Танит Ли

Чудовище

Страна была охвачена смутой, из Города Тысячи Куполов на Вольный Север бежали люди, объявленные вне закона.

— Как нас там примут? — спрашивали они друг друга. Усталые, скакали изгнанники на закат по зеленой от виноградных лоз провинции и видели впереди город с изящными старыми домами и наклонными стенами. В желтом свете зари страна казалась мирной. Но они знали, что это впечатление обманчиво.

— Мы несем с собой тревогу и беду. Если жители этих мест выслушают нас и придут на помощь, их тоже ожидает война…

Но недаром Маристар была вольной северянкой. Она знала, чем живет ее страна, знала, что к югу, из столицы, расползается смерть…

Один из городов Север-1 отворил ворота и гостеприимно принял беженцев, дал им пищу и вино. Горожане запалили лампады и дали несчастным возможность высказать все, что накопилось в их разбитых и опаленных гневом сердцах.

В последние годы Город Тысячи Куполов изменился к худшему — что случилось, то случилось. Север не понаслышке знал, что такое безумие мятежа. Граждане презрели закон и отступились от религии. Теперь они добывали хлеб свой жестокостью и подлостью и возвели в ранг добродетелей грязь, лохмотья, безобразие, ибо им сказали, что все вещи созданы равными, а следовательно, и люди должны быть равными, никто не может быть лучше, чем другой, ничто не смеет противоречить замыслу природы… Поскольку уродство стало фетишем, к нему время от времени стремились привлечь внимание — например, украшая его каким-нибудь извращенным способом.

Днем на башнях сидели, нахохлясь, вороны, а ночами по улицам текли живые реки из разжиревших на мертвечине крыс. Метрополия теперь поклонялась новой богине, непрестанно требовавшей все новых жертв. Обо всем этом изгнанники поведали в городе вольной северянки, стоя на площади, освещенной многочисленными светильниками. Собралась огромная толпа, люди теснились в окнах и на балконах, и на крышах молчаливо и сочувственно внимали горожане. Даже звезды глядели вниз.

— Целый год мы сражались, — говорил тот, кому беглецы доверили вести рассказ. — Прибегали к законным методам, все еще признаваемым в столице… Мы не брезговали и заговорами, и ударами из-за угла. Мы стремились вернуть в наш проклятый небесами город толику здравомыслия, толику справедливости. Но проиграли и были вынуждены бежать из страха за свою жизнь. — При этих словах он закрыл лицо руками и заплакал, а толпа зароптала.

Слово взял другой изгнанник. Он заявил, что столицей ныне правят иноземные правители-марионетки, они упиваются властью, но избегают сути самого этого слова — власть. Конечно же, они твердят, что и сами равны всем остальным. Они — злобные безумцы, колдуны. Но они сумели зачаровать все живое в городе, и людей, и зверей, и птиц. Они подчиняют своей воле мужчин и женщин, и крысы готовы растерзать в клочья любого, на кого они укажут. Вороны служат им шпионами.

— По милости этих безжалостных чудовищ нам пришлось бросить на произвол судьбы товарищей, томившихся в черных речных казематах. Друзья нас предупредили о грозящей опасности, и мы скрылись, а им пришлось взойти на эшафот вместо нас.

А затем изгнанники заговорили об армиях, восставших на Севере, о походе на засевший в городе подлый сброд. Любой ценой необходимо разгромить его и свергнуть гнусных магов, положить конец царству террора.

Пусть те, кто правит в столице, — волшебники, но они — смертны. Их можно убивать.

Беглецы упомянули некоторых тиранов, и хотя вольные северяне уже слышали многие из этих имен, они с содроганиями внимали несчастным. Особенно их возмутил рассказ о злодействах некоего Чаквоха, чья дурная слава давно разлетелась по всему свету. Говорили, что даже его письмена и речь насыщены ядом. Прочтешь написанное им — ослепнешь. Злоба, сосредоточенная в его голосе, способна была убить или свести с ума. Многие годы Чаквох страдал от страшной болезни, от него за версту веяло смрадом. Но куда опаснее была зараза, содержащаяся в его слюне. Возможно, слюна, вернее, живущие в ней паразиты, подпитывали недуг, но не решались покончить с Чаквохом.

Незадолго до полуночи умолк последний измученный рассказчик, и тогда зашумела толпа. Вольные северяне потрясали кулаками и клялись не дать беглецов в обиду. Из толпы выскочили пылкие молодые провинциалы.

— Мы будем вашей армией! Мы пойдем с вами! Мы не пустим в нашу страну гнус, пожравший Город Тысячи Куполов! Но как справиться с этой напастью? Скажите, что от нас требуется?

После этого были зажжены новые светильники и початы новые бутылки вина. Предстоящую кампанию следовало обсудить. А когда в небе забрезжил рассвет, изгнанник, тот самый, что плакал, сказал сидевшему рядом горожанину:

— Друг мой, ты не знаешь, что это за молодая женщина минуту назад стояла вон на том балконе? Сначала за ее спиной был высокий мужчина в белом, но он ушел, и с ней остался только старый слуга. Ее красота несравненна, увидишь — запомнишь на всю жизнь.

— Судя по твоему описанию, это Маристар, — ответил горожанин.

— Наверное, она притомилась и пошла домой отдохнуть, — проговорил беглец. Мысли его отвлеклись от справедливой войны, но вряд ли можно строго судить его за это — вольная северянка Маристар была настоящая красавица.

Но тут в сердце изгнанника вернулись боль, гнев и надежда, и он забыл о женщине с балкона.

Маристар, вольная северянка… Она была красавицей, это правда. Кожа белая, как дорогой лучистый мрамор. Темные лоснящиеся волосы. Черные сияющие глаза, чей взор, казалось, навсегда устремлен в дальние дали. Многие достойные женихи предлагали ей руку и сердце, но она не желала расставаться с отцом. Она ушла с площади в свой старый дом и уселась у окна, залитого рассветным багрянцем и написала отцу:

«Прости меня. Настало время исполнить мой долг. Молодые мужчины будут сражаться, они создадут армию, которую враги разглядят издали и на которую обрушится вся мощь Города Тысячи Куполов. Но я — женщина, и в одиночку мне удастся пройти незамеченной”.

Она была скромна. Когда она шла по улицам, все оборачивались и смотрели ей вслед. Как раз этим утром, когда Маристар возвращалась домой, с крыльца соседней церкви ее провожал взором высокий мужчина в белом.

Маристар была не только красавицей, но и провидицей. Она видела очень далеко. Пока ораторы изливали кипучий гнев, она внимала тихому голосу своей души. “Они сразятся с волшебниками, — думала Маристар. — Что, если колдуны еще до решающей битвы отправятся в мир иной? Тогда у нас будут реальные шансы победить”.

Она выбрала своей жертвой Чаквоха, самого злобного мага, по прозвищу Зверь, и самого, возможно, могущественного из великих тиранов, покоривших Город Тысячи Куполов. Она увидела внутренним взором его подлые деяния, о которых с таким негодованием поведали изгнанники. А еще увидела себя. Себя, такую красивую и чистую, рядом с ним, чудовищем, источающим яд. Абсолютные противоположности, как полюса магнита. Не потому ли их притягивает друг к другу?

Другая бы на ее месте гляделась в зеркало и гордилась собой, но провидица Маристар, сколько себя помнила, недоумевала. Зато теперь поняла все сразу. Она — чистый сверкающий меч, выкованный для одного-единственного смертоносного удара.

Поэтому она рано утром покинула отчий дом и город, где прожила всю жизнь, и зеленую от виноградников провинцию. Она направилась на юг и добралась до ближайшего города, оттуда — до следующего… В конце концов она села на видавшую виды черную колесницу, и та разбитыми дорогами повезла ее в Город Тысячи Куполов.

На Маристар был неопрятный народ простолюдинки, распущенные и нечесаные волосы доставали до талии по последней столичной моде. Иногда горожанки вплетали в волосы кроваво-красный цветок, проколотый крошечным стилетом.

Когда повозка приблизилась к городу, Маристар увидела на холмах признаки беды — выжженные и усеянные трупами поля, деревья, с чьих ветвей свисали на ярких лентах черепа, высокие, украшенные гирляндами виселицы из витого железа; на них покачивались казненные. Раз или два пастухи перегоняли отару через дорогу, и колесница останавливалась. Девушки-пастушки носили за поясами пистолеты, а одна держала в руках длинную пику с аляповатой ухмыляющейся маской вместо флюгера. Девицы тоже злобно ухмылялись, даже овцы выглядели непривычно: безобидные животные сменили свой окрас на алый и охряный, их зубы удлинились и заострились. Они не блеяли, а хрипели, булькали горлом и кашляли. Создавалось впечатление, будто они с трудом осваивают человеческую речь.

У городской стены Маристар оказалась на закате. В меркнущем небе увидела тысячи черных куполов, бесчисленные огни и столбы дыма, поднимающиеся над адскими котлами. Куда она попала? Здесь еще хуже, чем рассказывали беглецы. Но Маристар не дрогнула. Она сознавала свою задачу, свое предназначение; она даже понимала, какая кара ее ждет. Она смирилась с неизбежным, и страх был над нею уже не властен.

У городских ворот в повозку заглянули люди с гнилыми зубами. Они велели Маристар выйти. Одному из привратников недоставало глаза, зато он носил повязку с надписью: “Гляди! Я потерял око”. Буквы были вышиты из драгоценного бисера.

— Сестра, зачем ты приехала в наш город? В столице все вещи и люди считались равными. Жители называли друг друга братьями и сестрами, любое иное обращение каралось законом. Привратники были из Гвардии Братства, на лохмотьях они носили кроваво-красную эмблему богини Разума.

— Я приехала, чтобы примкнуть к славным вольным женщинам вашего города, — спокойно молвила Маристар.

Такой ответ пришелся гвардейцам по сердцу. Произвела впечатление и яркая внешность гостьи, хотя обычно красота вызывала у них презрение.

— У тебя гладкие руки, — сказал один из привратников. — Белые, чистые, мягкие, как лебяжий пух.

— Служа Чаквоху, я получу шрамы и прочие знаки чести, — пообещала Маристар. — Я прибыла, чтобы предложить ему себя целиком, ибо даже в безвестном городишке, где я родилась, слова его звенят набатом. Я теперь рабыня Чаквоха и скоро припаду к его священным стопам.

Этим она окончательно расположила к себе гвардейцев. Ее пропустили беспрепятственно и даже угостили на прощание мутным, убийственным на вкус коньяком. Очевидно, имя Чаквоха здесь приравнивалось к охранной грамоте. Никто не рисковал посягнуть на его имущество.

Маристар неторопливо шагала по улице. В узкие переулки она не сворачивала — оттуда доносились горловое бульканье и кашель и под фонарями рубиново отсвечивала шерсть. Мимо девушки не раз проносились колесницы, из домов до нее доносились пьяные возгласы. Высокие, прежде величественные здания выглядели жалко, куца ни глянь — следы междуусобицы, терзавшей город с самого начала перемен. В стенах зияли огромные бреши, оконные стекла были разбиты, двери раскрыты настежь. Их обитатели уже ни от кого не таились. И жилища их выглядели убого. Повсюду шли склоки, дебоши, даже потасовки…

По тротуарам фланировали стройные и обрюзгшие проститутки. Из их шевелюр, похожих на вороньи гнезда, торчали перья и ножи. Встречались шайки мужчин, некоторые хватали Маристар, но она с такой уверенностью произносила имя Чаквоха, что ее тотчас отпускали. Потом к ней прицепился горбун с одним плечом выше другого. Зловонные лохмотья на его задранном плече были украшены драгоценным бисером. Услышав, что Маристар идет служить Чаквоху, горбун рассмеялся и сказал:

— Я тоже оказываю услуги этому могущественному брату.

На одной из улиц Маристар увидела шеренги восковых фигур. Это были посмертные изображения многочисленных жертв городских головорезов и палачей. Было и несколько статуй богини Разума.

Маристар не дрогнула.

Она пришла на площадь, где вовсю искрила, чадила кузница, и сказала кузнецу, что хочет купить нож.

— Ты посмотри, что я тут плавлю, — проговорил он. — Это церковный колокол и чаши для святой воды. Из них я отолью пушечные ядра и мечи. Гляди, вот этим ножом даже паучка можно выпотрошить… Что и с тобою случится, ежели нарушишь закон. Не иначе ты, красотка, затеяла перерезать горло сопернице. Угадал?

— Нет, — ответила Маристар. — Мне нужен нож, чтобы служить Чаквоху.

Дерзость тотчас сменилась угодливостью. Кузнец дал нож и отказался от денег.

Маристар прошла по каменному мосту над городской рекой. Все статуи, некогда украшавшие мост, теперь лежали грудами щебня. Перебраться через них было нелегко. В дни праздников мосты бывали почти непроходимы — на них сваливали трупы. В черной реке иногда всплывали к поверхности рыбы. Иные из рыбин на мертвечине росли как тесто на дрожжах, размером они были с собаку, а их бледные глаза светились, словно поганки в ночи.

У реки возвышалась городская тюрьма с узкими бледными глазницами окон, похожих на очи чудовищных рыб. Тюрьма уставилась во тьму, словно искали добычу. Но и она не испугала Маристар.

Девушка не замедляла поступи, пока за мостом ей не преградил путь высокий мужчина в белом. Впрочем, он тотчас сошел с дороги и исчез. Потом Маристар шагала по длинной неосвещенной набережной, слушая шорохи и писк крыс, иногда замечая блеск голодных хищных глаз. Но и здесь достаточно было прошептать:

— Чаквох.

Она знала, что и крысы ее не тронут.

Не было необходимости расспрашивать прохожих — заблудиться Маристар не могла. Изгнанники подробно описали обитель колдунов. Она легко нашла дом Чаквоха. Высоченный, он грозно нависал над обветшалыми соседними зданиями, где жили только суетливые крысы. Над непропорционально большими для этого строения дымовыми трубами вился пар, растекался в беззвездной ночи. Тускло сияло лишь одно оконце под самой кровлей. “Должно быть, это его рабочий кабинет или лаборатория”, — предположила Маристар. Но и здесь она не дрогнула.

Девушка постучала в дверь. Молотком служила отсеченная человеческая рука. Нет, не настоящая, выточенная из белого камня.

На стук откликнулась стонами и криками добрая сотня голосов. К ногам Маристар проскользнула огромная, со спаниеля, крыса и обратилась к девушке на языке людей. Однако произношение крысы было ужасным.

— Чего надо? — спросила крыса.

— Я ищу моего брата Чаквоха.

— Чего ради?

— Чтобы стать рабыней Чаквоха.

— У нас нет рабынь, только добровольные помощницы.

— Да, но пусть лучше меня поправляет сам Чаквох.

— Тогда пошли.

Крыса лизнула дверь, и та со скрипом отворилась. За ней оказался безлюдный вестибюль. В углах высились кипы старых бумаг, занавешенных пыльной паутиной. Все кругом, в том числе бумаги, было надежно защищено от гниения слоем позолоты. Позолота была и на длинной лестнице, на разбитых плитках.

Маристар пошла по ступенькам. На каждой площадке она обнаруживала запертые наглухо двери. У некоторых деревянные филенки растрескались, широкие щели позволяли заглянуть в непроницаемую мглу. В конце концов она решила, что добралась до чердака. Двери там не оказалось, лестница привела в запущенную комнату. В ней из мебели были только деревянный стул и лампа, которую держала статуя из ржавого железа, изображавшая змею с женскими головой и руками.

— Чего тебе надобно, сестра? — спросила статуя.

— Повидать моего брата Чаквоха.

— Чаквох принимает ванну. Придется тебе подождать.

— Спасибо, сестра. — Маристар села на неудобный стул и сложила руки на коленях. Кинжал покоился в ложбинке на груди.

Истек час. Вдалеке колокол возвестил полночь. Он обладал человеческим голосом, и все двенадцать дымовых труб откликнулись, произнеся по зловещему слову. Маристар удалось различить слова “пагуба”, “отчаяние”, “ненависть”, “ложь”, “удушение”. Остальные слова прозвучали совсем невнятно. С улиц доносились пронзительные крики и рычание, глупый смех и злобное хихиканье, а иногда — лязг мечей и вопли умирающих. Наконец Маристар встала.

— Чего тебе надобно, сестра? — повторила женщина-змея.

— Можно ли теперь пройти к моему брату Чаквоху?

Помедлив, статуя ответила:

— Да, ступай.

В тот же миг в стене появилось отверстие — неровная брешь. Но каждую трещинку, каждый крошечный выступ излома украшала жемчужина или топаз.

За отверстием Маристар увидела лестницу, ведущую в невообразимую глубь, подобно тому как первая лестница вела в невообразимую высь. Но Маристар отважно ступила на нее.

Наконец она добралась до нижней ступеньки и поняла, что находится над огромной клоакой, заполненной темной водой. Вода растекалась в разные стороны по широкому главному и узким боковым руслам. Наверное, они протянулись под всем городом. Вода была подернута зеленоватой ряской, чье свечение и озаряло это место. Под лестницей в главный канал вдавалась платформа; как только Маристар ступила на нее, из бокового канала выплыло странное существо. Оно быстро двигалось к Маристар и вдруг, схватившись за край платформы, наполовину вынырнуло. Разумеется, это был не кто иной, как Чаквох. Он еще не совсем утратил человеческий облик, но тело уже приняло самые худшие черты точившей его болезни. Оно покрылось жесткой чешуей. Чаквох необратимо и, похоже, час от часу все быстрее уподоблялся крокодилу. Только руки и бледное лицо с ярко-красными глазами больше смахивали на крысиные.

— Сестра, ты должна меня извинить, — прошептал он. — Увы, только здесь мое несчастное тело находит уют.

Он ощупал девушку взглядом крысиных глаз. Маленькая цепкая пятерня легла ей на ногу. Маристар не дрогнула.

— Сестра, — прошипело чудовище. — Очаровательная сестра, что тебя сюда привело?

— Я пришла назвать имена предателей, которым недавно удалось от тебя сбежать.

— Ах вот оно что! — воскликнул Чаквох и ухмыльнулся. Выглядело это поистине жутко. — Погоди! Мое стило. — Он выдернул из-за уха длиннющее перо — казалось, оно доставало до потолка. — Чернила! — Он воткнул перо себе в руку, и тут зашипела, запузырилась темная кровь. Он писал в воздухе, и кровавые буквы смердели и сочились ядом.

— Имена предателей…»

— Даю слово, они умрут в муках, — сказал он. Маристар наклонилась к Чаквоху и нанесла удар в верхнюю часть груди, еще не заросшую чешуей. Клинок дошел до сердца. Чаквох пискнул — скорее, это напоминало свист. Он конвульсивно приподнялся над платформой и рухнул на бок.

Кровь, хлеставшая из раны, была не такого цвета, как слова. Черная. И там, куда падали капли, дымилась платформа.

— Ты меня убила! — сказал Чаквох.

— Да, — подтвердила Маристар.

— Теперь ты и в самом деле моя рабыня. И с этими словами он испустил дух.

Маристар с презрением пнула мертвеца и выбросила из головы зловещее заявление чудовища. Отвернувшись, она застыла в спокойном ожидании кары.

Очень скоро вокруг поднялись рев и вой. Город почуял смерть колдуна. Полчища крыс взяли Маристар в кольцо, прожигали ее ненавидящими взглядами. Вот-вот они разорвут ее в клочья… Девушка приготовилась достойно встретить смерть.

Но тут появились люди. Мужчины, затем женщины. С факелами в руках они сбегали вниз по лестнице. Плакали. Визжали. Маристар схватили за руки.

— К богине! — кричали они. — Мы отдадим тебя богине!

— Я не буду сопротивляться, — сказала Маристар. — Я сделала то, для чего пришла. Зверь мертв.

Но ее не слушали. Ее повлекли в зловещую мглу. Ее били, царапали, оплевывали, проклинали и заклинали. Потом ее бросили в темницу, в подземелье под толщей вод, где было чернее, чем в безлунной ночи.

Перед рассветом во мраке раздался голос, и Маристар узнала свой приговор. Как уже было обещано, ее ждала встреча с богиней.

Но глаза Маристар смотрели вдаль. В ночи сияла ее белая кожа. Она ничего не сказала. Она сделала то, ради чего пришла.

На закате ее отвели в храм, где равные поклонялись новой богине. Это был амфитеатр, на его ярусах под открытым небом сидели многие тысячи равных, ни одно место не пустовало. В центре арены возвышалась платформа, а на ней — два столба. Между ними привязали Маристар, да так крепко, что она не могла ни охнуть, ни вздохнуть. Затем гвардейцы, втащившие ее на помост, отошли к ограждению арены. Загремели барабаны, заревели рога, прихожане захлопали и закаркали, пробуждая богиню Разума, моля ее явиться и принять жертву — злодейку, которая посмела поднять руку на святейшего из сыновей города. Небо померкло, близилась ночь.

— Как она узнает, что богиня близко? — спросил гвардеец в праздном разговоре с приятелем, когда Маристар везли в колеснице.

— По тени и шелесту крыл, — со смешком ответил другой. — А потом — по удару острого клюва.

Пока Маристар ехала к амфитеатру, горожане выли, потрясали кулаками и проклинали ее. Судя по жестам, они бы с радостью растерзали ее в клочья. Но она предназначалась в жертву богине и потому не получила ни царапины. Некоторые горожане распевали и плясали вокруг колесницы и описывали, как Маристар умрет, когда клюв богини Разума вонзится в ее плоть. Дети, собравшиеся по обе стороны дороги, ели конфеты из жженого сахара. Кое-где уличные торговцы продавали свиную кровь, в нее макали разные цветы, чтобы придать им правильный цвет.

Но и тогда, и теперь, в амфитеатре под открытым небом, Маристар ничуть не испугалась.

Она молча стояла между столбами. Взгляд был устремлен вдаль.

— Я — меч. Сломайте меня. Я согласна. Да восторжествует чистота! Зверь мертв. Я не просто жертва безумцев. Я мученица, искупающая грехи целого мира.

Но в этот момент зоркие очи Маристар заметили в толпе высокого мужчину в белом, и она поняла, что уже видела его раза два, а то и три. Кто это? Он что, следовал за нею с Севера? Чтобы спасти? Нет, о спасении нечего и мечтать.

В небесной жаровне погасли последние угольки. Небо окрасилось в черное. По амфитеатру заметался яростный ветер, играя в одежде и волосах, гремя цепями Маристар.

— Богиня! Пусть явится богиня! Богиня Разума!

Толпа стенала и ревела. На Маристар упала черная, как морская пучина, тень, и девушка услышала шелест крыльев. Ее пронзила холодная боль, но она поняла, что это всего лишь порыв воздуха. Цепи спали, Маристар обнаружила, что она в небе, в крепких мужских объятиях. Этот человек был выше всех, кого ей доводилось встречать на своем веку, — настоящий великан. Его светлые кудри развевались, раскинутые белые крылья поднимались и опускались, как лебединые, и он нес ее все выше, выше…

— Ты спасаешь меня? — спросила Маристар.

— Можно и так сказать, — вежливо ответил тот.

— Куда мы летим?

О Вольном Севере девушка не заговаривала, она знала, что ее уносит ангел смерти.

— Ты повидала город под названием Ад-на-Земле, — сказал ангел, поднимая ее все выше и выше на лебединых крыльях, так высоко, что солнце почти скрылось из виду далеко внизу, превратилось в тускло мерцающий светильник. — Тебе следует посмотреть и на другой земной город.

Они описали громадный круг. Отброшенная, точно камень, вращалась ночь. Снова расцвело солнце.

Внизу, среди зеленых летних лугов, лежал город с сияющими крышами и куполами, и серебряная река делила его надвое. Ангел произнес священное заклинание и обернулся белым голубем, а Маристар — жемчужно-серой голубкой. Они вместе опускались к сияющему городу, и в сердце провидицы, голубки, красавицы созрела догадка: “Это дело моих рук. Доброта восторжествовала. Вот что ждет землю”.

На лугах девушки рвали цветы, резвились овцы, солнце окрашивало их в цвета янтаря и роз. Квадратные овечьи зубы мирно щипали траву. Деревья были украшены бумажными розетками… Даже пугала в огородах щеголяли гирляндами. У распахнутых настежь городских ворот отважные молодые люди в мундирах и при многочисленных наградах вежливо отдавали честь входящим и выходящим. Все женщины были красавицы, все мужчины им под стать. На лицах — непоколебимое спокойствие и оптимизм. Занимаясь делами или прогуливаясь, они распевали нежные и веселые песни. Через ворота прошла женщина с ношей, вдогонку бросился мужчина — предложить помощь. Споткнулся и упал малыш, к нему поспешили десятки взрослых. В хлебную лавку вошел голодный и получил горячий каравай. За это у него не потребовали ни гроша. Девушка охотно отдала серебряное кольцо за маргаритку.

Здания хранили следы разрушений — видимо, гармонии предшествовала война. Но каменщики деловито укладывали кирпичи, а те отверстия, до которых у них не дошли руки, были прикрыты растениями в горшках, клетками с птицами и вручную сшитыми знаменами. Так что увечья не бросались в глаза.

На оживленной улице виднелась мастерская скульптора, рядом с ней были выставлены изваяния живых и усопших знаменитостей. Очень немногие статуи слепили с покойников, и везде облик человека был передан без малейшей фальши. Вверх и вниз по течению сверкающей реки мирно скользили парусные суда. На мостах стояли золотые львы, а изображения деспотов исчезли без следа. Золото отражалось в зеркальной водной глади. На каждой статуе читалась надпись: “Давайте все мы будем львами». Где-то печально и нежно звонил колокол.

Маристар отстала от ангела, зависла в воздухе и увидела вьющуюся по берегу реки большую процессию: девушки в белом, торжественно-суровые музыканты, курящиеся благовония, зеленые венки. Все громче звучала траурная музыка, а по обе стороны процессии на тротуарах смотрели и плакали мужчины и женщины. Похороны? Кто же умер?

— Тот, кто нас любил, кто о нас заботился… Голубка Маристар снизилась и увидела в середине процессии носилки, а на них — кресло, а в нем сидел в позе спящего мужчина с печатью благородства, грусти и смерти на лице. Разделяя скорбь многотысячной толпы, Маристар последовала за носилками.

И вдруг в этой толпе она увидела знакомого горбуна. На задранном плече сверкали, точно алмазы, слезы шествующего рядом. А чуть поодаль шагал одноглазый, на его повязке было написано: “С радостью отдал за мою страну”. На крышах белели стаи голубей, сыпались окропленные вином белые гиацинты. Дети прижимали к губам белые носовые платки, целовали вышитый на них образ незабвенного покойника. Даже воры и душегубы смотрели из переулков на кортеж и обливались слезами.

— Он нас простил. Он знал, это бедность толкнула нас на преступления. Он был нашим братом, нашим господином.

— Чаквох! — кричали они, и слезы, точно реки, лились из их глаз.

— Это он? — спросила Маристар. — Я не ослышалась?

— Да, — ответил ангел. — Он — тоже. Вспомни, он писал кровью своего сердца и не ведал сомнений.

Процессия скрылась из виду, и Маристар обнаружила, что парит над эшафотом. С него сняли ее труп и унесли хоронить.

— Богиня, — вспомнила Маристар. — Та, которой все поклоняются. Кто она?

— Снова ты ослышалась, — сказал ангел. — Не богиней Разума зовут ее, а Разящей богиней. Во всяком случае, такое толкование ближе всего к истине.

Маристар опустила глаза, огляделась. И поняла, что она уже не красива, не чиста, не нормальна — уродливый, сморщенный труп дикого зверя.

— Если это так, то в чем же истина? — спросила она.

— Истину каждый видит по-своему. Город стремится к одной правде, и она ему кажется тем, что я тебе сейчас показал. В глазах же тех, кто боится и ненавидит завоевателей, это мерзкие, чудовищные злодеяния. Ты сама через это прошла. И поступала исходя из того, что видела.

Маристар обернулась и заметила летящего к ним человека. Это был Чаквох. Не благородный красавец и не чешуйчатая красноглазая крыса-крокодил. Всего лишь человек, утомленный трудами и борьбой с врагами. Он глянул на Маристар и пролетел мимо. Он держал путь в дальнюю страну, и она была не просто небом.

— Сдается мне, я должна лететь следом, служить ему, — сказала Маристар. — Я права?

— Ты отняла у него жизнь.

— Да, но ведь он посвятил ее не самым благим делам.

— Это его ошибка. А твоя — в том, что ты посягнула на чужое. Теперь ты перед ним в долгу.

— Значит, я буду его рабыней, а он — моим господином?

— Ты будешь видеть его глазами горожан. Забудь слова “раб”, “господин”, “колдун», забудь носимые людьми маски. Ступай и попробуй увидеть истину, хотя эта задача никогда не бывает легкой.

И тогда Маристар перестала глядеть вдаль. Она посмотрела на Чаквоха и полетела вслед. По пути она думала о том, что он писал кровью своего сердца, и о том, что говорил.

— Они умрут в муках.

— Нет.

— Они или мы умрем в муках. Сколько же раз ее обманывали зрение и слух? Маристар оглянулась и увидела — или ей почудилось? — что вдали бушует война, восстал Север, всколыхнулась вся страна от края и до края, и Город Тысячи Куполов зашатался, захлебываясь огнем, чадом, кровью и насилием. Слезы, отчаянная храбрость, гордые песни… И так будет, пока плач дождя не отмоет тысячи куполов. Но как же далеко все это теперь…

Content

Танит Ли
Чудовище