его в хижины Чико и Теобальдо с тем, чтобы Морган мог убедиться, что они все еще живы и безвредны. Со стороны Кинга это была хоть и случайная, но грубая ошибка, поскольку это дало возможность Моргану передать Теобальдо кивком головы, что сегодняшняя ночь должна стать решающей.

Он вернулся в «каса бланка» и начал претворять план в действие. Он достал револьвер, что оказалось довольно легко. Дом патрона был обеспечен таким количеством оружия, что в течение недели можно было обороняться от всей Британской армии. Когда Морган впервые прибыл на «каса бланка», Рэнди объяснил ему, что среди людей, окружающих каждого диктатора всегда найдется мученик, готовый умереть за дело, вот почему он окружил себя людьми, в любое время держащими оружие под рукой.

Морган нашел то, чем собирался убить Кинга и себя, это был револьвер – кольт 44 калибра, лежавший в потайной нижней нише библиотечного стола. Теперь он находился под задней планкой пояса его брюк, скрываемый полой пальто. Это заставляло его чувствовать себя несколько дискомфортно – все время помнить о том, что в любую минуту его жизнь может оборваться.

Допив свой коньяк, он повернулся, чтобы идти искать патрона. Но тот, оказалось, стоял сзади, опираясь на дверной косяк и засунув руки в карманы. Морган хранил молчание. Кинг произнес:

– Костюм превосходно сидит на тебе, не так ли? Он кивнул и отставил в сторону свой стакан.

– Его особенность в том, что он сделан в Италии. Ты знаешь итальянцев. У них есть нюх на моделирование одежды. Я думаю, что он у них – от очень тонкого ощущения человеческого тела. Поскольку они считают его настолько… совершенным, они уверены, что каждая его часть должна быть выгодно подчеркнута. Думаю, что все свои костюмы мы будем шить там. Тебе это нравится?

– Конечно.

– Хорошо, – он улыбнулся, распрямляясь и произнес:

– Обед будет готов через полчаса. Думаю, что для начала мы можем расслабиться, пропустив в библиотеке по несколько рюмок. Пошли, Морган. И без колебаний, не то я могу заподозрить, что у тебя какие-то подспудные планы в голове на сегодняшний вечер.

Кинг смеялся. Морган – нет. Он вышел с веранды и пошел вниз по коридору, тянувшемуся к дому, наслаждаясь сумеречными тенями на улице, думая о том, что никогда не чувствовал себя настолько спокойным. На ум ему пришла мысль, что, возможно, смерть покажется ему такой легкой; возможно, он напрасно ее боялся.

Достигнув конца коридора, он повернул направо, здесь левая стена холла была целиком стеклянной и открывала вид на круглый зеленый газон около самой реки. Там стоял пароход и на его палубе суетились люди, чистя и полируя ее до блеска, стремясь закончить свою работу до того, как спустится ночь. Он завернул за другой угол и вступил еще в один коридор, который выходил на веранду, окруженную низкой стеной из кирпича. Около гладильного стола сидел мужчина с низко опущенной на глаза шляпой, он отламывал кусочки от банана и давал их мартышке.

Морган остановился. Жильберто де Куэйрос взглянул вверх и его рот расплылся в улыбке, которая ужасно исказила его щеку. Внимание Моргана привлекла мартышка. Он едва удержался от искушения постучать по оконному стеклу, чтобы привлечь внимание животного и убедиться, не его ли это мартышка.

Но, конечно, она была не его. Этого не могло быть. Его обезьянка теперь находилась с Генри и Сарой и… Кроме того, окрестности Амазонки были полны животных, а мартышки особенно часто покупались на подачки.

– Что-то не так? – раздался за ним голос Кинга.

– Что он делает здесь? – спросил Морган.

– Жильберто? Работает на меня, конечно.

– Как давно он вернулся?

– Задолго до того, как вернулся ты. – Он положил руку Моргану на плечо и сжал его. – Не беспокойся, – произнес Кинг. – Он больше не доставит тебе хлопот. Если он сделает это, я убью его. Он знает это. Расслабься, Морган. Ты жесткий, как кирпич.

Он отвел глаза от Жильберто и перестал глядеть на мартышку, продолжив путь в библиотеку. Он остановился прямо около двери и подождал, пока Кинг, обогнав его, войдет первым и через всю комнату пройдет к бутылкам с ликером. Глаза человека, сидящего в комнате, были затенены, а его приспущенная на лицо шляпа придавала ему вид спящего часового. Но Морган знал, что он вовсе не спит. Что он может быть очень быстрым и инициативным в своих действиях.

– Садись, – сказал Кинг.

Он так и сделал, выбрав один из двух стульев королевы Анны, расположенных в центре роскошной комнаты. Высокие потолки и широкие стены заставили его почувствовать себя маленьким, и в его памяти воскрес Генри, стоящий перед ним в Джорджтауне и показывающий ему своими распахнутыми короткими руками, как велики английские дома с двадцатифутовыми потолками и огромными столовыми.

«Генри, – подумал он, – Генри».

Если бы он только мог увидеть его снова, он мог бы откровенно рассказать ему, как много значила для него их дружба в последний год. И Сара. О Боже, если бы он только смог удержать ее! Но нет. Лучше не думать об этом. Он уже принял решение, и Сара ушла, вернулась к Норману. Он не хотел задерживаться на этом. Он не мог начинать сейчас…

– Морган?

Он глубоко вздохнул и поднял взгляд, благодаря Кинга за выпивку.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил Кинг.

– Достаточно хорошо.

– Ты выглядишь несколько бледным.

– К сожалению.

– Ничего страшного. Как только ты окрепнешь и сможешь больше бывать на воздухе, хороший цвет лица вернется к тебе.

Он сел на стул напротив Моргана и скрестил ноги. Его волосы волной ниспадали с его плеч на белый костюм.

– Ты несколько нервозен, это понятно. Но не стоит. Ты поступил правильно, решив вернуться ко мне. В свое время ты поймешь это.

Морган пил свое виски, чувствуя, как его вновь начинает изнутри грызть злоба. Он не противился этому чувству. Оно заставляло его ощущать себя человеком; он не был в этом состоянии со своей последней ночи с Сарой.

Наклонившись вперед, он оперся на свои колени, губы Кинга тронула мальчишеская улыбка.

– Я уверен, что прошедшее никогда не повторится. Мы пережили это. Я перестал сердиться.

Морган взял рюмку с ликером и закрыл глаза. Он чувствовал некую эйфорию, словно солдат, выигравший войну, проявивший чудеса героизма и теперь глядящий на заключительное сражение.

– Ты ведь простил меня за твою опрометчивость, не так ли, Морган?

Пальцы Моргана сжали рюмку, когда он взглянул Кингу в глаза и произнес:

– Ты позволил им унизить меня.

– Да.

– Ты заставил меня пресмыкаться на коленях, как животное. Ты понимаешь, насколько тяжело было для меня пережить это? Каждую ночь, когда я пытался заснуть и не мог, я представлял, что я убиваю тебя. Все время я переживаю это унижение. Как мало достоинства осталось у меня, если я пришел сюда. Ты лишил меня даже этого, Рэнди.

Некоторое время они сидели в тишине, чувствуя собственное сердцебиение.

Кинг встал со стула и прошелся по комнате, сжимая одной рукой рюмку с ликером, а другую засунув в карман.

– Вспомни, как мы сидели в этой комнате раньше, когда ты пришел сюда в первый раз и я рассказывал тебе обо всех местах, в которых я бывал, которые я видел.

– Да.

– Ты был как ребенок, Морган. Мне доставляло огромное наслаждение видеть энтузиазм и любопытство на твоем лице. В тебе я видел самого себя, вспоминал те времена, когда я был голодным и наивным, любознательным и стремящимся перевернуть мир. Итак, в те первые ночи я учил тебя. Мы сидели прямо здесь, на этих стульях, до самого восхода солнца, говоря о Руссо, Вальтере и Дидро. Меня изумляли твои способности схватывать на лету, и мне было жаль, что ты не имел возможности получить настоящее образование.

Мы уцелели, ты и я. Победители. Мы посвятили наши жизни достижению того, что мы хотим получить от этого мира. Да. Я учился брать то, что я хочу. А я хочу тебя, Морган, твой ум, твое доверие, твое превосходное тело. Я надеялся, что и ты заинтересуешься мной, почувствуешь, что тебе со мной хорошо. Да, я был в отчаянии. Я думал, что поправ твою гордость, твое достоинство, я заставлю тебя, наконец, согласиться со мной, но сразу же после случившегося я понял, что был не прав. Тебе будет легче, если я признаюсь, что бы не прав? Если я мог бы все это вернуть назад, я сделал бы это. – Он остановился. – Посмотри на меня. Морган.

Морган поставил свою рюмку на стол сбоку от себя и поднял глаза. Казалось, что та близость, которая возникла между ними, вдребезги разбила тишину. Морган видел усмешку понимания в глазах Кинга. Патрон знал, зачем он вернулся.

– Роберто, – позвал мягко Кинг. Караульный повернул голову и ожидании. – Ты отпущен.

Роберто выскользнул из комнаты. Он закрыл за собой дверь, оставив их одних.

Морган встал со стула. Ему не хватало воздуха ни в легких, ни в горле. Оружие давило ему в спину, как кинжал, и он размышлял, будет ли он достаточно проворен, чтобы быстро достать его, когда наступит время. Кинг отставил в сторону рюмку и, пройдя через всю комнату, остановился на расстоянии вытянутой руки от него. Наконец, он поднял руку, коснувшись волос Моргана пальцами, и погладил тяжелые, черные пряди.

«Теперь, – думал Морган, – теперь. Сделай это сейчас. Он может послать пулю в голову Кинга и через некоторое время сюда ворвутся караульные, тогда он повернет оружие на себя и…»

Матерь Божья, почему он не мог двигаться?

– Я единственный человек на земной поверхности, который когда-либо верил в тебя, Морган.

Его рука тряслась.

– Я любил тебя. Он не мог дышать.

– Я люблю тебя.

«Ублюдок», – сказал он сам себе. Он медленно ухватился немеющими пальцами за ствол револьвера.

– Дорогой Морган, я знаю тебя достаточно хорошо, твои идеалы, твои убеждения, твои возможности. Я знаю, ты никогда не смог бы полностью уступить мне, ущемить свое самолюбие. Это слишком много значит для тебя, твоего достоинства.

Морган осторожно достал оружие и направил его прямо в лицо Кинга.

Кинг улыбнулся:

– Ты не сможешь убить меня. Если ты сделаешь это… За спиной патрона раскрылась дверь и вошла Сара. За ней стоял Генри.

– …Твои друзья умрут ужасной смертью, Морган. А ты не хочешь этого.

Он оторопело смотрел на Сару и Генри, в то время, как Кинг отдирал его пальцы от револьвера.

– Полагаю, вам хочется побыть одним несколько минут, – произнес Кинг. – Я могу добавить, Морган, что эта комната освобождена от всего, что может быть использовано в качестве оружия. У тебя нет никакой надежды на побег. Ты никогда не сделаешь этого.

Он вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Быть может, бешеное сердцебиение пригвоздило Моргана к месту, недвижимого, неспособного отвести глаз от Сары. А может быть, это была болезнь. Или поражение. Как бы то ни было, он чувствовал себя сбитым с ног, опрокинутым на пол. Он чувствовал, что его голова может расколоться в любой момент.

Они продолжали стоять неподвижно, не отводя взгляда друг от друга, побелевшие от напряжения. В комнате были большие часы, маятник которых качался из стороны в сторону. Тиканье этих часов эхом отдавалось в мозгу. Наконец, он оперся одной рукой о спинку стула. Голова у него кружилась и было достаточно трудно стоять без опоры.

Затем Сара кинулась к нему, на ее прелестном лице отражались все переживаемые эмоции: радость, страх, надежда. «Боже, – подумал он. – Я никогда не увижу это снова». В ту же секунду волна счастья захлестнула его. Он открыл свои объятия, и она упала в них. Он прижимал ее к себе, его руки перебирали роскошные солнечного цвета волосы. Он вдыхал ее чистый запах и чувствовал волны эмоций, пронзающих ее, когда он прижимал к себе ее трепещущее тело.

– Почему? – шептала она. – Почему ты покинул меня? Как ты мог сделать это?

Закрыв глаза, он целовал ее лицо, волосы шею.

– Сара, – повторял он словно в беспамятстве.

Она закинула голову и пристально посмотрела на него.

– Я думала, ты нуждаешься во мне. Я думала, ты хочешь провести остаток своей жизни со мной. Но ты одурачил меня. Ты никогда меня не любил, не так ли. Ты просто использовал меня для того, чтобы вернуться сюда.

Он недоуменно уставился на ее лицо.

– Я не люблю тебя? Ты думаешь? Сара, да я скорее бы умер, чем согласился жить без тебя. Я бы скорее умер, чем согласился бы, чтобы ты вышла замуж за Нормана и воспитывала его детей.

Он снова прижал ее к себе и спрятал лицо в ее волосах.

– Я только хочу, чтобы ты была счастлива. Это все, что я когда-либо хотел.

Он долго сжимал ее в своих объятиях, словно в шоке, но, наконец реальность происходящего стала проникать в его сознание. Глядя поверх ее головы на Генри, он произнес:

– Что, произошло? Почему ты не увел ее из этого ада?

– Я действительно верил, что вы вернетесь, Морган, и когда вы не вернулись…

– Я приказал тебе доставить ее в Коари.

– Это не вина Генри, – прервала их диалог Сара. – Он пытался, но я отказалась. Я не хотела уходить, пока не получила то, зачем пришла.

– Но ты получила семена.

– Это были не только семена. Этот человек убил моего отца, залил его кровью. Я должна была выбить признание из него и тогда… Но Генри заставил меня реально взглянуть на ситуацию и я осознала, что бессмысленно жертвовать своим будущим во имя мести. Мне это больше не казалось важным. Я решила взять семена и отправиться в Коари, но вдруг исчез ты. Я не могла возвращаться без тебя. Ох, Морган, мысль о том, что Кинг убил тебя, была непереносима для меня. Это моя вина. Если бы я не была одержима идиотской потребностью увидеть Кинга и заставить его признаться в том, что он убил моего отца, вы с Генри никогда бы не вернулись сюда.

Она всхлипнула и вдруг слезы заструились по ее лицу. Она содрогалась от плача, тесно прижимаясь к нему, уткнувшись лицом в его пальто и рубашку.

Он держал ее, пока всхлипывания не затихли, перебирая ее волосы, наматывая на свои пальцы их отдельные пряди. Наконец, она выпрямила голову и подняла на него взгляд, ее глаза были сухими и испуганными, и он снова был захвачен целым потоком ощущений. И почти так же быстро, как она упала в его объятия, она оттолкнула его и начала метаться по комнате.

– Ты думаешь, я смогла бы просто оставить тебя здесь? Что я не буду страдать, зная, что ты отдал себя в лапы этого монстра? Ты, должно быть, очень плохо о себе думаешь, если поверил, что твой лучший друг и я можем отвернуться от тебя, чтобы спасти себя. Мы любим тебя, ради Бога…

– Да? – он попытался придать своему тону шутливый и насмешливый оттенок, но не смог сделать это. Он чувствовал себя чертовски усталым и больным, и ответственным за нее и Генри. Рэнди теперь казался ему мудрым. Он всегда был таким. Ему следовало знать, что этот ублюдок будет слишком осторожным, чтобы поверить, что Морган когда-либо согласится сдаться ему, пойти навстречу его требованиям.

– Что теперь? – спросил Генри.

Морган подошел к столу, взял сигару и зажег ее.

– Где Кан и другие?

– Хороший вопрос. Когда Сара обнаружила, что ты ушел, она взяла винтовку и отправилась в джунгли. Я не мог остановить ее. Конечно, я отправился за ней. Я приказал всем оставаться, думая, что если нас поймают, по крайней мере Кан и индейцы будут свободны, чтобы уйти.

Генри сел за стол, положив руки на колени, глядя на расхаживающую по комнате Сару.

– Это была целая неделя кромешного ада, Морган. Восемь дней назад нас нашли несколько солдат. Надо отдать им должное: они не очень издевались над нами, возможно, они должны были бы нас публично расстрелять. Морган усмехнулся.

– Как ни удивительно, с нами не слишком плохо обращались, пока не заперли в нескольких комнатах. Мы не сидели без пищи и воды. И он сказал нам, что, несмотря на то, что ты был болен, тебе несомненно лучше.

– Напомни мне, чтобы я поблагодарил его.

– Вряд ли мы выберемся отсюда живыми, не так ли, Морган?

– Нет. До тех пор, пока я не смогу взять в руки оружие. Тогда, может быть, появится возможность. Конечно, это слабая надежда, но…

В этот момент снова вошел Кинг в сопровождении солдат. Он все еще держал оружие, но его лицо уже не было таким бесстрастным, как раньше. Морган знал этот взгляд, который не обещал ничего хорошего каждому из них.

– Сара, – позвал Морган и, когда Сара поспешила к нему, он взял ее за руку и поставил за собой. Он встал и перед Генри, закрывая собой их обоих от взгляда патрона.

– Как благородно, – произнес Кинг. – Но абсолютно бесполезно. Если я хочу их, я возьму их, Морган. Ты прекрасно знаешь это. Но, возможно, ты можешь убедить меня позволить им уйти… каким-то образом.

Его губы растянулись в улыбке, и, поднимая ружье, он направил его прямо на Моргана.

– Теперь быстро отойди от своих друзей и тогда мы сможет обсудить эту проблему.

Морган отбросил сигару и начал передвигаться в сторону. Сара попыталась ухватиться за него, но он вырвался. Затем Генри выскользнул из-за письменного стола и встал, закрывая его собой, толкнув его назад своими черными руками.

– Не делай этого, – крикнул он Моргану.

– Он убьет нас всех, разве ты не видишь?

– Заткнись! – крикнул Кинг.

– Не делай этого, Морган. Ради Бога! Я единственный, кто втянул тебя в эту неприятность и…

Морган оттолкнул его, Генри сделал последнее усилие удержать его, шепча при этом Кингу:

– Два выстрела? Это все, что тебе нужно?

_ Заткнись! – заорал Кинг. Шагнув вперед, он схватил Моргана за пальто и оттащил его от Генри.

– На колени, Кэйн! – приказал он. Затем руки, опустившиеся на его плечи, стали толкать его вниз. Он боролся и каким-то образом победил. Неожиданно руки Кинга сжали его горло, перекрывая доступ воздуха и заставляя его выгнуться назад до тех пор, пока сознание его стало меркнуть. Он поскользнулся и тяжело упал на пол около ног Кинга.

Раздался пронзительный крик Сары и он почувствовал струи ее слез на себе. И непонятно, откуда он нашел в себе силы бороться, драться руками и ногами, подстегиваемый плачем Сары и криками Генри.

Затем, краем глаза он увидел движение Генри, и время замедлило свой бег, он перестал сопротивляться, оцепенев от ужаса перед тем, что могло случиться, понимая измученным сердцем, что было слишком поздно.

Он отшвырнул солдата и еще нескольких, прокладывая себе дорогу к Кингу, который медленно поворачивался, направляя оружие на Генри.

Генри, который был его другом. Генри, который обещал заботиться о нем, несмотря ни на что. Генри…

– Не-е-ет! – закричал он.

Ружье выстрелило и он был уверен, что видел, как пуля вылетела со смертельной точностью. Он был уверен, что слышал отвратительный звук от ее попадания, подбросившего тело его друга и швырнувшего его на пол.

Казалось, мир рассыпался на куски.

Он стоял на четвереньках, ничего не слыша, ничего не видя, кроме безжизненно лежавшей на полированном полу маленькой руки.

Генри!

Он обвил его руками и приподнял, положив к себе на колено его плечи и голову, проводя рукой по телу Генри, чтобы стереть следы крови.

Словно издалека до него донесся плач Сары, и ему почудилось, что он чувствует ее руки на своем лице, своих плечах, делающие все, чтобы успокоить его, в то время как ее собственное сердце замирало. Генри открыл глаза.

– Не двигайся, – сказал ему Морган, хотя слова словно застревали у него в горле.

– Хорошая мысль, – слабо улыбнулся Генри. – Что это, Морган, слезы в твоих глазах?

– Заткнись, Генри!

– Морган, со мной кончено. Действительно, кончено. Морган закрыл глаза и прижался щекой к щеке Генри.

– Пожалуйста, не умирай, – прошептал он ему в ухо. – Пожалуйста, не оставляй меня здесь совершенно одного.

– Одного? Чепуха, Морган. Ты никогда не был один и никогда не будешь. Я всегда буду с тобой, и у тебя есть Сара. Она любит тебя, Морган. Она собиралась сказать тебе это, но когда ты… ушел, она… была очень расстроена.

Его глаза плотно закрылись. Морган нервно тряхнул его:

– Генри!

– Я здесь, Морган. Не паникуй, дружище. Дай мне… дай мне твою руку. Так. Ты хороший друг. Ты всегда поддерживал меня. Даже когда весь мир считал меня чудаком, ты был моим другом. Ты обращался со мной по-человечески, как с мужчиной, я… люблю тебя, Морган. Я когда-нибудь говорил тебе об этом?

Морган тряхнул головой, теснее прижав его к себе и произнес:

– Я люблю тебя, Генри. Он улыбнулся.

– Я знаю. Я всегда знал. Но это здорово… услышать это в последний раз.

– Пожалуйста… – начал было Морган, но в это время Генри поднял руку и коснулся щеки своего друга.

– Морган? Держи меня, Морган.

Он сжал его крепче, настолько крепко, что смог почувствовать под своей рукой последний удар маленького сердца Генри.

А потом Генри умер.

Морган держал его безжизненное тело в своих руках так осторожно, словно уснувшего ребенка. Он поднял голову и увидел Сару, стоявшую на коленях позади него с мокрым от слез лицом и с трясущимися плечами. Он опустил тело Генри на пол и медленно поднялся на ноги. Сара попыталась встать, но упала на колени и ухватилась за него, пытаясь остановить.

В комнате было настолько тихо, что он слышал только, как кровь стучит у него в висках. Все расплывалось перед его глазами… кроме Кинга. Тот стоял в центре комнаты, сжимал оружие в обеих руках, его глаза были остановлены на нем – он выглядел угрожающе. Морган подсознательно почувствовал, что убийство опьянило патрона.

– Стоп! – прокричал Кинг, отступая. Казалось, все застыли. Кинг поднимал оружие прямо пред собой, дюйм за дюймом, и наконец, направил его прямо в грудь Моргана.

– Я убью тебя, Морган, клянусь Всемогущим Богом! Морган бросился на Кинга, опрокидывая его назад и перехватывая ружье, задирая его вверх и нажимая пальцем на курок. Пуля прогрохотала, отозвавшись эхом по стенам и окнам и застряла в потолке, осыпав их штукатуркой.

Выстрелы, звон разбитого стекла, топот людей наполнили комнату.

Они валялись на полу и Кинг тяжело дышал. Они все еще боролись, перекатываясь друг на друга в попытке захватить оружие. Это казалось бесконечным, но наконец, Морган оказался в состоянии вырвать револьвер из рук противника. Он вскочил на ноги, держа оружие перед собой и направляя его на Родольфо находившегося прямо перед ним.

Он нажал на спусковой курок и Родольфо упал.

Сара закричала, он обернулся, прицелился в человека, который тащил ее за волосы, и снова выстрелил.

Дверь за ним с треском распахнулась и он отскочил в сторону, собираясь стрелять, но в последний момент он узнал Теобальдо и за ним Кана.

– Возьмите Сару! – прокричал он, а затем опять повернулся к Кингу, поднимая револьвер, чувствуя новый приступ ярости непреодолимое желание нажать на курок.

– Ублюдок! Ублюдок! – повторял он снова и снова, но не мог заставить себя выстрелить: что-то останавливало его.

– Кэйн, – прокричал Теобальдо, – Давай быстро! Мои люди взяли лодку. Это единственный путь отсюда!

– Вы никогда не сделаете это, – произнес спокойно Кинг, его голос прозвучал неожиданно после криков и звуков ружейных выстрелов.

– Ты мертвец, если попытаешься спуститься по реке. В любом случае ты покойник, Морган. Такой же, как твой маленький черный друг здесь.

Морган ударил его ногой в голову и засунул ствол ему в рот.

– Морган!

Это была Сара, пытавшаяся вырваться из рук Кана.

– Морган!

– Хорошо, – сказал он наконец. Он схватил Кинга за лацканы пальто, поставил на ноги, повернул перед собой и направил револьвер ему в затылок.

– Иди! – приказал он и, так как его противник отказался, он взвел курок и прокричал:

– Иди, сукин сын, или я вышибу тебе мозги! Кинг пошел.

Покинуть дом через дверь оказалось несложным. Они прошли мимо длинного ряда разбитых вдребезги окон. Хрустя гравием, вступили на лужайку. Вечерняя жара припекала их, как огонь в печи. Через лужайку была видна стена огня, появляющегося и исчезающего за деревьями, что делало происходящее реальным.

Вдруг откуда-то градом посыпались пули и раздались громкие крики невольников, штурмовавших дом и постройки. Они вытаскивали за волосы или за ноги тех, кто работал на Кинга и кто прежде бил их хлыстами. Толпа разъяренных мужчин, женщин и детей нахлынула с дубинками и мачете на Кинговых слуг, и крики ярости слились с криками ужаса.

Морган и другие пробирались сквозь заросли гибискуса и, когда Кинг споткнулся и упал на колени, Морган пихнул его лицом вниз в заросли ежевики. Он хотел заставить его ползти весь путь к реке.

Пароход светился огромным пятном на чернильной поверхности реки. Морган толкнул Кинга по направлению к сходням и услышал чей-то пронзительный крик. Оказалось, что перила были захвачены вооруженными индейцами, на лицах которых играли блики огня и радости.

– Да здравствует революция! – восклицали вокруг.

– Да здравствуют американцы!

– Да здравствует Морган Кэйн!

Глава девятнадцатая

Морган загнал Кинга на нос корабля, усадил на табурет, привязав к ножкам и связав руки ему за спиной. Он окружил его факелами, чтобы часовые на речных берегах видели его со всех сторон. Потом он подтянул к себе еще один табурет, сел и прицелился из пистолета в голову Кинга.

Сара наблюдала все это с верхней палубы, стоя рядом с Каном. Она едва слышала его рассказ о том, как он и его друзья сумели установить контакт с индейскими рабами, как они узнали о предстоявшем восстании и как ждали благополучных известий о ней и Генри. Вокруг неслись ликующие крики повстанцев.

Они призывали отомстить Кингу, кричали, что вернутся в бараки, чтобы убить тех рабочих, которые еще остались там, и, конечно, требовали, чтобы Морган отдал им Кинга на растерзание.

Но Морган, не отворачиваясь от Кинга и держа его под дулом пистолета, объяснял повстанцам, что, если они хотят безопасно проскользнуть мимо часовых на реке, Кинг должен быть живым. Люди Кинга не посмеют напасть на них, пока видят, что их патрон подвергается смертельной опасности. Повстанцы могут получить Кинга не прежде, чем они покинут его владения. Ночь тянулась медленно, пароход двигался тяжело вниз; по реке, его вела судовая команда, которая удачно связала свою судьбу с противниками Кинга. Изредка к ним приближались мужчины в каноэ, которые имели при себе винтовки. Они отступали, видя Кинга, и кричали другим, спрятавшимся в деревьях, чтобы те пропустили корабль. Морган оставил свой табурет и начал расхаживать, изредка останавливаясь и бросая уничтожающие взгляды на Кинга.

Сара заняла место в тени около него и старалась изо всех сил говорить с ним спокойно, пытаясь уйти от воспоминаний о Генри и о своем ужасе, который охватил ее, когда Генри набросился на Кинга, чтобы спасти Моргана. Дорогой Генри! Он держал ее за руку на прошлой неделе, когда она боялась, что Кинг убьет ее. Он, Генри, уверял ее, что Морган, конечно, нашел бы какой-нибудь способ освободить их, если бы знал, где они находятся. Он, Генри, говорил, что какой-то план уничтожит Кинга. Генри, который никогда не терял веры! Теперь он умер, и она должна держаться, должна поддерживать Моргана, должна помогать ему верить в себя.

Рука Моргана, держащая пистолет, затекла. Он посмотрел на свою куртку, и, увидев, что она испачкана кровью Генри, скинул ее и бросил за борт. На рубашке тоже были следы крови, и он, заметив это, рывком рванул ее, обсыпая палубу пуговицами. Так она и висела на нем, раскрытая, наполовину торчащая из бриджей, покрытая пятнами крови и грязи, порванная в клочья колючками и прилипшая к его коже.

И он дрожал, замерзая в одну минуту и пылая в следующую. Казалось, что он охвачен лихорадкой безумия, которая не давала ему сосредоточиться, чтобы все хорошенько обдумать.

Кинг сидел на своем табурете и, не отрываясь, смотрел на Моргана. Его многозначительная улыбка не исчезала и когда повстанцы наверху кричали, как ненавидят его. Был момент, когда кто-то выстрелил в него из винтовки, но умышленно промахнулся на несколько дюймов. Он не дрогнул и тогда – только распрямил плечи и засмеялся.

Сара сидела в тени, откликаясь только Кану, когда он приносил ей еду или воду. Она мало пила и ела. Она пыталась накормить Моргана, но он, когда она приближалась к нему с миской «дейджады» и чашкой воды, глядел на нее так, как если бы ее не видел. Он терял связь с реальностью. И это испугало ее больше, чем угроза людей Кинга или даже сам Кинг. – Морган, – просила она, – тебе нужно отдохнуть. Ты нуждаешься в пище и воде.

Он отворачивался и снова шагал по палубе. Часы тянулись. Жара усиливалась. По берегам встречалось все меньше часовых, на верхних палубах заговорили о том, что скоро корабль окажется за пределами владений Кинга в безопасности. Правда, тут же раздались и другие голоса, утверждавшие, что беглецам не стоит обольщаться: люди Кинга непременно что-нибудь придумают, чтобы спасти своего патрона.

– Именно поэтому нам следует оставить Кинга в живых, как заложника, – утверждал Теобальдо.

– В живых, – повторил кто-то. – Не говори нам о том, что мы должны пощадить Кинга. Поговори с американцем.

Начался ропот. Шептались, что Кейн сошел с ума. Чтобы не опровергать этого и не поддакивать, Сара не уходила с кормы, хотя и ее одолевали сомнения: в своем ли уме Морган?

Начался дождь. Сара легла на палубу и подставила свое лицо ливню. После изнуряющей жары было приятно ощущать его прохладу, к тому же он успокаивал ее покрытую волдырями и синяками кожу. Закрыв глаза, она прислушивалась к вспениванию воды под лопастями гребного колеса и к тому, как скользила вода вдоль корабельного корпуса. Потом ей стало казаться, что она сидит в каноэ между Генри и Морганом и дремлет в сумерках, наслаждаясь легким скольжением по воде, думая только о том, где они расположатся лагерем на ночь. Убаюканная шумом двигателей, она спала, а проснувшись, увидела, что тени уже сгустились. Река теперь была не золотой, а розовато-коричневой и отражала узор нависавших деревьев и ниспадавших с них орхидей. Среди ярких и приглушенных тонов двигалась стая попугаев, распускавших длинные синие и красные хвосты, хлопавших изумрудными крыльями, и взлетавших колеблющимися волнами потрясающего цвета и звука. Кричала одинокая обезьяна-ревун, и ее навязчивый вопль повторялся эхом в джунглях. Оглянувшись, Сара обнаружила в углу обезьянку Моргана, которая всматривалась в нее через кольцо шерсти вокруг шеи. Она протянула к обезьянке руку, но та отказалась подойти.

– Это был несчастный случай, Морган, – послышались слова, едва различимые в шуме лопастей гребного колеса. – Я бы не убил его, если бы знал, что он для тебя значил так много. Если бы я хотел убить его и женщину, я бы сделал это намного раньше. Но он бросился на меня. Это был рефлекс. Ты сделал то же самое, когда Родольфо напал на тебя. Мы делаем то, что должны, если хотим выжить.

Морган прислонился к поручню. Рука, державшая пистолет, висела плетью. Кинг продолжал.

– Ты болен, Морган. Тебе надо лечиться. Иначе ты умрешь. И оставишь меня одного с ними. А они меня наверняка убьют. Я не думаю, что ты хочешь этого. Ведь правда же, ты не хочешь, чтобы я умер?

– Нет, я этого хочу, – сказал Морган хриплым голосом. – Я очень хочу этого.

– Если бы ты этого хотел, ты бы спустил курок еще там – в белом доме.

Морган оттолкнулся от поручня и, шаркая ногами, пошел по настилу из досок. Страшно болела голова. Двигаться было трудно; думать было бесполезно.

– Ты слабеешь, Морган. Как долго это будет продолжаться? Ты заболел малярией, ты это знаешь. Если ты не станешь лечиться, она убьет тебя. Твоя лихорадка усилится, а боль в голове сведет тебя с ума.

Морган посмотрел Кингу в глаза и усмехнулся.

– Заткнись или я вышибу твои глупые мозги.

– И кто останется с тобой, Морган? Кто еще знает тебя так, как я? Уважает тебя? Любит тебя?

Морган поднял пистолет, держа его обеими руками, и палуба, казалось, наклонилась и качалась, заставляя его оступиться прежде, чем выпрямиться. Револьвер был слишком тяжелым. Поднять его более, чем на одно мгновение было мучением, которое он не мог вынести.

– И что, если бы ты убил меня? Что бы это дало? Изменило бы мир? Прекратило бы убийства на улицах Нового Орлеана, или Лондона, или Парижа, или Джорджтауна? Ведь пока мы с тобой говорим, чей-то сын упал мертвым в сточную канаву, – жертва голода и оскорбления. А я мог бы вытащить тебя из сточной канавы. Я был твоим единственным шансом. Без меня у тебя нет надежды быть чем-либо, кроме как ублюдком какой-то шлюхи. Я взял тебя, когда она тебя вышвырнула, кто еще мог бы так заботиться о тебе, как я это умею? Кто еще может дать твоим мечтам сбыться?

Сквозь дымку перед глазами Морган увидел, как изящная молодая женщина приблизилась к Кингу, ее ноги были одеты в поношенные бриджи, ее незаплетенные волосы отражали дневной солнечный свет. Она посмотрела на Кинга и сильно ударила его кулаком в лицо, сбивая с ног. Потом повернулась к Моргану, и он увидел, что она очень красива. Она стояла перед ним небольшая и миловидная, а в его сознании мерцало воспоминание о девушке, чьи сине-зеленые глаза блестели, как солнечные лучи на водах Карибского моря, чьи волосы цвета вечерней зари были густыми и мягкими. Он почти чувствовал запах ее благоухающей лавандой белой кожи, чувствовал вкус ее сладости на своем языке.

– Морган, пожалуйста, пойдем со мной. Отдохни.

Он поднял руку и коснулся ее рта кончиком пальца. Улыбаясь устало, он сказал:

– Кто ты?

Еще одна ночь. Нескончаемая. Ужасная. Морган продолжал стоять на часах около Кинга. Он бредил и изредка в бреду звал Генри, удивляясь и пугаясь, что тот не отзывается.

Забарахлил двигатель, и матросы были вынуждены остановить его и заняться ремонтом.

Они давно уже вышли за границы владений Кинга и все-таки потушили факелы, боясь, что те, кто их несомненно преследует, поймут, что они очутились в беде и воспользуются случаем, чтобы напасть на них. Сара оставила свое ночное дежурство около Моргана и сидела теперь с Теобальдо, Чико и Каном. Чтобы поднять ее настроение, Кан рассказывал ей, как им удалось с помощью индейцев доставить ее семена на борт корабля. Они их спрятали в трюм вместе с корзинами золота, которые мужчины тоже сумели пронести на корабль. Но его рассказ ненамного улучшил ее настроение.

Время шло, ремонт двигателя продолжался. Несколько повстанцев-часовых заняли свои посты на верхней палубе, остальные располагались на ночь. Сара вернулась к Моргану, который сидел спиной к стене, револьвер лежал рядом с ним. Он по-прежнему не сводил глаз с Кинга, плохо различимого в полутьме.

Сара опустилась на пол рядом с Морганом. Она чувствовала жар от его тела; его одежда была мокрой насквозь и его глаза были остекленевшими от лихорадки. «Он умирает, – подумала она. – Дорогой, милостивый Бог, не дай ему умереть!»

– Мисс Сент-Джеймс, – послышался сухой голос Кинга позади нее. Она не отозвалась, и Кинг продолжил: – Вы должны сделать что-нибудь, чтобы помочь ему. Боюсь, что он почти без сознания.

– Я не понимаю, как это могло случиться, – прошептала она более про себя, чем ему.

– Он сказал мне, что потерял свой хинин.

– Я тоже, но он дал мне, – она закрыла глаза, ужасаясь открывающейся истине. – Он дал мне свой, – она опустилась на пол рядом с ним, ее голова была около его плеча. Да, Кинг прав: Морган едва ли осознавал, что она рядом с ним. Коснувшись его, она прошептала:

– Мой дорогой Морган, что мы будем делать?

Она боролась со сном так долго, как могла, но изнеможение затянуло ее вниз, в темную бездну. Она не знала, сколько прошло минут или часов, – но ей показалось, что она слышит какое-то движение и шепот. Она с трудом раскрыла глаза и потянулась к Моргану, коснувшись его руки, которая была горячей и дрожащей.

– Морган! – прошептала она. – Морган!

Шепот и скрип стали громче. Внезапно часовой закричал с верхней палубы и ночь взорвалась ужасающим шумом, который заставил ее закрыть уши руками. Ружейные выстрелы гремели повсюду, раскалывая стену около ее головы. Мужчины кричали, палуба сотрясалась от топота бегущих.

Внезапно Сара поняла, что произошло нечто страшное. Группа гвардейцев Кинга просочилась на пароход под покровом ночи и теперь спешила на выручку своего патрона – на корму.

Освобожденный ими Кинг спотыкался, вставая на ноги, и снова падал на колени. Его подняли опять те, кто сомкнулся вокруг него, чтобы защитить хозяина от ружейного огня. В это время Морган сумел встать на колени. Он покачивался, таща пистолет с пола, но он был не в состоянии поднять его.

– Кинг! – орал он. – Кинг, ты – бастард! Ублюдок! Сара завизжала, когда темная фигура, державшая Кинга, отбросила свой плащ назад. Это бы Жильберто де Куэйрас! Когда он прицелился из пистолета в Моргана, Сара толкнула американца и он упал на палубу со стоном и ругательством. Она легла поперек него, и увидела Кинга, который, спотыкаясь, шел по направлению к ним.

– Не убивайте его, – сказала Сара. – Он болен… Если у вас есть хоть какое-то сострадание к ближнему, вы позволите ему жить. Я прошу вас!

Кинг схватил ее и отбросил прочь. В ужасе она наблюдала, как он запустил руку в волосы Моргана и приподнял его голову с пола.

– Мой друг, ты мертвец, как и эти невежественные революционеры, которые пытались уничтожить меня. Но мы встретимся снова, когда мы оба будем сильнее. Тогда я буду иметь большое удовольствие посмотреть в твои глаза, тогда я убью тебя.

Затем он поцеловал его в губы и вскочил на ноги. Пули рикошетом отскакивали от пола около его пяток. Он повернулся и вслед за своими спутниками перемахнул через поручень, прыгнув в каноэ, которое пропало, как мираж в тумане.

Морган пытался подняться, но не удержался даже на коленях, упав на Сару, которая сжала его в своих объятьях. Она прижала его к себе, прижимаясь щекой к макушке его пылающей головы.

– Все кончено, мой дорогой. Позволь ему уйти; мы ничего с этим не можем поделать. – Она качала его голову у своего плеча, шепча ему о своей любви, – слова, которые, как она знала, он не мог услышать. Его слезы смочили ее рубашку, она сжала его крепче, и держала так, целуя Моргана, пока его тело не перестало дрожать. Она опустила его на дощатую палубу и не обращала внимания на повстанцев, которые были в ярости из-за бегства Кинга. Кан наклонился рядом с ней, положил руку ей на плечо:

– Миси? – послышался его ласковый голос. – Он…

– Нет, – сказала она. – Он не мертв. Но он болен, Кан. Очень, очень болен. Он может умереть, если… Пожалуйста.

Ее голос прервался.

– Помоги ему.

Она легла рядом с Морганом, обняла его, держа его так, чтобы его голова лежала между ее грудями; его рука обняла ее, и он притянул ее к себе, как мог бы сделать это ребенок, который был болен или напуган. Он заснул от глубокого изнеможения и высокой температуры и один или два раза плакал во сне.

А повстанцы горячо заспорили о том, следует или нет позволять стоять кораблю, пока Кан и его индейцы смогут отыскать в цветущем лесу синчону, древесную кору, которая могла бы вылечить Моргана от лихорадки.

– Нет времени, – заявил человек, которого звали Жозе, сердито глядя в лицо Теобальдо.

– Из-за Кейна Кинг свободен снова. Если бы он позволил нам убить его сразу мы бы теперь были в безопасности!

– Благодаря Кейну, ты свободен вообще, – ответил Теобальдо. – Без Кинга-заложника мы никогда бы не уехали так далеко.

Повстанец с лицом, покрытым шрамами, встал и потряс кулаком.

– А я говорю, что мы возвращаемся и ищем Кинга. Мы убьем его раньше, чем у него будет возможность убить нас.

Крики других повстанцев поощряли оратора продолжать.

– Иначе он выследит нас и убьет.

– Кейн уже мертвец. Даже, если он оправится от лихорадки, Кинг найдет его и убьет.

– Возможно, нам следует отдать американца Кингу, как приманку, и…

– Прекратите! – закричала Сара. – Как вы можете все это говорить? Ведь он был готов пожертвовать своей жизнью ради вас! Еще совсем недавно вы приветствовали его как героя. А сейчас приговариваете его к смерти, чтобы спасти ваши собственные жизни. Вы чудовищны!

Схватив свою винтовку, она убежала из рулевой рубки.

Каюта Моргана была тесной и душной, даже несмотря на широко открытый бортовой иллюминатор. Здесь воняло потом и болезнью. Кан стоял у постели Моргана, вытирая губкой и прохладной водой его покрасневшее лицо и пылавшее тело. Больной что-то бубнил, но так тихо, что Сара едва слышала его.

– Он может умереть? – неоднократно спрашивала она, дежуря в его каюте с винтовкой на коленях. Она сидела в темноте, потому что не хотела оставлять Моргана, чтобы пойти и отыскать фонарь. У него повысилась температура, затем начался озноб и его тело дрожало неудержимо. Он метался в бреду, крича от боли, борясь с Каном, пока тот, убежденный, что какой-то демон овладел его телом, не был вынужден привязать его руки и ноги к койке и поместить кусок дерева между его зубами, чтобы помешать ему откусить себе язык. Ночь тянулась, и Сара не позволяла себе уснуть, боясь, что Морган умрет, если она закроет глаза. Она долго терпела бормотание Кана, но в конце концов, сказала, что ему следует немного отдохнуть, она за него подежурит. Кан отказался, напомнив ей, что борется не с кем-нибудь, а с демонами джунглей, которые нашли дорогу в ум мужчины, ослабленного лихорадкой. Но она заверила его, что сможет справиться с любыми демонами и еще раз приказала ему уйти. Он сделал это с неохотой.

Лежа на кровати так удобно, как смогла пристроиться, она держала Моргана в объятиях, ее плоть пылала там, где его тело прижималось к ней; она гладила его по голове, которая лежала у нее на плече, и разговаривала с ним, как если бы он на самом деле мог слышать ее.

– Я люблю тебя, Морган. Я люблю тебя.

Перед рассветом дрожь Моргана уменьшилась и она развязала веревку, которая удерживала его на кровати. Когда она растирала ему запястья и лодыжки, чтобы восстановить его кровообращение, он поднял голову и посмотрел на нее. Он казался почти нормальным, и только остекленевшие глаза его были не менее пугающими, чем горящими в лихорадке. Его руки коснулись ее лица, и от облегчения она улыбнулась. Но улыбка застыла, когда его пальцы проникли в ее рубашку и рывком раскрыли ее так неожиданно, что у нее едва было время, чтобы открыть рот прежде, чем он зарылся лицом в ее груди. Ошеломленная, она схватила его за плечи, ее пальцы скользили по его скользкой от пота коже. Он вдавил ее сильнее в койку, и она осознала, что он находился в бреду и не был разумен, как она сначала подумала. Она старалась оттолкнуть его, но он раздвинул ее руки в стороны и сжал ладонью ее лицо. Говорить стало невозможно. Слова выходили, как визг животного. Он стянул ее бриджи вниз по ее ногам, сдвигая их до лодыжек, раздвигая ее бедра врозь своими коленями. Наконец, он вонзился внутрь нее, заставляя ее изгибаться к нему и от него.

– Ну как? Грубо, а? – зазвучали его слова в ее ухе. – Это заводит тебя? Тебе нравится это? Я собираюсь сделать это тебе по-настоящему хорошо.

Его губы касались ее уха, когда он спрашивал скрипучим голосом:

– Это так, как ты хочешь этого, сука?

«О Боже, о Боже! – думала она. – Он не узнает меня. Он не знает, с кем он это делает!»

Но это закончилось так же быстро, как началось, и его тело расслабилось на ее теле и в ее теле, и он опять был без сознания. Она выскользнула из-под него, натягивая бриджи.

– Помогите нам. Ради Бога, кто-нибудь помогите нам! – кричала она и била кулаком по полу. Туман безнадежности поглотил ее. Отец ушел. Генри ушел. Теперь Морган.

Корабль столкнулся с чем-то твердым. Толчок разбудил Сару, спавшую в углу каюты. Она открыла глаза. Корабельный мотор постепенно заглох. Тишину нарушали знакомые звуки леса. Сара протерла глаза и с трудом встала на ноги. Она посмотрела на Моргана. Боже, а если он умер, когда она спала?..

Его голова была повернута от нее. Она придвинулась ближе, ее руки сжались. Мухи облепили его лицо и шею, ползали по его груди и руке, которая выскользнула из постели и висела ладонью вверх в воздухе. Она провела рукой по его лицу. Мухи взлетели жужжащим роем. Сердце билось в ее висках, она коснулась его щеки и обнаружила, что она…

– Теплая!

Он пошевелился и застонал.

Дверь позади нее распахнулась и вошел Кан.

– Что случилось? – спросила Сара.

– Повстанцы согласились дать мне два часа, чтобы найти синчону.

Она облегченно вздохнула.

– Ты можешь сделать это?

– Я сделаю все, что в моих силах, миси, но даже с синчоной нет гарантии, что он выживет или что он будет тем же самым человеком, которым он был прежде. Хотя синчона лечит от лихорадки, она не может восстановить мозг, если он поврежден. И она не может вылечить от лихорадки надолго. Болезнь вернется и, возможно, будет ему сопутствовать до самой смерти.

Сара погладила лоб Моргана:

– Что сейчас об этом говорить, Кан? Сейчас надо во чтобы то ни стало спасти его. Поспеши. У тебя не так много времени.

Она вышла за ним на палубу и смотрела вслед ему и другим индейцам, пока те не скрылись в цветущем лесу. Ожидание было ужасным. Минуты казались часами. Она то расхаживала по палубе, вглядываясь в лес: не возвращается ли Кан, то бросалась к Моргану, чтобы проверить его состояние, то сидела в камбузе с Теобальдо, поглядывая на часы и кормя голодную мартышку бананами.

Два часа истекли. Она стояла на палубе и слушала, как повстанцы требовали от Теобальдо, чтобы тот отправился в путь прежде, чем Кинг и его приверженцы догонят их.

– Но ты не сделаешь этого! – закричала она Теобальдо.

– Чего нам ждать? Того, чтобы нас нагнал Кинг? – спрашивал повстанец.

– Уходим! – закричал другой, потом – третий, четвертый, пятый…

Она побежала в каюту Моргана, взяла винтовку и вернулась как раз тогда, когда Теобальдо отдал приказ запустить двигатели.

– Я застрелю первого же, кто посмеет выполнить этот приказ! – крикнула она.

Это ошеломило повстанцев только поначалу. Потом одни засмеялись, а другие – наоборот – рассердились.

– Мы не позволим женщине не дать нам уйти от Кинга! – заявил один из повстанцев с лицом, покрытым шрамами.

– Клянусь, что я выстрелю. Если вы думаете, что я не способна убить, вы ошибаетесь.

– Я не боюсь тебя, женщина! – закричал тот самый, покрытый шрамами, и направился в ее сторону. Она направила на него винтовку и спустила курок. Выстрел отразился эхом от стены цветущего леса, и мужчина упал на палубу, схватившись за свое кровоточащее плечо. Другие отступили, удивленные и испуганные.

В этот момент из леса выбежали Кан и его спутники и Сара даже задрожала от внутреннего облегчения. Она подняла винтовку вверх, приветствуя Кана, который бежал по сходням, размахивая своим мешком с синчоной. И опустила ее только, когда он исчез под палубой. Она последовала за ним. В каюте она захлопнула дверь и села около нее.

– О Боже, кем я стала? – сказала она вслух. – Я только что стреляла в человека, и рада, что сделала это. Я бы застрелила их всех, если бы от этого зависело спасение Моргана.

Склоняясь над Морганом и высыпая свой запас синчоны на погтель, Кан огляделся вокруг и сказал:

– Мне нужна кипящая вода.

– Кипящая вода, – она кивнула и повернулась обратно к двери.

Через двенадцать часов синчона подействовала: лихорадка у Моргана уменьшилась. Сара заснула после обеда и не просыпалась несколько часов.

– Утро, солнышко, – послышался его голос, пробуждая ее ото сна.

Она смотрела на Моргана и не верила своим глазам. Его рот изогнулся в той знакомой полуулыбке, которая перевернула ее сердце.

– Морган? Морган, это действительно ты?

Она побежала к нему и упала на него. Уткнувшись лицом ему в грудь, она плакала, как ребенок.

– Ш-ш, – прошептал он. – Дорогая, я буду в полном порядке.

– Я очень жалею. Я так виновата в том, что принудила тебя приехать сюда. Так виновата перед Генри!

Он гладил ее по волосам.

– Ты не принуждала меня ни к чему, любовь моя. Я сам себе хозяин. Я принял свое решение. Мне следовало знать, что Генри не уехал бы из Жапуры без меня.

Его глаза встретились с ее глазами, она изо всех сил старалась улыбнуться.

– Это прошло, Морган. Теобальдо говорит, что мы плывем с хорошей скоростью и будем в Коари через несколько дней. Я надеюсь, Сэр Генри Викхем будет там ожидать нас, и с его помощью мы уедем из Бразилии и уже через шесть недель окажемся в Англии.

Положив голову на подушку, Морган закрыл глаза. Через минуту он спросил:

– И что тогда, Сара?

Она не ответила, и он снова посмотрел на нее. Перехватил растерянное выражение в ее расширенных глазах и понял, что она внезапно вспомнила все те причины, по которым она приехала в Жапуру.

Ярость закипела внутри него. Он отвернулся и пожалел, что лихорадка не убила его. Ничего не изменилось. Она была обручена с другим и теперь, когда у нее были семена, выйдет замуж за другого! Она встала с постели, а он повернул голову и наблюдал за тем, как она расхаживала по полу, ломая себе руки.

Когда-то он видел в ней покинутого и убитого горем ребенка. Теперь она была женщиной, чьи переживания за все эти многие недели отпечатались в уголках ее губ. Он снова взглянул на нее и увидел в ее глазах суровую решительность. Ее лицо было бледным, щеки впалыми.

– Морган, – она вздохнула, – ты просил меня, чтобы я вышла за тебя замуж…

– И ты отказала мне.

– Но ты застал меня врасплох и… ну, там нужно было многое обдумать. Я помолвлена с Норманом, ты знаешь. Он готовится к нашей свадьбе и…

– Перейди к сути дела, дорогая.

– Мне казалось, что я влюблена в Нормана. Я думала, что у нас с тобой обычная физическая связь. Когда ты просил меня выйти за тебя замуж…

Она замолчала.

– Ну? – спросил он.

Она прикусила губу и опустила ресницы.

– Да, – прошептала она.

– Да – что?

Она нахмурилась под его пристальным взглядом, но не отвела глаз:

– Да, я выйду за тебя замуж, если ты все еще хочешь меня.

Прибыв на Тефе на следующий день одни повстанцы предпочли покинуть судно, взяв с собой свою долю золота, а другие отказались ступить ногой на землю, утверждая, что чем дальше они проедут вниз по реке, тем более вероятно, что их никогда не догонит Кинг.

Корабль отплыл в Коари как раз после наступления темноты. Морган стал достаточно сильным, чтобы встать с койки и занять стул на палубе, где проводил время гораздо дольше полуночи. Хотя он выздоровел, он был все еще худым, и его кожа, некогда такая смуглая от солнца, приобрела сероватую бледность, которая заставляла его выглядеть более больным, чем он был. Его волосы, ставшие сухими и ломкими от лихорадки, снова становились мягкими и блестящими. Саре до боли хотелось провести пальцем по его волосам. Да, она поняла, что хотела удержать его, хотела быть его женой. Но она понимала и его молчание, и его потребность быть одному. Он потерял Генри, и она знала, какой болью отзывалась в его сердце эта потеря.

Как-то после полуночи ее разбудил гром. Надвигалась жуткая гроза. Не в состоянии заснуть опять, она оставила свою постель и отправилась в каюту Моргана, которая оказалась пустой. Сара нашла его на палубе, сидящим на краю стула с сигарой, догоревшей почти до суставов его пальцев: пепел был крошечным красным факелом в темной ночи. Она наблюдала за ним некоторое время, пока темнота прорывалась мерцающим светом и ветер кружил дым от его сигареты вокруг его головы. Первые капли дождя упали на ее плечи. Она двинулась босиком через тени и положила свою руку на его волосы. Он посмотрел вверх.

В тот момент начался дождь, теплый ливень, который был принесен к ним горячим ветром. Он потянулся к ней, его мокрые руки грубо взяли ее за плечи и притянули к себе. Белая молния расколола цветущий лес с треском. Казалось, что запрятанная внутри него боль вышла на поверхность, его лицо было искажено, и капли слез и дождя текли вниз по его щекам. Сара прижала его ближе, зарывая пальцы в его волосы, поднимая лицо под дождь. Потом они опустились на пол и он целовал ее шею и лицо, и рот, его страсть имела привкус соленых слез. Она не говорила ничего, когда его руки подняли ее рубашку и сжали ее груди. Потом заскользили между ее ног. Когда она их раздвинула, он взобрался на нее и она соединила свои ноги высоко над его спиной, приподнимаясь, чтобы встретить каждый его энергичный толчок. Потом его руки сомкнулись в мокрых волнах ее волос и с силой приблизили ее лицо к его лицу. Он крепко впился своими губами в ее, так, что для нее перестала существовать реальность.

Глава двадцатая

Они прибыли в Коари через несколько дней. Морган зашел за Сарой и своей обезьянкой, сообщил Кану и Теобальдо, что, возможно, они остановятся в местном отеле – грубой глинобитной постройке, в которой маленькие комнатки без дверей были соединены между собой общим коридором.

Морган снял комнату на ночь, владелец снабдил его двумя матрасами и куском материи, которую они использовали, чтобы занавесить дверной проем. Эта комната, с грязными стенами и полом, была даже меньше, чем каюта, в которой они жили на лодке. В ней не было даже окна, а воздух был спертым и зловонным.

Морган кинул матрасы на пол и полез в карман за сигарой.

– Это, конечно, не дом, но сойдет, чтобы провести здесь одну ночь. Ты оставайся здесь, пока я не проверю все вокруг и посмотрю, не смогу ли найти Уикэма.

– Я бы хотела пойти с тобой, – сказала она ему.

– Это невозможно, любимая. Люди Кинга могут быть здесь. А такая женщина, как ты, будет очень выделяться среди туземцев.

Улыбаясь, она откинулась на матрас:

– Должна ли я принять это за комплимент?

Он выдохнул дым через рот:

– А как ты думаешь?

– Иногда я думаю… Тебе, кажется, очень нравится мое тело, но почему-то ты никогда не говоришь о нем.

– Я немногословный человек.

– Но зато человек многих дел.

– Тебе не нравится это?

– Нет, мне очень это нравится, но мне понравится это еще больше, если ты сейчас же продемонстрируешь свою страстную любовь ко мне.

– Ты горячая женщина, chere.

– Ты сделал меня такой. Тебе придется смириться с последствиями.

– Позже. Я вернусь через час и потом…

– Потом что?

Он не ответил. Она взглянула в его сторону и обнаружила, что он уже ушел.

Морган шагал по улицам, замечая, что среди индейцев было много подвыпивших и развязных белых, говоривших по-английски. Из этого он сделал вывод, что в док прибыла английская лодка.

Вскоре он нашел улицу, на которой были расположены салуны. Он начал свои поиски в первом же из них, сначала потратив немного времени, чтобы заказать бутылку дешевого виски. Пока он пил, утоляя нестерпимую жажду, он обратил внимание на индейца, одиноко сидевшего за столиком, и направился к нему, с трудом пробираясь сквозь толпу подвыпивших англичан и сеньоров с плантаций. Индеец, который, развалясь, сидел на стуле, с удивлением взглянул на Моргана, когда тот налил полный стакан виски и поставил перед ним. Потом Морган пододвинул стул и сел напротив.

– Ты говоришь по-английски?

Индеец кивнул и поднял стакан ко рту, мгновенно осушив его. Морган опять наполнил стакан.

– Я ищу одного англичанина.

Индеец кивнул в сторону веселившихся моряков.

– Этот человек находится где-то здесь уже в течение многих недель. Его имя Уикэм. Ты видел его?

Индеец кивнул и опять осушил стакан.

– Ты можешь сказать мне, где он?

Он потряс головой, но прежде, чем Морган успел налить ему еще один стакан, индеец потерял сознание и свалился под стол.

Следующие несколько часов Морган продолжал свои поиски в многочисленных шумных притонах, пока наконец не нашел бармена, который знал Уикэма и который объяснил, что тот приходит в салун рано утром, когда мало народу. Но, к сожалению, он не знал, где этот англичанин остановился.

– Когда вы его увидите, скажите, что его старый друг из Джорджтауна находится в отеле у Анаконды, – попросил Морган бармена.

На обратной дороге он проходил мимо базара, который уже закрывался на ночь. Индейцам очень хотелось побыстрее все распродать, и поэтому Моргану удалось сделать несколько удачных покупок: он купил нож, который очень напоминал оставленный им Кингу, ножны, пристегивавшиеся ремнем к поясу, пару белых брюк, а также куртку из кожи. Он купил и несколько вещиц для Сары. За покупки он заплатил золотом, а потом направился в общественные бани.

Было уже поздно, когда он вернулся в отель. Несколько моряков тоже возвращались в свои комнаты в это время, и по звукам, которые они издавали, можно было догадаться, что они привели с собой индейскую девушку для развлечений.

Он очень хотел поскорее увидеть Сару. Она наполняла его радостной гордостью. Такая женщина! Это чувство приносило спокойствие и веру в успех. В Саре ощущалась энергия и сила. Но им все еще грозила опасность, поскольку люди Кинга гнались за ними. И Сара вскоре может еще столкнуться с жестокими испытаниями. Он не намеревался покинуть эту страну, не поквитавшись с Кингом. Но теперь он не позволит ей жить в постоянном страхе, как они делали это в последние месяцы, после первого побега из Жапуры. Не позволит он и Королю стоять на пути их счастья. К тому же он хотел отомстить Кингу за убийство Генри.

Сара ходила по комнате, когда он вошел. Увидев его, она переменилась в лице: беспокойство сменилось на нем гневом:

– Черт тебя подери, Морган, я чуть с ума не сошла от волнения. Ты сказал, что вернешься через час, а прошло целых три!

– Найти Уикэма оказалось сложнее, чем я думал. Она опять принялась ходить по комнате.

– Я думала, с тобой произошло что-нибудь ужасное, боялась, что люди Кинга нашли тебя и…

– Они не нашли.

– Но откуда мне было знать? Вдобавок ко всему эти пьяные дурни приставали ко мне, пока я наконец не взяла револьвер и не пригрозила застрелить первого, кто полезет сюда еще раз.

Он улыбнулся:

– Я не виню их. Возможно, они не видели белой женщины долгое время. И разумеется, они никогда не видели такой женщины, как ты.

– Лесть вас ни к чему не приведет, сэр.

– Ни к чему? – он достал сигару и закурил ее. – Ты еще увидишь, chere. А теперь скажи мне, что ты думаешь о подарках, которые я купил тебе?

Она села на матрас и занялась разглядыванием красивой белой кофточки и цветной юбки, деревянных гребней и кожаных сандалий с завязками. Когда она вновь посмотрела на него, ее глаза блестели от удовольствия, и она улыбалась:

– Они прекрасны.

– Думаю, теперь ты можешь наконец снять эти брюки?

– А тебе не нравится, как на мне сидят брюки? Разве в них я не достаточно леди?

– Chere, ты больше, чем леди. Но эти брюки так мне мешают, когда я хочу тебя.

Ее глаза заискрились:

– В самом деле?

– Да. Так почему бы тебе не переодеться прямо сейчас?

– Прямо сейчас?

– Пока я наслаждаюсь твоим видом.

– О, ты так думаешь?

– Совершенно в этом убежден.

Она поднялась и начала снимать с себя одежду, попутно замечая, что и Морган изменился. Его брюки и куртка были новыми, и он явно побывал в бане, а его свежевыбритые щеки благоухали лавровишневой водой.

Он казался таким высоким, когда стоял у двери. Куртка с трудом запахивалась на его широкой груди, а брюки так плотно его облегали, что было заметно рельефное уплотнение в паху, которое на глазах становилось все больше и больше. Он привалился к стене, его шляпа низко съехала на левый глаз, когда он наблюдал за ней сквозь клубы дыма, поднимающиеся от сигары. Он держал руки за поясом.

– Сними брюки, – поторопил он. Раздеваясь, она обиженно бормотала:

– Я не должна тебя слушаться. Особенно теперь, когда ты оставил меня одну в этой грязной коробке с пьяными моряками и с обезьяной, которая сводила меня с ума бесконечными кувырканиями по полу.

Наконец она натянула кофточку через голову, заправила ее в юбку.

– Эта кофточка тебе велика, – заметил он. Кофточка была как раз, но она приоткрывала ее плечи и грудь. Юбка доходила до середины икры. Сара тряхнула головой, и ее волосы мягко легли волнами вокруг ее лица.

– Ну как я выгляжу?

– Ты выглядишь как проститутка.

– Ну что же, это должно тебе нравиться.

– Черт, конечно же!

Он оттолкнулся от стены, и занавески затрепыхались за ним. Он бросил сигару на пол. Когда мармозетка сделала бешеный прыжок на его ногу, он взял ее за лапки и нежно подтолкнул к занавеске, сказав при этом: «Исчезни».

Она действительно исчезла под занавеской.

Сара покачала головой и гордо сказала:

– Я не должна позволить тебе дотрагиваться до меня, когда ты меня заставил в течение трех часов…

– Замолчи.

Он запустил руку в ее волосы и откинул ее голову немного назад. Его темное лицо приблизилось к ней.

– Я буду иметь тебя, когда захочу, chere. Не забывай об этом. И я хочу тебя сейчас.

Он страстно поцеловал ее, заставив задрожать от нахлынувших чувств. Вскоре она забыла о своем гневе, о своем страхе, который испытывала без него – она предвкушала наслаждение, которое он мог ей доставить. Поцеловав его так страстно, что его шляпа отлетела в сторону, она растрепала его черные волосы и прижалась к нему так близко, что ощутила, как сильно его желание. Он глухо простонал, когда ее рука скользнула по его бедрам. Он страстно целовал ее, пока ее рука смело расстегивала ширинку на его брюках.

Откинув голову назад так, что его волосы упали на спину, он глухо стонал. А она целовала его плечи, шею, вдыхая запах чистого тела и лавровишневой воды, покусывала его соски, в то время как ее пальцы нежно прикасались к орудию его страсти.

Он схватил ее за плечи и осторожно опустил на пол на колени; его руки перебирали ее волосы, он ей показывал новый вид любви, о котором она ничего раньше не знала, и была изумлена необычными сладостными ощущениями. Эта простая любовь пьянила ее, вскоре она заметила, что может повелевать им; его сильное тело дрожало от страсти, пока он тихо постанывал: «О Господи! О Господи! О Господи!»

Потом он обнял ее, его пальцы перемещались под ее одеждой, он прижал ее к стене, и они слились в общем экстазе.

Когда она утром проснулась, то обнаружила, что он уже ушел. Она встала, подобрала свою одежду и оделась. Она не собиралась больше оставаться заключенной в этой комнате; вчерашнего дня для нее было достаточно.

Ей удалось расчесать свои запутанные волосы гребешками, которые подарил ей вчера Морган. Она заплела толстую косу и заколола ее вокруг головы. Потом надела сандалии, завязав ремни на щиколотках.

Солнце жгло ее плечи, когда Сара вышла на улицу в поисках Моргана. Было еще достаточно рано, и все моряки, развлекавшиеся прошлой ночью в салунах, еще спали в своих случайных пристанищах. В этот час на улице были в основном туземцы, многие из них несли корзины с фруктами и овощами на головах. Перед ней по дороге шел человек, который гнал гусей, и позвякивание колокольчиков, привязанных к их шеям, отдавалось у нее в ушах, отчего ее голова скоро заболела.

Она зашла в доки к Кану, и он сказал ей, что видел Моргана значительно раньше, – когда тот нанимал лодку, чтобы нанести краткий визит Теобальду и Чико. Узнав, что Теобальдо и другие хотят как можно скорее покинуть Коари, он договорился, что их часть груза будет перенесена в хранилище, находящееся поблизости. Когда это было сделано, их прибежище оттолкнулось от берега, и теперь они, наверное, находятся, по крайней мере, в двух часах езды от Коари.

Сара и Кан нашли Моргана и Уикэма в одном из салунов, расположенных в дальнем конце селения. Англичанин встал, когда она приблизилась. Сара заметила некоторое удивление в его глазах, когда он оценивающе оглядел ее одежду с ног до головы.

– Моя дорогая, вы не можете себе представить, какое облегчение вновь видеть вас, – сказал он ей, – я уже было потерял всякую надежду.

– Я тоже, – улыбаясь, ответила она, когда он предложил ей место, чтобы сесть. Она взглянула на Моргана, который, развалясь, сидел на стуле, а его шляпа почти полностью съехала на глаза. Обезьянка, свернувшись калачиком, спала на его плече.

– Я думаю Морган уже рассказал вам о семенах, – сказала она.

– Да. И я объяснил мистеру Кейну, что вы не могли появиться в более благоприятное время. Мы нашли лодку, которая находится сейчас в доке без груза. Я думаю, потребуется немного, чтобы убедить капитана взять нас и наш груз к себе на борт. Это должно быть тихое плавание до тех пор, пока мы не доберемся до Белема и таможенного осмотра.

– А как вы предполагаете провести нас через таможенный осмотр? – спросила она.

– Очень просто: мы спрячем семена в коробках с орхидеями, которые возьмем на борт «Амазонас». Мы представимся ботаниками, которые собирали редкие сорта орхидей и теперь возвращаются назад в Англию.

– Они захотят проверить эти коробки.

– Возможно. Но мне посчастливилось узнать, что есть не которые таможенники, которые будут на все смотреть сквозь пальцы до тех пор, пока их карманы будут наполняться. Это деликатная задача, но решить ее, я думаю, смогу. – Он налил себе еще один стакан. – Я понимаю, что нужно поспешить, поэтому принимаюсь за работу немедленно. Думаю, что мои индейцы смогут собрать достаточное количество орхидей за три дня…

– У нас нет трех дней, – вмешался Морган.

– Понятно. В таком случае дайте мне время хотя бы до следующей ночи. Это позволит мне нейти капитана «Амазонас» и собрать хоть какое-то количество необходимых нам орхидей. Когда мы окажемся на борту, у нас будет достаточно времени, чтобы спрятать гевею среди цветов до того, как мы достигнем Белема. – Уикэм выпил свой стакан, потом достал из кармана часы и проверил время. – Мне пора идти. Я свяжусь с вами, чтобы сообщить о результатах. А пока следите, чтобы вас никто не видел. Как только я переговорю с капитаном, я дам вам знать, и вы сможете перебраться из отеля на лодку. Мне только очень жалко, что мистер Лонгфелло встретил свою смерть так трагично. – Помолчав, он обернулся и закончил: – Увидимся позже, мистер Кейн.

Сара велела Кану повсюду сопровождать Уикэма, и слуга оставил их. Когда они наконец остались одни, она кинулась на стул и закрыла глаза:

– Завтрашней ночью. Много неожиданностей может приключиться с нами до того времени.

– Как только ты окажешься на борту, Кинг не сможет ничего тебе сделать, – ответил Морган, – к тому же он охотится за мной, а не за тобой.

Что-то в его голосе внушало беспокойство. Выпрямившись на стуле и положив руки на стол, она внимательно посмотрела на него.

– Как только мы окажемся на борту, – поправила она его.

Он скривил губы и потянулся за бутылкой:

– А разве я сказал не так?

– Нет, Морган. Мне не хотелось думать, что у тебя опять появилась дурацкая мысль оставить меня одну.

– Неужели я сделаю это, chere?

– Не знаю.

– После прошлой ночи и всего того, что было между нами?

Сара почувствовала, как покраснели ее щеки, когда она вспомнила ночь их страстной любви.

– Это будет не впервые, когда ты любил меня, а потом оставлял одну, – сказала она выразительно. – И не меняй тему разговора. Вообще, у нас с тобой очень много нерешенных вопросов.

– Например?

– Например, я согласилась выйти за тебя замуж, а ты не дал мне ответа. Ты изображаешь из себя очень застенчивого паренька? Так?

Он улыбнулся ей:

– Застенчивый? Я? Chere, если ты еще не знаешь, то я застенчивый, как денди на охоте.

– Я заметила, но все же ты еще не ответил мне.

– Ты уже забыла, что мы помолвлены? Она отвернулась от него:

– Я думала…

– И?

– Я пойму это, когда мы достигнем Лондона.

– А потом? Ты собираешься поселить меня в своем доме, как своего мужа, и постараешься представить меня как настоящего джентльмена своим друзьям? У меня с ними столько же общего, как у Кана с королевой. Извини, дорогая, но так не пойдет. Если мы женаты, то выбирай между ними и мной. Это значит, что ты должна ездить со мной, куда бы я ни направился.

Изучая его лицо, она сказала:

– То, что ты говоришь, означает, что если я выйду за тебя замуж, то должна все бросить…

– Именно, – Морган резко поставил стакан на стол. Вставая и поправляя шляпу на голове, он сказал: – В этом случае, так и будет.

Он вышел из салуна и, встав на солнце, раскурил сигару, наблюдая за прохожими. Сара стояла у двери и смотрела на него. Он стоял в такой позе, будто бросал вызов всему миру. Она понимала, что ему сейчас особенно тяжело: неопределенно будущее, их будущее. Человек, подобный Моргану, не скоро способен оправиться от душевных травм. Он очень возбудим и в любое время готов доказывать, какой он мужчина. Как будто она сомневалась в этом!

Он выбросил сигару и медленно пошел по улице, ни разу не обернувшись, хотя она знала, что он заметил ее у дверей. Обезьянка вертелась у его ног, пытаясь привлечь к себе внимание. Сара вздохнула и пошла вслед за ним.

Она не могла простить Моргану его слов и не могла освободиться от чувства, что он уклоняется от своих обязательств. Слова: «Он охотится за мной, а не за тобой», – все время приходили ей на память. И теперь она не позволяла ему исчезать из своего поля зрения, даже тогда, когда он приказывал ей остаться в комнате, пока он сходит в ближайший салун купить бутылку виски. Она незаметно следовала за ним, прячась за углами домов и бочками с водой. Потом он исчез в салуне, по крайней мере, она так думала. Она подпрыгнула от неожиданности, когда он неслышно подкрался к ней сзади и положил руки на плечи.

– Что ты делаешь? – спросил он, – я же сказал тебе оставаться в отеле.

– Мне нужно было подышать свежим воздухом.

– И это включает слежку за мной?

– Я не следила.

– Ты следила. А теперь немедленно возвращайся в отель, если не хочешь, чтобы я сделал такое, от чего твое лицо станет красным, как у рака.

– Что, например? – удивленно произнесла она.

– Например, прижму тебя к этой стене и…

От дальнейших объяснений она уклонилась и поспешила в отель, ни разу не оглянувшись назад. Она прождала его несколько часов, и когда он вернулся, она кинулась к нему и крепко обняла:

– Пожалуйста, на уходи больше, не оставляй меня одну. Взяв ее голову в свои руки, он внимательно посмотрел ей в глаза:

– Что случилось, любовь моя?

– Я боюсь, Морган, я боюсь, что Кинг найдет тебя прежде, чем мы покинем это место. Прежде чем мы сможет уехать из Бразилии.

– А что заставляет тебя думать, что он прекратит свое преследование, как только мы покинем Бразилию?

– Потом мы будем бежать от него, столько, сколько потребуется.

Он лениво улыбнулся:

– Что это будет за жизнь, chere? Когда же мы сможем зажить спокойно, чтобы иметь детей, о которых ты так мечтаешь?

– В таком случае у нас не будет детей. Это неважно, Морган, раз я люблю тебя!

– Вот как?

– Как ты можешь сомневаться в этом?

– Я не сомневаюсь, – он нежно обнял ее и поцеловал так ласково, что слезы навернулись ей на глаза, – Я тоже люблю тебя.

Буря началась в полночь. Вся окрестность дрожала от раскатов грома, и Сара пробудилась, с трудом приходя в себя от тревожных снов.

– Сара… Любовь моя, вставай!

Она испуганно взглянула на Моргана, который осторожно прикоснулся к ее лицу. Его пальцы были влажные, когда она попыталась сесть, и ухватилась за его мокрую одежду, она поняла, что он вернулся с улицы.

Наклоняясь к ней так, что на него падали слабые отблески света, струившегося из дверного прохода, он сказал:

– Я только что разговаривал с Уикэмом. Он видел в селении людей Кинга, которые задавали различные вопросы. Он подозревает, что Кинг где-то поблизости.

Она всплеснула руками:

– О Господи!

– Одевайся как можно быстрее. Уикэм ждет нас на корабле. Он договорился, чтобы нас приняли на борт, где мы будем в безопасности. Капитан собрал свою команду, и мы отбываем с первым проблеском света.

Она кивнула, и, несмотря на то, что чувствовала слабость в коленях, начала быстро, с помощью Моргана, одеваться. Сара не стала тратить время на то, чтобы возиться с сандалями, а просто взяла их с собой и босиком последовала за Морганом к выходу.

Снаружи дождь стоял стеной. Морган вглядывался вдаль сквозь поток дождя: вынул из ножен нож и произнес:

– Пробирайся как можно ближе к домам и спрячь как-нибудь волосы. Светлые волосы будут тебя выдавать. Для них это – опознавательный знак. – Он нахлобучил на нее свою шляпу.

– Ты сейчас нырнешь в аллею и будешь пробираться к докам через заросли. Так наше присутствие будет не очень заметно тому, кто тоже рыщет по улицам несмотря на наводнение.

– Хорошо, – ответила она и сделала шаг по направлению к двери. Когда он обнял ее, она кинула настороженный взгляд по сторонам.

По его лицу стекали тяжелые дождевые капли, когда он смотрел ей в глаза.

– Что бы ни случилось, продолжай бежать. Беги и не останавливайся, пока не увидишь Уикэма, Сара.

Она кивнула.

– Что бы ни случилось, прошу тебя, что бы ты ни увидела или не услышала, продолжай бежать. Обещай мне это.

– Обещаю.

Устало улыбнувшись, он поцеловал ее.

– Узнаю мою девочку. Ты готова?

– Нет.

– Я тоже. – Он повернул ее и подтолкнул к двери.

Все небо было освещено кроваво-красным светом, и от этого на улице было очень жутко. Сара поняла, почему Морган беспокоился о том, что их могут заметить. Когда она кинулась вдоль по улице, держась близко от стен домов, ее тень неотступно следовала за ней, прыгая по дороге и стенам; ее окружало три тени, когда она наконец добралась до аллеи и завернула за угол. Дождь непрерывно стучал по крышам домов, и шум потоков, стекающих по трубам, заглушал звук ее шагов и учащенного дыхания.

Доки укрывались за густыми зарослями, поэтому ей стоило некоторых усилий скользнуть в их темную и мрачную глубину. Заросли бамбука были слишком густыми, но они не спасали от дождя, который капал на голову и плечи. Наконец, она достигла доков. Пирс был безлюден. В дальнем конце она без труда разглядела корму «Амазонас».

– Иди медленнее, – послышался голос Моргана позади нее, – держись как можно ближе к краю. Если что-либо произойдет, сразу прыгай в воду.

– Но я не умею плавать, – напомнила она ему.

– На мгновение он заколебался, но потом сказал:

– Научишься – быстро.

Они крались по доку, укрываясь за покрытым брезентом грузом, проскальзывали среди перевернутых каноэ, пока наконец не обнаружили сэра Генри и Кана, стоящих под зонтиком на носу «Амазонас». Сара поднялась на борт.

– Во имя Иова, я уже начал ужасно беспокоиться, – сказал Уикэм, передавая свой зонтик Саре, – не более, как десять минут назад несколько человек осматривали доки, и я был просто уверен, что они вас обнаружат. Быстрее, моя дорогая. Входите внутрь, пока вы окончательно не замерзли под этим дождем.

Почувствовав облегчение, как будто большой груз упал с ее плеч, Сара поспешила за Каном по темному коридору, который привел ее в слабо освещенную комнату. Немного стесняясь, она оглядела комнату, в которой находилось несколько моряков и сам капитан.

– Мисс Сент-Джеймс, очень приятно встретить вас, – сказал он громоподобным голосом.

Она едва не разрыдалась, когда пожимала его руку. Слышать дружелюбную английскую речь было слишком хорошо, чтобы это было реальностью. Она почувствовала дрожь от радости и усталости и была вынуждена сесть на стул, который капитан поспешил предложить ей.

Потом к ним присоединился Уикэм. Сара уставилась на дверь, ожидая, когда войдет Морган. Она не могла дождаться того момента, когда она кинется в его объятия, чтобы вместе с ним порадоваться спасению.

Но Морган не появился. Ни через десять секунд, ни через двадцать минут, ни через полчаса. Она не находила себе места.

– Где он? – наконец спросила она.

– Моя дорогая… – подошел к ней Уикэм, на его лице была написана озабоченность.

Она отстранилась от него и кинулась к двери. Он поймал ее и не позволил выйти из комнаты.

– Он вернется, – сказал Уикэм, – он оставил что-то в отеле и вынужден был вернуться.

– Что? Что он мог там оставить? Он лжет. Он вернулся, чтобы встретиться с Кингом. Он никогда не собирался… – она судорожно вдохнула воздух. Я тоже возвращаюсь. Я на позволю ему сделать этого.

– Вы не вернетесь, – веско сказал Уикэм, – я пообещал ему, что вы останетесь здесь, и я не намерен нарушать обещание. А теперь прошу садиться и вспомнить, что вы – леди, какой были, по крайней мере, до того, как этот безумец американец вовлек вас в эту жуткую историю.

– Американец никуда меня не вовлекал, – горячо возразила она, – я сама отвечаю за все, если что-нибудь случится с Морганом… – Она закрыла глаза руками. Помолчав, прошептала: – Господи, я просто не захочу больше жить на свете.

Шли часы, прекратился дождь, и начало светать. Сара продолжала беспокойно ходить по каюте. Пока моряки сновали по кораблю, готовясь отплыть, она положилась на милость капитана и умоляла его подождать еще немного времени.

Сэр Генри пытался урезонить ее.

– Сара, просто необходимо, чтобы мы доставили эти семена в Англию как можно быстрее. Они очень чувствительны и даже день промедления может погубить их.

Ее лицо вспыхнуло от гнева:

– Как вы можете сравнивать человеческую жизнь с какими-то семенами?

– Мисс Сент-Джеймс, мы не просто говорим о жизни одного человека, речь идет о целой стране – об Англии.

– Англия, сэр, может отправляться к черту.

Она выбежала из каюты, когда начали работать моторы, и корабль зашевелился, как большая кошка после пробуждения.

Это произошло, когда она услышала первый выстрел. Подбежав к перилам, она сцепила руки на груди и начала вглядываться вдаль сквозь плотную завесу тумана, поднимающегося от реки. Она не видела ничего… потом…

Сквозь туман она увидела бегущего Моргана, его черные волосы развевались на ветру, когда он бежал по направлению к лодке.

– Беги, – закричала она, зная, что все равно ветер относит ее крик в сторону и что Моргану удастся добежать до пирса даже если преследующие его люди начнут стрелять.

Слезы страха и радости текли у неё по щекам, она нервно теребила перила, мысленно подгоняя его.

Снова и снова звучали выстрелы, вдруг из тумана показался Жильберто дэ Куэйрос, который медленно поднял свой револьвер и направил его в спину бегущего Моргана. Морган споткнулся. Сердце Сары бешено заколотилось, и она начала громко молиться. Он опять бежал по пирсу, матросы столпились вокруг нее и кричали:

– Прыгай! Прыгай!

И он прыгнул, ухватившись за перила и с трудом удерживаясь на них, матросы подбежали к нему и помогли забраться на борт.

Он схватил ее протянутые руки, и они рухнули на палубу. Целуя его и беспрестанно произнося его имя, она спросила:

– Где ты был? Я чуть не сошла с ума от страха, Морган? Несколько секунд прошло, прежде чем он сумел ответить:

– Мне нужно было вернуться. Когда я был уже готов снова выйти из отеля, я обнаружил нескольких людей Кинга, снующих туда-сюда. Мне пришлось затаиться до тех пор, покуда я не решил, что они ушли, но они увидели меня и… – он глубоко вздохнул. – Черт, я думал, что не смогу сделать этого.

Нежно обхватив его лицо своими руками, она спросила:

– Что же это было, такое важное, раз тебе пришлось рисковать жизнью?

Его губы скривились в усмешке, когда он расстегивал куртку: свернувшись на его груди, сидела обезьянка, которая уставилась на нее своими немигающими глазами.

– Я забыл свою обезьянку.

Глава двадцать первая

Они прибыли в Белем две недели спустя. Судовая команда «Амазонас» была очень услужливой и Сара и Морган, и в меньшей степени сэр Генри испытывали удовлетворение от завершения дела, но невозможно было отмахнуться от того, что Кинг со своей бандой все еще могут их настичь. Они надеялись, что Кингу не удастся захватить какое-нибудь судно в Коари, которое будет достаточно быстрым, чтобы тягаться с «Амазонас». Отплывая, они видели только несколько мелких грузовых кораблей, пришвартованных в порту. Кинг, если бы захотел, мог бы управлять кораблем. Но в то же время не было с ним Жильберто, чтобы его делать за Кинга грязную работу. Следующим врагом, с которым Морган мог бы встретиться лицом к лицу, был сам патрон.

Необходимо было, чтобы «Амазонас» прошел через таможню как можно скорее. Встретиться с Кингом в открытом море на грузовом корабле – было бы опасно.

В то время как Морган и Сара стояли у поручней, рассматривая суетливый порт Белема, к ним присоединился Уикэм.

– Капитан сказал мне, что до 8 утра мы пройдем осмотр. Это дает нам время привести наш план в исполнение.

– Какой? – спросила Сара.

Предлагая Моргану сигару, Уикэм всматривался в снующие вокруг рыбачьи лодки.

– Мы устроим банкет, с обильной закуской и таким количеством шампанского, какое только способны выпить портовые чиновники. Мы будем отмечать рождение редчайшей в мире орхидеи. Мы будем потчевать их выпивкой, пока они не напьются до такой степени, что не в состоянии будут отличить орхидею от целого каучукового дерева.

Взглянув в сторону Сары, он галантно сказал:

– От вас очень много зависит, Сара. Могу себе представить, как не часто предоставляется им возможность ужинать в обществе такой красивой леди, как вы. Прошу вас одеться подобающим образом.

– Мне больше нравится такая одежда, – сказала она.

– Не сомневаюсь, но она не подходит для приема гостей. Обращаясь к Моргану, он передал ему пригоршню денег.

– Смотрите, чтобы у Сары была такая одежда, которая подобает леди. При приобретении туалета в Белеме у вас возникнут кое-какие хлопоты. Тем временем я займусь устройством банкета. Я разговаривал по этому поводу с капитаном, и он намерен обсудить это с коком. Я пришлю шампанское на борт корабля как можно скорее. До сих пор вы избегали неприятных случайностей. Будем надеяться, что и на этот раз, благодаря таможенникам, мы быстро покинем порт. Но помните, что покидая корабль, вы не будете застрахованы от случайностей. Вы поняли, мистер Кейн?

– Да, – ответил он, – мы поняли.

– Отлично. Теперь я покину вас. Возвращусь не позднее шести часов.

Он ушел.

Морган сделал свирепое лицо:

– Хитрец! Он получит хороший куш за то, что доставит семена в «Кыо Гарденз».

– Мне важнее всего иметь уплаченные долги моего отца, – заявила Сара.

Прислонившись к поручням и скрестив руки на груди, Морган прищурил глаза.

– Я тоже кое-что об этом думаю. Сейчас меня мучит мысль о том, ради чего мы стольким жертвовали? Что мы получим за это?

– Благодарность королевы.

– Прости, Солнышко, меня это не устраивает. Швырнув сигару за борт, он поймал ее руку и повел к сходням.

Хотя последние недели Сара мечтала о возвращении к цивилизации, она обнаружила, что людские толпы ее раздражают. Было нетрудно узнавать англичан среди португальцев и местных южноамериканцев. Одеты они были в костюмы из английской шерсти, сюртуки из тяжелого материала, шляпы, перчатки и твидовые рубашки. Путешествующие женщины выглядели немногим лучше в турнюрах, в неудобных нарядах из тафты, вельвета и шелка. Все они носили шляпки или косынки, затеняя ими лицо. Сара и Морган отошли не дальше, чем на треть мили, а им уже встретились четыре женщины, которым стало плохо от жары: их отводили в тень и там неистово обмахивали веерами в надежде привести их в чувство. С огорчением она вспомнила, что, хотя сейчас находит эту одежду нелепой, не так давно имела глупость одеваться примерно так же.

Они нашли магазин готового платья. Хозяйка подобострастно лопотала на своем языке, помогая Саре сбросить одежду, а когда она увидела, что Сара не носит нижних юбок, толстуха чуть не лишилась чувств. Она не успокоилась, пока не одела Сару в корсет, панталоны, сорочку и несколько нижних юбок, не говоря уже о чулках. Пока хозяйка магазина суетилась, Морган стоял спиной к Саре и смотрел на улицу, подкармливая обезьянку, сидящую у него на плече, очищенными орехами из кармана.

Сара страстно желала, чтобы предстоящая ночь скорее закончилась. Они еще были так несвободны, еще столько могли сделать неверных шагов. Если таможенные чиновники обнаружат семена гевеи, впереди маячит тюрьма. И еще оставался Кинг, который мог прибыть в Белем и столкнуться с Морганом в любую минуту.

Сара сочла за лучшее не поддаваться панике. Каждое лицо могло представлять угрозу, каждая тень была подозрительна. Но еще больше испугало ее, что Морган также шарахался от каждого звука или движения и постоянно озирался вокруг себя. И было что-то еще. Что-то менее ощутимое, просто беспокойство, охватившее ее, которое она ощущала с трепетом и от которого не могла избавиться.

Не раз в путешествии по Амазонке Морган говорил, что любит ее, и, хотя моменты их близости были пылкими и нежными, он внезапно прекращал разговоры об их будущем, отказываясь обсуждать ее взгляды на брак, детей и счастье. Она опять затронула эту тему, когда они прогуливались в поисках мужского портного.

– Морган, нам надо поговорить.

– Так, говори.

– Может, мы сначала найдем местечко, чтобы посидеть? Он повел ее в открытое кафе, где заказал кафезиньо, а себе ликер. Затем бросил панаму на стол, пригладил волосы, так что они легли свободной волной надо лбом, и стал кормить орешками мармозетку, которая, вереща, уселась на его панаму.

Сара нахмурилась.

– Бывают моменты, когда мне кажется, что ты больше думаешь об этой обезьянке, чем обо мне.

– Ревнуешь, любовь моя? – усмехнулся он.

– Я ревную ко всем, кто отвлекает твое внимание от меня.

– Дорогая, никогда этого не делай.

– Ты так говоришь, а сам в последнее время совсем не хочешь обсуждать наше будущее. Это меня пугает. Мне кажется, что для меня там нет места.

– Прости.

Он откопал в своем кармане монету и дал ее официанту, который принес им напитки. Когда молодой человек отошел, он протянул руку за ликером и, отхлебнув его, сказал:

– Я никогда прежде не влюблялся, Сара.

– Ты любишь меня, Морган? Его глаза встретились с ее глазами.

– Очень.

– Тогда женись на мне. Сегодня. Капитан может вы полнить церемонию, и сегодня к ночи мы можем стать мужем и женой.

– К чему такая спешка? Она отодвинула свой кофе.

– Я боюсь.

Он выпил залпом свой ликер и поставил рюмку на стол.

– Я боюсь, что кто-то или что-то отнимет тебя у меня, – сказала она Моргану. – Поклянись мне, что ты не дашь этому случиться, Морган.

Не ответив, он встал, взял панаму с обезьянкой и сказал:

– Пошли.

У мужского портного Морган нашел для себя подходящий белый костюм. Они попросили, чтобы одежда была доставлена к шести часам на корабль, затем совершили обратный путь к докам. И хотя Сара пыталась втянуть Моргана в разговор об их будущем, ей это не удавалось. Каждый раз, когда она заводила об этом речь, она наталкивалась на каменное молчание. Он умел так равнодушно пожимать плечами, что полностью сокрушал ее надежды. Она решила поговорить с ним, когда они останутся одни в каюте. Она недвусмысленно сообщила ему об этом, когда они уже подходили к пирсу, где была пришвартована «Амазонас». У сходней толпились хорошо одетые мужчины, и, когда они с Морганом приблизились, толпа расступилась, открывая сэра Генри Уикэма и…

Сара замерла с перехваченным дыханием:

…и Нормана!

Морган прошел еще немного вперед, прежде чем оглянулся. Его глаза изучающе посмотрели на нее, потом устремились по направлению ее взгляда. Он все понял. Она увидела, как напряглись его плечи, сжались челюсти и прищурились глаза, когда он смотрел на ее жениха. Для него было ясно, что мужчина с поднятой тонкой бровью и недоброй усмешкой был Норман.

– Сара!

Окруженный людьми из своей свиты, рост которых был ниже его пяти футов и восьми дюймов, Норман шагнул по направлению к ней: у него была горделивая осанка, одежда сидела на нем безупречно. Горячий ветер растрепал его светлые волосы и, судя по румянцу на его худых щеках и твердо сжатым губам, рассказы о ее жизни уже дошли до него. Сара перевела свой взгляд на Моргана, чувствуя, что в то время, как она пыталась овладеть собой, колени ее предательски задрожали. Морган не подошел к ней, он стоял, отказываясь замечать как ее, так и Нормана, который тоже вел себя, словно Моргана не существовало.

– Норман, – вскричала она, когда он остановился против нее, разглядывая ее одежду и волосы, а затем в ужасе уставившись на ее ноги, обутые в сандалии. Его глаза сейчас были намного менее голубыми и трогательными, чем ей запомнились.

– Что… что ты здесь делаешь? – спросила она. Его взгляд снова обратился к ней.

– Так-то ты приветствуешь человека, с которым помолвлена?

Она закрыла глаза, а он схватил ее за локти, приподнял и стал осыпать поцелуями ее лицо. Поставив ее на землю, он сказал без улыбки:

– Я выехал, как только получил твое письмо. Не думаешь ли ты, что я позволю своей невесте путешествовать с такими испытаниями без меня?

Он оглянулся на Моргана, который раскуривал сигару и все еще не подходил к ним.

– Я в Белеме уже две недели. Удачно, что ты вернулась в тот момент, когда я готов был пуститься в плавание по этой отвратительной реке в поисках тебя.

Страшно взволнованная, с глазами, устремленными на Моргана, который не смотрел на нее, она сказала:

– Норман, ты не поедешь.

– Чепуха. Ты ведь моя невеста, не так ли?

Она судорожно вздохнула. Ей показалось, что перед ней пронеслись целиком последние месяцы ее жизни, каждая ночь, проведенная с Морганом, каждая их близость…

– Вообрази мою радость, когда я прибежал к Уикэму. Он рассказал мне о твоем путешествии и о твоем успехе. Мне только жаль, что меня не было с тобой.

Он снова взглянул на Моргана со сдержанным раздражением и нахмурил брови. Сара знала, что он полон подозрений. Для него было достаточно уже того, что она путешествовала по Амазонке в компании мужчин – без компаньонки. Но стоило ему понять, что его подозрения об их отношениях с Морганом оправданы, он бы грохнулся в обморок. Она до того задумалась, что не заметила, как Морган подошел к ней. Он взял ее за руку и повел мимо Нормана.

Брови Нормана нахмурились еще больше.

– Теперь посмотрим, как вы удержите ее. Она моя… – он замолчал, когда Морган взглянул на него поверх струи сигарного дыма.

– Заткнись, – сказал Морган. Он резко повел Сару в сторону.

– Морган, – шепнула она. – Я ума не приложу, что он будет…

– Успокойся и выслушай меня.

Он отбросил сигару, отогнал в сторону обезьянку, приплясывающую вокруг его ног.

– Помалкивай, Сара, о наших отношениях первое время.

– Но он уже подозревает…

– Дорогая, не следует говорить о намерении сжечь мосты, пока они не пройдены. Когда-нибудь, когда мы благополучно пройдем таможенный досмотр, ты сможешь расторгнуть помолвку, но не сейчас. Он может тебе помочь, если случится что-нибудь плохое.

– Но тогда мне надо будет притворяться, что я все еще связана с ним, Морган, и… О, Господи, нет, я не смогу жить, если ты будешь так близко от меня и в то же время…

– В таком случае, держись от меня подальше. Забудь, что я есть.

Его голос стал злым, глаза прожигали насквозь, он зашагал прочь, качая головой, а она бросилась было за ним, но остановилась, когда он громко добавил:

– Я ничто для тебя, ясно?

Она в шоке вытаращила на него глаза.

– Ты воспользовалась мною, не так ли? Ты получила эти чертовы семена, а теперь, видите ли, я стал недостаточно хорош!

– Взгляните на него! – крикнул Норман, прыжками приближаясь к ним. Ты не смеешь в таком тоне разговаривать с моей невестой!

– Да, – протянул Морган, – я забыл. Она же леди.

Он повернулся и сошел на пирс. Сара смотрела, как он шел, не зная, смеяться ей или плакать, но чувствуя, что что-то должно скоро произойти… что-то ужасное.

Вещи из магазина готового платья прибыли к шести, и, приняв ванну и уложив волосы, Сара начала одеваться, отказавшись от корсета и отшвырнув нижнюю юбку, она решила, что платье с высоким воротником и длинными рукавами будет недостаточно удобным: в нем будет жарко и неуютно.

Одевшись, она вышла из каюты и увидела Нормана, которая чуть ли не час мучил ее расспросами о ее путешествии по Амазонке; предмет разговора часто сворачивал на Моргана, и он хитро пытался установить, в каких они отношениях. Она отвечала уклончиво – не столько для защиты своей репутации, сколько для того, чтобы избежать конфликта между мужчинами. Ее больше не волновало, что Норман думает о ней, но Морган мог столкнуться сейчас со слишком сильным недоброжелательством, что отняло бы у него много сил. Господи, дай им только пройти через досмотр без осложнения… Завтра она сообщит Норману, что она жена Моргана.

Наконец она скрылась в каюте. Она подумала, что если Морган в соседней каюте так же нервничает, как она. Хотя она могла вновь встретить Нормана на палубе, у нее не хватило сил отказать себе в счастье увидеть Моргана. Может быть, это последний раз, когда они могут наедине поговорить друг с другом. Она убедит его, что ничего не изменилось между ними и что она собирается расторгнуть помолвку с Норманом.

Она постучала в дверь его каюты. Когда ответа не последовало, она вошла в каюту и увидела его сидящим в кресле и неподвижно глядящим на луч света, падающий из иллюминатора. Но, судя по всему, он был готов к банкету. Он держал в пальцах зажженную сигару, но столбик пепла на ней свидетельствовал, что он давно не подносил ее ко рту. Обезьянка свернулась у него на коленях.

– Морган?

Он не шелохнулся.

Сара прикрыла дверь и прислонилась к ней.

– Морган? – повторила она, на этот раз он перевел взгляд на нее.

– С тобой все в порядке?

Он глубоко вздохнул и встал с кресла. Обезьянка, спрыгивая на пол, протирала себе глаза и ждала, пока Морган откроет мешочек бразильских орешков и высыпет их на стол.

– Бразильские она любит больше всего, – сказал он, и, наливая в чашку воду, добавил:

– Она ничего не будет есть, пока не попьет. Такая вот привычка.

Обезьянка взлетела по ножке стола и стала вертеть угощение своими тонкими черными ручками. Придвинувшись поближе, Морган шепнул:

– Поцелуй нас на прощание, Досада.

Обезьяна клюнула его в щеку, заставив Моргана засмеяться, а Сару улыбнуться. Потом Морган потянулся за своим сюртуком и сказал:

– Готова сиять, Солнышко?

Как только они появились на палубе, как немедленно столкнулись с Норманом и сэром Генри, которые были изысканно одеты.

– Ослепительна! – воскликнул Уикэм, когда приветствовал Сару. – Дорогая, вы мгновенно вскружите этим мужчинам головы. А теперь скажите, что вы думаете о моих приготовлениях?

Сара решила не обращать внимания на взгляды, которыми обменивались Норман и Морган. Это было нелегко. В воздухе ощущалось напряжение, и, когда Норман занял место между ней и Морганом, она почувствовала себя отвратительно. Принуждая себя смотреть в сторону, она заметила накрытые полотном столы, стоящие под ослепительно белыми навесами; празднично одетые матросы торопливо расставляли нагретые тарелки и хрустальную посуду.

– Очень впечатляет, – сказала она Уикэму.

– Я надеюсь только на это. Мы пришвартовались в час; когда они появятся, мы будем отмечать величайшее торжество. Мы попросим их присоединиться к нам, разумеется. Шампанское польется рекой, и…

– Мы получаем очко, – прервал Морган – Короче, мы напоим этих ослов так, что они в жизни не поймут, что у них из-под носа мы вывозим источник жизненной силы Бразилии.

– Грубо, Кейн, но по сути правильно. Сара, я укажу вам таможенника, на котором вы должны сосредоточить свои усилия. Улыбайтесь ему особенно мило и, конечно, очаровывайте.

– Что еще вы хотите, чтобы она делала на этом вечере? – протянул Морган. – Вертела юбками, чтобы они не совали нос в наши дела?

Норман при этом передернул плечами, но его сердитый взгляд был обращен на Сару.

– Я совершенно не убежден, что это будет необходимо, – заметил Норман.

– Но вы приняли в расчет такую возможность.

Шагая между ними, Сара нахмурилась. Они двигалась по направлению к группе мужчин, собравшихся на причале, к которому был пришвартован «Амазонас».

– Сейчас не время для дебатов. Кроме того, мы хотели праздновать.

– Верно, – сказал Уикэм. – И мы начинаем. – Могу ли я удостоиться чести проводить вас к джентльменам, мисс Сент-Джеймс? Что вы думаете по этому поводу, Шефилд?

– Разумеется, нет, – ответил тот.

Бросив быстрый взгляд на Моргана, она взяла сэра Генри под руку.

К наступлению сумерек палуба «Амазонас» была заполнена матросами и таможенниками, стоящими плечо к плечу и провозглашавшими тосты за удачу «ботаников». Как и предсказывал Уикэм, когда пришло время открыть четвертый ящик шампанского, к бесценному грузу уже никто не проявлял никакого интереса.

После многочасовых представлений и улыбок, искусных увиливаний от ухаживания пьяных чиновников и неодобрительных взглядов Нормана Сара сумела-таки улизнуть из толпы достаточно далеко, чтобы перевести дыхание.

Сумерки принесли небольшую прохладу. Но тучи, собравшиеся над Белемом после полудня, еще не разразились дождем. Ветра не было, и в сумерках легко можно было увидеть туман, поднимающийся над рекой. Сара постоянно вытирала лицо и шею носовым платком. Ее одежда намокла от пота, волосы мягко свисали вдоль спины.

Ее беспокоило, что в течение последнего часа она никак не могла найти Моргана. После их беседы в кафе и неожиданного появления Нормана она не переставала паниковать, когда теряла Моргана из виду. Последний раз она видела его издалека, но успела заметить, что лицо его было мрачным и что под глазами его были темные, как синяки, пятна. С насмешливым огоньком в глазах он смотрел на чиновников, которые бросали на нее плотоядные взгляды, затем отставил свой стакан с шампанским и ушел.

Она нашла его на корме: опираясь локтями на поручни, он пристально смотрел на мерцающие огни проходящего корабля. Как обычно, его взгляд задержался на ней на долю секунды.

Казалось, это было так давно, когда она смотрела со злобой и завистью через иллюминатор, как он обнимал и целовал другую женщину, и она легко воскресила в памяти те желания, которые он будил в ней. Даже сейчас, после всего пережитого, она ощущала то же самое. Бурные, кружащие голову чувства, которые он в ней будил, были как эмоционального, так и физического плана. Он был частью ее, ее тела и ее души.

Мигающие масляные лампы висели вдоль всей палубы, и отбрасывали на палубу как бы лоскутное одеяло из света и тени. Когда Сара подошла и встала позади, она проследила за его взглядом на реку. Ее рука проскользнула под его руку, и она смотрела на его лицо, освещенное бледным светом молодой восходящей луны.

– Нам удалось это сделать, – тихо сказала она.

– Я знаю. Уикэм был прав. Они так ухватились за свои стаканы, что их больше не заботит, какой груз мы везем.

Он резким движением отбросил окурок горящей сигареты, так что пепел посыпался на усеянную звездами воду, потом повернулся к ней.

– Я думал о Генри, – сказал он ей. – Иногда у меня такое чувство, что он стоит передо мной, чего-то требует от меня. Иногда я чувствую зияющую пустоту, как если бы кто-то вскрыл мою грудь и вырвал мое сердце, и мне кажется, что я готов умереть от боли. Иногда…

Он покачал головой и снова посмотрел на ветхое грузовое судно, подходящее к порту. Он глубоко вздохнул.

– Иногда я искренне думаю, что он не умер. Мне кажется, что если бы я оставил его там он был бы все еще жив… А может, он и в самом деле жив? Я замечаю за собой, что смотрю на людей, ожидая увидеть его, услышать его смех или что он зовет меня, или… что-нибудь еще. Но и сознавая, что он мертв, я ясно понимаю, что жизнь продолжается. И если я завтра умру, мир не остановился. Ты вернешься обратно в Англию вместе с Норманом и займешь свое место в обществе. Иногда ты будешь думать обо мне, и ты даже сможешь вообразить, что мы женаты и у нас растут дети.

Улыбнувшись, он взял ее руку и нежно поцеловал.

– Я люблю тебя, Сара. Я люблю тебя всем сердцем.

– И я люблю тебя, – заверила она.

Он опять оперся о поручни, и далекие огни отразились в его глазах.

– Кажется, что всю жизнь я искал слова, чтобы выразить, что чувствую. И я нашел их. Все, что я должен сказать людям, которые что-то значат для меня – вернитесь ко мне, мы попытаемся снова наладить наши отношения.

Он закрыл глаза.

– Генри умер из-за меня, потому что он меня любил. Человек жертвует ради тех, кого любит, какой бы путь он не избрал.

Повернувшись к Саре, он обнял и поцеловал ее страстно, потом более нежно, а потом не разнимая своих объятий, долго, очень долго, пока взрыв хохота, донесшийся от стоявшей неподалеку группы мужчин, не заставил его шагнуть прочь и сказать в его типичной манере:

– Ну, хорошо, нам лучше вернуться назад, пока Норман и Уикэм не стали нас искать.

Он помедлил секунду, и было что-то в его лице и в том легчайшем прикосновении, которым он пожал ее руку, что наполнило ее безотчетным страхом. Но не успела она что-либо произнести, как он пересек палубу и направился к веселящимся гостям, которые были сейчас в приподнятом настроении и так же энергичны, как и до того, как он покинул их компанию.

Очнувшись от своих грез, она обнаружила, что Моргана нет рядом. В голове у нее промелькнуло, как он стоит один, его руки в карманах и его глаза, устремленные на нее… такие красноречивые, такие прекрасные… Ее блестящий рыцарь, ее герой. «Я тоже люблю тебя!» – захотела она закричать, но внезапно ее охватило предчувствие надвигающейся беды, которое повисло в воздухе так же ощутимо, как туман, нависший над доками.

«Это просто смешно, – сказала она себе. Ненормальная».

Она посмотрела вокруг, на хохочущих мужчин, потом на Нормана, чьи пронзительные глаза постоянно возвращались к ней; она пыталась убедить себя, что ничего не случилось. Все получилось так, как предсказывал Уикэм, и в течение предстоящего часа они отправятся из порта Белем по своему маршруту в Англию. Тогда она сможет посмотреть в лицо Норману и порвать их помолвку, тогда…

– Где Морган? – спросила она громко, ни к кому в особенности не обращаясь. Проталкиваясь, она оказалась рядом с представительным мужчиной с обвисшими усами. С некоторым облегчением она увидела Моргана, снова стоящим около поручней. Он смотрел вперед, пытаясь лучше разглядеть суд но, которое сейчас опустило сходни и разгружалось матросами, с любопытством поглядывающими на «Амазонас».

– Мисс Сент-Джеймс?

Она обернулась, и увидела Антонио Пепино, чиновника таможни, пьяно улыбающегося ей.

– Не хотите ли осмотреть здание таможни? – спросил он ее. – Я бы с большим удовольствием показал его вам и вашим достойным друзьям, сэру Генри и Шефилду.

Уикэм, стоящий рядом, улыбался и кивал.

– Замечательная идея, сэр, и пока мы будем на нашей экскурсии, люди капитана могут начать убирать палубу для нашего отплытия.

– Проходите вперед, моя дорогая, – сказал Пепино. Покидая корабль, она шла вместе с Пепино, Уикэмом и Норманом к двухэтажному кирпичному зданию в конце доков. Она оглядывалась назад на Моргана, но его невозможно было различить среди матросов и таможенников, которые высаживались как с «Амазонас», так и с более мелких судов, которые пришвартовались ранее. Судовые команды сливались, слышались раскаты разудалых песен.

– Проходите вперед, дорогая, – снова сказал таможенник. – Вы не должны бояться этих людей. Это всего лишь матросы с «Розы». Она загружена бананами с Коари, которые они выгрузят ниже по течению.

– Коари? – переспросила она, и сердце ее часто забилось. Она пыталась разглядеть что-нибудь по их лицам, но все они в это момент отвернулись и…

– Кроме того, у нас стоит корабль из Испании, – продолжал Пепино. – Он загружен кастильским мылом, винами, фигами и лимонами. Это судно из Африки, и в его трюме – слоновая кость и мирра, а эти – с корицей, гвоздикой и перцем с Островов Пряностей.

Она выдавила из себя улыбку.

– Как интересно.

Ей показалось, что она видела, как Морган промелькнул вниз по сходням, но тени плясали так неустойчиво, а огни с пирсов и кораблей слепили ее. Затем она вошла в здание таможни с низкими потолками, забитое людьми. Контролер представил ее своемум заместителю и целой команде весовщиков и измерителей, потом таможенному чиновнику, который рассказал, как измеряют алкогольное содержание жидких грузов. И так далее, и так далее, пока она не потеряла счет минутам, лицам и именам.

Удивительное чувство страха давило на нее, пока она под каким-то предлогом не выскользнула в менее наполненную людьми комнату, чтобы перевести дух. Она только закрыла глаза и возблагодарила Бога, как услышала голос Уикэма.

– Я приношу свои извинения, джентльмены, но капитан сообщил мне, что он почти готов.

– Какая досада! – вскричал кто-то. – У меня даже не было возможности поговорить с молодой леди.

– Может быть, в следующей нашей экспедиции.

– Разумеется.

– Сейчас мы действительно должны спешить или капитан будет вынужден отправиться в плавание без нас.

Сара торопливо вышла из комнаты и, улыбаясь подвыпившему чиновнику, заняла свое место между Норманом и сэром Уикэмом, позволяя им проводить себя до двери.

– Не оглядывайся, – сказал Уикэм, задыхаясь, – ублюдки так напились, что не могут смотреть прямо.

Они быстрым шагом пошли по пирсу, огибая двигающихся в беспорядке матросов, не обращая внимания на тех, кто свистел и кричал что-то Саре, перешагнули через одного или двух пьяных, которые не способны были вернуться на свои корабли до их отхода. Когда они дошли до сходней, капитан, стоящий на юте, закричал:

– Приготовиться отдать концы!

Моторы ожили, и матросы заняли свои места. Сара скользнула взглядом вдоль палубы и внезапно похолодев, обернулась к пирсу и спросила:

– Где Морган?

– Я думаю, что он где-нибудь… – начал Уикэм.

– Я не поднимусь на борт, пока не увижу его.

– Но я уверяю вас…

– Морган!

– Сара, – сказал Норман с нескрываемым раздражением.

– Где Морган? – подхватив свои юбки она двинулась назад к пристани.

– Сара, – сказал Норман, – я требую, чтобы ты немедленно опомнилась.

Уикэм согласился:

– Мы должны немедленно отплывать. Мы не можем подвергать себя риску остаться…

– Говорю вам, я не двинусь, пока не увижу его!

А затем она увидела его, и сердце ее похолодело. Он стоял под газовой лампой в конце пирса; он был не один.

Сара на мгновение закрыла глаза. Перед тем, как броситься назад, она отпихнула Уикэма, сделавшего попытку подхватить ее; смутно слыша, как он звал капитана на помощь, она сбежала на пирс, бросилась к Моргану и…

Кинг. Всемилостивый Господь, это был Кинг!

Невозможно было ошибиться, видя эти струящиеся светлые волосы, которые так походили на волосы Моргана. В одно мгновение все подошли к ней. Откуда-то Морган знал, или чувствовал, что его время уходит; в сущности, он попрощался с ней; он пытался подготовить ее к худшему. И вот, он остался (или сдался?!), отказываясь бежать, отказываясь подвергать опасности ее возвращение в Англию. Он давно решил, что никогда не покинет Бразилию. Вот почему он отдалялся от нее в последние недели и ничего не отвечал на ее разговоры о браке.

– Морган, нет! – пронзительно закричала она.

Потом была драка двух мужчин, был револьвер: она видела, как блеснул на нем оранжевый свет лампы в тот момент, когда Морган пытался отвести его от себя. Он ударил Кинга, так что тот отлетел назад, врезавшись в штабель корзин. Стоя на деревянном пирсе, они пихали друг друга ногами, и, когда она приблизилась, ей были слышны их рычание и проклятия. Потом Кинг завопил как сумасшедший, револьвер исчез между ними, и…

Выстрел разорвал ночь надвое.

Сара споткнулась, задрожав от страха и потрясения. Потом время остановилось, а она ждала, ждала… Стон боли прозвучал, как рев, такой громкий для ее обостренных чувств, что она закрыла уши руками.

Кровь! Как много крови растеклось на спине Моргана.

Она прикрыла глаза, не желая признавать то, что она видела. Потрясенный ужасом разум пытался как-то логически объяснить этот абсурд, который не мог быть правдой. Потом Морган упал в воду рядом с пирсом.

А Кинг стоял слева, расставив длинные ноги, его золотые волосы развевались ветром, покрасневшее потное лицо было искажено не только гневом, но и ужасом и болью, которые и он испытывал. Револьвер выпал из его рук и он отшатнулся, увидев Сару и услышав, как она выкрикивала имя Моргана.

Где-то позади нее кричали мужчины. Грохот их бегущих ног, казалось, заставлял трястись пристань. Кинг повернулся и исчез в темноте. Раздался выстрел, но он все еще бежал. Другой выстрел, и третий сделал матрос с «Амазонас», и на мгновение показалось, что Кинг – это нечто нематериальное, таинственное, что его нельзя ранить или убить из смертоносного оружия. Тогда юный матрос упал на одно колено, прицелился из своего ружья и выстрелил еще раз.

Кинг завертелся, схватившись за бок, потом споткнулся. Матрос выстрелил снова. Пуля остановила Кинга на бегу; на миг он потерял равновесие на краю пристани. Затем он свалился вниз головой в воду.

Вынутый из воды Морган лежал на спине, его рубашка и сюртук были пропитаны кровью.

Сара упала на колени, не в состоянии перевести дух, чувствуя, как переполняющее ее горе перехватило горло. Она плакала, произнося его имя, и когда он открывал глаза и смотрел на нее, она почти теряла рассудок.

Нежно, очень нежно она подняла его голову и плечи и положила на свои колени. Она гладила его лицо, волосы, губы.

Он улыбнулся и тихо заговорил: – Мы почти сделали это, Солнышко.

– Не говори ничего. Мы вызовем врача. Ты поправишься, мой дорогой. Все кончилось. Все позади. Они убили Кинга и…

Он закрыл глаза и она сжала его руку крепче.

– Будь счастлива, – прошептал он.

– Морган.

Она плакала и целовала его губы. Когда сэр Генри и Норман подбежали к ним, она умоляла:

– Позовите врача. Кто-нибудь, позовите, пожалуйста, врача!

Уикэм присел на одно колено и быстро осмотрел рану в брюшной полости Моргана. Он побледнел:

– Дорогая, я боюсь, что мы ничего не сумеем сделать, я настаиваю, чтобы вы немедленно ушли отсюда. Сюда идет полиция. Если «Амазонас» задержится, все раскроется. Уйди те, умоляю вас!

Она покачала головой и, когда Норман потянулся оттащить ее в сторону, она повернула к нему свое заплаканное лицо и сказала решительно:

– Я его не оставлю.

– Сара, будьте благоразумны. Она покачала головой.

– Мы не можем позволить вам остаться, – донеслись слова Уикэма.

– Вы не можете силой заставить меня уйти. Я не хочу. Не хочу, говорю я вам. Мое место здесь, с человеком, которого я люблю, за которого я собиралась выйти замуж…

Лицо Нормана стало жестким.

– Сара, он умирает.

– Нет!

Она спрятала лицо на груди Моргана и закричала:

– О, нет, Господи! Нет! Я не хочу оставлять его!

Рука Моргана коснулась ее щеки, и она подняла к нему свое лицо, пытаясь ободряюще улыбнуться. Взгляд его был суровым и мрачным, и не было даже намека на нежность, с которой он смотрел на нее последние недели.

– Я хочу, чтобы ты убралась от меня к дьяволу и дала мне… спокойно умереть. Уезжай домой с Норманом и не думай ни на минуту, что я последовал бы за тобой… или женился на тебе. Закрывая глаза, он отвернулся и, скрипя зубами, сжал ее платье окровавленными пальцами и оттолкнул ее от себя.

– Я тебя… не люблю. Я использовал тебя. А сейчас убирайся к черту, чтобы я мог нормально умереть.

– Ты так не думаешь, Морган. Не думаешь! Внезапный спазм боли исказил его черты, на мгновение его глаза снова остановились на ней, и его пальцы отчаянно сжали ее руку.

– Сара, – нежно позвал он. Потом он затих, и глаза его закрылись.

– Миси, – послышался голос Кана, и она, пораженная, подняла глаза, когда он проталкивался между Норманом и Уикэмом.

– Помоги ему, – тихо сказала она.

Кан взял ее на свои сильные руки и потащил прочь, хотя она трясла головой и боролась с ним, когда он заставлял ее встать. Уикэм наклонился над телом Моргана. Потом он быстро повернулся к ней, его глаза были полны печали, губы мрачно стиснуты. Он сказал:

– Мне очень жаль. Он умер.

Черное небо и море, казалось, разверзлись и потащили ее вниз, и она услышала, как где-то пронзительно закричала женщина.

Глава двадцать вторая

Три месяца спустя

Август 1876 года

Англия. Лондон

Заложив руки за спину, Норман стоял у двойного окна и наблюдал за Сарой, которая сидела под деревом и кормила орешками свою противную вертлявую обезьянку. Он оглянулся на мать.

– Думаю, мне нужно поговорить с ней.

– Очень советую, – ответила матушка. – Ты должен быть у лорда Лимбертона в половине девятого. Я увижу тебя там, дорогой?

– Если будешь так любезна, мама.

Леди Шефилд подставила сыну щеку для поцелуя и направилась к двери.

– И, дорогой, попытайся убедить ее оставить своих дикарей дома. Пока наши друзья вроде бы все понимают, но, боюсь, их терпение заканчивается.

– Сделаю все, что смогу, мама. Ты же знаешь, как они к ней относятся. Не выпускают из вида ни на секунду.

Норман подождал, когда мать уйдет и только тогда отправился в сад к Саре.

– Сара, ты не забыла, что мы сегодня ужинаем у лорда Лимбертона?

Она почесала шею обезьянки и ответила: Не забыла.

– Но ты не одета.

– Одета.

– Но не можешь же ты пойти к Лимбертону в брюках.

– Почему нет?

– Так не принято.

Кусты раздвинулись, и из них вылез дикарь.

– Господи, – прошептал Норман. – У него копье.

– Это не копье, а трубка для стрельбы. Он может убить стрелой птицу, находящуюся в пятидесяти футах.

– Что он здесь делает?

– Не знаю. Почему бы тебе не спросить у него самому?

– Боже милостивый, нет, – придвинув кресло поближе к Саре, Норман сел. – Буду с тобой откровенен, Сара. Со времени нашего возвращения в Англию твое поведение оставляет желать лучшего. Я терпелив…

– И очень понятлив, – добавила она.

– Очень.

– Не могу представить себе никого, кто проявил бы такое понимание, когда его невеста полюбила другого человека и отдалась ему, как я Моргану.

Норман отклонился на спинку кресла и нахмурил брови. Его правый глаз начал подергиваться.

– Я тоже не могу представить.

– Тебя вообще не волнует, что я уже не девственница?

– Тише, Сара.

– Им наплевать, что я не девственница, – Сара указала на Кана, слезавшего с дерева. Он повис на суку, спрыгнул на землю и отряхнул руки.

– Они верят, что Морган был бото, поэтому я удостоилась большой чести, став его любовницей.

– Действительно, – Норман барабанил пальцами по подлокотнику кресла. – Я надеялся, ты как-нибудь сможешь преодолеть это… увлечение американцем, и мы обсудим наше будущее.

– Это не было увлечением, Норман. Я очень сильно любила Моргана. И люблю до сих пор. Просто не понимаю, зачем ты хочешь жениться при таких обстоятельствах?

– Потому что я люблю тебя.

– Глупости, – Сара покачала головой. – Я больше не такая наивная, Норман. Подозреваю, у тебя есть какая-то причина так страстно желать жениться на мне, несмотря на мое поведение. Я стала бы уважать тебя больше, если бы ты просто сказал мне о ней. Возможно, тогда мы смогли бы достичь взаимопонимания.

Она посмотрела на него без улыбки.

Норман прикоснулся к ее руке и усмехнулся. Кан встал позади Сары, сложив руки на груди. Когда трое невысоких худощавых индейцев с трубками для стрельбы встали рядом, Норман опять откинулся на спинку кресла.

– Очень хорошо. Ты хочешь правды. Чтобы войти в дело твоего отца, мне пришлось ликвидировать большую часть капитала. Моя семья ничего об этом не знала, но очень скоро узнает, если сэр Джозеф Хукер не распространит эти проклятые семена в Кью-Гарденз. Семена являются моей единственной надеждой построить свою жизнь независимо от родственников – проклятой кучки стервятников. После нашей женитьбы и при успехе предприятия мы становимся обладателями крупнейшей в мире каучуковой империи.

Обезьянка соскочила с коленей Сары, побежала к кирпичной стене, окружавшей сад, забралась по вьющимся растениям наверх и скрылась. Сара встала с кресла, прошла прямо через кусты, подтянулась на обвивающих стену ветвях и заглянула через нее. Обезьянка бежала к дому соседей.

– Проклятое животное, – сказала Сара. – Ньюсанс, вернись!

– Сара, – послышался сзади голос Нормана, – ты слышала, хоть слово из того, что я сказал?

– Конечно.

Солнечный зайчик отразился от окна второго этажа. Сара удивленно приподняла брови и оглянулась.

– Ты знаешь, что кто-то приехал в дом Сандерлендов?

– Ради Бога, – отозвался Норман. – Теперь ты шпионишь за соседями. Разве тебе недостаточно ходить по всему Лондону с видом дикаря из джунглей? Теперь ты еще должна заглядывать в чужие окна?

– Ньюсанс, – окликнула Сара обезьянку, уже подбежавшую к дому и скрывшуюся за углом. Она задрала ногу и перенесла ее через стену, заставив тем самым Нормана вздохнуть и затаить дыхание. Сара спрыгнула с другой стороны стены, отряхнула брюки и направилась к дому, засунув руки в карманы и будто осматривая заросший сад.

Когда после приезда в Лондон она поселилась в городке Сент-Джеймс, ей стало известно, что по соседству никто не живет, поскольку старый Сандерленд умер три года назад, а наследников у него не было. Очевидно, суд наконец продал дом. Новые хозяева вряд ли обрадуются, увидев рядом обезьянку, как не обрадовался ни один из соседей Сары, когда они с Норманом вернулись в Лондон. Леди едва не упала в обморок, увидев в полночь сидящую около ее кровати обезьянку.

– Сара, – позвал Норман. – Сара, ради любви…

Она оглянулась и увидела, что Кан и остальные перебрались через стену и с трубками следуют за ней. Картина, хотя и смешная в подобных условиях, напомнила Саре, как много дней назад эти люди преданно сопровождали ее на берегах Амазонки. Только одного не хватало. Моргана.

Боль с силой пронзила Сару, на глаза навернулись слезы, но она заморгала и постаралась сосредоточиться на цели: на поисках своей любимицы.

Она подошла к парадной двери дома, увидела, как та приоткрылась, но не успела даже открыть рта, как дверь снова захлопнулась. Нахмурившись, Сара поднялась по ступеням и постучала. Никакого ответа. Она постучала еще раз. Опять ничего.

– Эй, – крикнула Сара. – Кто бы вы ни были, у вас моя обезьянка и она мне нужна.

Кан с индейцами заняли позицию перед ступенями, глядя на пешеходов, разинувших рты у ворот. На улице стала образовываться пробка, поскольку кучеры останавливали свои экипажи, увидев такую картину. К воротам подошли два полисмена и из-под своих шлемов уставились на дикарей.

– Что-нибудь не так, мисс Сент-Джеймс? – спросил один из них.

Сара немного смутилась от того, что полисмен знал ее, но не удивилась. Какая другая женщина ходила по улицам в брюках цвета хаки в сопровождении дикарей и шаловливой обезьянки? Зеваки уже начинали шептаться. К моменту, когда она приедет на ужин к Лимбертону, весть о ее последней выходке уже дойдет до лорда. Повернувшись спиной к публике, Сара опять постучала в дверь.

– Отдайте мою проклятую обезьянку! Переговоры на улице оживились.

Норман с красным лицом растолкал локтями толпу, поднялся по ступеням, взял Сару за руку и повел за собой.

– Извините, – сказал он прохожим. – Простите, пожалуйста. Видите, она еще расстроена после смерти отца. Горе сделало ее…

– Сумасшедшая, – пробормотал кто-то.

Норман повел Сару домой, отводя в сторону ветви деревьев, шлепавшие его по лицу, и наконец ударился головой о клетку, полную орущих голубых попугайчиков. Он усадил Сару в кресло, а сам стал прохаживаться перед ней.

– Я не уверен, что могу и дальше сносить твое поведение, – начал он. – Ты становишься посмешищем для наших друзей…

– Твоих друзей, – поправила его она. Норман раздраженно вздохнул.

– Я делаю все, чтобы прекратить распространение слухов про твое пристрастие к курению сигар…

– Но я люблю сигары. Мне очень нравится запах и вкус табака. Я могу чем-то занять руки, когда сижу в саду и думаю о…

– О чем? Или я должен спросить, о ком? Нет, не говори мне. Я уже знаю. О том проклятой американце. Тут, полагаю, уже ничего не поделаешь, если учесть ваши лирические отношения, но я настаиваю, чтобы ты прекратила безобразно вести себя. Господи, слуги говорят, по ночам ты танцуешь голая по пояс, а дикари стучат в свои барабаны и дуют в дудки.

– Никому нет дела до того, чем я занимаюсь в собственном доме, Норман. Это и тебя касается. Ты же знаешь, я не согласилась стать твоей женой, – Сара встала с кресла, подошла к столику, взяла из коробки сигару и закурила. – И вот еще что. Я больше не невинная наивная девочка, как ты думаешь. Ты больше не будешь так разговаривать со мной, если надеешься на наше объединение – заметь, я не говорю «на женитьбу». Я нужна тебе, Шефилд. Ты мне – нет. Следовательно… – она выпустила изо рта облачко дыма. – Тебе лучше быть со мной нежным, иначе проведешь оставшуюся часть жизни под каблуком у матери.

Норман смотрел на нее вытаращенными глазами. Сара повернулась, сняла с крючка широкополую шляпу и надела себе на голову.

– Кажется, мы приглашены на ужин, мой лорд? Идем?

Сара стояла около окна в доме лорда Лимбертона в Хэйдэйр и смотрела не столько на движение по мостовой и на пешеходов на тротуарах, сколько на отражения в стекле тех, кто сзади наблюдали за ней, сдвинув в удивлении брови. Со времени возвращения в Лондон она привыкла к их шепоту, вздохам, заинтересованным взглядам и приподнятым бровям. Сара не винила их. В их мире женщина в брюках, с распущенными волосами была неприемлема, хотя они относились к ней снисходительно, учитывая трагические обстоятельства, в которые она попала в течение последних месяцев в Южной Америке. Ходили слухи, что Сару похитили дикари и повезли вниз по Амазонке, пока на помощь не подоспел сэр Генри Уикэм.

Эту историю, конечно, сочинил Норман. Как каждый мог заметить, этот эпизод нанес ей травму, но иногда Сара чувствовала себя прежней. Естественно, она понимала, что больше никогда не будет доброй скучной Сарой Сент-Джеймс, старающейся приспособиться к кругу Нормана, подделывающейся для того, чтобы он нашел ее выгодной для себя партией. Эта милая, нежная и наивная леди больше не существовала. Она столкнулась с разочарованием, опасностью и переживаниями… особенно с переживаниями. Потеря отца, друга, любимого…

Сара смотрела на свое отражение в стекле и видела, как на глаза наворачиваются слезы. Странно, как часто до сих пор приходили воспоминания, в основном по ночам, когда она вцеплялась в подушку, словно ожидая, что некто протянет к ней длинные, сильные руки, которые погладят ее волосы, поцелует и назовет «cherie». Сара просыпалась опустошенная, тоскующая по Моргану так, что боялась умереть. Боже, как она пыталась забыть все, превратить случившееся в фантазию о джунглях и животных. Она зашла в этом так далеко, что даже стала курить отвратительные сигары, делая вид, что они ей нравятся, хотя на самом деле ее от них тошнило. Конечно, Сара таким образом бунтовала, но это был еще один способ сохранить каждую деталь, напоминающую о Моргане. Она не могла забыть. Еще не могла, несмотря на то, что Норман надеялся на лучшее. Сара еще не была готова отказаться от Моргана. И подозревала, что никогда не будет готова к этому.

Вздохнув, она опустила глаза и повернулась к гостям. Почти сразу к ней подошла леди Карлетон, женщина лет сорока, которая хоть и улыбалась, но отнюдь не одобряла Сару. – Дорогая моя, – начала она. – Лорд Шефилд поведал нам, что вы все еще переживаете уход своего отца, не говоря уже о вашем ужасном похищении дикарями. Не могу понять, зачем вы окружили себя тем, что постоянно напоминает вам обо всем пережитом.

Леди посмотрела на Кана и остальных индейцев, выстроившихся вдоль стены в черных пиджаках и без рубашек – полы висели над голыми коленями. Она разглядывала их через монокль, пока тот не выскочил из ее пальцев и не повис на ленте между пышными грудями. Леди Карлетон откашлялась, огорченно сложила губы и опять обратилась к Саре.

– Вы слышали, лорд Хоутон недавно встретил джентльмена, вернувшегося из Бразилии?

Мозг Сары медленно воспринимал слова женщины. Независимо от усилий сосредоточиться, ее мысли блуждали, она начинала осознавать себя безумной. Пока Сара смотрела на собеседницу, слова той наконец вызвали искру в ее сознании, она почувствовала, как внутри нее все напряглось.

– Прошу прощения? – произнесла Сара.

– Очень богатый человек, пояснила леди Карлетон. – Кажется, бизнес, связанный с резиной. Он здесь по вопросам инвестиций. По крайней мере, так говорит. Лорд Хоутон нашел его весьма странным.

Сара ухватилась за спинку кресла.

– Как его зовут? – спросила она сухо.

Леди Карлетон посмотрела не нее, приподняв брови, затем поднесла к глазам монокль.

– Дорогая моя, вы выглядите очень испуганной. Испуганной! Наверное, мне не стоило напоминать о Бразилии. О, простите меня! Конечно, мои слова расстроили вас. Нужно привести лорда Шефилда. Да, да. Я сделаю это немедленно.

Видимо, чувства Сары отразились на ее лице. Она огляделась в поисках внимательных глаз стоящего сзади Кана.

– Я не очень хорошо себя чувствую, – сказала ему Сара. – Отвезешь меня домой?

Он кивнул, взял ее за руку и вывел за дверь, даже не подумав о необходимости попрощаться с хозяевами или с Норманом. Когда карета тронулась, Сара выглянула из окна и стала смотреть, как мимо проплывают знакомые окрестности. Как мрачно они выглядели, словно здесь постоянно шел дождь. О, если бы только она могла повернуть лицо к радостному теплу, возможно, холод в груди и пропал бы. А может и нет. Странно, но когда-то ей казалось, что возможно все. Потеряв Моргана, Сара потеряла надежду и веру в себя и в свое будущее. Когда Морган умер у нее на руках, умерли и мечты в ее сердце.

Сара смотрела на пустые улицы, на фасады домов и вдруг вспомнила слова леди Карлетон.

«Вы слышали, лорд Хоутон недавно встретил человека, вернувшегося из Бразилии. Очень богатый. Кажется, бизнес, связанный с резиной. Он здесь по вопросам инвестиций. По крайней мере, так говорит. Лорд Хоутон нашел его весьма странным.

Сара закрыла глаза, отказываясь подчиниться страху, который преследовал ее ночь за ночью во сне – Родольф Кинг идет к ней по причалу в белом костюме. Из раны струится кровь. В его руке еще дымящийся пистолет, а сзади лежит окровавленный… Морган.

Конечно, Кинга нет в живых. Сара видела его застреленным, видела, как он споткнулся на причале и упал в воду. И даже если он остался жив, вряд ли ему пришло в голову преследовать ее в Англии… Зачем? Если только ради мести…

Слухи о незнакомце из Бразилии опять достигли ушей Сары. Пока она могла игнорировать их, но теперь они стали более тревожными. Человек спрашивал о ней.

Сара пила чай в доме кузины Нормана леди Фуиз, когда одна из дам сказала:

– Вчера я встретилась с джентльменом из Бразилии. Он спросил, не знакома ли я с Сарой Сент-Джеймс, и я, конечно, ответила утвердительно.

Вцепившись в свою чашку, Сара спросила:

– Он не сказал вам своего имени? Женщина задумалась.

– Да, кажется, сказал. Как же его зовут? О, дорогая, кажется, у меня вылетело из головы.

Сара сделала спокойный глоток.

– Вы можете описать его?

– Высокий. Да, кажется, высокий, и, на мой взгляд, некрасивый. Но это такой уж тип мужчины. Живя среди дикарей трудно остаться приятным. И вообще он довольно странный. Коротко рассказал о своей плантации в… Дайте вспомнить…

Облизнув губы, Сара произнесла:

– Жапура?

– О, да – воскликнула леди. – Точно. Жапура. Он носит белую одежду. Целиком белую. Я сделала замечание по поводу его костюма, и он ответил, что женщины и мужчины носят в Бразилии белое, потому что в нем под экваториальным солнцем прохладнее, чем в темном.

Почувствовав, что чашка на блюдечке начала трястись, Сара поставила их на стол. Она глубоко вздохнула и заставила себя спросить:

– Вы случайно не сказали ему, где я живу?

– Он уже знал. Похоже, ему многое о вас известно.

– По… понимаю.

– Дорогая, что-нибудь не так? Сара?

Она вышла из дома и только потом поняла, что забыла попрощаться. Свежий воздух немного прояснил сознание, и Сара прошла полдороги, пока не вспомнила, что нанимала до дома кузины Нормана карету. Она остановилась, прислушалась к шуму движения по мостовой и подумала, что человек из Жапуры мог сейчас наблюдать за ней.

Это не мог быть Кинг. Он умер. Но Сара не видела его мертвым. Нет. Она видела, как его застрелили, но..

Сара поспешила домой и заперла за собой дверь. Слуги, как всегда, бесшумно двигались по комнатам. Никто из них не смел мешать, очевидно, подчиняясь строгому приказу хозяина. Спрятавшись в пальмовых зарослях, Сара посадила себе на колени обезьяну и попыталась успокоить себя тем, что Кинг не мог последовать за ней из Бразилии. Он умер. Она видела его мертвым. Нет, напомнила себе Сара. Она видела, как его застрелили.

На следующий день Сара поговорила с Норманом. Он стал смеяться.

– Ерунда. Мы оба видели, как Кинг упал.

– Но мы не видели его мертвым, как… Моргана. Кто сказал, что Кинг был мертв, когда падал в воду?

– Будь благоразумной, – ответил Норман. Перед тем, как повернуться к Саре, он посмотрел на себя в зеркало, поправил галстук и прическу. – Зачем Кингу преодолевать целых шесть тысяч миль? Чтобы просто отомстить тебе?

– По той же причине, по которой он убил Моргана. Я знаю о его жестокости и золоте.

– Я уверен, об этом уже знает вся Южная Америка, особенно, если учесть сбежавших от него людей. Нет, он хотел убить твоего американца и сделал это. Здесь можно поставить точку.

– Тогда кто бродит по Лондону в белом костюме, утверждая, что приехал из Бразилии и что знает меня?

Норман пожал плечами и взглянул на часы.

– Возможно, один из восставших против Кинга и сбежавших от него.

Новая мысль поразила Сару.

– О, наверное, это один из людей Кинга. Жильберто де Куэйрос. Господи, это может быть он!

Покачав головой, Норман повернулся к двери.

– Ты становишься очень нервной, Сара.

– Норман, ты не знаешь, каким человеком был Кинг. Ты не можешь представить…

– Я могу представить, что ты начинаешь тревожиться из-за пустяков, – он остановился возле двери и оглянулся, приподняв брови и скривив губы в усмешке. – Если ты так напугана этими… призраками, дорогая, можешь подумать о нашей женитьбе. Я обеспечу тебе полную безопасность.

Сара встала с кресла и внимательно посмотрела на Нормана.

– Ведь ты не имеешь никакого отношения к этим слухам, правда?

– Я? С какой стати?

– Чтобы запугать меня и заставить выйти за тебя замуж.

– Гм, – Норман открыл дверь. – Хорошая идея. Жаль, она не пришла мне в голову раньше. Ладно. Ты окончательно вернешься… когда поймешь, что упустила последний шанс попасть в порядочную семью. Доброй ночи, Сара.

Сара посмотрела на закрывшуюся за Норманом дверь. Злоба душила ее, но она изо всех сил старалась унять ее. Не справившись с ней, Сара бросилась к двери, распахнула ее, сбежала вниз по ступеням, как раз когда экипаж Нормана тронулся, и крикнула:

– Скорее на Амазонке выдастся морозный день, чем я выйду за тебя, Шефилд!

Ответом ей были стук копыт и свист хлыста. Сара резко повернулась к двери как раз в тот момент, когда обезьянка выскочила из-за двери и скрылась за углом. Она побежала за животным, понимая, что не поймает его, пока непоседа не окажется около дома Сандерленда. Сара шла, раздраженная словами Нормана, готовая сорвать злобу на соседях, отказывавшихся отвечать на ее зов и сманивавших ее обезьянку. В последнее время Ньюсанс проводила больше времени там, чем дома, и это бесило Сару.

Она подошла к парадной двери, ударила в нее кулаком, и та тихо приоткрылась. Сара заглянула в темный холл и крикнула:

– Эй!

Тишина. Сара прикусила губу и переступила через порог, заметив, что пол покрыт пылью. Быстрый взгляд направо, и она заметила заставленную мебелью комнату. На цыпочках Сара направилась дальше. Повсюду было пусто и пыльно.

Как такое может быть? В течение прошлой недели она видела, как в доме светились окна, как в фойе горели свечи, как кто-то впускал ее обезьянку и…

По холлу пробежал ветерок, и Сара поежилась. Стоя у подножия лестницы, она вглядывалась в темноту, чувствуя, как сердце бьется где-то около горла. Это невозможно. Кто-то должен жить здесь. Она видела огни. Она видела, как сюда входила обезьянка…

Сара направилась вверх по лестнице, резко останавливаясь, когда дерево под ногами начинало скрипеть. К моменту, когда она добралась до самого верха, ее колени сильно дрожали. Сара постояла, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте, и вдруг заметила, что из-под двери в конце коридора струится свет. Здравый смысл подсказывал ей немедленно покинуть дом – ситуация была опасной, очень опасной – однако она направилась к двери. Какое-то непреодолимое любопытство толкало Сару вперед, пока она не замерла, прижав к двери ухо и стараясь услышать, что происходила за ней.

Из комнаты не доносилось ни звука. Сара взялась за ручку, слегка приоткрыла дверь и заглянула в образовавшуюся щель. Свет ударил ей в лицо. Казалось, комната была пуста. Никакой мебели. Сара открыла дверь побольше. Ковра на полу не было. Перед занавешенным окном стояли стулья и стол с лампой. Больше ничего. И никого.

Сара приблизилась к окну и посмотрела из него на свой дом. Ее спальня была хорошо видна отсюда сквозь листву деревьев. Мороз пробежал по спине Сары, когда она оглядела пустое помещение. В воздухе чувствовался запах, который она никак не могла узнать и который казался ей тревожно знакомым.

Сара посмотрела на дверь. Звук шагов ударил ей в уши. Страх поглотил ее, когда в голове возник образ Родольфо Кинга. Шаги приближались. Человек шел медленно, останавливаясь, когда лестница под его весом начинала скрипеть, и наконец направился к комнате. Сара взглянула на окно. Забито гвоздями. Сердце отчаянно колотилось. Страх отнимал последние силы. Сара стала искать место, где можно было бы спрятаться. Но ничего подходящего не находилось… А дверь уже открылась. Саре оставалось только смотреть и пытаться сдержать рвущийся из горла крик…

В комнату вошел полисмен и в смущении посмотрел на Сару.

– Мисс Сент-Джеймс? Что вы здесь делаете?

Она вцепилась в спинку стула и смогла произнести только:

– Моя обезьянка.

– Прошу прощения?

– Я ищу свою обезьянку.

– Здесь?

– Она здесь… где-то.

Сара посмотрела на констебля тверже и спросила:

– А почему вы пришли сюда?

Я дежурил и заметил, что парадная дверь приоткрыта.

– Кто здесь живет?

– Понятия не имею.

– Но ведь кто-то живет здесь. Прежде чем ответить, он оглядел комнату.

– Не знаю.

– Но свет горел и стулья…

Сара подошла к полисмену вплотную и посмотрела ему в глаза.

– Тот, кто живет здесь, следит за мной, офицер. Его бровь взлетела вверх.

– Из окна видна моя спальня. Посмотрите сами. Неизвестный наблюдает за мной. Полисмен улыбнулся, а Сара нахмурилась.

– Вы считаете меня ненормальной… правда?

Он не возразил. Сара бросилась вниз по лестнице и побежала по коридору на кухню, чтобы отыскать свою обезьянку и уйти отсюда как можно скорее. Ньюсанс сидела на шкафчике, лихо пережевывая какую-то пищу. Сара схватила ее, не обращая внимания на протестующие крики, но вдруг остановилась, медленно повернулась к столу и увидела орехи, которые ела обезьянка. Это не простые орехи, поняла она, взяв один, и прошептала:

– Бразильские орехи.

Шли дни. Слухи о человеке из Бразилии продолжали поступать к Саре. Ее страхи усилились, когда кто-то сказал ей, что мужчина этот – «высокий, светловолосый, с холодной манерой держаться». На следующий день пришли новые сведения: «Светловолосый? Глупости. Он темный и злой, как дьявол. На просьбу назвать свое имя он ответил: «Это неважно».

Пока в доме Сандерленда с момента, когда Сара сделала свое открытие, огней не появлялось. Это все больше убеждало Сару, что за ней наблюдали. Сара не обсуждала этого с Норманом. Он считал ее ненормальной и, кроме того, использовал ее тревогу против нее, пытаясь склонить к браку с ним.

Сара встретилась с сэром Джозефом Хукером и сэром Шери Уикэмом и предупредила их о возможном появлении Кинга в Лондоне, но до тех, очевидно, уже дошли разговоры о ее неуравновешенном душевном состоянии. Они лишь улыбнулись, погладили Сару по руке и сказали, что раз семена успешно распространены, стресс скоро ослабнет и ее самочувствие начнет улучшаться.

Однажды вечером Сара шла в гостиную, а Кан в это время играл на своей дудке. Слуги с трепетом наблюдали за ним. Она повернулась к индейцам, расположившимся на полу и чистившим трубки для стрельбы.

– У меня есть для вас дело.

Они отложили оружие в сторону и в ожидании уставились на Сару.

– Я хочу, чтобы вы нашли этого человека из Бразилии.

Кан положил дудку на колени, терпеливо посмотрел на Сару и сказал:

– Он бото.

Если бы он ударил ее по лицу, она разозлилась бы меньше.

– Кан! – вскрикнула Сара. – Как ты можешь? Ты же знаешь, как я горюю по Моргану, но…

– Бото, – повторил другой. Остальные закивали своими темными головами.

– Морган мертв.

– Бото умереть не может.

Закрыв лицо руками и стараясь успокоиться, Сара с трудом сдерживала слезы.

– Хватит. Пожалуйста, не продолжайте. Как мне растолковать вам, что в мире не бывает таких вещей – людей – как какой-то проклятый бото? Морган был человеком, И он умер у меня на руках.

Кан взял дудку и заиграл такую унылую мелодию, что у Сары по коже побежали мурашки.

С глазами, полными слез, она произнесла более твердо:

– Он мертв. Вы слышите меня? Он…

Мелодия оборвалась.

– Мертв? – спросил Кан.

– Да.

– Кто сказал?

– Уикэм… – отвернувшись, Сара посмотрела на попугайчиков, вертевших своими голубыми головками. – Я не верю. Не могу. Морган не стал бы играть со мной в кошки-мышки. Зачем? Если бы он был жив, он ворвался бы ко мне и унес меня из этого несчастного места, – запустив пальцы себе в волосы, она закрыла глаза. – Я сумасшедшая. Я потеряла разум, потому что хочу верить в это. Боже, надежда ожила во мне с той минуты, когда я увидела, как обезьянка ест бразильские орехи в доме Сандерленда. Просто я не желала осознавать это.

Повернувшись к Кану, Сара крикнула:

– Только Морган знал, что обезьянка любит бразильские орехи, – она упала на колени и посмотрела в глаза Кана. – Но Уикэм сказал мне, что Морган умер.

– Возможно, – отозвался тот, – он солгал.

– Да, да, – вздохнула Сара. – Конечно. Он не хотел оставлять меня с Морганом. Он хотел вернуть меня к Норману. Они заставили меня поверить в смерть Моргана и смогли отвести на борт «Амазонас» до приезда полиции. Есть только один способ узнать правду, Кан. Нам нужно увидеть Уикэма.

Через час Сара приехала к сэру Генри. Он встретил ее в вечернем костюме, поскольку принимал гостей, и провел в кабинет.

– Вы выглядите расстроенной.

– Правда? – Сара взглянула на свое отражение в зеркале: дикая прическа, остекленевшие глаза, ввалившиеся от печали щеки.

Рассматривая себя, она произнесла:

– А Морган ведь жив… не так ли?

– Прошу прощения?

Сара повернулась к сэру Генри.

– Вы солгали, что он умер.

– Дорогая моя, вы переутомились. Позвольте мне послать за лордом Шефилдом…

– Лорд Шефилд может катиться к черту. Лорд Шефилд не мой муж и никогда им не станет. Я пришла сюда за правдой и не уйду, пока ну услышу ее.

– И что же вы хотите услышать?

– Морган остался жив. Он был ранен, но не умер. Вы солгали мне.

Уикзм грустно улыбнулся.

– Сара, тот бедняга умер. Вы не можете считать меня столь жестоким. Я никогда не позволил бы себе разбить ваше сердце.

Она посмотрела на него, чувствуя, как слезы опять наворачиваются на глаза, как сбивается дыхание и к горлу подступает дрожь.

– Мне очень жаль, что это так сильно огорчило вас, – добавил сэр Генри. – Мы понимаем, как нежно вы заботились о нем…

– Любила… люблю его. Я люблю его!

Уикэм опустил глаза.

– Когда кто-то теряет любимого… человека и не имеет возможности присутствовать на его похоронах, потерявшему всегда трудно принять горе. Простите меня, но у вас точно такой случай.

Глезы покатились по щекам Сары, подбородок задрожал. Неровным голосом она произнесла:

– Вы можете сейчас поклясться, что Морган умер? Сэр Генри покачал головой.

– Сара, ничего хорошего вы не услышите…

– Можете? – крикнула она, ловя его взгляд. – Ну? Отвечайте, черт вас побери!

– У него была рана, в которую я мог просунуть свой кулак…

– Можете поклясться?

– Нет…

Слово вылетело, и, упав в кресло, Сара вцепилась в него. Уикэм поспешил на помощь, но она покачала головой.

– Не смейте прикасаться ко мне, – ее глаза горели, когда она смотрела на сэра Генри. – И вы допустили, чтобы я целых три месяца провела в отчаянии?!

– Вы не должны думать, будто он мог выжить после такого страшного ранения.

– В Лондон приехал человек из Бразилии, который говорит, что знает меня.

– Я бы скорее решил, что это Кинг. Кроме того, если это Морган, почему он до сих пор не пришел к вам.

– Я не знаю. Я просто… не знаю.

Глава двадцать третья

Миновали две недели. Новых сведений о человеке в белом не поступало. В первую неделю Сара сделала себя доступной, насколько это было возможно. Она ходила гулять в парки даже гуляла вдоль Темзы, сидела на берегу и смотрела на воду. Зачем? Чтобы мистический бото материализовался из реки?

Теперь не было сомнений, что она сошла с ума. Сара приняла это обстоятельство спокойно. Ей перестали приходить приглашения. Знакомые при встречах на улице предпочитали отводить глаза в сторону. Сара редко виделась с Норманом, что отнюдь не огорчало ее. Но в одиночестве нервозное состояние углублялось, в чем она не хотела признаваться. Дни и ночи стали длиннее. Компанию Саре составляли только индейцы и обезьянка.

Она сидела в саду, подремывая или наблюдая, как постепенно начинают желтеть деревья – первый намек на приближающуюся осень.

Сара находилась в легком забытье, наслаждаясь редким утренним солнцем, но вдруг очнулась, встревоженная чьим-то движением неподалеку. Она подняла голову, ожидая увидеть индейцев или обезьянку. Но никого рядом не оказалось.

В этот момент из задней двери дома появилась служанка с конвертом в руке.

– Только что принесли, мисс Сара, – сказала она.

Все еще находясь в оцепенении, Сара разорвала конверт и достала записку.

«Мисс Сент-Джеймс, мне необходимо увидеть вас. Встретимся в «Кью-Гарденз» около Пали-Хаус сегодня вечером в половине десятого. Приходите одна. С уважением, Дж. Хукер».

Сара удивилась, зачем сэру Джозефу понадобилось встречаться с ней так поздно, затем вспомнила, что вопросы о семенах и побегах еще не обсуждались публично. Распространение не пойдет успешно, пока молодые растения находятся на пути в Цейлон. Возможно, что-то случилось. При этой мысли Сара нахмурилась. Так много жертв принесено ради этих семян. От них зависело будущее Нормана. Ее – тоже, хоть и в меньшей степени. Со времени возвращения в Лондон только одно отвлекало Сару от мыслей о Моргане: мечты о том, как она отправится на Цейлон и устроит там собственную плантацию. Неужели теперь и эту мечту отнимут у нее…

Сара приехала в «Гарденз» на полчаса раньше. Экипаж резко остановился перед главными воротами. Увидев письмо сэра Джозефа, сторож открыл их и помахал рукой.

Сара вышла из экипажа и направилась по дорожке, наслаждаясь ароматом цветов и птичьим пением. Небо начинало темнеть. Она вошла в теплицу или в «питомник», как называли ее Хукер и Уикэм. Влажное тепло и тяжелый запах земли затрудняли дыхание, напоминая о дожде в лесу. Желтовато-зеленые стекла вверху задерживали лучи заходящего солнца. Прошло несколько секунд, прежде чем Сара поняла, что ростки, пробивающиеся через влажную почву, являются гевеей.

Спустившись по ступеням, она пошла по дорожке, рассматривая нежные растения и оглядываясь в поисках сэра Джозефа; иногда она бросала взгляд на часы. Наконец, Сара увидела, что половина десятого уже миновала, а Хукера все не было. Она вышла из теплицы и вытерла влажное лицо рукавом, поеживаясь от прохладного ветерка.

Сара вернулась к своему экипажу, но кучер куда-то пропал. Странно. Она огляделась. В сумерках клумбы стали бесцветными. «Наверное, Хукер не смог приехать из-за каких-то неотложных дел», – подумала Сара. Осторожно оглядевшись, она направилась к кабинету сэра Джозефа, прошла мимо Коттедж-Гарденз и приблизилась к административному зданию. Оно оказалось затемненным.

Мороз пробежал по ее спине, когда она опять оглядела сад. Какой спокойный вид имели в лунном свете ухоженные клумбы и подстриженные кусты! Однако было что-то страшное в тенях, которые отбрасывали деревья и статуи. Мраморный танцующий херувим с поднятым к небу лицом источал призрачный свет, отчего на коже Сары выступили мурашки. Потом она поняла: тишина была такой же полной и зловещей, как на Амазонке.

Стараясь дышать спокойно, Сара направилась к экипажу, пытаясь отогнать свои страхи. Норман был прав. Она явно заболела. Сэр Джозеф, очевидно, задерживался и…

Где же кучер. – Мейнард? – позвала Сара. – Мейнард!

Она поспешила по выложенной плитами дорожке к Палм-Хаус, поблескивавшему в темноте строению из стекла и металла. Может, Хукер имел в виду это место, где амазонские растения жили в тропической атмосфере? Внутри горел свет. Безусловно, Мэйнард отправился сюда, решив, что Сара будет какое-то время занята разговором с Хукером.

Она остановилась. Слева, на стеклянной поверхности пруда, отражались луна и китайские львы, расположенные на другом берегу. Справа на дорожку отбрасывала тень японская вишня. «Нелепость», – подумала Сара. Она прошла несколько тысяч миль вдоль Амазонки, встречала каннибалов, охотников за скальпами, хищных животных, а сейчас боялась пройти по темной дорожке.

– Сара.

Шепот прозвучал так тихо, что она сначала решила, будто это ей показалось. Затем он повторился, – очень мягко, – напугав ее, заставив сердце заколотиться. Сара обернулась. Глаза заболели от напряжения, уши вспыхнули, тело напряглось от холодного страха. Наконец из темноты материализовался призрак – призрак в белом костюме и широкополой шляпе, надвинутой на левый глаз.

Сара попятилась к Палм-Хаус. Ее мозг отказывался воспринимать то, что видели глаза. Морган. Морган. О Господи, это Морган! Человек, который преследовал ее, спрашивал о ней, наблюдал из дома Сандерленда. Это был Морган? Боже милостивый, он не умер?!

Он снял шляпу, и золотистые волосы рассыпались по плечам. Вспыхнула белоснежная улыбка. Это был Кинг!

– Привет, Сара.

Она развернулась и побежала, слишком испуганная, чтобы закричать. Ее единственной мыслью было добраться до Палм-Хаус, где горел свет…

Сара распахнула дверь и споткнулась о какое-то растение. От сырости у нее перехватило дыхание. Стая черных дроздов и воробьев, поселившихся в огромном здании, заставила ее вскрикнуть. Сара бросилась мимо пальм, банановых, кофейных и кокосовых деревьев, споткнулась о корни гигантского бамбука и упала лицом в мокрую землю. Лежа неподвижно, она прислушалась и услышала, как открылась и закрылась дверь. Сара поползла вперед, нырнула под листья папоротника и замерла. Раздались шаги Кинга.

– Ирония судьбы. И в то же время знаменательно, что мы встретились в такой обстановке, – послышался его голос. – Теперь тебе некуда бежать, Сара. И нет причин для этого, я воюю не с тобой. Не собираюсь причинять тебе вред, но ты нужна мне. У нас есть кое-что общее. Морган.

Сара подавила в себе стон.

– Я подозреваю, что он жив.

«Не слушай его, Он сумасшедший. Он сделает или скажет все…»

– Мои люди вытащили меня из воды. Когда меня отправили в Белем, я узнал, что Морган выжил.

«Он лжет». – Он находился в госпитале Белема четыре недели, потом исчез. Куда он мог поехать еще, кроме как сюда? К тебе. Поэтому я приехал в Лондон и нашел тебя. Я слежу за тобой и жду, когда Морган зашевелится. Но теперь я понял: он очень хорошо знает меня. Когда власти не смогли отыскать мое тело, у него появились подозрения, что я жив. Вероятно, Морган понял, что я буду постоянно за его спиной и решил, прибыв в Лондон, пока держаться подальше от тебя. В самом деле он не рискнул бы подвергать тебя опасности до тех пор, пока я не начал действовать. Похоже, мы с ним зашли в тупик, Сара. Единственный способ заставить его выйти из своего убежища, это начать угрожать той, кого он любит больше всего на свете. Тебе.

«Не верь ему – сказала себе Сара, – он скажет все, что угодно ради достижения своей цели. Родольфо Кинг злой, сумасшедший и…»

– Сара, бежать нет смысла. Даже если ты выберешься отсюда и обратишься к властям, тебе никто не поверит. Они считают тебя душевнобольной. Весь Лондон говорит об этом.

Она легла животом на мокрую землю, из которой на добрых десять футов поднимался южноамериканский папоротник. Посмотрев сквозь ветви, Сара увидела, как дрозды летают среди красных орхидей, и на мгновение перенеслась назад, в то время, когда мир был горячим и зеленым…

Сара вскрикнула, когда Кинг направился к ней через кусты, вскочила на ноги и бросилась бежать сквозь листву, хлопающую ее по лицу и волосам. Птицы подняли страшный шум. Миновав заросли папоротника, Сара упала в бассейн с амазонскими лилиями. Она пробралась сквозь листья и белые Цветы на противоположную сторону, задыхаясь, ища глазами Кинга. Наконец она поднялась и попятилась к выходу. Если ей удастся выйти отсюда, появится возможность спастись.

Она сможет спрятаться в саду.

Кинг появился сзади так неожиданно, что у Сары не было времени среагировать. Он что-то прижал к ее лицу. Ужасный запах ударил ей в ноздри, в рот, затуманил мозг. Затем темнота поглотила ее.

Сара очнулась от толчков экипажа. Ошеломленная, она обхватила руками раскалывающуюся от боли голову и попыталась вспомнить, что произошло. Тусклый фонарь экипажа резанул ее по глазам. Она закрыла их. К действительности ее вернул голос Кинга.

– Ты пришла в себя, – произнес он. На ее колени упала газета.

Сара стала просматривать заголовки колонок, пока ее внимание не привлекло одно сообщение, от которого вновь возродилась надежда, которую она настойчиво старалась игнорировать.

М.К.

Сара у меня. Встретимся у собора святого Павла.

Вечером. Рэнди.

Отбросив «Таймс» в сторону, Сара заявила:

– Я тебе не верю. Морган мертв.

– Скоро мы это узнаем.

Экипаж остановился. Когда Кинг открыл дверцу впустив внутрь порыв влажного ночного ветра, он посмотрел на пленницу своими голубыми глазами и улыбнулся.

– Предупреждаю, мисс Сент-Джеймс. Один нежелательный звук, и я убью вас не колеблясь.

– Ты можешь сделать это не считаясь ни с чем.

– Не совсем так, – Кинг взял Сару за руку и вывел на улицу. – У меня нет причин убивать тебя.

– А зачем же ты убил моего отца?

– Он угрожал моей империи, но теперь ее нет, а человек – мой предполагаемый друг, который уничтожил ее, – где-то здесь, ходит по лондонским улицам. И его я собираюсь убить.

Когда Сара попыталась освободить свою руку, пальцы Кинга сжались сильнее.

– Милая леди, – процедил он сквозь зубы, – не испытывайте мое терпение. Если я не собираюсь вас убивать, это не значит, что я не могу передумать.

Кинг потащил Сару по темной дорожке к собору, чьи огромные башни виднелись в тумане. Он поддерживал ее, когда она спотыкалась. Ветер взъерошил ее волосы, когда Сара поднималась по ступеням к мрачным резным дверям. Вокруг был Лондон. Окна светились, словно звезды в ночном небе, мигая сквозь туман. Дрожь охватила ее, когда она оглянулась на пустую улицу. Кинг стоял рядом с ней, прислонившись к одной из дюжины колонн, выстроившихся вдоль фасада, и улыбался.

– Ты очень красива. Понимаю, почему Морган влюбился в тебя. Ты напоминаешь мне мою мать. Ты очень похожа на нее. Конечно, она была шлюхой и сукой. Я убил ее, и это не было большой потерей, поверь мне. Я сделал это, потому что мир хотел избавиться от нее. Она была паразиткой. Заразой. Ненавижу людей, процветающих за счет других. Мы с Морганом добивались всего сами.

– Морган мертв, – сказала Сара. – Ты убил его. Кинг посмотрел на нее. Ее светлые волосы шевелились от ветра.

– Неверующая, – послышался его голос. – Конечно, сначала я тоже так думал. Боже, ты не знаешь, какую горечь я испытал тогда, нажав на курок. Ты знаешь, это был несчастный случай. Я не хотел убивать его, но была борьба… Я только хотел заставить его вернуться ко мне. Потом, когда я оправился от ран, пришел в сознание, мне стало ясно, как и в ту ночь, когда я убил свою мать, что он не любил и никогда не полюбит меня. Это отказ. Я не могу пережить это, Сара. Это слабость, должен признаться. Я себя ненавижу из-за нее. Я должен быть сильным. Хватит. Я не… Подозреваю, он скоро будет здесь.

– Ты сумасшедший.

– Нет. Я – нет. Именно это и делает меня опасным. Проехал экипаж. В темноте появились и тут же исчезли два пешехода. Ежась от холода, чувствуя, как сильно бьется от страха сердце, Сара смотрела на улицу в надежде увидеть полисмена. Кинг взял ее за руку, и они вошли в церковь, тихо прикрыв за собой дверь. Их шаги гулко зазвучали внутри. Кинг и Сара прошли по мраморному полу, по плите, под которой находился склеп Кристофера Врена. Вокруг них парили изображения Христа и ангелов. Их нежные глаза светились неземным светом, руки были распростерты и предлагали спасение. Наконец Кинг и Сара перешли из нефа в трансепт, чей свод вздымался на сотню футов вверх.

Раскрашенная комната была известна под названием Шепчущая Галерея. Благодаря ее акустике человек мог шепнуть что-либо в одном конце стены и оказаться услышанным с абсолютной ясностью в сотне футов. И это было правдой. Сара слышала каждый вздох Кинга… и что-то еще… какой-то живой звук… Кто-то появился в соборе. Страх пронзил Сару, когда она смотрела вдоль темных коридоров, выходящих из Шепчущей Галереи.

Именно в этот момент Сара увидела Моргана.

Она закрыла глаза, отказываясь поверить себе. Он умер. Умер! И все-таки он шел к ней сквозь тьму, в белом костюме, – реальное доказательство, что Сара такая же сумасшедшая, как и Кинг.

– О, – произнес Кинг. – Он здесь.

Колени Сары задрожали. Она опять взглянула на Моргана, когда тот подошел к ней всего на десять футов и остановился, засунув руки в карманы. Его шляпа была низко надвинута на лоб. Его губы растянулись в улыбке.

– Здравствуй, – сказал он.

Сара стала сползать по стене. Кинг поддержал ее и рассмеялся. В его глазах появилась нежность, когда он сказал:

– Иди к нему, если хочешь. Я не держу тебя.

Она посмотрела на Кинга, молчаливая, слишком потрясенная, чтобы задумываться над причинами столь неожиданного великодушия, слишком оцепеневшая, чтобы принять появление Моргана за что-то, кроме обмана зрения.

– Сара, – сказал Морган. – Иди сюда.

– Нет, – она покачала головой, стараясь сдержать слезы, и крикнула:

– Я не верю в это!

– Я жив. Я снял дом Сандерленда и несколько недель наблюдал за тобой.

Сара осторожно двинулась к нему, отчаянно напрягаясь, чтобы сохранить здравомыслие. Господи, если она приблизится к нему и обнаружит, что это только видение…

Наконец Морган сам бросился к ней и прижал к своей вполне реальной груди. Его присутствие, как всегда, поглотило ее, обволокло, обострило до предела все чувства. Спрятав лицо в складках его куртки, Сара изо всех сил вцепилась в него, вдыхала его запах, слушала биение его сердца.

Морган убрал ей со лба волосы, повернул ее лицо к своему и стал целовать мокрые от слез щеки.

– Сара, любовь моя, я нашел тебя. Ее плечи дрожали.

– Почему? Почему ты позволил, чтобы я считала тебя мертвым? Разве ты не знал, как я несчастна?

– Я подозревал, что Кинг будет следить за тобой, чтобы выйти на мой след.

– Но мы могли обратиться к властям…

– Я не был готов увести тебя от Нормана, не убедившись, что ты несчастлива с ним.

– Я люблю тебя, Морган. Я хотела провести оставшуюся часть жизни с тобой. Как ты мог подумать, что я вернусь в Лондон и спокойно выйду за Нормана замуж, даже не вспомнив о нашей любви?

Жадно разглядывая лицо Моргана, Сара заметила в его глазах усталость, а вокруг рта – образовавшиеся жесткие складки, которых раньше не было, и опять заплакала.

– Все это очень трогательно, – произнес сзади Кинг. – Но мы должны перейти к нашему делу.

– К какому? – спросил Морган. Кинг пожал плечами.

– Жизнь за жизнь. Я позволю Саре уйти, если ты добровольно последуешь за мной.

– Нет, – Сара резко повернулась к Кингу.

– Замолчи, – приказал Морган, взял ее руку и отвел в сторону. – Уходи отсюда и не оглядывайся.

– Нет.

Морган повторил свое требование более жестко.

– Я отказываюсь. Я уже однажды стояла на причале и смотрела, как ты приносишь себя в жертву. Хватит.

Морган обнял Сару, наклонился к ней и горячо прошептал:

– У меня будет больше шансов остаться живым, если вы не будете путаться под ногами, леди. А теперь отцепитесь от моих волос. Ради Бога, хоть раз в жизни сделай то, о чем я тебя прошу.

Он снова оттолкнул ее. На этот раз, колеблясь между желанием закричать на него и поцеловать, Сара отступила в темноту. Оглянувшись, она увидела мужчин, неподвижно стоявших друг перед другом, совсем как тогда, на причале. Все ужасные воспоминания вернулись в один миг, высветив картину борьбы Кинга и Моргана, наставленный револьвер и выстрел. На мгновение Сара зажала руками уши, уверенная, что услышала грохот оружия снова. Она действительно услышала шум борьбы. Револьвер упал на пол, и Морган ногой отшвырнул его в сторону, в тень.

– Беги, – крикнула Сара.

Морган изо всех сил толкнул Кинга, повалил его на пол, развернулся и побежал к Саре. Они миновали всего несколько ярдов, когда Морган замедлил бег, а потом совсем остановился. Согнувшись пополам, он судорожно глотал воздух.

– Беги, – пробормотал Морган. – Я не могу. Я еще слишком слаб.

Сара огляделась, обняла его за талию и медленно повела через напоминавший пещеру зал, стараясь держаться в тени, прислушиваясь, не приближается ли Кинг. Но тот почему-то не появлялся. Сара усадила Моргана на ближайшую скамью и опустилась на колени, чтобы заглянуть ему в лицо.

– Ты жив, – произнесла она. – О, как я мечтала об этом! Я почти боялась верить в это! Возможно, это только еще один сон…

– Не сон, – Морган прикоснулся к ее лицу, провел пальцами по губам. – Ты еще любишь меня?

– Ты можешь сомневаться?

– Нет, – он покачал головой. – Я видел, как ты горевала. Я хотел пойти к тебе так много раз, Сара, но боялся, что Рэнди сделает то, что он в конце концов и сделал.

– Мы могли бы обратиться к властям…

– И что? В Англии он не совершал преступлений. Морган закрыл глаза, привлек к себе Сару и крепко обнял.

Дверь открылась и закрылась.

Сара отпрянула от Моргана и потянула его за руки.

– Не могу, – отозвался он. – У меня была очень большая рана, дорогая. Кроме того, на этот раз я не убегу. Я решил покончить со всем еще в Белеме. К несчастью, он поправился первым.

– Я не позволю тебе остаться здесь и ждать, когда он убьет тебя.

Сара заглянула в глаза Моргана – в эти прекрасные глаза. Даже сейчас они заставляли ее дрожать.

– Если ты думаешь, что я намерена потерять тебя снова после всего, что мне пришлось пережить, ты ошибаешься, Кейн.

Он усмехнулся.

– Ты сумасшедшая.

– Все так говорят. Хочешь предложить мне какой-нибудь другой выход?

Улыбнувшись, Сара помогла ему встать. И тут раздался голос Кинга.

– Морган, я позволю девчонке уйти, но мы с тобой еще не закончили дела. Можешь бегать всю оставшуюся жизнь, но я доберусь до тебя. Мое терпение заканчивается, Морган. Знаешь, мне начали надоедать детские игры.

Морган отпрянул от нее так внезапно, что Сара даже не успела последовать за ним. Она увидела приближающегося Кинга. Беглецы миновали место для хор с искусно изогнутыми решетчатыми воротцами из дерева и металла, и двинулись дальше по собору и наткнулись на стоявшего в тени священника, с застывшим изумлением на лице. Морган бросился к выходу, но священник сказал:

– Я только что запер те двери.

Морган распахнул какую-то боковую дверь и потащил Сару за собой вверх по лестнице, прыгая через две ступеньки, несмотря на слабость. Голос Кинга поплыл вверх сквозь темноту.

– Глупо, Морган. Очень глупо. Куда, к черту, ты денешься оттуда? Думаешь, твой Бог спустится и спасет тебя?

Сара и Морган выбрались на площадку, над которой виднелись силуэты огромных колоколов. Когда шаги Кинга послышались совсем радом, Морган схватил Сару, прошел через открытый портик, встал на выступ, прислонив Сару к стене, и исчез.

Она смотрела на раскинувшийся внизу, в сотнях футов город, а ветер шевелил ее волосы обдувал разгоряченное лицо. Послышались голоса – сначала Кинга, потом Моргана. Сара попыталась разобрать слова, но ветер относил их в сторону. Она увидела, как священник выбежал из собора и помчался куда-то по улице. Закрыв глаза, Сара стала молиться так, как не молилась никогда в жизни, затем глубоко вздохнула, повернулась к башне и опять вспрыгнула на нее как раз в тот момент, когда Морган и Кинг боролись за револьвер, который последний сжимал в руке.

Она огляделась в поисках чего-нибудь подходящего в качестве оружия. Но ничего под руку не попалось.

Мужчины продолжали борьбу. Морган ударил руку Кинга о стену, пытаясь выбить револьвер. Вдруг откуда-то донеслись свистки. Сара посмотрела вниз и увидела вбегающих в собор полицейских.

– Скорее, – крикнула она. Шаги застучали по ступеням башенной лестницы…

– Ты не убьешь меня, Морган.

Сара обернулась и вздохнула с облегчением, увидев револьвер в руках Моргана. Кинг стоял перед витражом, изображавшим архангела Михаила, изгоняющего Люцифера с небес.

– Ты не можешь хладнокровно убить меня, – произнес Кинг. – Ты не сможешь жить с этой виной на душе.

– Заткнись, – сказал Морган. – Я два года ждал этого момента.

– Почему же ты не нажимаешь на курок? А я скажу тебе, почему. Потому что в глубине души ты осознаешь, что ничем не отличаешься от меня. Только я воспользовался удобным случаем, а ты упускаешь его.

Сара подошла ближе, не сводя глаз с больного, потного лица Моргана.

– Идет полиция, – произнесла она как можно тише.

– Если ты боишься, что он убьет меня, – заметил Кинг, – то напрасно. У него не хватит для этого мужества. Верно, приятель? Кроме того, я единственный человек, который знает, чего ты стоишь…

Наступила полночь. Колокола вдруг зазвонили. Сара закричала и зажала уши руками. Крики ворвавшихся полицейских потонули в звоне. Морган по-прежнему держал Кинга на мушке, когда тот сказал:

– Ты не можешь убить меня, Морган.

Однако Сара не слышала ничего, кроме грохочущих колоколов. Затем Кинг улыбнулся, откинул назад свою прекрасную белокурую голову, развернулся и бросился в окно, разбив витраж, где Люцифер корчился в раю, который сам разрушил, под ударами справедливого хлыста.

Колокола смолкли. Прибежали констебли. Они забрали у Моргана пистолет, заговорили с Сарой, хотя она ничего не слышала. Ее взгляд остановился на Моргане. Она не поверила своим глазам, когда офицер защелкнул на его запястьях наручники. Морган обернулся и улыбнулся Саре.

Утренние газеты опубликовали до мельчайших подробностей обстоятельства смерти Кинга.

Застрелил ил его Морган? Даже Сара не знала этого. Он молчал, сидя в камере, и отказывался видеть Сару. Полицейские, видевшие момент падения Кинга, странно разделились на две группы. Одни утверждали, что видели и слышали, как револьвер выстрелил, и были уверены, что удар пули вышвырнул тело в окно. Другие говорили, что видели человека, смеющегося в лицо смерти, который наивно верил, что сможет победить Бога. На следующий день коронер не нашел на теле Кинга ни одного пулевого ранения и заявил, что смерть наступила от падения с большой высоты. В конце концов Моргана выпустили из Скотленд-Ярда.

Через три дня Сара и Морган поженились. На скромной церемонии бракосочетания присутствовали только Кан и индейцы. Обезьянка забралась по ноге чиновника, отчего тот едва не упал в обморок. Он отказался продолжать церемонию, пока Морган не засунул животное в карман и не заставил его оставаться там при помощи бразильских орехов.

Потом новобрачные вернулись домой, отпустили слуг и устроились среди пальм и бамбука. Попугаи шумели, пока Морган открывал бутылку шампанского и наполнял бокалы. Присев на диванчик рядом с Сарой, он прикоснулся своим бокалом к ее.

– За мою прекрасную жену!

Она улыбнулась, взяла у него бокал и поставила на столик рядом со своим.

– Я думала, что на моей свадьбе будут лучшие развлечения, чем обыкновенное шампанское.

– Да?

– Да.

Сара расстегнула пуговицы его рубашки. Ее пальцы нащупали бинты, все еще сковывающие его торс. Спрятав лицо у него на груди, Сара вдохнула его запах, прикоснулась кончиком языка к его коже, пробуя ее на вкус.

– Сара, – Морган засмеялся. – Осторожнее, дорогая, я еще не уверен, что готов…

Ее волосы падали ему на грудь, глаза сверкали огнем. Сара запустила пальцы в мягкую гриву Моргана.

– Я возьму тебя, когда захочу, Кейн. Никогда не забывай об этом. И сейчас я тебя хочу.

Она поцеловала его в губы, почувствовав, как он расстегнул ее кофточку, осторожно прикоснулся к груди и начал все более настойчиво массировать соски. Затем Морган приподнял ее, и она выгнула спину, предлагая свои соски его губам и языку. И он начал ласкать их до тех пор, пока Сару не переполнило удовольствие.

Морган обнял Сару, встал, осторожно положил ее на пол. Пальмы и папоротник исчезли куда-то в сторону, когда он придавил ее к ковру и без малейших усилий снял одежду сначала с нее, потом с себя. Морган вошел в нее очень быстро, но Сара была готова и жаждала этого. Когда звуки дудки Кана и барабанов индейцев зазвучали в вечернем воздухе, он спрятал свое лицо в ее волосах и прошептал:

– Люби меня, Сара.

И она любила его до самозабвения, закрыв глаза и вспоминая жаркие, влажные ночи, когда они лишь смотрели друг на друга и стремились друг к другу, как никогда.

Сейчас снова был рай, осуществление всех желаний, гром и молния, сладостный праздник любви, которая продлится тысячу жизней.

– Я люблю тебя, – шептала Сара.

– Я люблю тебя, – шептал Морган.

На стену падали тени и танцевали под музыку индейских барабанов.

Эпилог

Дождь заставил экипаж и пассажиров «Барка Уитон» скрыться под навесом, но облака скоро рассеялись, открыв голубизну неба. Радуга выросла из моря. Другой ее конец уходил за горизонт. Морган стоял у борта и кормил обезьянку папайей. Он наблюдал, как Сара нежится на солнце, наслаждается теплом, шумом моря, пением ветра. Она наклонилась далеко за борт, пока брызги не намочили ее лицо. Со смехом Сара отклонилась назад, повернула свое лицо с горящими глазами к Моргану и крикнула:

– Чудесно, правда? Мы свободны, Морган. Трудно поверить в это!

Он улыбнулся, но не присоединился к ней. Пока нет. Он получал удовольствие от ее радостного вида.

– Обещай мне кое-что, – попросила Сара.

– Все, что угодно.

– Что мы никогда больше не вернемся в Англию. Что мы никогда не поселимся ни в одном месте, где солнце не светит двадцать четыре часа в сутки.

Морган рассмеявшись, наконец подошел к Саре и спросил:

– Ты счастлива?

– Невероятно. Но буду еще счастливее, когда они окажутся на земле.

Она посмотрела на многочисленные корзины на палубе. Солнце согревало удобренную землю, из которой пробивались ростки гевеи.

Морган обнял Сару.

– Конечно, нет гарантии, что мы добьемся успеха, – напомнил он. – До сих пор никому не удавалось удачно культивировать каучуковые деревья за пределами Бразилии.

– Морган, – сказала она. – Я верю в тебя. В мире нет такого, чего мы не достигли бы вместе. У нас будет величайшая в мире резиновая империя.

– Есть риск, что местные жители не примут нас.

– Тогда мы просто скажем им, что ты Волшебник. Ты можешь все.

Морган не мог подобрать слов, чтобы выразить, каким счастливым сделала его Сара, поэтому просто обнял ее крепче и поцеловал. Он ощущал дрожь, когда она поцеловала его в ответ, словно солнечный свет ее красоты и веры прогнал кошмарные годы одиночества, страданий и стыда. И этот свет действительно прогнал их. Прошлое ушло, вычеркнутое силой чувств Сары, когда она повернула свое лицо к нему. В ее глазах отражались все мечты, которые он когда-либо имел, и что-то, чего он жаждал всю жизнь: любовь, надежда, ярко переливающиеся на солнце.

Где-то около носа «Барка Уитон» индейцы начали петь и бить в барабаны. Звук дудки Хана полился в воздухе, чистый, как песня птицы. Улыбнувшись, Морган опустил голову и снова поцеловал жену. Ее губы приоткрылись, и он вошел в нее движением одновременно нежным и страстным.

Паруса над ними были наполнены ветром. «Барк Уитон» нес их навстречу будущему и жаркому малайскому солнцу.

Примечания

1

Chere – дорогая (фр.)

2

Пекари – вид дикой свиньи (прим. перев).

3

Плод тропического дерева.

4

Приливная волна в устье реки

5

Белый дом (исп.).

6

Крестьянин (исп.).

7

Патрон, хозяин (исп.).

Content

Кэтрин Сатклифф
Игра теней

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Эпилог

Примечания