Джон МАКДОНАЛЬД

ИСКУШЕНИЕ

Глава 1

В эту апрельскую пятницу, — был первый в году жаркий день, — я около шести вечера подъезжал к дому. «Порше» цвета меди, брошенный моей благоверной как попало, приткнулся к обочине. Я загнал в гараж сначала свою, потом ее машину.

Интересно, где она, Лоррейн? Может, дома, но не исключено, что где-нибудь по соседству добирает свою послеобеденную норму. Звать ее бесполезно: не захочет отвечать — не ответит. Скажет потом, что не слышала.

Муж должен бы радоваться, возвращаясь домой под вечер. Но это давно уже не мой случай. Все восемь лет нашего брака, остававшегося бездетным, я работал у ее родителя, Э. Д. Мэлтона из «Строительной компании Э. Д. Мэлтон». Это был маленький бледный человечек с громоподобным голосом и лицом отварного карпа. Он принадлежал к тем низкорослым субъектам, в которых глупость и раздражительность сочетаются с непоколебимой уверенностью в собственной пожизненной правоте.

Я и не подозревал еще, что в этот самый вечер Винсент Бискай вынырнет из моего прошлого, «яко тать в нощи». Что соблазн огромного богатства замаячит передо мной, завораживающий и пугающий. Знай я все, что мне предстояло, уж наверное я бы не пришел в тот вечер домой.

Но нет: с миной человека, всегда и всюду сознающего свой долг, я переступил порог безвкусного коттеджа на Тайлер-драйв, подаренного нам к свадьбе родителями Лоррейн, и вскоре обнаружил ее в спальне. Она сидела перед туалетным столиком в желтых трусиках и бюстгальтере, занимаясь маникюром. Бокал с коктейлем находился, разумеется, в пределах досягаемости.

Бросив беглый взгляд на мое отражение в зеркале, она сказала:

— Хелло!

Я присел на край кровати и поинтересовался:

— Что ты думаешь делать?

— А что значит «что ты думаешь делать»? Я что, непременно должна «думать делать» что-нибудь?

— Похоже на то, что ты куда-то собираешься?

— Я привожу в порядок ногти, как видишь.

— Но ты уходишь?

— Кто тебе сказал? Ирена скоро подаст на стол.

— Ее не было, когда я пришел.

— Ну, может, она была в погребе или в клозете. Она мне о таких вещах не докладывает.

— Хорошо, хорошо, Лорри, не волнуйся. Теперь я, по крайней мере, кое-что знаю: ты приводишь в порядок ногти, мы обедаем дома. Как ты вообще провела день?

— Ты же знаешь, жара несусветная. Мы все изжарились, так что моей подружке Манди пришлось наполнить бассейн. Но вода оказалась чертовски холодной.

Я прикинул на глазок, сколько она успела принять. Коктейль на столе мог быть, по моим расчетам, третьим. Безобидная поначалу привычка года через два после женитьбы выросла до размеров грозной проблемы — проблемы, наличие которой она, впрочем, не собиралась признавать. Я представления не имел, отчего она пьет. Возможно, оттого, что несчастна. А так как мы муж и жена, часть вины, вероятно, лежит на мне.

Я наблюдал за ней и в который раз изумлялся: ежедневные и изрядные дозы спиртного как-то не отражались на ее внешности. Она все еще оставалась весьма привлекательной женщиной. Воспитание, полученное в свое время Лоррейн и ее братцем, было без преувеличения ужасным — отсюда и все их беды: лень, хандра, распущенность. А все же порой в ней что-то вспыхивало, оживало. Правда, нечасто. И уж совсем редко мы с ней вдруг проникались взаимной нежностью. Тогда хотелось верить, что теперь мы начнем все сначала и все у нас наконец изменится к лучшему. Но к лучшему не менялось ничто и никогда.

Я подошел к ней сзади, положил руки на обнаженные плечи, подушечкой большого пальца мягко-мягко провел по шее. Она досадливым движением стряхнула мои руки:

— Господи, ну, Джерри!

— Я только думал, что… — пробормотал я.

— У тебя же там в конторе есть та самая Лиз. Или ее уже не хватает?

— Вздор! Знаешь ведь, что это чушь! — сказал я и, отойдя от нее, снова присел на край широкого и пустынного ложа, закурил. Придется ей рассказать. К сожалению, то немногое, в чем жизнь сохраняла какой-то смысл, тоже пришло к бесславному концу.

— Лорри, мы не поладили с твоим отцом. Помнишь Парк Террас, место нашей новой застройки?

— Да. И что же?

— Ну что за тон?! Потрудись выслушать меня, может, что-нибудь и поймешь. Он обещал мне когда-то полную свободу действий. Это самый крупный заказ из всех, полученных нами. Я месяцами пахал, как вол, чтобы мы доросли наконец до нескольких дорогих, престижных проектов. Конъюнктура на рынке сейчас и без того неблагоприятна. А он взял и плюнул на все мои замыслы — приспичило ему построить сотню коробок, скучных, похожих как две капли воды, на то, что он строил годами. Но это катастрофа, мы прогорим. То есть понятно, что прогорит в первую очередь он, но и нам придется не слаще.

Она повернулась на стуле-вертушке, взгляд ее стал ледяным.

— Нет, но до чего же ты умен, Джерри! Вот что я тебе скажу, раз и навсегда: мой старик знает, что делает. Он всегда добивался своего, и впредь будет так же.

— Подфартить может и дураку. Все зависит от того, когда, где и что начать. Счастливое совпадение — и ты на коне. Но потом-то везения уже мало. Пускай твой отец не надеется, что и теперь все сложится само собой. Сегодня он меня, считай, ограбил: вся моя работа насмарку. С меня хватит. Я с ним расстаюсь.

Кажется, мне удалось все-таки удивить ее. Даже глаза расширились.

— И как ты себе это представляешь?

— Еще не знаю. Нужен хоть какой-нибудь наличный капитал, чтобы самому встать на ноги. Продам нашу долю акций, и лучше всего не посторонним, а фирме. И этот отвратный дом купит кто-нибудь, для кого важно жить в престижном квартале.

— Дом — и моя собственность тоже, а я ничего не подпишу. Опять ты зарываешься, мой дорогой. Куда ты уйдешь? Не зная толком, как деньги зарабатывают.

— Можно подумать, я ничего не зарабатывал до того, как тебя встретил!

…Когда меня демобилизовали после окончания второй мировой войны, я заметался: переезжал с места на место, начинал что-то и тут же бросал. Порой приходилось туго, но тогда это мало смущало меня. Был даже случай, когда я сидел в «рено» в компании смуглых и крепких ребят и мы рассуждали, как обчистить казино. Правда, в какой-то момент я струхнул и быстренько возвратился домой, в Верной. За год до смерти моей матери я выклянчил у нее денег — все, что нам оставил отец, — и влез в строительное дело. Прошло время, и мое имя было уже кое у кого на слуху: Джерри Джеймсон, строительный подрядчик. Мне это дело нравилось. Я вник в ремесло и справлялся, право, не хуже других.

Так оно и шло — вплоть до того дня, когда на пикнике я познакомился с Лоррейн Мэлтон. Тогда, в июле 1950-го, она только что окончила колледж. Привез ее с собой отец. С этим скучноватым, заносчивым и не слишком умным человеком мне приходилось встречаться и прежде.

Никогда я не видел создания более обворожительного, чем тогдашняя Лорри с ее черными блестящими волосами и ярко-голубыми глазами. Она была в шортах из акульей кожи, в желтой блузке; ноги такие длинные, что у меня при взгляде на них захватило дыхание. Движения грациозные, как у какой-нибудь балерины, а узкая талия еще более подчеркивала полноту ее округлостей, буквально притягивавших к себе взгляды нескольких холостяков. Улыбалась она зовуще и лукаво, и у нее совершенно не было времени для меня.

К тому времени я, видно, созрел для брака, а потому и вступил с ходу в жестокую борьбу. Если бы не тогдашняя лихорадка, я, может, и сумел бы взглянуть на нее объективнее, обратил бы внимание на ее капризы, на некоторую алчность, прорывавшуюся изредка, на уже обозначившееся пристрастие к выпивке. Она выросла с твердым убеждением, что на свете нет ничего важней ее персоны, и только живой темперамент, так много значащий для молоденькой девушки, мешал с отчетливостью проявиться ее истинному характеру.

Пятнадцатого августа мы обвенчались и после незабываемо утомительного путешествия на Бермуды поселились в доме, подаренном нам к свадьбе и расположенном меньше чем в квартале от особняка ее родителей.

Неделей позже небольшая, относительно процветающая фирма «Джерри Джеймсон, строительный подрядчик» вместе со всем ее прекрасным штатом, включая мистера Реда Олина, была проглочена компанией Э. Д. Мэлтона. Я получил некоторое количество акций и стал генеральным директором с содержанием в двенадцать тысяч долларов в год. Эдди — Мэлтон-младший — и Лорри тоже получили по небольшому пакету акций. Эдди тогда исполнилось девятнадцать. Это был неприметный, вялый, прыщавый юнец.

Я ликовал. В свои двадцать восемь я обзавелся любящей женой, темпераментной, молодой и красивой на загляденье. При всем том, что было пережито на войне — в Бирме и так далее, — на здоровье я не жаловался. Дела в компании, правда, шли не так чтобы блестяще, но я себя уверял: скоро я покажу старому хрычу, что пора браться за ум; уж как-нибудь ему растолкую, что значит строить современные дома.

Прошло восемь лет. Мне теперь тридцать шесть, у меня есть вот этот дом, договор на страхование жизни, а также общий с женой счет в банке на тысячу сто долларов — если, конечно, Лоррейн с утра не прошлась по магазинам. Все эти годы дивиденды акционерам выплачивались с непомерной щедростью. Э. Д, обожал в рождественскую ночь раздавать чеки. А Лорри так же, как ее мать, знала деньгам лишь одно употребление: тратить, и притом немедленно.

— И все-таки я уйду, — сказал я. Она повернулась ко мне спиной, критически осмотрела свои ногти, затем занялась прической.

— Ты мне надоел, . Джерри, ей-богу. Никуда ты не денешься! Ступай-ка прими душ, что ли.

Мне подумалось: хорошо бы развернуться и разок врезать по ее пухлым капризным губам. Но тут в дверь позвонили.

— Черт побери, кто бы это мог быть? — спросил я.

— Черт побери, откуда мне знать? Иди открой. Я спустился по лестнице, отомкнул дверь, открыл. Передо мной стоял мужчина моего роста; широкая, вполне фамильярная улыбка была у него на лице.

— Винс! — воскликнул я. — Бог ты мой, дружище, давай заходи!

Он вошел, поставил на пол свой чемодан, и мы, не ограничившись крепчайшим рукопожатием, долго хлопали друг друга по плечам и по спине. Все так же дружески ухмыляясь, он сказал:

— Привет, лейтенант!

Мы виделись в последний раз в Калькутте в августе 1945-го, тринадцать долгих лет прошло с тех пор. Помню, я улетал домой и в иллюминатор самолета все глядел на Винса: он стоял возле облезлого «джипа», слева и справа рядом с ним улыбались две русские девахи, с которыми мы провели две последние недели. Винс пил из бутылки, прямо из горлышка, и оторвался, чтобы помахать мне. И я, конечно же, махал ему не переставая и все думал, вытягивая тонкую шею, может ли он разглядеть меня сквозь мутное стекло, меня или хотя бы мою машущую руку.

Я сразу же увидел, что с ним прошедшие годы обошлись получше, чем со мной. Сильный, ровный загар покрывал лицо и шею, ладонь была сухой и сильной. Кошачья, упругая вкрадчивость движений и безоглядная удаль как-то сочетались в нем. Подбородок очерчен все так же резко, а вот глаза показались неожиданно плоскими и как будто косили. Странно. Покрой костюма, непривычная стрижка и еще большой красный камень в перстне, надетом на мизинец, придавали ему оттенок экзотичности.

— Приготовлю что-нибудь выпить, — сказал я. — И учти, ты остановишься у нас.

— А где же еще? — откликнулся он и проследовал за мной на кухню, где сел на табурет, не сводя с меня глаз.

Винс Бискай и я в войну сошлись необычайно близко. Мы оба служили в спецбатальоне 402. Боевые действия в тылу у японцев требовали дозы безрассудства, едва ли допустимой при других обстоятельствах, и я думаю, мы оба для этого годились. Мы притерлись друг к другу, вместе побывали в одной крупной переделке и в двух помельче, причем кроме нас двоих там были только туземцы. Это была наша война. Война, временами выматывавшая нервы до предела. Решения капитан Бискай всегда брал на себя, и я ничего не имел против. Мы выясняли все, что требовалось, и передавали сведения куда надо. Мы разрушали все, что было в наших силах, и давали оружие всем, кто хотел и мог драться.

А теперь он сидел у меня на кухне. Мы чокнулись, выпили. Я поинтересовался, как долго он оставался тогда, после моего отъезда, в Калькутте.

— Две недели. Больше нельзя там было сидеть, если я хотел остаться здоровым.

— Но у тебя же был мой адрес. Ты даже открытки не прислал за тринадцать лет!

— Я не обещал писать тебе.

— А что ты делаешь здесь у нас, в Верноне? Он рассматривал бокал на свет.

— Навещаю старого друга.

— У тебя вид человека преуспевающего. Чем ты занимался все это время?

— Да так… Всяко бывало, Джерри.

— Ты женат?

— Пробовал. Не вышло.

Он отвечал отрывисто, неохотно, почти невежливо, а в то же время не переставал изучать меня. Я чувствовал, что он напряжен. В нем была несколько наигранная развязность, а я помнил, что так он вел себя в критические моменты самых опасных наших предприятий.

Лоррейн зашла на кухню с пустым бокалом в руке. На ней были коричневые кожаные брючки в обтяжку и белая блуза.

— С кем ты говоришь? — Тут она увидела Винса. О-о… Добрый день!

— Милая, это и есть тот знаменитый Винс Бискай, о котором я тебе столько рассказывал. Моя жена Лоррейн.

Я видел ее реакцию. Мне приходилось не раз наблюдать, как реагируют на него женщины. Я ощутил укол ревности, поймав в ее глазах почти забытый блеск, услышав особенный, затаенный смех в голосе. А потом — эта едва ощутимая перемена в ее осанке, чуть другой изгиб спины…

Они обменялись любезными фразами. Я сделал новую порцию напитка для Лоррейн. При этом я изображал из себя счастливого супруга, хотя и догадывался, что выглядит это искусственно. Счастливая пара источает некое особое тепло, имитировать это едва ли возможно. Зоркий взгляд различит фальшь тут же, и я не сомневался, что Винс с его почти женской интуицией почувствовал напряженность и разлад в наших отношениях.

Когда я сообщил Лоррейн, что Винс прибыл с чемоданом и некоторое время поживет у нас, она приняла новость с неожиданным энтузиазмом. Обычно она гостей дома не жаловала. Но на этот раз перед нами была гостеприимная, милая хозяйка; она даже сама повела Винса наверх, чтобы показать ему лучшую из двух гостевых комнат: ее-то и решено было ему предоставить.

Я вернулся в кухню и сказал Ирене, что за столом нас будет трое. Ирена была неприметная, увядшая женщина, столь религиозная, что можно было считать ее потерянной для всего земного. Не для всего, впрочем: она при всем этом умудрялась оставаться хорошей прислугой и кухаркой.

Я прошел в гостиную и услышал, как Винс и Лоррейн спускаются по лестнице. Лорри смеялась. То был смех для особых случаев, она его использовала, когда хотела обворожить кого-то. Но был там еще и гортанный призвук, в котором мне послышалась неприкрытая чувственность.

За столом Лоррейн была на редкость оживленной; она задавала тон в беседе. Однако надолго ее все-таки не хватило: жесты замедлились, глаза потеряли блеск, речь стала менее внятной, к тому же она то и дело теряла нить разговора. Около десяти, старательно пожелав нам спокойной ночи, она удалилась неверными шагами. Коньяк, который решено было выпить в спальне «на сон грядущий», она несла перед собой с осторожностью, боясь расплескать.

— А теперь, — сказал я Винсу, — выкладывай, что там у тебя на сердце.

— Кое-что есть, — отозвался он. — А что, заметно?

— В общем-то, да.

Глава 2

Я смешал каждому из нас по коктейлю, и мы устроились в углу просторной кухни поудобнее. Ирена уже прибралась и ушла. Кухонная дверь наружу была открыта, и первые в этом году насекомые ударялись о сетку.

Он смотрел на меня с понимающей, слегка ироничной улыбкой.

— Мой старый Джеймсон. Подался, значит, в предприниматели. Слушай, может, у тебя дела и так хороши… Слишком хороши для… ну, для того, что я хочу предложить.

— Предлагай. Попытка не пытка.

— Тогда первое: я здесь нелегально. Американского гражданства у меня давно уже нет. Но у меня есть фальшивый паспорт, прекрасно сделанный. Мой шеф уверен, что я сейчас на охоте в Бразилии. Если бы он вдруг узнал, что я нахожусь здесь, в Штатах, это бы его весьма неприятно поразило. Может быть, он бы даже кое о чем догадался. Есть одна штука, о которой я размышляю уже несколько месяцев. Двое толковых мужиков могли бы с этим справиться. И я не мог не вспомнить о тебе, Джерри.

— Ты ведешь себя довольно таинственно. Он усмехнулся — и заговорил откровенней. Итак, он принял гражданство некоего государства. Назовем его условно Валенсией. Это латиноамериканская страна, режим правления — диктатура.

— Все, что я затевал после войны, как-то не клеилось, понимаешь, Джерри? Но я не отступался. Добыл пилотское удостоверение. И решился однажды все, что в наследство мне оставил отец, вложить в покупку самолета, а там летать сколько влезет над Южной и Центральной Америкой. Больше года я жил припеваючи, потом — это когда я уже добрался до Валенсии — деньги понемногу стали таять. На одном званом вечере я познакомился с человеком, которому, как мне показалось, можно было довериться. Я выложил все насчет моих обстоятельств. Он спросил адрес моего отеля и добавил, что, мол, у него есть одна идея. А уже на другой день за мной заехал шофер на шикарном «мерседесе», чтобы доставить к сеньору Мелендесу на его ранчо, — это далеко за городом. Мне предложено было место прислуги — пилота, которому полагалось владеть английским и испанским, а попросту человека, который не станет вопить «караул», если даже и припечет. Восемь лет я работаю на него. Это было… скажем, чрезвычайно интересно, Джерри. Время от времени он меня проверял и не церемонился при этом, но и я тоже не лыком шит и из своей роли не вышел ни разу. Если Мелендес вообще кому-то доверяет, то Винсент Бискай именно тот человек. Это дает мне немалые преимущества. После нашего достославного диктатора, генерала Пераля, Мелендес — второй по значению человек в стране. Он промышленник, делец, холодный и циничный, политикой никогда не интересовался. И вот теперь мы подходим к сути. В последние три года Пераль и Мелендес не ладили, мягко говоря. Диктатор, ловко манипулируя налоговыми рычагами, медленно, но верно загонял моего работодателя в угол. Рауль Мелендес сделался чересчур силен, а какому диктатору это пришлось бы по вкусу? Пераль не один раз пытался подрезать крылышки своему строптивому подданному, а Рауль Мелендес, как ты понимаешь, не мог этого позволить. И вот, чтобы не дать себя утопить, он впервые занялся политикой. А это скользкая почва, и воздух там, знаешь ли, свинцом попахивает. Ты поспеваешь за мной?

— И кто же, по-твоему, возьмет верх?

— Хороший вопрос. Я думаю, что Пераль. При нем арамейская элита. Мелендес постарался перекупить и переманить у него несколько честолюбивых молодых офицеров. Он выбирал тщательно, но я вовсе не уверен, что Пераль не внедрил между ними одного-другого шпиона. Мелендес как будто все рассчитал. Это должно выглядеть как внезапная вспышка народного гнева и последующий переворот. Затем, в переходный период, к власти придет военная хунта, а тот, кто ее возглавит, по плану Мелендеса будет его марионеткой. Если я прав и все так случится, то можно ждать, что у меня в черепе появится пара дырок, крайне небезопасных для здоровья. Предпочел бы уклониться и посмотреть, что я мог бы сделать в этой ситуации.

Он остановился и сделал внушительный глоток из своего стакана.

— У меня есть превосходный источник информации, находящийся очень близко к Раулю Мелендесу, — продолжал он. — То есть ближе некуда: в его собственной постели. Она обладает живым умом и достаточной дозой любопытства, притом способна вытянуть из него буквально все, что угодно, любые сведения. Мелендес запасается оружием для того самого дня. Недавно после неудачного восстания где-то в Средней Азии одна страна приобрела кучу этого товара, еще не бывшего в употреблении, и выбросила на рынок. Главным агентом в сделке выступает хитрющий грек по фамилии Киодос, он живет здесь, в Штатах. Он любит доллары, и у него есть связи с пароходными компаниями. Рауль Мелендес обратил в наличные часть своих инвестиций в других латиноамериканских странах, доллары передал этому Киодосу, а тот в обмен доставляет ему в высшей степени опасные игрушки, в том числе легкую артиллерию и танкетки. Все это под самым носом у Пераля прибывает как оборудование для одного из новых заводов. Оружие складируется на отдаленной гасиенде, и одно из последних полученных мной заданий — научить добровольцев из местных крестьян с ним обращаться. Поступают все новые партии, но дело идет не так уж гладко. Нужно время, чтобы собрать суммы звонкой монетой и переправить их Киодосу. И вот теперь — тот случай, когда, братец ты мой, я совершенно точно знаю, где, когда, как будет передана очередная груда долларов. Теперь ты догадываешься, зачем я приехал?

— Пока что не вижу, при чем тут я.

— Так-таки и не видишь?

— Не вижу.

— Я и не ожидал ничего другого. Ты ведь моралист. Между прочим, с Кармелой, подругой Мелендеса, мы договорились: я обеспечиваю ей отступление, выделяю долю, правда, не слишком большую. Львиная часть достается мне. И тебе.

— Мне? Не спеши, Винс. Я пока еще лицо постороннее.

— Это никакая не кража, Джерри. Пошевели мозгами. Мы всего лишь отбираем у жадного, циничного дельца средство, с помощью которого он собирается свалить стабильное, признанное Соединенными Штатами правительство, развязать заведомо кровавую революцию. Сотни ни в чем не повинных людей погибнут. Минимум сотни. Как хочешь, а с точки зрения морали мы окажем одолжение всему миру.

— Только не «мы», Винс. Для меня все это звучит сплошной фантастикой. И то, что разговор происходит у меня на кухне, делает его еще неправдоподобнее.

— Это риск. И немалый, не спорю. Но он возмещается в известной, ну, скажем, впечатляющей степени. Очаровательная Кармела вылетает к нам. Обратного билета ей не понадобится. Если все пойдет как надо, Мелендес и сам не захочет ее возвращения: Пераль не замедлит упрятать его в прекрасную одиночную камеру и позаботится о том, чтобы она была подальше и поглубже… может, и еще на пару лопат глубже, чем хотелось бы Раулю. Слушай, Джерри, слушай меня: дело совсем простое. Я встречаюсь с тобой в точно назначенный срок в Тампе, Флорида. По моему плану нужны именно двое, чтобы помочь курьеру избавиться от всей суммы. К этому времени и Кармела уберется оттуда. Предварительно она устроит так, что подробный план переворота окажется в руках у Пераля. Значит, Мелендес сойдет со сцены. Мы по-братски разделим все заработанное и расстанемся навеки. При этом никто не должен получить и царапины. Закон и правопорядок мы не нарушаем никоим образом. Некому будет даже заявить о пропаже. Ну, пойми, я не могу обойтись без партнера. Без человека, которому я полностью доверяю.

Я раздумывал, что ему ответить. Он поднялся, смешал для себя очередную порцию коктейля. Когда он вернулся и сел, я сказал:

— Может быть, мы слишком по-разному прожили эти тринадцать лет, Винс. Я и представить себе не могу, как это я мог совершать все те вещи, на которые мы с тобой были тогда способны. Ведь в душе ты знаешь: риск огромный, безумный. Можешь считать, что я струсил. А лучше постарайся понять: ты живешь в другом мире. Я не решился бы на такую авантюру, даже если бы речь шла… ну, хотя бы о сотнях тысяч долларов. Я средней руки бизнесмен в средней величины городе. Да, раньше, когда-то, бывало всякое. Но не забудь — то была война. Ты, Винс, живешь так, как будто она не окончилась.

— Мальчик, мальчик… ты что, доволен жизнью? У вас ведь нет детей, вы живете вдвоем. Так?

— Это к делу не относится.

— Нет, конечно. Между прочим, твоя боевая подруга попивает, мой дорогой.

— И это тут ни при чем.

— Ни при чем, ты, как всегда, прав. Извини, я не хотел тебя обидеть. Лучше тогда задам тебе совсем другой вопрос. Как думаешь, сколько стоит в нашем распрекрасном мире все это добро, все эти стволы и пушки?

— Недешево, я думаю.

— У Мелендеса, Джерри, около полумиллиарда долларов. Примерно сорок миллионов он вложил в это небольшое политическое мероприятие. И, мой дорогой, мой наивный друг, очередная сумма к выплате — это три с половиной миллиона долларов плюс-минус двести пятьдесят тысяч. Никто не решится кричать на весь мир о том, что они были. Киодос, этот грек? Наверняка нет. Мелендес будет обезврежен. Пераля в данном случае интересуют не деньги. Парень, у которого мы отберем груз, будет молчать в тряпочку. Шанс единственный в своем роде, дружок. Тебе тридцать шесть. Договоримся так: два миллиона мне, третий — тебе, Кармела получит до полумиллиона из того, что там будет сверх трех. А если окажется больше трех с половиной миллионов, то остаток мы разделим с тобой на двоих, поровну. Значит, ты получаешь минимум миллион, максимум — миллион сто двадцать пять тысяч долларов. При особом везении — миллион триста тысяч. Ты можешь попытаться вложить их повыгодней, заставить работать — но так, чтобы не привлекать к себе и к ним излишнего внимания. Или уехать из Штатов и оставшуюся часть жизни бездельничать, купаясь в роскоши, какая тебе и не снилась. Мы ведь с тобою бывали в разных передрягах, Джерри, а это дело намного безопаснее. Не спеши отказываться, посиди, помаракуй… Ты не против, если я этот коктейль заберу в свою комнату?

Когда он ушел, я сварил себе кофе. Долго сидел я на кухне. Размышлял о переменах, которые обнаружил в Винсе. От прежней его беззаботности — а, мол, где наша не пропадала! — не осталось и следа. Он сделался холодней, расчетливей. Но Боже ты мой, — я-то не переменился, что ли? Менялась жизнь, и я менялся. То и другое — не всегда к лучшему. В последние два года братец моей жены, Эдди, служил в фирме, и родитель платил ему куда больше, чем он заслуживал. Приказной тон, усвоенный им в отношении ко мне, заставлял предполагать, что он уже примеривается к креслу владельца компании. Да, если в один прекрасный день Э. Д, уйдет на покой, Эдди, получив акции своих папы с мамой, сможет распоряжаться всем единолично. Работать под его началом я не собирался. Это исключалось абсолютно.

Миллион долларов! Это означало бы свободу. От Э. Д., а в перспективе, может быть, и от Лоррейн. Я ею сыт по горло. Была уже ночь, и я думал почти суеверно: могу ли я хотя бы теперь впустить в свои мечты Лиз Адаме? Года три назад ее нанял на службу самолично Э. Д. Вдова морского летчика, она выучилась на секретаршу, истратив на это всю сумму страховки. Высокая, сероглазая, светловолосая. Меня подкупала ее открытость. Отсутствие всех этих дамских ужимок. Здоровое чувство юмора, естественность, доброта. Простые, как подумаешь, вещи, а какие редкие! Приблизительно с год назад начались со стороны Лоррейн всякие подковырки, намеки на этот счет. Кто-то успел ей настучать, хотя ведь и не было ничего — так, нечто неосязаемое, невидимое. Самое смешное, что Лоррейн своими подначками как раз и побудила меня взглянуть на Лиз по-иному. Оказывается, все зависит от того, как смотришь. И я нашел, что она по-девичьи стройна в талии, а линии ее бедер плавны и очень красивы, что губы у нее полные и мягкие даже на взгляд; все это как-то разом прибавилось к моим прежним открытиям.

С тех пор мои мысли обращались к ней все чаще. Я пригласил ее на чашку кофе и прямо рассказал о намеках Лоррейн. Лиз это, кажется, повеселило, но и рассердило тут же.

— Вот что, Джерри, — сказала она. — Приятно было лишний раз поговорить с тобой, но должна сказать честно: я дорожу моей репутацией. Интрижка директора с секретаршей — это, знаешь ли, не для меня.

— Э-э… Я и не имел в виду интрижку, — сказал я. — Я бы с радостью бросил все к чертовой матери и поехал бы с тобой куда-нибудь в Самарканд или на Паго-Паго.

— Да, или в Бангкок. Нам, кажется, пора на службу. Теперь я, зажмурившись, соединил Лиз и миллион. Результат был: остров, пальмы, расторопный бой, яхта на якоре, Лиз, купающаяся в залитой солнцем лагуне. М-да, мечты-мечты. И все-таки я был благодарен Винсу, по крайней мере, за одно: он укрепил меня в решении распрощаться с семейной фирмой Э. Д. Мэлтона. Встреча с Винсом оказалась последним толчком: больше я не собирался мириться с бессмысленной работой, так же как с инфантильной, взбалмошной женой. «Между прочим, твоя боевая подруга попивает…» Я разозлился, когда он произнес этот приговор в присущей ему Но он был прав.

А если передо мной единственная возможность повернуть колесо фортуны, пока не поздно, пока оно меня не подмяло?

Я пошел в спальню, разделся. Ходить на цыпочках не понадобилось. Даже Армстронг с его трубой не разбудил бы мою дражайшую половину. Ее тяжелое дыхание привычно отдавалось в ушах. Я постоял у кровати, глядя ей в лицо. Во сне оно казалось невинным и беззащитным по-детски.

Улегшись, я стал рисовать в воображении предстоящий разговор с Э.Д.

Глава 3

В девять утра, это была суббота, Лиз сообщила мне, что маленький великий человек еще не появился в конторе. За окном был дождь. Серые нити дождя там, за стеклом, казались грязноватыми.

Я подсел к ней.

— Не помешаю?

— Помешаешь. Пока его нет, мешай на здоровье.

— Вчера он как будто аннулировал кучу заказов?

— По меньшей мере дюжину.

— Лиз, я ухожу.

Она допечатала строку, перевела каретку, обернулась и взглянула на меня.

— Пожалуй, самое время, Джерри, — сказала она.

— Я не знал, как ты это воспримешь. Правду говоря, ожидал не такой реакции.

— Почему же нет? Разве я не могу прийти к тем же выводам, что и ты? — Она бросила взгляд на двери и сказала:

— Доброе утро, мистер Мэлтон!

Да, это был Э.Д., следом за ним шел Эдди.

— Доброе утро, доброе утро. Прекрасная погодка, особенно для водоплавающих.

— Мне нужно поговорить с тобой, Э.Д.

— Ты знаешь, что я всегда готов уделить тебе внимание.

— Э.Д., вчера мне был дан сигнал, ясный, яснее некуда: ты аннулировал заказы, которые я сделал.

— Ты их сделал после того, как без моего ведома внес изменения в проект. Наши правила тебе известны?

— Хочу, чтобы между нами не осталось никаких недомолвок. Я могу строить дома только так, как считаю необходимым. И ты обещал мне свободу действий.

— В известных пределах, Джерри. Не выходя за рамки наших традиций.

— Чушь. Ты разрешишь мне строить так, как я хочу?

— Когда речь идет о таком громадном проекте? Я еще в своем уме. Устраивать тут всякие рискованные эксперименты — этого мы не можем себе позволить. Если ты с такой дурацкой прямотой спрашиваешь, отвечу тоже прямо: нет.

— Тогда я увольняюсь. Немедленно.

— Бог мой, да эти твои завиральные идеи — просто курам на смех! Постой-ка, что ты сказал? Только что?

— Я увольняюсь.

— Ты хочешь выйти из фирмы? Ты хоть понимаешь, что я тебя вычеркну отовсюду?

— Не только это, Э.Д. Имеются еще двести акций на мое имя. Когда я пришел к тебе восемь лет назад, Дентри все втолковывал мне, какие для меня открываются возможности и преимущества. О'кей, теперь я хочу их видеть. Здесь вот список всего, что ты получил тогда вместе с моей маленькой фирмой. По самым скромным подсчетам, это восемь тысяч долларов. Ты мог бы выкупить их за ту же цену. А потом мирно распростимся, и у тебя никогда больше не будет со мной никаких проблем.

На этот раз он действительно выслушал меня. Потом раскрыл свой рыбий рот и заговорил:

— Так не пойдет, Джерри. Ты меня разочаровываешь. Мы можем не соглашаться друг с другом, но признай, что ты всегда получал недурные дивиденды. А сейчас, тебе ли не знать, у нас на счету каждый цент, ведь такого крупного заказа мы еще не получали. Не тот случай, чтобы распылять капитал.

— Если фирма не в состоянии купить мои акции, выкупи их ты персонально.

— И я не могу.

— Ладно, тогда дай мне грузовик и несколько строительных машин на те же самые восемь тысяч.

— Нам сейчас пригодится каждый кирпич и каждый гвоздь, что уж говорить о машинах.

— Послушай, неужели я не вколочу в твою упрямую башку, что я тебе больше не работник?

— Я вижу только, что ты дурно воспитан и глуп к тому же.

— Так, значит, насчет акций — бесполезный разговор?

— Вот именно. Я поднялся.

— Все равно я ухожу от тебя.

— Но при этом останешься моим зятем, Джерри. Поступай как знаешь. Если передумаешь, место для тебя всегда найдем.

— Да? Ты полагаешь, твоя фирма будет существовать вечно?

— Не вижу оснований полагать иначе.

Вскоре после десяти я посетил Кола Уордера в его банке. Мы обменялись парой фраз насчет гольфа, а потом я рассказал ему все. Оказалось, Кол уже успел по собственной инициативе поинтересоваться делами Э.Д.Мэлтона. Уордер был не только славный малый, но и профессионал, а потому имел нюх на такие вещи: если положение фирмы — нет, не пошатнулось, но могло пошатнуться, он уже поглядывал в ее сторону с беспокойством. По его словам, мне, может быть, и удастся сплавить мои двести акций за тысячу долларов, но ручаться за это нельзя. Мы прикинули в общих чертах, каков мой актив. Я не умолчал о том, что Лоррейн не соглашается продать наш коттедж. Что еще он мог предложить мне после этого, как не свое сочувствие и искренний совет — вернуться к Э.Д, и попытаться предотвратить катастрофу.

Я поблагодарил его за откровенность. Около одиннадцати я был дома. Винс сидел в гостиной и листал иллюстрированный журнал.

Он сказал, что завтрак, приготовленный Иреной, был чересчур обильным, что Лорри, видимо, встала, так как недавно он слышал шум душа.

— Что ты хмурый такой? Или мне кажется? — осведомился мой гость.

— Да нет, не кажется. Может быть, потом расскажу.

Я прошел наверх. Она была еще в ванной, вытиралась большим желтым полотенцем, что-то мурлыча про себя. Такой довольной я ее не видел по крайней мере несколько месяцев. Ни в спальне, ни в ванной комнате я не обнаружил, сколько ни высматривал, обыкновенную утреннюю порцию спиртного.

— Доброе утро, милый, — сказала она. — Ты так рано сегодня. Боишься доверить мне своего друга?

Я проследовал за ней в спальню, уселся на низкой банкетке и смотрел, как она выбирает и надевает бельишко.

— Я здесь потому, что я безработный. Сегодня утром объявил, что увольняюсь. Она хмуро воззрилась на меня.

— Ты просто с ума сошел!

— У меня к этому были основания, только позволь сейчас не выкладывать их и не дискутировать на эту тему. Так или иначе, я там не останусь. Твой отец отказался выкупить мои акции, а мне нужны деньги. Лоррейн, мы давно уже не говорили с тобой достаточно серьезно, а мне сейчас вовсе не до шуток. Я прошу твоей помощи. Я хотел бы продать этот безобразный дом. Я бы постарался уговорить моих прежних работников, прежде всего Реда Олина, чтобы они вернулись ко мне. Хоть какой-нибудь капитал для начала — и я живо встану на ноги.

Она не отвечала. И по лицу ее нельзя было прочесть ничего. Надела лифчик, застегнула его. Потом взяла сигарету с ночного столика, закурила. Взглянула на меня.

— Да, теперь я убедилась: ты — чокнутый.

— Лоррейн, все, о чем я прошу тебя…

— ..это выбирать между тобой, Джерри, и моей семьей. Та же самая чепуха, из-за которой мы уже не раз спорили.

— Дело не только в этом.

— Именно в этом и ни в чем другом. И теперь я хочу тебе кое-что сказать. Ты пытаешься заставить меня принять решение. Ну хорошо, если уж ты так настаиваешь, я выбираю моих родных. И притом без колебаний. Более того, я не потребую от тебя регулярного содержания или как это еще называется. Хватит откупного. Дом, обе машины и, конечно, твоя часть акций — вот все, с чем тебе придется расстаться. Если ты хочешь биться головой об стенку, бейся, мое сокровище, бейся! Но я раздену тебя, ты у меня останешься голеньким, как тогда, когда папа тебя подобрал и назначил тебе содержание — большее, чем ты стоил или будешь стоить когда-либо.

— Что меня, Лорри, всегда привлекало в тебе, так это твое безграничное великодушие.

— Ага! А теперь выбор за тобой, мой драгоценный супруг.

Она подошла к шкафу, выбрала себе платье. Лучше всего было бы согласиться на ее условия, и я не знаю, что удержало меня от этого. Если бы я выдал в тот миг все, что вертелось у меня на кончике языка, мне не оставалось бы ничего другого, как тут же, немедля, упаковывать вещи и убираться. Но ведь дом еще мог послужить базой для операции, задуманной Винсом.

— Ты причиняешь мне боль, — только и сказал я.

— А ты мне что причиняешь? Удовольствие, что ли? — Она застегнула молнию на юбке и осмотрела себя в зеркале.

— Пожалуй, я должен еще раз подумать обо всем.

— Да уж. Это ты должен.

И я думал, когда она ушла вниз, долго сидел один и думал, думал. Что можно купить за миллион?

Спускаясь по лестнице, я услышал внизу смех. Смех, предназначавшийся не мне. Смех, в котором прямо-таки сквозил точный адрес: Винсу.

Завтрак уже был на столе, и Винс получил дополнительную чашку кофе. Она сказала:

— А вот идет безработный; упрямый и неумолимый. Он уже вам сказал? Нет? Он уволился сегодня утром. В припадке безумия сообщил моему папочке, что, видите ли, уходит.

Я заметил, как блеснули глаза Винса.

— Найти новое место не проблема, — сказал я. — Твой отец неисправимый псих. С меня довольно.

— Папа мой — золото, а не человек, — произнесла она с серьезностью.

Когда жена подняла глаза на меня, я спросил себя: почему же я раньше не заметил, что она точно так же смахивает на вытащенного из кастрюли карпа, как и ее батюшка, хотя эта фамильная черта и несколько смягчена.

Стоило некоторого труда увести Винса от Лоррейн. Под предлогом, что хочу показать дома, которые я построил, я увез друга и, проехав с ним до Форест-бульвара, припарковал машину возле одной из тех площадок, где устраиваются официальные пикники. Шел сильный дождь.

— Почему ты уволился? — спросил он.

— Не то, что ты думаешь. У меня другие планы, Винс.

— Так-так.

— Но в общем-то я не прочь выслушать некоторые подробности об этом полезном и безобидном предприятии в Тампе. Просто так, слышишь?

— О'кей. Просто так. Слышу. Слушай и ты. Для доставки денег Мелендес приспособил дипкурьера одной южноамериканской страны. Мелендес держит его в руках. Сам я его не видел ни разу, но у меня есть несколько фотографий, очень четких. Следующий тур назначен на седьмое-восьмое мая, он прибудет в консульство своей страны в Тампе. Он пользуется дипломатическим иммунитетом, так что на таможне его не проверяют. Так же, как обычно, в Тампе его встретят. Это будет консульский лимузин с шофером и одним пассажиром. Не исключено, что люди Киодоса с момента приземления самолета наблюдают за всеми. Машина всегда следует в город, в определенный отель. Прибывший курьер берет чемодан и поднимается с ним в свой номер. Потом возвращается, садится в ту же машину и доставляет в консульство документы. А в то время, пока он находится в консульстве, люди Киодоса забирают деньги из его номера в отеле. Как они это делают, я не знаю, да это и не важно.

— Прости… по твоему плану все происходит днем?

— Да. Я бы никогда не стал рисковать, если бы деньги оказались уже в руках Киодоса. Этот грек слишком хитер и слишком бессовестен. Чемодан нужно взять до того, как он попадет в отель.

— Прекрасно, — сказал я. — Вооруженный налет среди бела дня; вокруг десятки машин, сотни прохожих…

— Джерри, мальчик мой, ты никак не соберешься с мыслями. Когда это я был настолько глуп? Все будет сделано чисто. Около шестнадцати часов ты прибываешь в Тампу и берешь номер в отеле «Терраса». Я уже там, мне известно, каким рейсом и когда он прилетает. И все остальное наготове. Что мне требуется — это черный приличный лимузин, взятый напрокат или купленный, безразлично — лишь бы не бросался в глаза. И еще серая шоферская униформа, которая пришлась бы тебе впору.

— Ну уж нет!

— Не кипятись, потерпи немного. Перед тем как самолету приземлиться, консул получит телеграмму, что курьер задерживается и прилетит позднее. Я встречу этого почтальона в аэропорту. Мой испанский безупречен, и я дам ему пояснения, которые тебя не должны волновать; поверь только, что они будут правдоподобны. Ты останешься в машине, а поставим мы ее так, чтобы выходящий из двери аэропорта не мог увидеть номер. На дверце лимузина будет герб их страны, все как обычно, — увидишь, Джерри, этот человек пойдет за мной, как барашек.

— А если он этого не сделает?

— Положись на дядю Винса. Если у него что-то не получится, что ты теряешь? Разве, спокойно сидя в машине, ты в чем-нибудь провинился?

— Дальше?

— При первой возможности я с помощью небольшого шприца погружу курьера в объятия Морфея. Снотворное отключит его минимум на четыре часа. Главное в этот момент — не попасться на глаза людям Киодоса. Если мы не обнаружим за собой слежки, поедем в город, ты припаркуешь машину на стоянке. Господин курьер будет почивать у заднего сиденья, под покрывалом; дипломатическая почта заменит ему подушку. Мы выходим, запираем машину…

— А если будет погоня?

— Ну почему обязательно представлять себе все в черном свете, Джерри? На этот маловероятный случай у меня готов другой план. Я нашел больницу, там въезд специально для травмированных при несчастных случаях. Мы въезжаем туда, я на ломаном английском прошу помочь джентльмену, который вдруг, без всяких видимых причин впал в беспамятство. Мы провожаем его и его багаж в больницу. Преследователи встанут в тупик. С чего им думать, что мы действуем нелегально? Если, конечно, номер машины не покажется им подозрительным. Ты с чемоданом — с деньгами то есть — покидаешь больницу через запасный выход. Там рядом стоянка такси. Я объясняю в больнице, что должен доставить в консульство его бумаги. Сажусь в лимузин, припарковываю его согласно первому плану, оставляю дипломатическую почту в салоне и исчезаю, лучше всего в большом магазине. Встречаемся в отеле. И через час выбираемся из города.

— Каким образом?

— Это мы еще обговорим.

— Если ты собираешься купить машину, почему не на ней?

— Все возможно. Еще вопросы, возражения?

— Там, в больнице, я бы не хотел шляться у всех на глазах в шоферской униформе. И там, и возле отеля.

— Люди смотрят на форменную одежду и не видят лица. Все, что нужно от тебя, — спокойствие и точность, сосредоточенность на своей задаче. По плану все деньги скоро окажутся у тебя в руках. Поэтому я и вынужден выбирать партнера с величайшей осмотрительностью.

— Это понятно. А что, если телеграмма не придет и у выхода будут не одна, а две машины?

— Телеграмма придет.

— Ты возьмешь с собой оружие?

— Зачем?

— Это бы мне не понравилось.

— Я не вижу, где бы оно могло понадобиться.

— Тогда оставь его дома.

— Как тебе угодно. Так ты согласен?

— Разве я это сказал?

— Нет. Но было похоже на то.

— Я должен поразмыслить как следует.

— Существует и еще один план, на всякий случай. А именно: выехать из города немедленно, сразу, вместе с нашим подопечным. Дать еще один укол, если проснется. Ехать не останавливаясь. Но тогда нам пришлось бы слишком долго сидеть в машине. Возрастет опасность случайных неприятностей: штраф за превышение скорости, поломка, да мало ли что. Я бы сказал, нужно скорее избавиться от машины и от джентльмена тоже.

— Звучит уже лучше.

— Ночью было бы легче, а вот днем… Я смотрел — рейс 675 ПАА в 15.15 седьмого мая наиболее вероятен. Если так, то ровно в 15.00 произойдет немало любопытного. Диктатор Пераль обнаружит в почте кое-что серьезное, а Кармела запляшет от радости, если только с ней не случится истерика. А возможно и то и другое.

— Когда мы разделим деньги?

— В Тампе для этого не будет времени.

— А куда мы поедем?

— Предлагаю автобусом добраться до Клироутера, там в отеле закончить все дела и наутро разъехаться.

— Здесь тебе не Бирма.

— Разница, в общем, не так уж велика. Здесь, конечно, не война и народу больше.

— Не лучше ли воспользоваться моей машиной?

— Я думал об этом. Но не знал, что ты так долго будешь свободен.

— Свободен от чего?

— Ты прав.

— Это удобнее. Скажем, вариант с больницей. Моя машина ожидает возле стоянки такси. Я выхожу из больницы с чемоданом, еду до магазина. А там мы отправляемся куда угодно, в Клироутер или еще куда.

— Согласен. Может быть, еще и напрокат возьмем машину.

— Нас может выдать с головой одна-единственная мелочь, Винс.

— Да, конечно.

— И это будет машина, взятая напрокат.

— Еще какие-нибудь уточнения?

— Ты говоришь так, как если бы операция уже началась.

— А что, нет еще? Ладно, шучу. К тому же там нам будет не до разговоров.

Я надолго умолк. Если бы Винс без помех доставил курьера в машину, это был бы идеальный вариант. История с больницей уже чревата осложнениями. Кроме прочего, я по-прежнему был не в восторге от перспективы щеголять в этой проклятой шоферской ливрее.

— А что, если обойтись одной шоферской фуражкой, а, Винс? И скромный серый костюм. Тогда фуражку можно оставить в лимузине. Или ты ее наденешь, если тебе придется припарковывать машину.

Он, ухмыляясь, взглянул на меня.

— О'кей. Только фуражка — и по рукам?

— Не спеши. Насколько точна информация насчет курьера?

— Кое-что сообщила Кармела. Я все основательно проверил, Джерри. Дипломат, между прочим, поделился всей этой историей со своей женой. У них две маленькие дочки. Я уверен, что с ним у нас трудностей не предвидится.

— А нельзя сделать так, чтобы мы получили деньги еще до того, как они попадут к нему?

— До самолета его провожают агенты Мелендеса.

— А если кто-то из них полетит с ним вместе?

— Это было бы некстати. Их четверо, и все знают меня в лицо. Если очень-очень поспешить, то я мог бы договориться… Нет, этого не может быть, что кто-то полетит с ним. Но если даже так, ты успеешь вырваться. Предположим, началась заваруха, — ты просто уезжаешь, и все. Оставишь где-нибудь машину и отправишься домой.

— Это как тогда, когда меня ранило в плечо, а ты прыгнул в воду и вытащил меня?

— Я что, упоминал об этом?

— Нет.

— Когда в дорогу?

— У меня самолет завтра, в 13.15.

— Мой ответ мог бы что-нибудь изменить?

— Нет. Я в любом случае должен лететь этим рейсом.

— Тогда я дам ответ перед твоим отъездом.

— Ты что-нибудь скажешь Лоррейн?

— И не подумаю.

— Хорошо. Какой предлог ты найдешь для поездки?

— Поиски нового места. Винс, если я соглашусь, мне понадобятся деньги. Я на мели.

— Нет проблем. У меня при себе наличные.

— Если я соглашусь!

— Я все слышал, мой мальчик. Здесь нужны двое, и я надеюсь, что вторым будешь ты. Между прочим, еще одно, Джерри. Поменьше волнуйся о моральной стороне дела. Пераль — волк, а Мелендес — акула. И мы своим вмешательством можем предотвратить гражданскую войну, а она — штука жестокая. Учтешь? Господи, Джеймсон, я только надеюсь, что ты не настолько заплыл жиром, чтобы не годиться для такого финта!

— Еще вопрос. Слушай: один-единственный человек и с такими деньгами… Разве это нормально?

— Во-первых, Мелендес держит его на крючке. Во-вторых, если бы он посылал еще кого-то, это могло бы вызвать подозрения. В-третьих, его проводят до самолета, за ним будут наблюдать в пункте промежуточной посадки, а в Тампе встретят. Теперь скажи мне: как бы и где он мог удрать, даже если бы решился на это?

Мы поехали домой. Лоррейн ушла куда-то, Ирена подала на стол. Мы вспомнили старые времена. В какой-то миг, взглянув на Винсента, я вдруг понял, что никогда по-настоящему не знал его и вряд ли узнаю когда-либо. Что-то от тигра было в нем, а тигра не заставишь мурлыкать у домашнего очага. И я вспомнил, как часто он на войне выказывал хладнокровие, можно сказать, бесчувственность, когда приходилось добивать раненого противника. И когда он уходил в горы, чтобы, вернувшись через час, а бывало, и на другой день, сказать: «Парни, я там нашел один мост, небольшой этакий премилый мостик, с охраной, конечно…» — и показывал на карте, где это, и мы решали, что делать с этим премилым мостиком и его охраной. Тогда и там — мало ли что вошло в привычку… Но теперь! В мирном тихом доме разговоры о революции, о миллионах на оружие, о тайных курьерах казались нереальными: точно сидишь где-нибудь в кино.

Я молчал вплоть до того момента, когда в воскресенье повез его в аэропорт. Он не нажимал на меня. Ждал. Когда пришлось встать перед очередным светофором, я сказал:

— Договорились, Винс. Я согласен. И скорее чутьем, чем слухом, я уловил его облегченный вздох.

— Прекрасно, Джерри. В полдень, ровно в двенадцать часов шестого мая будь в отеле «Терраса» в Тампе. Возьми номер, назовись чужим именем, но не таким, чтобы запоминалось с первого раза.

— Роберт Мартин.

— Годится. Если понадобится, я оставлю сообщение для тебя. Но там-то скажи, что остановишься на двое суток. Поднимайся в свой номер и жди моего сигнала. Машину оставь недалеко от гостиницы.

— Что значит — ты оставишь для меня сообщение? Где оставишь?

— У портье, мистер Мартин. Где же еще?

Я высадил его у входа в аэропорт. Перед тем он успел вытащить из бумажника десять купюр по пятьдесят долларов. Я пытался протестовать, но он пресек все возражения. Винс прошел в огромные двери аэровокзала не оглянувшись. На обратном пути я опять стоял перед светофором. Два полицейских на углу о чем-то говорили между собой. Глядя на них, я ощутил легкое беспокойство и тут же понял: это первый симптом предстоящих трудностей.

В ту ночь перед сном в ванной комнате я посмотрел в зеркало и увидел в нем незнакомца с невеселым и замкнутым выражением лица; его рыжеватые жесткие волосы явно начинали седеть. Я вырубил свет. Тихо было в доме. Лоррейн с кем-то из соседей ушла в клуб. Там они наверняка пили, хихикали, обменивались мокрыми поцелуями, сплетничали и наращивали сумму счета, который им под конец предъявят.

Я проснулся, когда она пришла. Она включила в спальне все, что можно было включить. Я притворился, что сплю. Она раздевалась, пьяно напевая себе что-то под нос. Когда она захрапела, пришлось встать и выключить свет, она это сделать забыла. В темноте я вдыхал запах, висевший в воздухе, — смесь дорогих духов, алкоголя и едкого пота.

Нет, в моем будущем места для Лоррейн не оставалось.

Может быть, там найдется место для Лиз?

Глава 4

Во вторник шестого мая я был в Тампе, в отеле «Терраса», где получил номер, заполнив анкету на имя Роберта Мартина. Пиджак я держал под мышкой, белая сорочка приклеилась к спине, покуда я поднимался на два с половиной этажа, отделявших автостоянку от вестибюля. Я был уверен или почти уверен, что мне передали бы записку от Винса, если бы случилось нечто непредвиденное. Но никто ничего для меня не оставлял.

Мальчик-служитель оставил чемодан и вышел, прикрыв дверь за собою. Мне не оставалось теперь ничего другого, как ждать. Я выехал в субботу утром и потратил на дорогу в тысячу шестьсот миль три дня. По пути часто дождило. В Тампе было жарко и душно, как в парилке. К счастью, в номере был кондиционер.

Я попытался читать газету, купленную в вестибюле, но не мог сосредоточиться и начал вышагивать по номеру туда-сюда, от окна к столу и обратно, прикуривал одну сигарету от другой и бросал после пяти затяжек. Я проклинал Винса, заставлявшего себя ждать.

Те двенадцать дней, что прошли после отъезда Винса, были странными. Лоррейн и ее родители рассчитывали, что я вернусь к моей бессмысленной работе, как только «опомнюсь». Но я получил последний причитавшийся мне чек и внес его на тощий счет в банке. Затем отправился искать место. Джордж Ферр, один из лучших подрядчиков в городе, заявил, что с радостью взял бы меня к себе. Это предложение было столь лестным, что я, пожалуй, мог бы теперь принять вызов моей дражайшей половины. Оно, правду говоря, превосходило мои ожидания. Я сказал, что хотел бы подумать и чти вскоре сообщу ему о моем решении.

Домой я пришел слегка оглушенный. Но тут послышался голос Лоррейн: , — И что ты теперь собираешься делать? Слоняться по дому? А на что мы жить будем?

— У меня свои планы.

— Прелесть какая. У него свои планы, видите ли. Моя мать была здесь. Она говорит, папа ужасно зол на тебя. Они оба не могут понять, как это можно было просто плюнуть на все — после того что он для тебя сделал. Она даже плакала!

— Лоррейн, оставь меня в покое.

— Но что ты будешь делать?

— Я уеду.

— Куда? Куда, ради всего святого?

— Навещу знакомых. Возможно, удастся собрать какую-то сумму, хотя бы для начала.

— Кто тебе даст денег?

— Мне еще отказываться придется. Слушай, Лорри, почему бы тебе не взять пузырек чего-нибудь крепкого и не подзакосеть где-нибудь мирно и с удовольствием? Ты же видишь, мне не до тебя.

— Я имею право знать, что меня ожидает!

— Никто и никогда этого не знает. Никто никогда по-настоящему не знает, что его ждет.

— Смотрите-ка, он еще философ!

Я старался бывать дома как можно реже. Лоррейн становилась окончательно невыносимой.

В пятницу, накануне отъезда, поддавшись безотчетному побуждению, я зашел в телефонную будку невдалеке от своей вчерашней конторы и позвонил Лиз. Она сказала, что Э.Д, как раз нет на работе и она может выйти ко мне. Мы устроились в ближайшем кафе, и она торопливо начала рассказывать мне, как плохи дела: фирма, по ее словам, дышит на ладан. Несмотря ни на что, радоваться я не мог. Как-никак, «Строительная компания Э.Д.Мэлтон» какое-то время была частью моей жизни, и мне вовсе не улыбалось беспомощно наблюдать, как старый узколобый упрямец разрушает ее.

И собеседница моя загрустила.

— Мне будет тебя не хватать, Джерри. Я серьезно. Ох, какая же у нас тоска! А что ты надумал?

Я что-то соврал: хлопочу насчет новой работы, ищу капитал, чтобы возобновить свое дело.

— А и правда, если бы ты снова был сам себе хозяин, Джерри! Может, тебе пригодилась бы и старательная секретарша вроде меня?

— Лоррейн для начала выцарапала бы мне глаза, если бы я пригласил тебя.

— Это тебя волнует?

Мы вступали на ту почву, где раньше бывать не отваживались. Я ответил на ее взгляд и сказал:

— Нет. Может быть, это относится скорее к прошлому.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Предположим, я тебя слегка обманул и не хлопочу насчет места. И заводить свое дело я тоже не спешу. Она наморщила лоб — это у нее так мило получалось.

— Что-то я тебя не пойму.

— Не все тебе могу объяснить. Пока. Но представь, что у меня вдруг появятся деньги. Очень много денег.

— Это было бы прекрасно — для тебя.

— Я должен теперь уехать на пару дней. Может быть, вернусь уже богатым.

Мне показалось — она что-то поняла, точней — начала догадываться; озабоченность появилась у нее на лице.

— Но ведь ты… ты не собираешься делать глупости?

— Нет. Дело абсолютно верное.

— Для чего ты мне это рассказываешь?

Ее рука была рядом с чашкой. Я потянулся через стол.

По ее глазам понял, что сжал руку чересчур сильно, но она не жаловалась. Я еще никогда ее так не касался.

— Если все получится, мы вдвоем могли бы исчезнуть навсегда.

— А куда бы мы…

— А все равно куда.

Она смотрела через меня, поверх меня, в пустоту. Кончиком языка провела по нижней губе.

— Жизнь так тосклива, Джерри. И становится все тоскливее.

— А потом мы все это легализуем. Немного позже.

— Мы еще поговорим обо всем. Забери сперва все эти деньги.

Я отпустил ее руку. Она отпила глоток кофе. Через край чашки она глядела на меня. Потом поставила чашку на блюдце и улыбнулась мне такой грешной, такой виноватой улыбкой, что у меня вдруг захолонуло сердце.

— Забирай их, — повторила она шепотом. — И потом мы поговорим обо всем.

Мистер Роберт Мартин, развалившись на продавленном матраце, глазел на отсветы неоновой рекламы и автомобильных огней, пробегавшие по потолку, слышал сквозь уличные шумы музыку ресторана, девичий смех и монотонный храп соседа за стенкой.

В двадцать минут третьего зазвонил телефон. Я схватил трубку. Винс сказал, что сейчас придет. Он вошел пружинистым шагом — загорелый, статный и, конечно, ухмыляющийся. На голове у него была соломенная широкополая шляпа, глаза скрыты темными очками. Когда я запер за ним дверь, он кинул на постель сверток, подошел к столу и уставился на переполненную пепельницу.

— Немножко нервничаем, а?

— Ах, кончай! Будь оно все проклято!

Он развернул пакет и бросил мне шоферскую фуражку. Я примерил. Она оказалась на полномера меньше, чем нужно, но если нахлобучить поглубже, то сойдет.

— А где твой серый костюм?

Я открыл шкаф. Он взглянул на меня оценивающе.

— О'кей. Купим еще темный галстук, и тогда костюм можно будет принять за униформу. Он снял шляпу, сорвал очки и бросился на кровать.

— Наш герой прибывает завтра, рейсом 675, в три часа пополудни.

— Ничего не изменилось? Никаких неожиданностей?

— Если ты и дальше будешь задавать подобные вопросы, ты меня просто обидишь. Я взял машину напрокат. Рауль воображает, что я в Сан-Пауло. Кармела свое дело знает. Завтра в три часа по тамошнему времени — здесь будет уже четыре — генерал получит сообщение о заговоре. Все вместе доставляет мне ужасное удовольствие. И это весьма прибыльное удовольствие, Джерри.

— А что теперь?

Он вскочил на ноги, подошел к столу, достал план города. На нем был прочерчен маршрут. Я изучил его досконально, не упуская ни единой подробности.

Мы спустились вниз. Лимузин стоял на месте. Это был черный, выпущенный года три назад «крайслер». Мы сели в него, проехали до аэропорта, вернулись тем же путем в город. Винсент держал в руках план города и, поглядывая на часы, говорил мне, сколько времени ушло на тот или иной отрезок пути. Проехать к больнице оказалось несколько сложнее. Пришлось вернуться и повторить все сначала, и теперь я сделал всего две ошибки. На третий раз все прошло гладко. Следующий тур: мы стартовали с того места, где я припарковывал свою машину, ища кратчайшую дорогу к универмагу, где предполагали встретиться, а оттуда — к 301-й улице. Она, в свою очередь, должна была вывести нас на север. Здесь все оказалось проще, никакие повторы не понадобились.

Когда в больнице начался вечерний прием посетителей, мы вошли в здание боковым, запасным входом, через который мне предстояло назавтра покинуть больницу уже с деньгами. Мы поинтересовались, где тут можно выкинуть мусор. Винс внес в план некоторые уточнения. Машину он получил в центре Тампы. Он считал, что ее следует сдать и честь по чести закрыть арендный договор; мне пришлось с ним согласиться. Он купил флакончик бензина, — секундным делом будет снять с дверцы «крайслера» герб, который он намеревался приклеить прямо перед прибытием самолета.

Мы расстались в десять вечера. Я спал плохо. Утром я надел белую сорочку, темный галстук, серый костюм. Позавтракал в отеле, снова поднялся в номер, взял дорожный чемодан, сверток с фуражкой, отнес в машину и запер.

Через три минуты появился Винс в черном «крайслере». Я сел за руль. Мы еще раз проехали вчерашним маршрутом, засекая время. Двадцать восемь минут плюс две минуты на дорожные неожиданности нужно, чтобы доехать от аэропорта до больницы. Еще три минуты спустя я с деньгами должен буду сидеть уже в своей машине. В обязанности Винса входило избавиться от фуражки, стереть с дверцы лимузина герб, сдать его в прокатную фирму, пробежать шесть кварталов. Мне же для того, чтобы доехать до большого универсального магазина, требовалось десять минут. Остается еще двадцать. Куда девать это время? Договорились, что я буду разъезжать по этим кварталам — так, чтобы он меня мог видеть и в случае надобности вскочить в машину по пути. На все вместе мы выделили тридцать три минуты. Если самолет не опоздает, то в 16.15 мы выедем из города и двинемся на север.

Чемодан Винса лежал пока в «крайслере». В половине первого мы закусили сандвичами и выпили кофе. Генеральная репетиция прибавила мне уверенности. Теперь я знал, что могу это сделать. Винс наметил контейнер для мусора, в который ему предстояло выбросить фуражку.

Мы проехали к стоянке. Я отогнал машину к больнице. Винс на черном лимузине ехал следом. Его чемодан из «крайслера» переместился в мою машину, после чего я ее запер. Это была спокойная улица. Он смочил краденый герб чуждой нам страны и приклеил его к дверце черного лимузина. Я надел шоферскую фуражку. Винс устроился на заднем сиденье «крайслера». Мы подъехали к аэропорту и остановились в стороне от главного входа. Он достал шприц, наполнил его мутноватой жидкостью. Затем пристроил шприц за спинкой правого кресла — так, чтобы можно было мгновенно его достать.

— Ты знаешь точно, какая нужна доза?

— Конечно. До семи вечера он не очухается. Кроме всего прочего, сеньор Сарагоса довольно нетверд в английском, а консульство к этому времени уже закроется, ведь они будут ждать другого рейса. А вдруг возникнет не вполне понятная паника…

— Теперь все зависит от того, сядет ли он с тобой в машину.

— Сядет. Об этом я позабочусь, дорогой друг. Положись на меня.

— Мне все еще не верится. Такие деньги…

— Подожди, — вот когда они окажутся у тебя в руках… — Он взглянул на часы. — Остается шесть минут.

В аэропорту было шумно, суетно. Взлетали и садились один за другим самолеты. В салоне сделалось душно, как в хлебной печи. Мой костюм промок от пота. Тесная фуражка давила так, что голова начинала болеть.

— Подъезжай! — скомандовал Винс.

Я поехал к входу, заняв главный подъездной путь. При этом я миновал стоянку, развернулся и, как и было предусмотрено, встал сразу слева у дверей, через которые выходили пассажиры. Было без десяти три. Винс вышел из машины. К нему подошел служитель аэропорта.

— Послушайте, здесь запрещено стоять. Винс улыбнулся ему, слегка наклонился и обрушил на него целую лавину испанских фраз.

— Не знаю, дружище, что ты там бормочешь, но машину у входа ставить нельзя.

Винс, ослепительно улыбаясь, похлопывал по крылу «крайслера» и повторял:

— Diplomatiko! Diplomatico! Oficial! Второй служитель — или охранник? — подошел к ним и сказал примирительно:

— Да ладно, Гарри. Этим чудилам вроде бы разрешено встречать тут своих.

И они отошли.

Винс направился в здание. Через пять минут он вернулся один и сказал:

— Все в порядке, беби. Я звонил только что. Мне сообщили, что сеньор Сарагоса прилетает только вечером, в 20.15.

Это утешало. Значит, машина консульства здесь не появится.

— А самолет не опаздывает?

— Опаздывает. На несколько минут. — Винс посмотрел в небо. — Ага, должно быть, это он.

И он потрепал меня по плечу. Белые ровные зубы блеснули. Он повернулся и снова прошел в здание аэропорта.

Минуты текли. Я не упускал из виду огромные двери. Я словно бы вернулся в те времена, когда мы лежали в кювете, вздрагивая от гула вражеских грузовиков, подходивших бесконечно длинной колонной.

Винс вышел. Рядом с ним был приземистый человек в темном костюме и в светлой соломенной шляпе, человек с бледным треугольным лицом, тяжелыми скулами, с маленьким красным ртом и запавшими глазами. Он нес плоский небольшой чемоданчик и папку. Винс с видимым усилием тащил большой черный металлический кейс с хромированными уголками. Хром местами слез, и видны были пятна ржавчины. И на самом кейсе я успел заметить несколько вмятин.

Винс что-то горячо объяснял, нелепо жестикулируя свободной рукой. Человек казался подавленным и напуганным. Шаги его все замедлялись. Винс, казалось, поторапливал его. Я выскочил наружу, обошел машину, как и намечалось, открыл заднюю дверцу. Затем направился к Винсу и принял у него металлический кейс. Я покачнулся, когда он оттянул мне руку. Точно там, внутри, был свинец.

Низенький произнес резко:

— Momento! Alto!

Стойте, мол. Это даже я понял, но никак не реагировал на его слова. Открыл переднюю дверцу, поставил черный кейс на сиденье, захлопнул дверцу. Человечек, мне показалось, пожал плечами и подчинился. Получилось!

И тут я увидел двух субъектов, спешащих к нам. Два крепких молодца в спортивных рубашках стремительно настигали Винса и Сарагосу. Рука одного из них уже вынырнула из кармана, и в ней сверкнул металлический предмет. Солнце светило и жарило немилосердно.

— За спиной! — крикнул я.

Когда Винс забирался в машину, парень уже стрелял — с десяти шагов. Винс вздрогнул, но устоял на ногах. Инстинктивно, — сказалась его феноменальная реакция, — он успел загородиться сеньором Сарагосой, выставив его перед собой, одновременно он кинул мне:

— За руль, быстро!

Обегая машину спереди, я поскользнулся. Это было как во сне: я бежал изо всех сил, как-то почти не двигаясь с места. И не бежал, казалось, а плыл, рассекая горячую тугую воду. Я слышал еще два выстрела. Слышал какие-то возгласы, топот; одна женщина пронзительно завизжала. Я вскочил в машину, вставил ключ в зажигание, завел мотор.

Преследователи теперь были совсем близко. Я увидел, как Винс, из последних сил схватив Саратосу за брючный пояс и воротник, швырнул его навстречу той паре. Один из них споткнулся, другой резко отпрыгнул в сторону, уклоняясь от живого снаряда, но не удержал равновесия и упал. Когда Винс плюхнулся с размаху на заднее сиденье, я нажал на газ до отказа. Лимузин понесся на визжащих колесах по дуге пандуса. Вдогонку люди что-то кричали, размахивали руками, толстяк — служитель аэропорта пытался преградить мне дорогу, но в последний момент отскочил назад. Я слышал, как Винс на ходу захлопнул заднюю дверцу. Я бросил взгляд в зеркало заднего обзора. Оба громилы бежали за нами. Сарагоса лежал на асфальте, рядом с ним валялись папка с бумагами, кожаный дипломат.

Мы выезжали на шоссе. Я нашел просвет в сплошном потоке машин и, почти не замедлив хода, вторгся в эту гудящую вереницу. Скрежет тормозов, бешеные гудки, раздавшиеся в этот миг, слышны были, наверное, за целую милю. Когда я повернул направо, к городу, на спидометре была цифра 80. Далеко позади завыла сирена. Я притормозил, пропустил мимо шедший навстречу грузовик и свернул налево, чтобы дать кругаля: теперь я уже повторял действия, отрепетированные нами заранее. Я сбавил скорость. Через три квартала пришлось остановиться перед светофором.

Винс лежал в заднем отсеке на полу.

— Очень худо? — спросил я.

— Не знаю. Кровищи тут — словно свинью зарезали.

— Ты не пробовал остановить кровь?

— Бог ты мой, а чем же мне еще заниматься?

— А как там с этим… черт, как его зовут? — спросил я, срываясь с места; потому что вспыхнул зеленый.

— После второго выстрела он, знаешь, обмяк. Думаю, он готов.

— Кто это, к дьяволу… эти двое?

— Если не ошибаюсь, я их видел как-то однажды. Но вот где? Они не от Киодоса. Может, они набрели на такую же точно идею? Ох, проклятие! — Он застонал.

— Куда тебя ранило?

— Справа сверху, возле ключицы. Это была первая. И еще в ляжку.

— Ты сможешь вести машину?

— Конечно, нет! Теперь все придется менять. Я вдруг вспомнил о шоферской фуражке, сорвал ее с головы, бросил на пол.

— Рискнем заехать в больницу?

— В больницу? Но тогда мы проиграли, так ведь? Гони куда-нибудь… Только б кровь остановить. Давай, давай, гони!

Я и без того ехал так быстро, как только мог. Объехал больницу. О счастье! — на стоянке рядом с моей машиной было свободное место! Движение на тихой улочке было сравнительно небольшое. Я перетащил кейс с деньгами в свою машину, вернулся к черному лимузину. В заднем стекле была пулевая пробоина и масса мелких трещин в виде звезды. Я открыл дверцу.

— Сможешь перебраться в мою машину?

— Я должен, — сказал он, морщась. Под загаром его кожа приобрела зеленоватый оттенок. В салоне сладко пахло кровью. Хорошо хоть, что на нем был темный костюм. Левая штанина от крови промокла насквозь. На пиджаке тоже были большие пятна крови, спереди и со спины. Я помог ему приподняться и хотел уже вытащить на руках, но он отстранил меня и, медленно, с прямой деревянной спиной преодолев эти два-три шага, сам забрался в мою машину. Посидев немного с закрытыми глазами, он достал из кармана платок и флакон с прозрачной жидкостью.

— Надо все сделать до конца, — произнес он слабым голосом. — Шприц выбросить. Смыть герб, стереть отпечатки пальцев.

Я спешил как мог. На тротуаре стоял мальчик, внимательно посматривая в мою сторону. Я оставил ключ в зажигании — хорошо бы лимузин украли. Флакон с остатками бензина я вышвырнул в канаву на обочине. Шоферскую фуражку взял, сел с ней в свою машину и помчался к северу, к 92-й дороге.

— Как? Выдержишь?

В зеркале я видел, как он скривился.

— Езжай… Езжай поскорее!

Дорога № 301, на которую мы наконец свернули, вскоре вывела нас из густонаселенных районов. Я взглянул на часы. Почти четыре. А Винса ранили в 15.10. Он скверно выглядит. Я повернул еще раз и остановился в распадке между двумя невысокими холмами. Машину я поставил так, чтобы Винса не было видно тем, кто проезжает мимо. Он выбрался наружу и лег на землю. Я стянул с него брюки. Из круглой ранки на левом бедре и из выходного отверстия, неправильного и рваного, беспрерывно текла кровь. Я открыл чемодан, разорвал на полосы белую сорочку и наложил жгут на обе раны. У меня оставалось еще почти пол-литра коньяка. Я обработал им раны и смочил свернутую в несколько слоев ткань. Разорвав рукава сорочки, я закрепил ими оба жгута.

— Божественный запах, — сказал он.

— Помолчи! Сядь так, чтобы я мог с тебя снять рубашку.

Плечо не так кровоточило, зато рана выглядела еще ужасней. Я думаю, пуля задела ключицу и вышла наискосок. Плечевые мышцы оказались разорваны. Я повторил свои прежние действия, достал из его чемодана чистую сорочку, рукава старой разорвал и устроил перевязь для раненой руки. Затем я натянул на него темно-синие брюки. С помощью домкрата я вырыл в песке неглубокую яму, сунул туда окровавленные тряпки и засыпал землей. После того как Винс дважды глотнул «бурбона» прямо из горлышка, цвет его лица несколько изменился к лучшему.

— Благодарю вас, доктор Джеймсон, — сказал он церемонно.

— Тебе нужен настоящий врач.

— Всему свое время.

— А что нам теперь делать, Винс?

— Забраться куда-нибудь, где можно хоть одним глазком взглянуть на деньги.

— Такая любознательность — хороший признак.

— Твоими бы устами…

— Тогда двинулись.

Я помог ему вернуться в машину, и мы снова выехали на дорогу № 301. Я готов был сделать привал при первой же возможности, но Винс не соглашался: нужно отъехать от Тампы как можно дальше, настаивал он. Шоферская фуражка вдруг вспомнилась мне, — я опустил боковое стекло и выбросил ее в кусты, бежавшие вдоль дороги.

В пять часов я поймал по приемнику передачу из Тампы. Секунд в двенадцать они управились с международными событиями и делами у нас в стране, после чего перешли прямо к тому, что нас интересовало. Шум, оказалось, был поднят ужасный. Скучно они тут жили, видать, до нашего прибытия.

Сеньор Сарагоса мертв, он получил пулю в сердце. Убийцы напали на дипломата, когда тот беседовал с неким незнакомцем у выхода из международного аэропорта, рядом с ожидавшим его лимузином. Незнакомец под градом пуль добрался до машины, и шофер увез его с места происшествия. Убийцы в сине-белом «форде» с местным номером скрылись. Погибший дипломат должен был доставить служебные бумаги консулу своей страны. Убийцы оставили нетронутыми чемоданчик и папку с документами. Человек, подвергшийся нападению вместе с покойным дипломатом, описывался как смуглый, высокий мужчина крепкого телосложения в темно-коричневом костюме, соломенной шляпе и солнцезащитных очках. Предполагалось, что он не говорит по-английски. Консул, с которым удалось между тем связаться, отказался комментировать событие. Полиция взяла под контроль все выезды из города. Разыскивается черный «крайслер» и сине-белый «форд». Затем следовало весьма приблизительное описание убийц, способное скорее ввести в заблуждение, чем навести кого-либо на след.

Когда диктор перешел к новостям спорта, я выключил радио.

— Мы проскочили раньше, чем они заперли все входы и выходы, — сказал Винс.

— Да, похоже на то.

— Держу пари, что консул изображает недоумение. А может быть, ему и притворяться не понадобилось.

— Как так?

— Видишь ли, Сарагоса был ничто, нуль. Думаю, они подозревали, что курьер замешан в каких-то темных делишках. Они вполне могли решить, что тут была стычка между своими. Вор у вора дубинку украл. А нарушение дипломатического этикета с их стороны никто не хочет афишировать. Киодос — другое дело, тот должен быть порядком разочарован. Но и он шума подымать не станет.

Его товар всегда имеет спрос. Он свяжет все это происшествие с поражением заговора Мелендеса. Восстание против Пераля уже провалилось. Странно, что они об этом до сих пор не сказали. Все складывается совсем неплохо, Джерри.

— М-да. Все прямо-таки великолепно складывается! У тебя в шкуре две дырки, человек убит, а эти две гориллы наверняка гонятся за нами. Все хорошо, прекрасная маркиза.

— Ничего, Джерри, ты знай верти баранку. Лишь бы лошадка бежала…

Наигранная бодрость его тона прямо-таки резала слух. Я хотел сказать ему об этом, но не сказал.

Когда начались шестичасовые новости, мы проехали Окалу. Я немного опоздал, и маслянистый голос вступил на полуфразе:

« ..из страны поступают отрывочные известия, однако уже известно, что генерал Пераль с помощью войск, верных режиму, одерживает верх над повстанцами. В столице сегодня вечером объявлено чрезвычайное положение, жителям запрещено покидать свои дома. Из достоверных источников получены сведения, что группа заговорщиков во главе с Мелендесом арестована и брошена в тюрьму. Штаб-квартира повстанцев, расположенная на отдаленной гасиенде Мелендеса, хотя и не захвачена еще, но полностью окружена, и капитуляция если не произошла, то ожидается с минуты на минуту. Мы не раз говорили об опасностях, которыми чреваты подобные беспорядки для свободного мира. Видимо, и здесь имели место козни коммунистов, инспирировавших попытку переворота в дружественной нам стране. Стало известно, что группа Мелендеса на протяжении многих месяцев готовила оружие для нападения, и только благодаря случайности правительство было своевременно извещено о грозящей опасности».

— Вот ведь как можно заблуждаться, — заметил Винс. « ..только что нами получено еще одно известие — о личной секретарше Мелендеса, Кармеле де ла Вега. По-видимому, узнав о готовящемся разгроме восстания, она сегодня утром вылетела на одномоторном самолете из поместья Мелендеса. Не имея пилотских прав, она сделала отчаянную попытку перелететь через границу и приземлиться в городке Виадиад, расположенном двумястами милями южнее. Высказывается предположение, что именно она, будучи лояльной гражданкой своей страны, сообщила генералу Пералю о заговоре, а затем бежала, опасаясь победы Мелендеса и последующей расправы. Или же она рассчитывала просто исчезнуть? Теперь уже никто не ответит на эти вопросы, так как самолет потерпел аварию, а Кармела де ла Вега найдена мертвой».

Сразу вслед за этими словами на нас обрушили рекламу новой зубной пасты. Я выключил радио и украдкой взглянул на Винса. Лицо его точно окаменело. На нем совершенно ничего не выражалось.

— Поскользнулась на ровном месте, — произнес он наконец. — Она всегда была склонна к тому. И ощущения высоты у нее не было. Всегда или слишком снижалась или пыталась садиться, когда еще оставалось метров десять до земли.

— Как долго ты еще сможешь продержаться? — спросил я.

— Ну, теперь уже не очень-то… Недолго, Джерри. Я слишком много крови потерял. И пить хочется.

Остановиться мы решили в Старке, Флорида. Мотель был новый, с иголочки. Уже стемнело. Полная женщина, встретившая нас очень радушно, сообщила, что одна двухместная комната свободна. Я объявил, что тогда мы с другом займем ее. Она ответила, что очень рада. Мальчик покажет нам, где поставить машину, и принесет нам льда.

Я последовал за мальчуганом; он остановился возле двадцатого номера. Мальчик отомкнул дверь, отдал мне ключ и пошел за обещанным льдом. Как только он скрылся с глаз, я помог Винсу перебраться в комнату. Лед, вскоре принесенный мальчиком, я взял в дверях, сунув ему чаевые. Я внес багаж, запер дверь, опустил жалюзи и задернул занавески. В кондиционере что-то жужжало. Винс сидел в единственном кресле. Он выпил подряд пять стаканов воды, и ему как будто полегчало.

— Что будем делать?

— Как договорились.

— Тебе нужно лечь.

— Сначала я хочу видеть, что там у нас. Убедиться, что чемодан набит не булыжниками.

— Ну ладно. Кто бы спорил…

Я опустил чемодан с табуретки на пол. Он был заперт. Я сходил за домкратом, снова изнутри закрыл комнату на ключ, взломал домкратом оба замка и поднял крышку. Содержимое чемодана было прикрыто белой тряпицей. Я сорвал и ее, и тогда мы увидели, что там было.

Глава 5

Однодолларовая бумажка скромна и выглядит бедновато. Пятерка задирает нос повыше. Десятка поигрывает мускулами, все в ней надежно и честно. Двадцатидолларовая банкнота шелестит, как музыка в хорошем баре, тихая и волнующая. Пятьдесят? Тут уж в ушах словно бы раздается отдаленный рев публики на конных скачках. Полтинник — удачливый игрок, уверенный в себе; ему не мешало бы побриться; на мизинце у него — видите? — посверкивает желтоватый бриллиант. Ну а стольник, — что говорить, в нем проглядывает уже порода, чувство достоинства, истинного, а не напускного.

А теперь о количестве. Несколько мелких купюр на дне грязного кармана или веер долларовых бумажек в верткой руке шулера где-нибудь в глухом закоулке. Или три пятерки, захватанные и сальные, старательно запечатанные в дешевом конверте. А теперь представим себе солидный портфель, набитый пятерками, десятками, двадцатками. Увидели? Следующей ступенькой в этой иерархии стал бы неброский портфель с банковскими пачками, почти плоский, одними сотнями, — вот он украдкой меняет хозяина где-нибудь в коридоре помпезного правительственного здания.

И все это — ничто в сравнении с увиденным нами. Ничто. После того, что открылось нашим глазам, я был уже другим человеком. И я знал, что мне уже никогда не сделаться прежним, таким, каков я был еще минуту назад. Перед тем как замки черного металлического кейса были взломаны.

Я присел перед ним на корточки. Посмотрел на Винсента. Наши глаза встретились, и около секунды мы смотрели друг на друга так странно — растерянные, объятые неясным чувством то ли стыда, то ли вины, то ли тревоги. И мы сконфуженно отвели глаза в сторону.

— Да-а… — протянул Винс. — Что, собственно, принято говорить в таких случаях?

Деньги были сложены в пакеты высотою около четырех дюймов, каждый пакет перевязан крепко-накрепко проволокой. Пачки лежали плотно, впритирку. Я вытащил одну. Верхняя и нижняя купюры были по сто долларов, и ни та, ни другая не была новой. Взвешивая пачку на руке, я рассматривал ее. Винс тоже хотел увидеть деньги поближе. Я взял второй пакет, передал ему. Он зажал пачку между колен и провел большим пальцем по боковой поверхности, состоящей из краешков множества банкнот.

— Должно быть, пятьсот, — сказал он.

— Это по пятьдесят тысяч в пачке.

— А сколько тут пачек?

Я стал вынимать по одной, считая.

— Хотел в уме сосчитать — не получается, — сказал Винс.

— Минуточку!

На дне кейса лежала записка. Деньги закрывали ее. Тут были цифры, напечатанные слепо, нечисто, — видно, лента была старая, а в шрифт набилась краска. Я взглянул на записку, потом протянул ее Винсу.

34000 х S 100 = S 3400000

500 x S 500 = S 250000

S 3650000

— Кармела не в счет? — спросил я.

— Ты же сам слышал.

Итак, мне принадлежит миллион триста двадцать пять тысяч долларов. Мне лично, одному мне. Я смотрел на всю эту кучу денег.

— Одну пачку придется раздраконить.

— Давай.

Когда я развязал пакет, одна банкнота порвалась. В разъятом виде деньги занимали гораздо больше места. Я на глазок разделил развязанную пачку пополам. И ближнюю ко мне половину сосчитал. Двести шестьдесят две банкноты. Двенадцать штук я переложил в оставшуюся часть. Мои двести пятьдесят сотенных я сунул в свой чемодан, под белье. Карманные деньги. Каких-то двадцать пять тысяч долларов. Порванная сотняга лежала сверху. Я помахал ею Винсу.

— Эту мы, пожалуй, выбросим?

— Бога ради! Давай ее сюда и возьми из моих другую.

— И ты жертвуешь ею с легким сердцем?

— Для надежного друга — да.

Я достал сигареты и зажигалку. Он держал разорванную купюру. Я поджег ее. Он поднес горящую сотню сначала к моей, потом к своей сигарете. Он держал купюру за уголок, пока не обжег себе пальцы.

— Никогда не думал, что когда-нибудь смогу себе это позволить, — сказал он.

И вдруг мы начали хохотать как безумные, задыхаясь от смеха и кашля.

Отсмеявшись, мы разделили всю эту уйму денег. Я получил двадцать шесть пачек сотенных. Винс сказал, что хотел бы взять себе купюры по пятьсот долларов. Там, куда он направляется, их легче сбыть. Я полюбовался своей горой денег, развалил ее и сложил заново. Потом взглянул на ту, на чужую груду денег. И внезапно почувствовал, как злость шевельнулась во мне. Та груда была выше, она и выглядела значительней, да что там — она внушала трепет. Однако тут же я одернул себя: ребенок ты, что ли?

Итак, мы определились с тем, что и кому принадлежит. Я сложил все купюры обратно в кейс. И похвалил себя: взламывая замки, я обошелся с ними достаточно деликатно, они и теперь не отскакивали, и кейс был снова благополучно закрыт (хотя и не заперт). Я поставил его в большой шкаф, запер дверцу на ключ. Принес Винсу еще воды, потом помог ему пройти в ванную и обратно, раздеться, лечь в постель. Я успокоил его: мне знакомо это ощущение, оно пройдет.

Я вышел, сел в машину, отыскал первый попавшийся ресторан, поел и взял для Винса два гамбургера; мне нашли даже какой-то сосуд и дали с собой кофе. Когда я отпирал дверь, во мне вдруг вспыхнула дурацкая мысль — а не смылся ли тем временем Винс со всеми деньгами?

Но он спал. Я считал, что ему необходимо поесть, и потому разбудил его. Он съел гамбургер и выпил половину кофе.

— Что дальше? — поинтересовался я.

— Дальше? Подождем, пока заживут мои раны.

— Это будет не так скоро.

— Это ты так думаешь. И ошибаешься. Если заражения не будет, мне понадобится дней десять, не больше. Я выкарабкаюсь! А потом уеду.

— Куда?

— Это мое дело. Я знаю, куда мне нужно и как туда добраться. После того что произошло с Кармелой, мне уже не придется никуда заезжать по пути.

— Хочешь сказать — то, чего я не знаю, тебе не повредит?

— Вот именно.

— А эти десять дней?

— Самым надежным и удобным местом из всех я считаю твои дом, Джерри. У него есть свои недостатки, но подумай сам и поймешь, что достоинства перевешивают.

Я задумался. Он был прав, но для меня тут возникали проблемы.

— Слушай, а ты легально въехал в страну?

— На сей раз — да.

— Но если ты остановишься у нас, риск возрастает. Чем больше риска, тем это дороже стоит, Винс.

Он бросил на меня долгий взгляд. Потом зевнул и спросил:

— Сколько?

— Еще одну пачку тех, что помельче.

— Чертовски дорогая цена. Ни один квартиросъемщик не платил таких денег ни одному хозяину.

Вот уж не думал, что мы будем этак торговаться. Но ведь, кажется, не я начал?

— Есть еще вариант. Найти уединенное место, где ты спокойно залечишь свои раны. Раз в день я доставлял бы тебе провизию. Между прочим, одно такое место я, кажется, знаю. Можешь поверить, там тебе было бы неплохо.

— А сколько это стоит?

— Это было бы бесплатно.

Он прикрыл глаза. Я решил было, что он уснул, когда раздался его голос:

— О'кей. Ваш дом. Теперь у тебя будет двадцать семь кубиков, поиграться, — ведь ты строитель. Может быть, ты и еще пару вытащишь из меня.

— А, иди ты к дьяволу, Бискай. С голоду не помрешь. Пять пачек сотенных ты бы отдал Кармеле, так ведь? У тебя и теперь остается четыре пачки сверх твоей доли. А потом, дорогой друг мой, я ведь и вообще мог исчезнуть со всей добычей, пока ты играл в волейбол сеньором Сарагосой.

Он опять прикрыл глаза и сказал, помолчав:

— Спокойной ночи, приятель. Я потому и разыскивал тебя. Потому что знал, что ты не исчезнешь.

На следующий день каждое движение доставляло ему страшную боль. Только после десяти мы отправились в путь. Он почти всю дорогу спал и громко стонал во сне. В обед он не мог проглотить ни куска.

Часам к пяти вечера его глаза приобрели странный, не-, натуральный блеск. Я положил ему на лоб ладонь.

— У меня жар? — спросил он.

— Парень, ты весь горишь.

— Это нога.

— Надо искать врача.

— А, ладно. Потерплю. Поехали дальше, лейтенант.

Но еще через час, недалеко от Бирмингема, он начал бредить по-испански и пытался на полном ходу открыть дверцу. Кажется, он уже не осознавал, что с ним, но продолжал что-то бормотать про себя.

В первом же мотеле за Бирмингемом я оплатил комнату и с превеликим трудом затащил туда моего товарища. Домик оказался с краю, на отшибе, и я вдруг подумал — как легко было бы сейчас взять да испариться. Со всеми деньгами. Дурацкая, ненужная, ни куда не годная мысль.

Я захватил некоторое количество денег и поехал в Бирмингем, где отыскал на одной скромной улочке врача — не из самых дорогих. Мне и нужен был такой, чтобы пять тысяч долларов сотенными купюрами казались ему целым состоянием. Ну, не состоянием, так достаточно крупной суммой для того, чтоб ему не захотелось сообщать куда-то о человеке, схлопотавшем огнестрельные раны в ногу и плечо. Я привез его с собой, он обработал раны, сделал уколы, оставил необходимые лекарства, после чего я отвез его обратно. Он предупредил, что в ближайшие два дня Винс не сможет ехать дальше. На рассвете я проснулся. Винс был слаб, но в сознании.

Глаза его глубоко запали. Я рассказал ему, как было с врачом. Винс считал, что если мне удастся перетащить его в машину, то дорогу он выдержит. Я вынес четыре шерстяных одеяла и устроил для него более или менее сносное ложе в задней части машины. Хозяину мотеля я оставил пятьдесят долларов в конверте.

Для Винсента этот день был мучительным. Боль, которую он испытывал при движении машины, сделала его лицо желто-серым. Когда стемнело, я свернул с трассы, остановился в затишке и проспал два часа. А потом ехал снова, через Спрингфилд, Престон и Канзас-Сити; ехал с максимальной скоростью, какую способна была выдержать резина. В пять часов пополудни в субботу мы были на месте, измученные и грязные. Я надеялся, что Лоррейн не будет дома. Так оно и вышло. Не было ни ее, ни Ирены. Я помог Винсу войти в дом и подняться в гостевую комнату. Он был почти не в состоянии передвигаться самостоятельно: кое-как переползал со ступеньки на ступеньку, вернее, это я перетаскивал его, а он старался мне в этом хоть как-то помочь. Он немало потерял в весе и все же оставался слишком тяжелым для того, чтобы я мог просто втащить его наверх на руках.

Я переодел его в пижаму и уложил в ту самую постель, на которой он еще недавно ночевал здоровый и невредимый. Вся эта процедура заняла сорок минут. Теперь я стоял перед новой проблемой: где спрятать деньги. Лоррейн чересчур любопытна, да и нюх у нее тончайший. И она непременно станет допытываться, где я был и что делал. Я перетащил черный кейс волоком в подвал. В котельной были заготовлены дрова для камина: береза, дуб, клен, — чистые ровные поленья, сложенные в штабель. Черный кейс весил, по моему ощущению, не меньше центнера. Его узкая ручка глубоко врезалась мне в ладонь. Я положил кейс плашмя, а поверх него сложил новый штабель. При этом я так спешил, что занозил обе руки. В последнюю зиму мы пользовались камином нечасто. Огонь в очаге принадлежит к признакам мирной, уютной жизни. У нас дело зашло так далеко, что мы разжигали камин только в те дни, когда ждали гостей.

Закончив, я поднялся наверх, вымыл руки и пинцетом вытащил занозы из ладоней. Хотелось встать, наконец, под душ, но оставались еще двадцать пять тысяч в моем дорожном чемодане. Пять сотен я взял на расходы; остальные вложил в большой конверт, который Приклеил к задней стенке письменного стола, за выдвижным ящиком. Ящик теперь закрывался не до конца, выступая наружу, и все же этот тайник казался мне достаточно надежным.

Было уже больше шести. Я посмотрел на Винса. Он спал. Я опустился на стул возле него, и он тут же проснулся.

— Как дела?

— Господи, я рад, что мы добрались наконец-то, я бы не выдержал больше трястись по шоссе — это был сущий ад! Ладно, что это я разнюнился.

— Мы не успели договориться с тобой — что я скажу Лоррейн? Что-то ведь придется сказать.

— Чем меньше, тем лучше.

— Если она решит, что мы что-то скрываем от нее, будет как раз хуже.

— Я понимаю, Джерри.

— Насчет твоих ран хорошо бы вообще промолчать. Если она узнает про эти две пули, то не успокоится, покуда не выпытает все. А потом две-три лишние рюмки, и она раструбит это повсюду. Нет, надо придумать что-нибудь попроще, поскучней.

— Нет ничего скучнее, чем чужая хирургическая операция. Ты не находишь?

— Неплохая идея. А что за операция?

— Да не все ли равно. Шишка, циста или как это называется. Вырезали эту штуку в двух местах, плечо и бедро, и еще кость поскоблили, я слышал нечто подобное от болящих.

— О'кей. Значит, еще будучи здесь, ты мне сказал, что собираешься лечь на операцию. И можешь спокойно утверждать, что то же самое ты рассказал и ей. Лоррейн так много пропускает мимо ушей, когда нагрузится как следует, что не решится возражать. А потом я тебя навестил в больнице. Но где?

— Скажем, в Филадельфии.

Это звучало действительно неплохо. Я навестил его там и решил забрать домой. Лоррейн не станет возражать против этого, во всяком случае — не при госте.

— А деньги? — спросил он.

— Деньги в надежном месте.

Он уставился на меня.

— Очень хорошо. Превосходно. Но где?

— Говорю же — в абсолютно надежном месте. Тебе что, этого мало?

Он мучительно повернулся на левый бок и приподнялся, опираясь на локоть. Луч заходящего солнца через окно высветил на его щеках щетину — жесткую, темную, с видимым медным отливом.

— Джерри, будь благоразумен. Это ведь очень много денег. Настолько много, что всякая недомолвка может вызвать сомнение, недоверие, мало ли что. Не станем мучить друг друга. Джерри, я должен знать, где они.

— В подвале. Под дровами. Он вздохнул и откинулся назад.

— Это хорошо, — сказал он.

И в тот же миг я услышал мотор. Подъехал «порше» моей жены, я узнавал его по звуку. Спустившись, я встретил ее ухе в кухне.

— Хелло! — сказала она. — Вот и мы. На ней был серый купальник и пляжный халат, очень стильный. Влажные волосы вились колечками.

— Ты что, купалась?

Она выложила на тарелку кубики льда.

— Нет, танцевала. Хорошо съездил, дорогой?

— Да, ничего. Я привез с собой гостя. Она бросила лед в стакан, выпрямилась и сверкнула глазами:

— Что за дурацкие шут…

— Да ты что, забыла? Винс ведь рассказывал нам, что ложится на операцию. Плечо, бедро… Не говори мне, что ты не помнишь.

Глаза ее забегали.

— Да-да, — сказала она с неохотой. — Припоминаю что-то… Но очень смутно.

— Я заезжал в Филадельфию, в больницу — посмотреть, как у него дела.

— Ты был аж в Филадельфии?

— И не только. Несколько городов объездил. А ему там, в Филадельфии, не очень-то повезло. Я уговорил его отлежаться у нас. На какое-то время ему запретили вставать с постели.

— Бедняга!

— Так ты не будешь против?

— Бог ты мой, нет! Может быть, Ирена поворчит, но и ей грех обижаться, она тут у нас не перетрудилась. Ах ты незадача, ведь я ее сегодня отпустила! Что ему можно есть, не знаешь?

— Немногое. Суп, тост. Я могу пообедать в городе.

— Я тоже сегодня обедаю в клубе. Но что-нибудь перед уходом соображу. — Она испытующе оглядела меня. — Джерри, ты скверно выглядишь. Совсем исхудал.

— Еще бы, я не вылезал из машины.

Она взяла выпивку с собою наверх. Проходя в спальню, я слышал, как она уже разговаривала с Винсом и он отвечал ей своим густым басом.

Я принял душ. Когда я вошел в спальню, Лоррейн в пеньюаре стояла перед комодом, а в руках у нее был спичечный коробок.

— Ты и вправду далеко забрался, мое сокровище. Судя по этому коробку, ты побывал во Флориде. Мотель в Старке.

— Я… Нет, так далеко я не был. Может быть, это цепь мотелей: знаешь, один хозяин, одна реклама.

— На твоем счете почти ничего не осталось. Что ты собираешься предпринять?

— Кое-что положу опять… Немного, сама понимаешь. Лоррейн, прости, но тебе придется поумерить расходы. То, что мы могли себе позволить раньше, теперь не пройдет.

— А кто виноват? Ты мог бы в понедельник спокойно вернуться к папе и приступить к работе. И все уладилось бы по-людски. Как, согласен?

— Так ты подумаешь о том, что я сказал?

— Там посмотрим. А ты что, присмотрел себе место?

— Пока не знаю.

— Ага. Твои хваленые друзья не собираются ничего давать взаймы. Это меня ничуть не удивляет. Лучше пораскинь мозгами — что ты будешь делать дальше? Иначе люди решат, что ты, как бы это выразиться помягче, с приветом… Послушай, тебе не кажется, что у Винса тот еще видок? Краше в гроб кладут.

— Да, он что-то совсем раскис.

— Но почему, что с ним такое?

— А, не беспокойся за него, он выкарабкается. Приняв душ, она сварила бульон и приготовила тост для Винса. Потом переоделась для коктейля. Я стоял в комнате Винсента у окна, смотрел, как она уезжает, — в открытой машине, черные волосы повязаны цветным платком, а концы его струятся по ветру. Звякнула посуда — это Винс отодвинул от себя поднос.

Я помог ему с ванной, устроил на ночь; воду, лекарства, будильник расположил на столике так, чтобы он мог легко до всего дотянуться. У меня было чувство, что мы спешно должны были обговорить кое-какие вещи, но я просто падал с ног от усталости. Даже поесть уже сил не было. Поднос из комнаты Винса я унес в кухню. Один тост он оставил нетронутым, и я съел его, запил стаканом молока и рухнул в постель. И заснул тут же — словно упал в колодец, где вместо воды была теплая черная тушь.

Глава 6

Я проснулся. Лоррейн еще спала. Ирена в воскресенье была свободна. Я сошел вниз, взял воскресную газету и, поставив вариться кофе, стал ее просматривать. И обнаружил почти сразу же подробное сообщение о победе генерала Пераля над заговорщиками. Сеньор Рауль Мелендес, к сожалению, повесился в тюремной камере. При подавлении восстания армия Пераля захватила много различного оружия; ключевые фигуры заговора либо убиты, либо арестованы. Имущество Мелендеса конфисковано в пользу государства. Чрезвычайное положение уже отменено. Предполагается, что происшедшее не повредит международному туризму, которому в стране отныне ничто не угрожает. Почти в самом конце длинной статьи говорилось:

« ..равным образом разыскивается доверенное лицо и личный пилот Мелендеса, американец по происхождению, а теперь гражданин нашей страны Винсент Бискай. Установлено, что Бискай четвертого мая, за четыре дня до переворота, с неизвестными целями покинул страну в частном самолете. Учитывая, что в течение многих лет он был тесно связан с Мелендесом, его добровольное возвращение представляется маловероятным. В осведомленных кругах считают, что Бискай будет просить политического убежища на Кубе, где семейство Мелендеса располагает значительной собственностью. Бискай пользуется репутацией международного авантюриста».

Убийство в Тампе было подано с меньшей обстоятельностью, и я не обнаружил никаких попыток связать между собой эти два события. Сине-белый «форд» был найден в районе трущоб; выяснено, что его украли на стоянке приблизительно за два часа до убийства. Точно так же обнаружен полицией и черный «крайслер», в котором темноволосый незнакомец и его шофер скрылись от преследователей. Машина, как оказалось, была взята напрокат. В прокатной фирме «крайслер» был получен через подставное лицо — местного торговца по фамилии Гарленд. Допрошенный в полиции Гарленд показал, что он был остановлен на улице хорошо одетым человеком, спросившим, есть ли у него при себе водительские права. Гарленд ответил утвердительно. Неизвестный попросил оказать ему услугу, а именно: взять для него напрокат лимузин черного цвета «крайслер», для каковой цели незнакомцем были выплачены сто долларов задатка и пятьдесят долларов — после того, как названный Гарленд получил и доставил ему машину. В найденном «крайслере» одно стекло пробито пулей, а на полу перед задним сиденьем обнаружено довольно значительное количество крови. Полиция предполагает, что человек, которого преследовали убийцы, тяжело ранен. Все врачи в округе предупреждены, что обязаны сообщить, если к кому-либо из них обратится человек с огнестрельным ранением. На различных поверхностях в обоих автомобилях найдены отпечатки пальцев, не совсем четкие, так что нельзя сказать, помогут ли они идентифицировать личность преступников.

Я понес газету и горячий кофе наверх. Винсент был в ванне. Когда он открыл дверь, я подскочил помочь ему. Под слоем загара по его лицу разлилась страшная бледность, он кусал губы от боли. Только в постели он начал немного приходить в себя, и краски вернулись на его лицо.

— Почему ты не позвал меня?

— Нужно было поразмять мускулы. Когда брился, ноги перестали держать, я чуть не свалился.

Он поправил под головой подушку, сделав ее повыше. Я протянул ему чашку кофе.

— Ну что? Большая о нас пресса? — пошутил он, увидев газету.

— Твое имя упомянуто.

— Тампа? — спросил он напряженно.

— Нет. Эти, другие.

Он прочел обе статьи и отбросил газету.

— Дела все лучше, лейтенант.

— Да, об этом я как раз хотел поговорить с тобой. Мне подумалось, когда я сегодня проснулся… Ты вот упомянул, что кого-то из этих двух горилл знаешь?

— Я не совсем уверен.

— Но ведь он и тебя мог узнать. Может, поэтому они и устроили все это представление: напали на Сарагосу средь бела дня. Может, эти двое за нами следили и рассчитывали ограбить в подходящем месте, а потом увидели нас и поняли, что надо действовать немедленно.

— И что же?

— Винс, хоть малейшая вероятность есть, что они знают, где ты сейчас находишься? Он почесал нос.

— Ни малейшей. Утешился?

— Пожалуй. Теперь следующий пункт. Мы поделим деньги и разойдемся только тогда, когда тебе станет лучше. Но трудности наши на этом не кончатся.

— О чем это ты?

— Ты, Винс, похитрей меня. Предположим, я погорел, и меня спрашивают, где это я раздобыл миллион долларов наличными. Как думаешь, мне поверят, если я скажу, что откопал их в саду? Или скопил? Или выиграл на скачках? Они захотят знать, где я находился в те дни, когда уезжал из дома. И зачем я привез тебя сюда. И куда ты отправился отсюда. Они не отстанут, пока я не отвечу. Значит, и ты заинтересован, чтобы я ни на чем не споткнулся. И наоборот, я должен знать, что с тобой все в порядке.

Он взглянул на меня с некоторой иронией.

— Джерри, я знаю точно, каким путем выбраться из Штатов. И куда потом направить стопы. Я сделаюсь другим человеком, я в него нырну с головой, понял? Все, чего я хочу, — это чтобы ровно восемь дней после моего отъезда здесь было все тихо. После чего ты можешь, мой мальчик, объявлять о наших приключениях хоть через громкоговоритель, трубить налево и направо — никаких проблем.

— А как ты думаешь провезти деньги через границу? Что скажет таможня?

— У меня для этого есть пути и средства. Об этом не беспокойся.

— А если мне тоже понадобится уехать? Ты мог бы дать боевому соратнику пару советов. Он наморщил лоб.

— Погоди-ка. Лететь тебе нельзя, придется искать что-то другое. Можно поехать в места вроде Сан-Диего или Браунсвилла, где у нас водная граница с Мексикой. Возьми напрокат лодку, плыви себе на рыбалку. Двигайся вдоль мексиканского берега, найди там укромный уголок, спрячь деньги, потом возвращайся. Верни лодку. А там по суше легально перейдешь границу, заберешь свои деньги и — давай Бог ноги.

Или вот, еще лучше: езжай в Нью-Йорк, купи акцептные права, а там заходи в любой банк, какой встретишь по пути. Отправляйся в Бостон, сделай то же самое, в Филадельфию — и так далее. Обойди минимум шестьдесят — семьдесят банков, в каждом оставь толику денег и возьми от них бумагу. Получишь в итоге шестьдесят — семьдесят листков бумаги отличного качества. Затем вылетай спокойно в Швейцарию, таможню твои бумаги не интересуют. Скажи, что ты закупщик, что ли. Открой в швейцарском банке секретный счет. Заключи с ними инвестиционный договор. Когда пристроишься где-то, напиши им, сколько они должны тебе высылать ежемесячно. И тогда, скажем во Франции, ты можешь жить как у Христа за пазухой. Или вот еще, погоди-ка: если ты игрок, то рискни. Купи американскую машину пороскошней, в таких можно спрятать что угодно. Спрячь деньги в ней и отправь машину морем в Европу. А если ты действительно хочешь навара, то купи камушки. Бриллианты. Дай подумать, у меня еще многое вертится на языке. Ты мог бы…

— Ладно, Винс. Хватит и этого.

— Вчера, когда мне было неважно, твоя жена пыталась меня расколоть насчет твоих дальнейших планов. Она думала, что ты со мной обсуждал эти вопросы. Доложу тебе, она разозлена не на шутку.

— Нет у меня никаких планов.

— Но что-то ты собираешься делать?

— Когда ты уедешь, я подам на развод. Пока что придется с ней ладить. Когда о разводе будет объявлено официально, я уберусь из Штатов.

— Мне все равно, что ты сделаешь, когда я уеду, но я смогу отправиться не раньше, чем через неделю. И мне не хотелось бы, чтобы она ломала себе голову — почему это ты, будучи без копейки в кармане, не ищешь работу. Отчего бы тебе, кстати, не вернуться к ее старику? Потом уволишься в любой момент. А пока что ты бы ее успокоил. От ее спокойствия кое-что зависит, сам понимаешь.

Все во мне протестовало против этой мысли, но я не мог не согласиться, что он прав. Влезть в старый хомут — это бы ни в ком не вызвало подозрений. Чего я боюсь? В конце концов, я-то знаю, что это ненадолго!

— Хорошо. В понедельник пойду, — сказал я вслух. — Теперь ты доволен?

— Умница. Паинька.

Послышался шум душа: Лоррейн поднялась. Я поговорил еще немного с Винсом и вернулся в спальню. Лоррейн сидела в оранжевой блузке и в черных брючках перед зеркалом и накрашивала губы.

— Доброе утро, — сказал я.

— Хелло. Как дела у болящего?

— Я сварил кофе, но нужно бы дать ему и поесть что-нибудь.

— Сейчас приготовлю. Глазунья сгодится?

— Сойдет. Мне тоже, если яиц там хватит. Как погуляли вчера? Она дернула плечами.

— Как всегда. Все то же самое.

— Лоррейн, дружок, я тут подумал и решил — завтра запрягаюсь опять. Вернусь к твоему папе.

— К папе? — переспросила она обрадованно. Я кивнул. — Должна сказать, что я нахожу это в высшей степени разумным, Джерри. Я так переживала из-за тебя. Мне, видишь ли, нужно знать, каково мое положение. Ненавижу неопределенность! Нет, право, умней ты не мог ничего придумать.

Она встала, и я подумал было, что Лорри хочет поцеловать меня, но нет, ускользнув, она только приложилась щекой к моему лицу и приказала:

— Не размажь мне помаду.

Я сдался — теперь и она может сменить гаев на милость. Мирная передышка, весьма сомнительная, но большего при наших отношениях требовать трудно. Все, что нельзя было ни в коем случае говорить друг другу у все, что могло смертельно ранить гордость другого, было уже сказано. Наши удары, кажется, уже и не попадали в цель, не задевали по-настоящему. Ссоры обратились в скучную рутину, и даже обоюдное возбуждение в момент спора казалось наигранным. Мы сделались совершенно равнодушны друг к другу, но по старой привычке изображали какие-то чувства. Со мною в браке состоял давно уже не молодой, дурно воспитанный и себялюбивый ребенок. Мама и папа были слишком близко. Ирена исполняла за нее домашнюю работу, клуб заменил песочницу, а «порше» — любимую игрушку. С этим набором и с неизменным бокалом спиртного в руке она могла бы тянуть и дальше.

— Джерри, почему бы тебе прямо сейчас не пойти к папе и не сказать ему? Он ужасно, просто чудовищно расстроен. И ты с ним поступил более чем некрасиво.

— Ага, после всего, что он для меня сделал, — так? Она исподлобья взглянула на меня.

— Да, конечно.

— Я сидел на углу и выпрашивал милостыню, и вот семейство Мэлтонов, проходя мимо, снизошло… Пригрело, накормило, одело, обуло…

— О, пожалуйста, не начинай все сначала. Ничего с тобой не случится, если ты пойдешь туда и скажешь: так, мол, и так. Они как раз должны уже прийти из церкви. Когда ты вернешься, завтрак будет на столе.

И я проследовал послушно из дома номер 118 по Тайлер-драйв в дом номер 112 по той же улице, нажал на звонок, вызвав тем самым за дверьми целый благовест. И прежде чем замер последний звук, на пороге появилась Эдит Мэлтон, благоухающая лавандой. После несколько принужденного обмена приветствиями она сообщила, что «сам» на кухне пьет кофе.

Э.Д, сидел в одной рубашке, маленький и опрятный, белый и розовый, точно заботливая мать только что выкупала его, причесала и повязала ему с двенадцатой попытки галстук так, чтобы тот висел совершенно ровно и безукоризненно.

— Кого я вижу! Доброе утро, доброе утро, доброе утро, — сказал он. — Садись. Хочешь кофе? Чашечку ты все-таки выпьешь. Эдит, дай Джерри кофе. Слушаю тебя, мой мальчик. Чем, порадуешь?

Я был краток — в надежде, что и все неприятное сократится.

— Э.Д., если ты берешь меня обратно, я выйду на работу завтра утром.

Оба они просияли, словно я без ошибки прочел наизусть рождественский стишок. Э.Д, сказал, что не держит на меня зла, что он был прав и я должен был понять это рано или поздно. Они рады за Лоррейн. Бедняжка в известном смысле разрывалась между родителями и мужем. Разумеется, жена за мужем, как нитка за иголкой, но ведь это ужасно, когда семья разрушается таким образом. Мы хотели бы забыть все, что случилось, а эти несколько дней будут просто зачтены в отпуск. Ха-ха-ха. А теперь мы все вместе сделаем из Парк Террас лучшее, что когда-либо строили в этой части страны. Может быть, подумаем даже о том, не продать ли наши дома здесь, на Тайлер-драйв, чтобы переселиться на Парк Террас.

Я вернулся домой. Они продержали меня долго. Винс и Лоррейн давно позавтракали. Она пришла и сидела, пока я ел, за столом напротив.

— Дэвид и Нэнси Браунелл сегодня днем устраивают небольшой прием, мы приглашены. Я сказала, что не знаю, вернешься ли ты к этому времени из поездки, а сама обещала прийти. Они будут рады, если ты тоже появишься.

Браунеллы жили через одну улицу от нас, но совсем близко: нам нужно было всего лишь пройти насквозь участок Карла Гвэна — и вот она, их калитка. Лоррейн пообещала Винсу, что прихватит ромштекс для него. Приемы Браунеллов славились прежде всего хорошо прожаренными ромштексами.

После двух мы оделись и отправились в гости. Мы оказались не первыми. Около сорока взрослых и семьдесят пять — по моим подсчетам — ребятишек уже веселились кто как. Мороженое, пиво и лимонад пользовались успехом. Я встретил Джорджа Ферра и Кола У ордера. Бар был устроен на свежем воздухе; подойдя к нему, я приготовил себе большую порцию мартини. Потом еще одну Может быть, напряжение, не отпускавшее меня в Тампе и после нее, хоть немного разрядится? Я выпил так много, что вдруг повздорил с Уордером, который всего лишь хотел помочь мне. Боюсь, что и с Джорджем я обошелся ничуть не лучше. Притом я оставался в прекрасном настроении. Проглотив около трети громадного ромштекса, я направился домой и обнаружил там двух ближайших подруг моей жены, Манди Пирсон и Тинкер Велибс. Хихикая и жеманясь, они крутились возле лежащего Винса и поочередно скармливали ему кусочки ромштекса. Зубы моего фронтового товарища вгрызались в сочное мясо, он выглядел бодрым, довольным. Я вернулся к Браунеллам, перешел на пиво, потом изменил ему ради джина, пока вдруг не заснул в садовом кресле-качалке. Когда я проснулся, было уже темно. Детей, видно, отослали по домам. Гости разбились на небольшие группки, голоса их звучали нестройно и, кажется, меланхолично. Какой-то остряк натолкал мне в карманы картофельных чипсов.

Тинкер обнаружила меня, несмотря на темноту, и, подтащив другое такое же кресло, пристроилась рядом. Мы уже не первый месяц слегка флиртовали. Она сказала, что ее Чарли заснул, а моя Лорри с большой компанией с полчаса назад перебралась в клуб.

Бар уже был закрыт, но мы считали, что непременно нужно еще что-нибудь выпить. Поэтому, пройдя еще два квартала, мы зашли в ее дом, где Чарльз уже почивал сном праведника, и смешали для себя по коктейлю. Мы пили, сидя в темной гостиной, а потом, без всякого перехода, уже лежали вместе на кушетке, пьяненькие, но не сонные. Джерри Джеймсон и подруга его жены. Лучшая ее подруга. Это было дикое, бессмысленное и довольно рутинное дело — то, чем мы с ней занялись и что, помучавшись несколько дольше обычного, благополучно привели к завершению. Потом мы вместе выкурили по сигарете. А еще потом на нее напала безудержная зевота. В темноте мы привели в порядок одежду. Она проводила меня к выходу, виноватым шепотом мы пожелали друг другу спокойной ночи, и ей удалось сдержать очередной зевок по крайней мере так долго, чтобы успеть чмокнуть меня на прощание.

Когда я пришел домой, Винс полулежал на подушке и читал. Он попросил пива и крекеров с сыром, если, конечно, все это найдется. Все нашлось, и он благополучно заметил, что мне не мешало бы стереть со щеки губную помаду. Тинкер на нее не поскупилась.

Я, покачиваясь, двинулся к постели. Засыпая, я гадал, что сделает Винс со своими деньгами. А что я мог бы купить на них. Чего я хочу? — размышлял я почти уже и не наяву. Ни в коем случае не череду таких вот Тинкер, с довольно неуклюжими, хотя и стройными ногами и с механическим, безрадостным весельем.

Может быть, я хочу того, на что когда-то надеялся — когда мечтал жениться на Лорри.

Глава 7

В понедельник, когда я пришел в контору, Лиз уже была там. Она как раз снимала чехол с машинки. Увидев меня, она вспыхнула, обратив ко мне долгий вопрошающий взгляд.

Я подошел к ней вплотную и кивнул. Она знала, что это значит. Лицо ее побелело, потом на нем снова появился румянец. Она нервно засмеялась и спросила:

— И когда же мне упаковывать вещи?

— Еще не теперь. Я возвращаюсь. Поработаю здесь пока что. Недолго. Поговорим немного позднее.

— Ты возвращаешься? Но почему?

— Долгая история. Положись на меня. Она схватила мою руку и, глядя на меня, прижала к своей горячей щеке.

— Я полагаюсь на тебя. Я только это и делаю, Джерри. Появился Э.Д., настроенный деловито.

— Доброе утро, доброе утро, доброе утро. Прекрасный нынче денек. Превосходное майское утро. Зайди ко мне, Джерри. Тебе сегодня придется совершить вылазку.

В половине одиннадцатого я выехал на стройплощадку. Два часа ушло у меня на то, чтобы хоть сколько-нибудь исправить последствия идиотских указаний Мэлтона-младшего. Да, шикарно он тут без меня развернулся. В половине первого мы с Редом Олином присели на штабеле досок и поговорили. Ред только что покончил с бутербродами и теперь был поглощен толстой черной сигарой.

— А я-то рассчитывал, что вы меня позовете к себе, Джерри. Как было обещано.

— Мне не удалось раздобыть денег, Ред. Ничего не вышло. Мне очень жаль.

— А я уже было составил список ребят, которые хотели уйти со мной. Четверо, и все в полнейшем порядке. Господи ты Боже, я сыт по горло здешней нервотрепкой. Нельзя же терять последнее уважение к себе. Говенные дома построят и без нас.

Я подумал о моих деньгах.

— Строго между нами, Ред. Это только временно. Может быть, все уладится.

— Это бы хорошо.

Как раз в тот момент мне показалось, что я придумал кое-что. Я буду вкладывать в дело все новые суммы, превращая те, тайные деньги в эти, явные. Я не буду спешить, и вряд ли кто-нибудь заподозрит нечистое.

Я еще пытался втолковать своему старому помощнику, что все утрясется, когда на своем красном «сандерберде» подкатил и вылез из него с важным видом Мэлтон-младший. С расстояния шестнадцати метров, в присутствии работников, уже пришедших с обеда, он заорал:

— Ну-ка, поди-ка сюда, Джерри! Я взял в рот сигару, поднес зажигалку, щелкнул. А затем спокойно сказал Реду:

— Если бы вовремя подвели под крышу эти пять домов, дождь бы не испортил все до такой степени.

— Кровельщики ни черта не делают, Джерри, — сказал Ред.

Мэлтон-младший топал ко мне, его вялое лицо исказилось, а голос дрожал от бешенства, когда он заговорил:

— Что с тобой такое, черт тебя подери? Слышал ты или нет, что тебе сказано? Я сказал, удивленно подняв брови:

— Э-э, да тут Эдди! Хелло!

— Если я к тебе обращаюсь, ты должен…

Продолжения не последовало. Он слишком больно наступил на мою любимую мозоль. Я поднял правый носок — он оказался как раз против его грудной клетки — и пихнул его. Он хотел ухватиться за мою ногу, но пальцы его соскользнули, и он свалился на невысокую кучу песка, бывшую у него За спиной. Споткнулся, упал, перекувыркнулся как-то неловко через эту самую кучу и приземлился на четвереньки. Теперь он, стоя на вытянутых руках и на коленях, обернул ко мне лицо и смотрел с диким недоумением и ненавистью. Поднявшись, он высоко задрал голову и молча прошел к своей машине. Взревел мотор, и дух его простыл через секунду.

Ред стряхнул пепел с сигары, — там накопился длинный столбик, — и сказал:

— Не знаю, умно ли это было с твоей стороны.

— И я не знаю. Но приятно — было.

— Да, прекрасное зрелище. Мы тут чуть не свихнулись от его приказов, — шляется, понимаете, и без конца командует своим квакающим голосом.

— Командует? Твоими людьми? Ред кивнул.

— Но ведь здесь, кроме тебя, никто не имеет права распоряжаться! Все приказы должны идти только от тебя. Нет, я поговорю со стариком!

Наскоро перекусив, я, вернулся в контору. Лиз успела бросить мне предостерегающий, заговорщицкий взгляд.

Э.Д, был так рассержен, что голос его напоминал уже не трубный клич, а скорее скрежет затормозившего на полном ходу трамвая.

— Я слышал, ты нанес моему сыну оскорбление. Я требую объяснений.

— А ты готов выслушать меня?

— Слушаю.

— Я отсутствовал совсем недолго, но и за этот срок твоему Эдди удалось полностью дезорганизовать работу. Он перекроил планы заказов и поставок, путал чертежи и Бог знает что в них пририсовывал, отдавал бессмысленные и противоречивые приказания. Люди уже не знают, что им делать. Некоторые решили увольняться. Мне понадобится минимум неделя, чтобы расхлебать всю эту кашу. Может быть, намерения у него были и самые наилучшие, но он неопытен, вспыльчив и потрясающе глуп. Э.Д., дай ему какое-нибудь дело, но такое, чтобы он не мог совершать глупости в таких количествах и размерах. Сегодня он явился и стал криком подзывать меня издалека. Вероятно, ожидал, что я вскочу по первому сигналу, прибегу и вытянусь перед ним в струнку. Вот за это я и посадил его тощим задом в кучу песка, и он уезжал оттуда сильно обиженный. Рабочие не упустили случая позубоскалить. Ну и что? Можешь передать твоему Эдди, что если он еще раз заявится и так же начнет разевать пасть при людях, я наглухо замажу эту его раззявленную дыру цементом. И пусть пеняет на себя!

— Да что ты из себя воображаешь! — боевые трубы зазвучали «а самой боевой ноте: Э.Д, вышел из себя.

— Воображаю, что я менеджер. Эту стройку в Парк Террас ты сам испортил, и ты еще будешь рвать на себе волосы по этой причине. Если срочно вмешаться, пожалуй, можно еще спасти кое-что. Но коль скоро Мэлтон-младший решил совать свой нос — значит, в ближайшем будущем ты костей не соберешь, ты и твоя фирма. — — Он… хм…. Эдди — неплохой парень.

— Так дай ему, ради Бога, доказать это! Пускай бы он начал все сначала, с ученика. Так или иначе, у парня целая жизнь впереди. Неужели тебе самому его не жалко?

Э.Д, закусил свою нижнюю губу и сказал:

— Его мать никогда на это не согла… — он запнулся, но было уже поздно: эти шесть с половиной слов все объясняли.

Маленький человечек, чье долгое везение оборвалось так внезапно, теперь вызывал во мне сочувствие. Я взялся за работу, — а уж если я брался за нее, то мне было гораздо легче работать в полную силу, чем так, шаляй-валяй. Времени для посторонних раздумий в такую горячую пору не остается.

Была среда, четырнадцатое мая, когда я около трех часов дня разрешил себе поесть. В небольшом ресторанчике в вестибюле мне попались на глаза утренние газеты. Одну я прихватил с собой за столик. Это была «Верной икземенер». Происшествие в Тампе здесь даже не упоминалось, о попытке переворота, предпринятой покойным Мелендесом, говорилось кратко и вскользь. Но когда я перевернул страницу, мое собственное имя ударило мне в глаза.

Оно значилось в светской хронике, которую я прежде, к слову говоря, даже не просматривал. Рубрику эту вела одна старая ведьма с черными крашеными волосами и варварскими украшениями в ушах, — и хорошо еще, что не в носу. В этой колонке посреди каждой сплетни было принято выделять аршинными буквами имя очередной жертвы. Теперь я припомнил, что увядшее лицо обозревательницы, Кончиты Райли, видено мной в саду у Браунеллов; оно (лицо) тогда, помнится, самозабвенно пережевывало огромный ромштекс.

«Передают, что старый боевой друг Джерри Джеймсона отдыхает и набирается сил в прелестном особняке Лоррейн и Джерри Джеймсонов на Тайлер-драйв. К сожалению, мы не имели возможности узнать персонально Винсента Биская, но молодые леди, которые во время роскошного приема в саду у Дэвида и Нэнси Браунеллов навестили его и выступили в благородном амплуа сестер милосердия, сообщают о его мужественной красоте. Джерри и Винс вместе сражались на полях второй мировой войны, действуя в тылу у японцев».

. Я был голоден не на шутку, но теперь кусок застрял у меня в горле. Словно бы клейстер оказался у меня во рту. Я гадал: видела Лоррейн колонку светской хроники или нет? И если видела, то успела ли ее показать Винсу? Я проклинал любопытство Кончиты Райли. Трудно рассчитывать, что те, кто сейчас под лупой выискивают в газетах каждую строку, касающуюся дела Мелендеса, могли пропустить эту заметку. Винсу нужно исчезнуть отсюда, и как можно быстрей.

Я рассчитался, вскочил, в машину и помчался домой. Если Винс еще не видел газету, ему самое время узнать о ней. За квартал до поворота на Тайлер-драйв мотор вдруг заглох, потом еще взревел разок и умолк окончательно. Собирался же утром заехать на заправку, но времени так и не выбрал. Ничего, отсюда до нашего дома минуты четыре ходу.

Наружная дверь не была заперта. Я поднялся по ковровой дорожке лестницы, прошел к гостевой комнате. И здесь дверь не была закрыта. Я застыл точно громом пораженный. Из комнаты Винса доносились звуки, насчет природы которых нельзя было сомневаться. Я привалился плечом к стене и стиснул зубы так, что сделалось больно. День был жаркий. Грузовая машина резко притормозила где-то поблизости. Еще где-то зазвонил телефон. А здесь, шагах в десяти от меня, раздавались мерные звуки, много раз мною слышанные и даже не достигавшие обычно сознания. Ритм, заставлявший сжиматься и расправляться пружины в дорогом кроватном устройстве. Это походило на торопливое дыхание. Я вспотел. Мысли покатились кувырком. И во мне оборвалось что-то. Не знаю, как долго я простоял, опустив голову, с закрытыми глазами. Я слышал, как она ему что-то сказала, слов я не разобрал, но тон было невозможно спутать ни с чем. Тихий удовлетворенный смешок. Потом густой бас, бормочущий что-то. Я оторвался от стены, колени сделались мягкими, но не подломились, когда я входил в гостевую комнату.

Он попыхивал уже сигарой; глаза полузакрыты. Она только что взяла бокал с ночного столика, оставаясь в разомкнутом не до конца круге его объятий. Яркая блуза и брюки валялись на полу перед кроватью, брошенные как попало, словно второпях. Ее голубые глаза сделались очень большими, бокал выскользнул из пальцев и разбился вдребезги. Одним прыжком она вылетела из постели, схватилась за одежду; кровь бросилась ей в лицо.

— Ты! Ищейка проклятая… — выкрикнула она. Покрасневшее лицо было искажено яростью. — Вонючая, трусливая ищейка!

Она ринулась мимо и почти сквозь меня, напролом, к выходу. Винс прикрылся одеялом. Он полулежал на подушках, скрестив руки под головой, с сигаретой в уголке рта, и смотрел на меня. Я подошел к кровати. Я наступил на кубик льда, валявшийся среди осколков стекла на полу, и поддал его ногой так что, он, пролетев под кроватью, звякнул об стенку, — Свинья, — сказал я. Голос мой был сух, как шуршание неживой листвы.

— Зачем ты так? Джерри, мальчик, ведь ты к ней давно остыл, разве нет? А мне ясно дали понять, что от меня требуется. И это тягучее дневное время, такое незанятое, — такое длинное. Намного веселей она его тоже не сделала, можешь поверить.

— Свинья!

— Что, лейтенант, пластинку заело? И вообще. При той плате, которую с меня содрали в пансионе, все лучшее должно быть к моим услугам.

— Ты уберешься из моего дома сегодня же.

— Этого я пока что не могу себе позволить. Я остаюсь. Я протянул ему многократно сложенную газету, ногтем указательного пальца проведя под его фамилией в светском столбце. Его желваки задвигались, скулы выступили наружу, взгляд сделался металлическим.

— Кто это сделал?

— Откуда мне знать? Кто-то из наших знакомых. Тинкер Велбис. Манди Пирсон. А может и сама Лоррейн.

— Придется удирать. Какой-нибудь репортеришка наткнется на этот дурацкий листок и, если у него хорошая память, свяжет одно с другим. И тогда мы с тобой сядем в такую лужу, дружок…

— Итак, сматывайся.

— Да, но я еще не в состоянии вести машину. Джерри, ты должен подыскать для меня какое-то укрытие. И придумать правдоподобную историю на тот случай, если они будут искать меня здесь. Еще три дня, и я буду в порядке. Но теперь я бежать не могу. Меня запомнят, я бросаюсь в глаза — понял?

Я подошел к окну, уставился на пустынный двор.

— Одно подходящее место я знаю. Сорок миль отсюда. Это летний дом ее родителей. В горах. Сейчас там нет ни души, потому что в мае — июне там нашествие мошкары. Черная такая, микроскопическая мошка, как укусит — волдырь. Я знаю, где лежат ключи от дома. Если у тебя хватило сил на то, чем ты недавно был занят, значит, и приготовить себе поесть ты в состоянии.

— Да, это я могу.

Я обернулся, посмотрел на него. Он полулежал, опираясь на локоть здоровой руки.

— Выезжаем сегодня вечером. Деньги, твою часть, возьмешь с собой. Как только почувствуешь, что можешь отправиться дальше — отправляйся. Оставь только дом в том же порядке, какой там теперь. И я молю Бога, чтобы мы с тобой больше не встретились никогда.

— А на чем я выберусь, когда мне станет лучше? Не на своих двоих — это, как ты понимаешь, нереально.

— В двух милях оттуда — деревня. Мы через нее будем проезжать. Там остановка автобуса.

— Звучит не так уж плохо.

Я спокойно взглянул на него.

— Но это все не бесплатно, Винс. Он был, как всегда, понятлив.

— Могу вернуть тебе твой настойчивый комплимент. Свинья ты! Сколько?

— Еще одну пачку сотенных за особые услуги.

— Дорого же ты мне обойдешься!

— И еще пачку отступного — за особые услуги моей жены.

— Что из тебя после этого получится, мальчик мой?

— Самый высокооплачиваемый сутенер в этой стране.

— Да, ты потверже даже, чем я ожидал. Во всей мировой истории не встретишь адюльтера, который бы обошелся человеку дороже.

— Ничего. И ты не бедняк, и товар не для нищих.

— А если я скажу «нет»?

— Тогда я мог бы покинуть эти края. А тебя оставить здесь, — выздоравливай. Что могло бы обернуться для тебя оч-чень неприятной стороной. Выйти боком. Так что я, может быть, совершаю сейчас грубейшую ошибку.

Он повернулся, рука его нырнула под подушку и вернулась с миниатюрным автоматом неведомого происхождения. Он направил ствол мне в живот, повыше ременной пряжки. Рука его не дрожала.

— Да, Джерри, возможно, ты совершаешь самую крупную в жизни ошибку. Я ухмыльнулся.

— Где ты прятал эту штуку, когда в ней была нужда?

— В заднем кармане. Но руки у меня были заняты — я держал Сарагосу. Зато потом, когда я сидел в твоей машине, игрушка была наготове, — мало ли какие глупости могли взбрести тебе на ум. А потом я спрятал ее в чемодан. — Узнаю старого осторожного Винса.

— Это из Японии. Они научились мастерить такие штуки.

— Ты что, за дурака меня держишь, Винс? Стреляй. А потом поразмысли, что тебе дальше делать с тем, что останется от меня… и от тебя тоже.

— Ты с каждым днем хитрее, — сказал он, возвращая оружие под подушку. — О'кей. Вы оба, ты и твоя сладкая Лорри, заслужили по толстой пачке сотенных. Будем надеяться, что хотя бы чемодан в конце концов останется мне.

— Одевайся. Собирай вещи. Надо выехать как можно раньше.

Я вышел в коридор, прошел к нашей спальне. Дверь ее оказалась запертой. Я постучал, покричал — Лоррейн не откликалась. В гараже я обнаружил канистру бензина, приготовленного для газонокосилки, но еще не смешанного с маслом. На пути к моей машине я увидел Ирену, она шла от автобусной остановки. Я сказал:

— Ирена, миссис Джеймсон неважно себя чувствует. Она ничего не будет есть, а я обедаю не дома, так что вы сегодня можете быть свободны.

— Да, но я собиралась еще гладить…

— А вы не могли бы сделать это завтра?

— Хорошо. Могу, конечно.

— Идемте вместе. Я подвезу вас до автобуса.

— Бензин кончился, да? Я так и подумала, когда увидела вашу машину.

Я залил бензин в бак. Тронулся с места, вернее сказать, сорвался. Довез Ирену до автобусной остановки и сказал, что мы ждем ее завтра с утра. Она выбралась из машины, разогнулась и сказала, пронзительно глядя мне в глаза:

— Мистер Джеймсон, молитва — лучшая помощь.

— Да, Ирена. Я знаю.

— Преклоните колена перед Господом и доверьте ему ваши тревоги.

— Благодарю вас, Ирена.

Она отошла на остановку. Я ехал к бензоколонке, думая о ней. Что она видела у нас, что поняла, что может выдать?

Когда бак был полон и счет подписан, я поехал домой. Поднялся наверх и снова толкнулся в спальню. Там все еще было закрыто.

Винс сидел на кровати одетый, раненая рука спрятана под пальто, а пустой рукав аккуратно заправлен в карман. Соломенная шляпа надета набекрень. Я вынес его чемодан, а он сам, здоровой рукой держась за перила, спускался по лестнице, осторожно одолевая одну ступеньку за другой. От напряжения губы его побелели. Мне хотелось думать, что каждое движение действительно причиняет ему ту боль, какую изображало его лицо.

Он остался на кухне, а я спустился в подвал. На этот раз я надел рабочие рукавицы, чтобы не занозить руки, и быстро справился с поленницей, укрывавшей наше богатство. Потом открыл черный кейс, вынул двадцать девять пачек с сотенными купюрами и положил их на прежнее место. Заново сложил поверх этих пачек дрова, снял рукавицы и вытащил металлический кейс из подвала. Он сделался заметно легче.

— Ты, вероятно, хочешь взглянуть на них?

— Если тебя не затруднит…

— А вдруг она выйдет как раз в это время? Что мы с тобой ей скажем?

— Ты ведь и сам в это не веришь. Я тоже.

Я открыл крышку. Он тщательно пересчитал пачки.

— Все в порядке.

Он надел темные очки, и мы пошли к машине. Он влез в салон, тяжело опустился на заднее сиденье. Оба чемодана, дорожный и второй, бесценный, я поставил на пол там же, перед задним сиденьем. Можно было ехать через городской центр, но для страховки я сделал немалый крюк, обогнув город по окраинам. Было ровно шесть вечера, когда с узкого проселка я свернул на боковую дорогу, круто спускавшуюся к озеру. Я хорошо знал это место. Э.Д, выстроил дом давно, сразу после своей свадьбы. В первые годы нашего брака мы с Лоррейн частенько сюда наведывались. До сих пор помню, как светилась в воде ее белая ко: :а, когда мы нагишом купались ночью, и как потом, еще влажная, она, бывало, проскальзывала в мои раскрытые руки. И почему все изменилось, почему все сложилось так безнадежно?

Я поставил машину за домом. Отнес оба чемодана на веранду, поставил, достал ключ, — он лежал на обычном месте, за оконной рамой.

— Когда решишь уезжать, положи ключ сюда же.

— Договорились.

Я притащил картонную коробку с припасами, купленными по пути. Включил рубильник электроосвещения и сказал:

— Не забудь выключить перед тем, как уйти.

— Ладно.

— Постарайся, чтобы тебя не видели. Здесь вроде бы пусто, но вдруг в этом году кто-то решит приехать пораньше. По вечерам не устраивай иллюминаций.

— Слушаюсь.

Больше ничего не приходило на ум. Я повернулся к нему — попрощаться. Он тяжело опирался на кухонный стол, наставив на меня дуло той японской игрушки.

— Это еще что?

— Это мое тебе «до свидания» и все такое прочее. Я намекаю, что тебе не стоит теперь приближаться к этому месту, пока я здесь. Ты сделался слишком шустрым, слишком хитрым и слишком жадным, Джерри. А тут куча денег, а внизу — глубокое озеро. В котором можно утопить что угодно, кого угодно. По некоторым причинам я тебе больше не доверяю, дружок. Не поддавайся соблазну. Гони из головы глупости и оставайся на приличном расстоянии отсюда.

— Я и не собирался сюда приезжать.

— Ну-ну, всякое бывает. Я тебе настоятельно советую — не пытайся. Adios, amigito.

— Прощай. Чтоб ты провалился, свинья этакая!

Я вышел, сел в машину, поехал. Колеса машины так взвизгивали на поворотах, словно хотели оторваться. Незадолго до семи я уже был дома. В кронах вязов, в аккуратно подстриженных кустарниках трещали цикады. Почти уже стемнело. В кухне на столе я увидел коробку с кубиками льда, наполовину растаявшими. Струйка вонючего дыма поднималась от тлеющих окурков, измазанных губной помадой, — они переполняли три тарелки и блюдце.

Наверху, в спальне, звучало радио. Дверь была заперта. Я снова спустился вниз, кинул лед в самый большой фужер и налил «бурбона». Питье захватил с собой, наверх.

Я не понимал, отчего мне так больно. Ведь я уже давно не любил ее. Почему же все это так ударило по мне? Не должно бы. Этот стыд, эта обида, такая жгучая, что хочется разбить кулаки, раскровенить их хотя бы о стену. А из-за чего переживать-то? Разве это самое не было на Тайлер-драйв обыкновенным времяпрепровождением? А сам-то я эти игры с Тинкер, под боком у ее мирно посапывающего супруга, — разве я счел их каким-то из ряда вон выходящим событием? Винс имел дело с избалованной и скучающей дамочкой, спешащей использовать свой шанс, прежде чем алкоголь разрушит окончательно то, что еще оставалось от ее красоты. Я не должен был относиться к этому серьезнее, чем Винс. И чем она сама.

Я поставил фужер. «Бурбон» подействовал без промедления. Я пошел приготовил еще один. И тогда начал стучаться в спальню. Я стучал и стучал в эту чертову дверь. Наконец она открыла. Покачиваясь, Лоррейн стояла передо мной в цветастом халате, взирая на меня с пьяной нагловатой улыбкой.

— Ну что же ты? Входи, если тебе так загорелось. Потявкать не терпится? Тяв-тяв-тяв.

И я вошел.

Глава 8

Я пересек комнату и тяжело опустился на банкетку перед туалетным столиком. Так тяжело, что «бурбон» во мне заплескался.

— Твой кавалер убрался, — сказал я.

Она вскинула на меня недоверчивый взгляд.

— Что значит — убрался?

— А ты думала, что он останется здесь?

— Он слишком болен. Где он? Что ты с ним сделал? Отвечай, черт побери.

— Я доставил его в аэропорт.

— Куда же он полетит в таком состоянии?

— Я не спрашивал. Хочешь полететь вслед за ним?

— Может, это и было бы лучше. Лучше, чем оставаться здесь, наедине с одной хитрющей, проклятущей ищейкой.

— Я не ищейка. Ты прекрасно знаешь, я-то я никогда ничего не вынюхивал. Она села на край постели, угрюмо глядя на меня.

— Вы-ню-хи-вал. Иначе бы я услышала твою машину. Я была настороже.

— У меня бензин кончился. В двух кварталах отсюда.

— Рассказывай сказки. Так и поверила.

— Спроси у Ирены. Я ее встретил, когда шел с канистрой бензина к машине, и даже подвез до автобуса. Она моргнула несколько раз.

— Правда?

— Да.

— Невезон, значит. Противное, подлое невезение, и ничего больше.

Теперь она выглядела ребенком, капризным и чувствующим за собой вину.

— Лоррейн?

— Да.

— Лоррейн, милая, ну как мы докатились до всего этого? Зачем ты пьешь так много, так бессмысленно? Зачем тебе это, сегодняшнее, с Винсом?

Она махнула рукой, жест был беспомощный и безнадежный.

— Зачем вообще делают это или то? Скажи, что тут такого? Кажется, «бурбон» склонял меня к резонерству.

— Это аморально, — сказал я.

— Неужели ты такой мещанин, золотце мое? — сказала она сухо.

— Почему ты пьешь?

— Потому. Почему ты отослал Ирену? Я есть хочу.

— Лоррейн, постараемся понять друг друга.

— Ну, валяй. Прочти мне мораль, ведь ты меня застукал. Начинай, что же ты? Мне стыдно, что я попалась, дала себя застукать. А ты можешь торжествовать. Отпускаешь ли ты мне грех прелюбодеяния? Может, ты мне молитву прочтешь, на манер нашей Ирены?

— Не ехидничай. Я стараюсь говорить с тобой спокойно.

— Ну да. Сказано же: будь спокоен и мудр.

— Мудрым я себя не считаю. Я ведь… я тоже изменил тебе.

— А-а, наконец-то! Это с ней, с той скучнейшей Лиз Адаме? Я ведь чувствовала — а ты отпирался…

— Нет, не с Лиз Адаме. Это была твоя подруга Тинкер.

— Тинкер? — она вдруг захихикала. — Где это, вы? Когда?

— В воскресенье. Когда стемнело. У них дома. А я-то боялся, что она ударится в слезы! Ничего подобного. На нее напал безудержный смех.

— Нет, это же надо, Тинкер! Ну, братец, поздравляю! Боже мой, Тинкер!

— Заткнись! — не выдержал я. — Человек ты или нет? Она встала, покачиваясь и хихикая, и пошла в ванную. Я догнал ее и схватил за руку.

— Что с тобой происходит? — орал я ей прямо в лицо. — Тебе пора сходить к психиатру. Ты просто ненормальная! Ведь я признался тебе в супружеской измене, а ты хихикаешь, точно речь идет о ком-то другом… о чьей-то шалости.

Она вырвалась и недобро взглянула на меня.

— Шалость? А что, так и есть. Конечно, это шалость. Притом забавная и приятная.

Она развязала пояс, так что ее халат распахнулся. Сделав непристойный жест, она возбужденно продолжала:

— А теперь давай посостязаемся, кто больше знает ругательств. Я бы могла выложить дли-инный список отборных словечек. Да, мальчик, все они у меня вот тут!

Видя эту грязную ухмылку, грязный и вызывающий взгляд, я вдруг выпалил ей в лицо самое гнусное, самое непотребное ругательство, всплывшее в памяти неизвестно откуда. И в тот же миг она вцепилась ногтями в мое лицо. Царапалась она как разъяренная кошка. Я поднял правую руку и со всей силы ударил ее по голове, так, что она отлетела в дверь ванной. Этот ее халат, когда он завязан, достает до самого пола, а развязанный, он становится еще длиннее. Должно быть, после моего удара, при первом неловком шаге она наступила на полу халата. Споткнувшись, она потеряла равновесие и грохнулась наземь так быстро, что я не успел поддержать ее. Ванна была прямо против двери. Голова Лорри ударилась о нее так сильно, что раздался гул, точно огромным тупым билом ударили в гонг. Она лежала на полу с головой, неестественно свернутой набок, — ужасное, отвратительное зрелище. Ее острые наманикюренные ногти скребли гладкий кафель. Тело Лоррейн судорожно напряглось, сжалось, дрожь прошла по нему и прекратилась. Туловище обмякло и сделалось неподвижным. Ее глаза были открыты. Она казалась теперь маленькой, как ребенок. И тихой, пугающе тихой. Яркий свет, заливавший, как всегда, ванную комнату, придавал всей сцене что-то призрачное.

Я бросился в спальню. Сел перед туалетным столиком и тут же наткнулся взглядом на свое отражение в зеркале. Я дышал загнанно, как после долгого бега. Три царапины выделялись на щеке. Средняя была длиннее и глубже других. Из нее стекала на подбородок одна-единственная капля крови. Вот она остановилась, потемнела, высохла. В зеркале я заметил, что в руке у меня — большой фужер со спиртным. Я поставил его на место. Потом вдруг понял: я, конечно же, ошибся. Она неловко ударилась о ванну и просто потеряла сознание. И ничего больше. Сейчас она очухается и снова начнет меня бранить на чем свет стоит.

Итак, я возвратился в ванную, осторожно встал на колени и приложил ухо к ее груди, ожидая услышать удары сердца. Но не услышал ничего. Жуткое молчание.

И снова я в спальне. Взял в руки фужер. Поставил. Сел на край постели, поднял телефонную трубку. Услышал гудки. Длинные гудки. Прошла секунда, другая. Нужно было набрать ноль и вызвать полицию. Сказать: мне очень жаль, я лишь слегка толкнул ее, — и вот оно как вышло. Я положил трубку и вытер вспотевшие ладони о покрывало. Думай, дьявол тебя побери! Стряхни с себя хмель, думай! Она мертва. Конечно: нет ее. Есть только оболочка. Труп. То, что перевозят в катафалке, что обмывают и гримируют, а потом под органную музыку… Выбор за тобой, Джеймсон. Зови полицию, надейся на справедливость, милосердие и минимум три года за решеткой — за убийство по неосторожности. Или же уничтожь все следы и попробуй выбраться отсюда невредимым.

А что будет с деньгами, спрятанными там, под штабелем дров? А… а что если тебя будут расспрашивать о Винсенте, о твоем фронтовом друге? Спокойно, Джеймсон. Сохраняй выдержку, постарайся быть объективным и не теряй логики. Обдумай все с разных сторон.

Кусок мыла на полу. Намылить ее ступни. Провести мылом длинный след по кафельному полу. Открыть кран под раковиной. И уйти. Организовать себе железное алиби. Вернуться. И «найти» ее.

Но у этих наверняка будут свои соображения: под каким углом она должна была упасть, поскользнувшись, где и сколько могло остаться мыла и так далее. Попытаться бы можно было, если бы не царапины. Они извлекут у нее из под ногтей обрывки кожи, найдут кровь — немного, но им хватит сделать анализ. Или — сегодня же ночью отправиться в путь? Взять деньги и — подальше отсюда? Но тогда уже совершенно точно они начнут охотиться за мной. Нет, с этим нужно покончить как-то иначе. И без того сложностей хватает. Лучше было бы убрать ее, вот что. Я начал крутить эту мысль так и этак, обкатывать, осторожно пробовать, подойдет ли? Подошла.

История с Винсентом. Измена. Скандал. Она поцарапала меня в разгаре ссоры. Потом они оба сели в машину и уехали. Так все сходилось: и правда (неполная), и прошлое Винса, и ее репутация. Только ничего нельзя в этом случае делать наполовину. Сесть, обдумать, даже набросать план, испытать его на прочность.

И по мере того как ко мне возвращалась уверенность, вырисовывался один поворот, нечто такое, что могло стать этакой недостающей точкой над «i». Да-да, правильно. Если только я ничего не путаю. Но похоже, что нет.

Когда-то, в первые годы нашего брака, когда наши споры еще были наполнены живым чувством и я страдал, слыша от нее злые слова, задолго до того, как все эти сцены обратились в тягостную рутину, случилась одна безобразная сцена. Я уж и не помню, почему она тогда решила навсегда расстаться со мной. Придя домой, я обнаружил записку. Она нацарапала ее на титульном листе первой попавшейся книги, и раскрытый том оставила посреди комнаты, на ковре. Я увидел книгу, войдя в комнату, почти сразу. Теперь я вспомнил: после того как Мы тогда помирились, она хотела вырвать из книги этот лист, но я решил его сохранить. Может быть, рассчитывал использовать как оружие в следующий раз?

Теперь я отыскал эту книгу, поднес ее к свету, раскрыл. Наклонным, крупным почерком школьницы, — вместо точек над «i» она почему-то ставила маленькие кружочки, — она написала тогда: «Джерри, это все потеряло всякий смысл. Я ухожу, совсем, окончательно. Не пытайся меня разыскивать. Я никогда не вернусь». Вместо подписи стояла буква «Л», бумага в этом месте была прорвана насквозь.

Кажется, я никогда и ни при ком не упоминал о существовании этой записки. Конечно, есть способы определить возраст чернил. Этим исполнилось шесть лет, но выглядели они только что просохшими.

На веранде послышались шаги. Я захлопнул книгу и вернул на полку, на прежнее место. Сердце мое бешено колотилось.

Я подошел к дверям. Свет не выключил. Я почувствовал некоторое облегчение, разглядев при свете наружного фонаря женский силуэт.

— Джерри?

— Хелло, Манди.

— Лоррейн дома?

— Нет, ее нет дома.

— Наш паршивый телефон опять сломался, третий раз за месяц! Ты не знаешь, где она сейчас?

— Она не сказала, куда собирается. Машина на месте, так что наверняка где-нибудь по соседству.

— Ну, искать ее по всей округе я не собираюсь. Если она придет до десяти, пусть позвонит, а если телефон все еще будет барахлить, — может, она заглянула бы к нам на минутку? Намекни, что она не пожалеет.

— Я ей скажу.

— Спасибо большое, Джерри.

Я посмотрел, как она сбегает по ступенькам крыльца. Потом поспешно вернулся в гостиную, достал книгу с полки, поднялся с нею наверх, бритвенным лезвием вырезал титульный лист. Записку я положил на туалетном столике в спальне. Выглядела она очень убедительно. И не обманывала. Ведь Лоррейн действительно никогда не вернется. Я спустился в подвал, в кладовку, где мы хранили садовую мебель. Она была накрыта парусиновой тканью. В двух местах парусина была порвана, и пятен на ней хватало. Но для моей цели сгодится. Я сложил кусок ткани в несколько раз. Отыскал там же, в углу, крепкий бельевой шнур. Все это отнес в ванную. Включил свет. Почему-то я ждал, что Лорри теперь будет выглядеть по-другому, но нет, в ней ничего не изменилось, она была такая же, как и перед тем. Я расстелил ткань на кафельном полу рядом с ней. Опустился на корточки, вытер мокрые ладони о брюки. Что-то мешало мне прикоснуться к мертвой Лоррейн. Но что уж теперь… Я взялся за ее плечи и бедра и перекатил ее на расстеленную парусину. Тело еще не успело окоченеть, но не ощущалось уже в нем и тепла, свойственного человеку при жизни. Она была ни теплой, ни холодной — нечто среднее, ненатуральное и неприятное. Я перевернул ее еще раз, теперь покойница лежала на спине. Я сложил ее руки вдоль туловища, ноги прижал одну к другой. Потом загнул верхний и нижний края ткани, закрыв таким образом лицо и ноги. Затем то же самое повторил с правого бока и с левого. Продел шнур снизу и крепко перевязал получившийся пакет — вокруг лодыжек, колен, бедер, талии, груди, шеи. Когда я поднялся, колени мои дрожали. Только теперь я сообразил, что во время всей этой процедуры я ни разу не взглянул на нее.

Кое-как я поднял длинный сверток. Говорят, человек после смерти весит больше, чем при жизни. Не знаю. Она не показалась мне тяжелей, чем когда-то, при тех нередких случаях, когда мне приходилось тащить ее домой на себе — по той простой причине, что она не держалась на ногах. Я прислонил ее к стене. И это мне уже приходилось делать когда-то, — пригнулся, подставил правое плечо под ее живот, ухватил за колени, поднялся. Верхняя часть туловища теперь перевешивалась мне за спину. Когда я до конца распрямился, из ее горла вырвался чудовищный хрип. Холодный пот выступил на всем моем теле. Я стоял с этой своей ношей на плече и убеждал себя, что это просто вышел воздух, остававшийся в ее легких. Так оно и было, конечно. По темной лестнице я снес ее вниз и осторожно опустил на пол. Я запер все три наружные двери и снова взбежал наверх. Вытер пол в ванной. Потом сделал все, чтобы царапины на моей щеке не бросались в глаза. Я использовал крем, который Лоррейн употребляла, замазывая случайные прыщики.

Едва я покончил с этим занятием, зазвонил телефон.

— Алло!

— Джерри, это опять Манди. Прости, что беспокою. Лоррейн уже дома?

— Еще нет.

— Ах так. Ну, тогда хотя бы скажу тебе, что наш телефон уже в порядке.

— Я… Мне нужно уехать, Манди. Вернусь, должно быть, поздно. Но я ей оставлю записку.

— Может, мне прийти и позаботиться о твоем друге, ведь он все-таки болен, а вас обоих не будет дома? Поверь, мне это было бы совсем нетрудно.

— Спасибо большое, но не нужно. Винс спит. Благодарю тебя, Манди.

— Как он, кстати, насчет блондинок?

— О, это он всегда готов. Равным образом и насчет брюнеток и рыжих.

— А ты? Ты случайно к рыженьким не питаешь слабости, а, Джерри?

— Не понимаю.

— Ну, я тут краем уха слышала, что ты… что вы с одной нашей общей подругой имели весьма приятный тет-а-тет, вы еще сидели в креслах-качалках в саду, а потом оба разом исчезли. И ни один из вас вроде бы не жалел об этом.

— Тут какое-то недоразумение.

— Может быть, может быть. Так не забудешь оставить записку, Джерри?

— Не забуду.

Я положил трубку. Сошел вниз, в гостиную, присел к письменному столу и написал: «Лорри, позвони, пожалуйста, Манди, как только придешь. Наш больной спит. Я удаляюсь. Когда вернусь, не знаю. Твоя угроза действует мне на нервы. Я все еще надеюсь, что это сгоряча и ты так не думаешь».

Я подписался. Положил записку в кухне на стол, придавив ее тяжелой солонкой. Я посмотрел на сверток, лежавший на полу перед дверью, и произнес, обращаясь прямо к нему:

— Ты должна позвонить твоей подруге Манди, мое сокровище.

И засмеялся. И оборвал смех. Это был чертовски несимпатичный смех — хриплый, истеричный, мерзкий.

Я пошел в гараж, взял и забросил в багажник моей машины короткую лопату. Настал ее черед. Когда я запихивал тюк в багажник, голова глухо стукнулась о металл. Я взялся за ноги и пристроил их рядом с лопатой. Форма свертка могла вызвать подозрения, и я положил сверху старое армейское одеяло, всегда тут лежавшее. Но и теперь этот странный продолговатый пакет мог бы навести кого-то на нежелательные размышления. Я снял одеяло, уложил лопату наискосок поверх длинного тюка, а затем накрыл одеялом лопату и все остальное.

Я замкнул парадные двери, уселся в машину, поехал. В город. Остановился в тихой боковой улочке возле отеля «Верной» и запер машину. Прошел в бар. Вечер был тихий, спокойный, мирный. Четыре-пять парочек и трое мужчин у стойки. Я взобрался на сиденье-вертушку. Тимми подошел и сказал:

— Вечер добрый, мистер Джеймсон.

— Не такой уж и добрый, — проворчал я в ответ мрачно и нарочито невнятно. — Устрой-ка мне «бурбон», Тимми. И не скупись: чем крепче, тем лучше.

Я положил на стойку доллар. Когда он забирал бумажку, я сказал:

— До чего хреновый мир нам достался, а, Тимми? С бабами никакой жизни нет, и без баб тоже не жизнь. Скажешь нет?

— М-м, да, так оно и выглядит иной раз, мистер Джеймсон.

Лоррейн частенько заявлялась в этот бар, и Тимми, похоже, сочувствовал мне не только на словах.

— Будь я проклят, если пойду домой. Сниму номер, хотя бы прямо тут, у вас а, Тимми?

— Что уж, всякое бывает, — сказал он не совсем впопад.

Я влил в себя спиртное и дал ему еще один доллар на чай. Теперь он меня запомнил. Выходя, я задел плечом дверной косяк. Потом быстро нырнул в машину и поехал к нашему строительному участку на Парк Террас. Теперь я благословлял Э. Д, за его упрямство. Давно уже я уговаривал его нанять ночного сторожа. Я убеждал его, что стайка юнцов из озорства способна нанести нам ущерб, который в несколько раз превысит все затраты на сторожа. А воры стащат что-нибудь — ищи их потом! Но он неизменно возражал, что рабочие обязаны запирать все инструменты и материалы в вагончиках и в сараях, а детям так и так не воспретишь стащить какую-нибудь там чурку, болванку или доску.

Я знал, что завтра утром точно по графику передвижные бетономешалки зальют раствором фундаменты десяти домов и будущие стоянки для автомашин. Формы были уже приготовлены. Я остановился за высоким штабелем полых кирпичей. Постоял, пока глаза привыкли к темноте. Нужно было убедиться, что стройплощадку не облюбовала какая-нибудь парочка. Ближайшие жилые дома находились за четверть мили отсюда. Где-то неподалеку голосами младенцев орали две кошки.

Я достал лопату, переступил через шнур и через дощатую перегородку — границу будущей бетонированной площадки. Еще три шага. Здесь. Основная масса раствора сбрасывается на середину, а уж затем разравнивается. Я выбрал дом, расположенный на покатом склоне, так что здесь для будущей автостоянки мы подсыпали землю. Я рассчитывал, что копать тут будет легче.

Легче, да. Но не так уж легко, потому что мне приходилось спешить. Я запыхался, спина и плечи уже болели. Нужно было бы копать еще глубже, но я остановился на четырех футах.

Я подогнал машину с погашенными фарами задним ходом почти вплотную к месту. Открыл багажник. Снял парусину. Потянул ее за ноги, привел в сидячее положение, после чего опять взвалил через плечо. Яма оказалась слишком тесной, и в длину, и в ширину места только-только хватило. Я пытался вообще не думать о том, что я делаю, забрасывая могилу землей. Но потом землю нужно было утрамбовать. Я утаптывал ее, а сам видел, как она лежит в бикини у плавательного бассейна, греясь на солнце. Видел ее в вечернем платье. Я видел ее шагающей, бегущей, смеющейся.

Земли оставалось в излишке меньше, чем я предполагал. Она заняла там совсем немного места. Оставшееся я разметал широкими взмахами лопаты. Потом парусиновой тряпкой тщательно загладил следы, которые я оставил, утаптывая почву.

Одиннадцать. Время поджимало. Я поехал домой, убрал лопату. Открыл встроенный шкаф в верхнем коридоре, достал оттуда оба дорожных чемодана. Я не поленился набить их доверху вещами, которые она захотела бы взять с собой. Все лучшее, все самое новое. Костюмы, юбки, блузы, туфли, драгоценности, духи, косметику. Я собирал это все так же лихорадочно и поспешно, как и она собирала бы. Я оставил открытыми пару ящиков и кое-что из тряпок уронил почти нечаянно, — пусть валяются в шкафу и на полу, так естественней.

Я был почти готов, когда зазвонил телефон. Пусть звонит. Одиннадцать раз проверещала проклятая машинка, прежде чем звонивший догадался повесить трубку. Я снес чемодан вниз и уложил в багажник медного «порше», туда же я сунул ее норковую накидку. Как обычно, она оставила ключ в зажигании. Я возвратился в дом и вышел оттуда в теннисных туфлях, в штанах, в которых я ездил когда-то на охоту, темной шерстяной рубахе. Я нес ее сумочку, при мне был также пистолет, автоматический, двадцать второго калибра, девятизарядный, к которому я не прикасался по меньшей мере три года. Все девять патронов были в обойме.

Как в прошлый раз, с Винсом, я обогнул полгорода, пока не выехал на ту же дорогу № 167. Здесь я повернул на север. Приземистая, прямо-таки стелющаяся по земле машина ввинчивалась все дальше в горы. Мне везло, дорога была пуста. Проезжая Бринделл, что в двух милях от озера, я особенно опасался, что кто-то заметит меня. Но нет, и тут было пусто, если не считать дюжины тусклых домов. В середине деревни я свернул на проселок. Ночь была так тиха, что Винс мог бы и проснуться, если бы я подъехал чересчур близко. Поэтому я выключил мотор где-то за четверть мили от дома и предоставил «порше» катиться по инерции, покуда деревья, окружавшие летний дом Мэлтонов, темными глыбами не выросли перед глазами. Здесь я нажал на тормоз.

Казалось совершенно невероятным, что я был здесь еще сегодня днем. Представлялось, что это было давным-давно, много суток назад. Я вставил обойму, но оставил палец на предохранителе — на случай, если вдруг споткнусь в темноте.

Между деревьями месяц освещал дорогу, и я мог прибавить шагу, не боясь налететь на ветку или камень. Дальше пришлось опять быть осторожнее: сухая листва устилала здесь землю, и мне приходилось думать, куда поставить ногу, чтобы не задеть пенек или сухую ветку, утонувшую в листьях. Камень-голыш вылетел из-под ноги и ударился о другой такой же. Я стоял, затаив дыхание, прислушивался. Кровожадная мошкара пировала на мне. Я слышал, как вода плещет внизу о скалу. За спиной ухала сова — звук не из самых веселых. Далеко-далеко залаяла собака.

То, что я здесь делал, требовало своеобразной школы, и я ее когда-то прошел. Одолев наконец последний промежуток, я опустился на колени, ощупывая глазами черную массу дома, высившуюся передо мной на фоне посеребренной месяцем воды и неба, битком набитого звезда ми. Я решил, что он обосновался в спальне, находящейся в юго-восточном углу дома. Там было всего удобнее, и огромная двуспальная кровать должна была его устроить. Я набрал в руку с полдюжины камушков величиной с земляной орех. Сладковатый запах оружейного масла бил в нос. Быстро и бесшумно я пересек освещенный месяцем подъездной путь и распластался, прижавшись к шероховатой стене здания, замер. — Через минуту я опять двинулся вдоль дома, покуда не оказался под окном той самой спальни. Теперь я мог слышать его дыхание, медленное и глубокое. Я немного отошел от стены и бросил камушек в кусты. С шумом задел он ветку и свалился. После второго броска я прислушался. Теперь его дыхания не было слышно. Я кинул третий камень и ждал. Вот скрипнула, вернее, крякнула кровать. Потом под тяжестью его тела вздрогнула половица. Я положил палец на курок и на шаг передвинулся.

В тот миг, когда он должен был добраться до окна, я уже стоял прямо перед ним с поднятым пистолетом. За стеклом его лицо казалось бледным пятном; оно было футах в трех надо мной.

Я послал в это пятно три пули, бросился наземь и откатился к стене. И услышал, как он падает там, в доме. Глухой удар, потом звон металла о дерево, протяжный стон и вздох — тяжелый, смертный, последний. Я подождал десять минут. Потом стволом пистолета расширил отверстие в сетке для насекомых, закрывавшей фортку, просунул палец, поддел вверх шпингалет. Я снял раму с петель, и голова моя при этом ни разу не оказалась против окна. Я перекинул через подоконник руку с пистолетом, потом руку с фонариком, нажал на кнопку. И тотчас увидел его. Выключил фонарик, подтянулся, вскарабкался на подоконник. Спрыгнул в чернильную тьму. Опустил на ощупь жалюзи. Нашел вслепую выключатель. Врубил свет. Он был в одном белье. Лежал вполоборота, лицом к полу, подобрав под себя одну ногу. Я перевернул его носком туфли. Все три пули попали ему в лицо. Крови почти не было. Стрелять я не разучился.

Оставив свет невыключенным, я вышел из дома, дошел до машины, сел, подъехал. Прошел снова в спальню. Собрал его вещи, сунул в дорожный чемодан, предварительно изъяв оттуда толстые пачки сотенных купюр, после чего присовокупил чемодан к имуществу Лоррейн. Одевать его не имело смысла, да и времени оставалось в обрез. Я ухватил его за локти и выволок через узкую веранду в машину. Это стоило мне нескольких капель пота. Я вернулся в дом — проверить, не забыто ли что-нибудь. В ванной комнате лежала его электробритва. Черный металлический кейс молча ждал под кроватью. Я открыл его, чтобы бросить взгляд внутрь. Деньги были на месте. С моим пистолетом, маленьким японским автоматом и электробритвой я спустился к лодочной пристани и бросил их в воду. Они канули в озеро, как три булыжника. Сразу за дощатым пирсом дно резко опускалось, здесь было около тридцати футов.

Я сел в машину. Давно уже я знал, где ее сброшу. Дорога огибает озеро. В полумиле к востоку от этого дома она буквально нависает над водой. Это место я знал хорошо. Летом я не раз рыбачил там на пару с Э. Д. Голая скала, семьдесят футов глубины под ней, водоворот, из-за которого мы не решались оставлять на якоре лодку, добираясь туда посуху. По слухам, здесь водилась озерная форель — до тех пор, пока, ее всю не выловили.

На всем берегу я обнаружил только один освещенный дом. Подъехав к месту, я заглушил мотор, выключил фары. Вышел из машины, осмотрелся. Ограждение со стороны обрыва состояло из бетонных опор и протянутых между ними тросов. Я не помнил, далеко ли оно тянется, и начинал уже опасаться, что план мой невыполним. Но, дойдя до конца ограждения, я обнаружил, что как раз за последней бетонной опорой можно, хотя и с трудом, втиснуть машину на ровную полосу земли, между оградой и краем обрыва. Полоса эта дальше сужалась. Там, где для машины уже явно не хватало места, она нависала над озером. Туда-то я с осторожностью направил «порше», проехав до последнего, сколько хватило духу. Мотор я оставил работать, но фары потушил и выключил скорость. Между машиной и ограждением оставался теперь узкий промежуток, едва позволявший приотворить дверцу. Я протиснулся наружу. Одной рукой я держался за бетонную опору, другою включил первую передачу. Машина, дрогнув, медленно двинулась вперед. Я выдернул руку, захлопнул дверцу. Еще пятнадцать футов, и вот, наконец, правое колесо повисло в воздухе. Земля, мелкие камни посыпались в воду. Какое-то время казалось, что «порше» так и останется в этом положении. Но потом что-то изменилось почти неуловимо, почти неуследимо для глаза. Машина клонилась, клонилась, невероятно медленно, и вдруг опрокинулась вниз. Я выгнулся далеко вперед. «Порше» ударился крышей об озерную гладь. Вода взметнулась столбом. Еще недолго машина как бы медлила, оставаясь над поверхностью, потом вода сомкнулась над ней. Волны — одна, другая, третья — ударили о скалу. Взлетели ввысь брызги. И озеро сделалось снова гладким, как за минуту до этого.

Перелезая через трос, я услышал шум мотора. Я перебежал через дорогу и припал к земле, пытаясь вжаться в каменистую почву, слиться с нею. Большой фургон на опасной скорости пронесся мимо и тут же пропал вдали, будто приснился.

Я выбрался опять на дорогу и вернулся к дому. Я стер кровь, оставленную Винсом на полу, ее было немного; поправил проволочки защитной сетки в форточке. Увидел картонную коробку с провизией и, оттащив ее в лес, оставил там. При этом я чертыхался: как можно было о ней забыть, не сунуть ее в машину? В двадцать минут третьего я вынес металлический кейс с деньгами. Меня хватило на то, чтобы швырнуть его в какое-то углубление за вывороченным пнем и забросать сверху землей, сучьями, камнями, сухой листвой.

Оставалось немногое: закрыть все окна, привести в порядок кровать, на которой спал Винс, выключить свет. Я запер дверь, положил ключ на обычное место и пошел прочь.

Две мили до деревни я старался преодолеть как можно быстрее. Я бежал, пока не задохнулся, перешел на шаг, потом снова бежал. Но по деревне я шел медленно. Псы облаивали меня, как положено. Каждый раз, заслышав за спиной шум мотора, я оборачивался и голосовал. В половине четвертого один грузовик остановился. Я влез в кабину. За рулем сидел коренастый, жилистый мужичок.

— Рановато для прогулок, а, друг мой? Что, бессонница замучила или как?

— Большое спасибо, что вы остановились. Мне бы добраться до Вернона.

— Это следующий пункт, — сказал он, переводя рычаг скоростей. — Я говорю, рановато вы надумали подышать свежим воздухом.

— Правда ваша. Но так вышло. Мне нужно рано утром быть в Верноне. В этой самой деревушке мне обещали быстро поправить мою таратайку, я и сам помогал. А потом им надоело, и они оставили меня копаться одного. Час или около того я крепился, а потом плюнул. Дай, думаю, попробую поймать попутку. Жена, знаете ли, приезжает первым поездом, увидит, что меня нет, и напридумывает себе Бог весть что. Автобус ночью не ходит, — одна надежда, что кто-нибудь подвезет. Но простоял я порядком, и мно-ого машин проехало. Спасибо, что вы меня подобрали. Теперь, может, и проспаться удастся, как доберусь до вокзала.

— Ага, — только и произнес он, то ли поверив мне, то ли нет. — Значит, до Вернона.

Вскоре после четырех он высадил меня в полутора милях от Тайлер-драйв. В половине пятого, уже дома, я умылся и переоделся в тот самый костюм, в котором накануне заходил в бар отеля «Верной». Меня шатало от усталости. Я налил себе огромную порцию виски и выпил одним махом. Подействовало тотчас. Я брызнул несколько капель на воротник, на пиджак спереди.

Без семи минут пять я поднимался на крыльцо дома Э. Д. Я нажал на звонок и не отпускал его долго. Потом непочтительно пнул дверь ногой. И, конечно, не забыл выкрикивать, притом очень громко:

— Да открывайте же, что вы там все, перемерли? Э. Д., вставай, твой зятек пришел, Джерри!

Глава 9

Э.Д, рывком распахнул дверь. Его маленькие голубенькие глазки метали искры, на щеках от гнева выступили красные пятна. Седые жиденькие волосы растрепались. На нем был длинный серый халат. Моя теща стояла уже на половине лестницы. Красный, с какими-то блестками пеньюар был ей тесен и слишком обтягивал тело. И ее лицо тоже пылало негодованием.

— Прекрати немедленно это безобразие, черт побери! — заорал на меня Э. Д. — Сейчас же! Ты разбудил полгорода. Что с тобой, в самом-то деле? Ты пьян, что ли?

Я качался из стороны в сторону, бросая на него мрачные взгляды.

— Не так пьян, чтобы не суметь прочесть вот это, папочка, — сказал я и протянул старику записку его дочери.

Он поднес записку ближе к свету. При чтении он шевелил губами. Он искоса взглянул на свою жену и сказал:

— Лучше бы ты вошел, Джерри. — Тон его совершенно переменился. Эдит Мэлтон, одолев последние ступеньки, спросила:

— Что стряслось? В чем дело? — Она взяла из рук Э. Д, записку. Одного взгляда ей хватило, чтобы понять содержание.

— Что ты сделал с нашей дочкой, с нашей маленькой девочкой? — запричитала она.

Я, все так же пошатываясь, проперся в гостиную, плюхнулся в кресло.

— Свари ему крепкий кофе, Эдит, — приказал Э. Д.

— И не подумаю. Сначала пусть скажет, что случилось.

— Ну что могло случиться? Так, небольшой спор, — пытался ее успокоить Э. Д.

— Нет, не небольшой и не спор, папа. Уравнение с двумя неизвестными. Или тремя. А плюс Б равно А минус Б плюс В.

Он присел на диванный валик и затравленно посмотрел на меня.

— Соберись хоть немного, Джерри. Она что, от тебя сбежала?

— Так оно и есть.

— Вы поссорились? Что с твоим лицом?

— Она меня поцарапала, Э.Д.

— Почему?

— Ты слышал, что у нас гость? Мой старый фронтовой товарищ, Винс Бискай?

— Лоррейн упоминала о нем, — сказала Эдит холодно.

— Сегодня после обеда я раньше обычного вернулся домой. Да нет же, это вчера уже было. Сколько сейчас времени вообще-то?

— Пять утра, мой мальчик, — сказал Э.Д.

— Итак, около трех часов я ехал — куда? — домой. Или чуть позже. На углу моя тачка застряла. Бензин кончился. Ясно я выражаюсь?

— Я позже видела, как ты шел с канистрой бензина, — сказала Эдит. — Я еще удивилась. Это не Ирена была с тобой?

— Да. Я не хотел пускать ее в дом. Там все было наперекосяк.

— Что ты под этим подразумеваешь? — сказал Э.Д.

— А-а, не хотел говорить, но придется. Значит, так: бензин кончился, не было больше бензина, ни капли, и можете мне поверить, я не собирался ничего вынюхивать. Ни в жизнь, это не мой стиль. И вот захожу, а Лоррейн с Винсом в постели. Шутят и развлекаются.

Эдит издала яростный вопль.

— Ложь! Подлая ложь! Никогда, ни за что наша Лорр…

— Заткнись! — протрубил Э.Д. — Дальше!

— Дальше началась, так сказать, борьба, Э.Д. Обыкновенная драка. Я хотел прикончить обоих, но в последний момент рука не поднялась. Лоррейн закрылась в спальне на ключ, а Винса я не мог добивать. Он после операции, слабый еще. Ну, я опрокинул рюмку-другую. На работу уже не пошел.

— То-то я удивился, — сказал Э.Д., — обычно ты заходишь в контору, перед тем как отправиться домой.

— Какая работа! Я был слишком взвинчен. Выбежал в чем был, поехал куда глаза глядят, где-то пил опять. Потом снова оказался дома. Винс спал. Лоррейн не было нигде. Зашла Манди Пирсон. Она искала Лоррейн, не помню уж, зачем. Я оставил вашей дочери записку, чтобы она позвонила этой… ну, только что говорил о ней… Манди. Когда мы ругались, она крикнула, что уйдет от меня навсегда. Я, конечно, посчитал это за блеф. А, да что там. Мне было так тошно… Я опять вылез из дома, благо мой боевой товарищ спал. Пошел в отель, выпил еще, потом, помню, шагал куда-то… ехал… все хотел собраться с мыслями, а они разбегались.

— Напился до чертиков, — сказала Эдит, не скрывая глубокой неприязни.

— Замолчишь ты наконец? — крикнул ей Э.Д.

— А когда я вернулся, на столе уже лежала записочка и дорогая Лорри — тю-тю! — отбыла в неизвестном направлении. И машины ее тоже не было. И все ее платья, и всякие там штучки-дрючки — все испарилось. И мой друг, мой старый боевой товарищ тоже, представьте себе, исчез — с чемоданом и со всеми своими болячками. Они смылись вместе, она и он. Вот вам и уравнение, о котором я имел честь упомянуть. Они уехали в «порше».

Лицо Э.Д, сделалось еще больше озабоченным. В комнате было тихо. Потом Эдит сказала:

— Ха! Все это куча вранья. Наша маленькая Лорри ни за что, никогда… С меня было достаточно. Я сказал:

— Теперь помолчите минутку. И послушайте. Я хочу вам сказать, что такое ваша Лорри. Ваша драгоценная, нежная, маленькая Лорри. Вот уже пять лет она пьет, как извозчик, и с этим делом у нее обстоит все хуже и хуже. Вы только виду не подаете, а на деле знаете это не хуже меня. Что вы, не видели? Она не выпускает рюмку сутками напролет. Она не просыхает.

— А кто виноват? — по-прежнему рвалась в бой Эдит.

— Может быть, вы. Я слишком поспешил когда-то с женитьбой. Постеснялся расспросить людей. Вы, конечно, убеждены, что в колледже она была всеобщей любимицей за свои красивые глазки, да? Один из парней, учившихся с ней вместе, однажды у нас на вечеринке набрался и выдал все сполна. Она была давалка чуть ли не для всего колледжа, если вы понимаете, о чем я говорю. А как вы думаете, сколько раз я вытаскивал ее из машины? Хорошенькое зрелище: расхристанная, платье помято, вся измазана помадой и черт-те чем, шатается, лыка не вяжет…

— Никогда этого не могло быть, — сказала Эдит оскорбленно.

Э.Д, посмотрел на нее. Он вдруг постарел на целые годы.

— Джерри знает, о чем говорит. И я это тоже знал, — сказал он.

Длинное лицо Эдит осунулось, и она выглядела теперь как старая, отслужившая свое лошадь.

— А ты что же? Не мог присмотреть получше за своей женой? — сказала она.

— А что же вы? Не могли получше воспитать свою дочь? К дьяволу, этак мы ни до чего не договоримся. И потом, чего-чего, а этого раньше не было. В первый раз я ее застукал.

— Она была… не одета? — спросил Э.Д, скрежещущим голосом.

— Голая она была.

— Бог мой!

Я встал.

— Ладно. Была жена — нет жены. Наверно, дело могло ждать до утра, но я почему-то подумал, что вам это нужно знать. Я искать ее не собираюсь. По мне — пусть живет где хочет и с кем хочет.

— Ты никогда не любил ее, — сказала Эдит. Я окинул ее долгим взглядом.

— Наверно, ты права. Нет, я никогда не любил ее, но я думал, что я ее люблю. Я считал ее самой прелестной девушкой, какую только встречал в жизни. В этом-то она со мной была согласна… Смешно: любить безответно не получается. И значит, я никогда не любил ее. Она была неспособна любить.

Э.Д, сказал:

— Как ты о ней говоришь. Как если бы она уже умерла. Эти слова на мгновение вывели меня из равновесия.

— Что ж… Для меня — пожалуй!

Эдит начала плакать. Эти звуки были странным образом похожи на ее же смех, в свою очередь чем-то напоминавший лошадиное ржание. Э.Д, отвел меня в сторону. Мы вышли на веранду.

— Просто не знаю, что и сказать, — проговорил он растерянно.

— А что тут скажешь?

— Когда, в чем мы так ужасно ошиблись? Она получала все, что хотела. Мы ничего не жалели для нее и для Эдди. Я хочу, чтобы она вернулась, Джерри. Я сообщу в полицию. Нужно дать им номер машины, приметы. Я хочу, чтобы она была здесь. Какой там номер?

— ВМ 93931, — ответил я. Он повторил цифры. Честно говоря, их будет трудно прочесть. Точнее, их смог бы разглядеть теперь разве водолаз, и то если бы у него был достаточно мощный фонарь, к тому же — водонепроницаемый. Ну и юмор у тебя, сказал я сам себе. Ну и юморок у тебя, парень. Обхохочешься.

— Она совершеннолетняя, и машина принадлежит ей, — сказал я вслух. — Если она не захочет вернуться, полиция не может ее к этому принудить. Не уверен, что они вообще захотят ее искать.

— Но она… Но ведь мы ее потеряли, не знаем, где она?

— Это да.

— Завтра, то есть, э-э… сегодня ты можешь не выходить на работу.

— Ты все еще полагаешь, что я и дальше буду работать на тебя?

— А почему же нет, Джерри? Почему нет?

— Послушай, я хотел бы получить назад записку, которую она мне оставила.

— Зачем?

— Хочу, чтобы она у меня осталась.

Он кивнул, ушел в комнату и тут же вернулся с запиской. Я сунул ее в карман. Мы пожали друг другу руки. Это был страшноватый момент. Рука его была мягкой, маленькой и как-то по-девичьи нежной.

— А кофе-то тебе так и не досталось, — сказал он. Эдит продолжала плакать в гостиной.

— Что уж, — сказал я ему. — Ладно уж.

И я пошел домой. Небо на востоке понемногу светлело. Я не мог спать в комнате, которую делил столько лет с Лоррейн. И я не мог спать в той постели, где застал ее с Винсом. Во второй комнате для гостей кровать была не застлана. Я отыскал простыни, постелил, надел на подушку свежую наволочку. Лег. И заснул как убитый.

* * *

Проснулся я около полудня и не сразу сообразил, где я. Секунд десять прошло, прежде чем вся лавина воспоминаний обрушилась на меня. Нет, не мог я сделать все это! Не я это был. Не я угробил ее, не я закапывал при луне ее труп, не я пристрелил Винса и утопил убитого вместе с «порше» моей жены в озере. Только не Джером Бенджамин Джеймсон. Чур, чур, не я. Не этими руками, так хорошо мне знакомыми. Они выглядели как всегда. И зеркало в ванной комнате показывало мое прежнее лицо. Только на лбу от укусов мошки остались красные вздутия.

Накануне вечером замысел мой казался мне безупречным по логике и продуманности, а теперь представлялся насквозь дырявым, и сквозь эти бесчисленные щели и дыры каждый мог рассмотреть при желании, что там, как и почему случилось на самом деле. И мысль о деньгах, спрятанных невдалеке от летней резиденции Мэлтонов и тут, в подвале нашего дома, не доставляла мне больше радости. Планы мои изменились. Нужно найти для денег другой тайник, понадежней. Долго, долго придется мне ждать, пока окружающие примирятся с мыслью, что Лоррейн сбежала с Винсом и что искать ее безнадежно. Тогда и только тогда я смогу вернуться к вопросу о том, как бы мне самому исчезнуть.

Я принял душ, надел халат и спустился вниз. В кухне сидела Ирена и читала Библию. Она захлопнула ее, когда я вошел, пронзительно взглянула на меня и встала.

— Желаете позавтракать, мистер Джеймсон?

— Да, пожалуйста, накормите меня, Ирена. Миссис Джеймсон нет дома.

— Я видела, что ее машины нет.

— Она не вернется, Ирена. Она уехала навсегда. Казалось, Ирена размышляла над моими словами. Потом кивнула.

— На это была воля Господня, — сказала она.

— И мистер Бискай тоже уехал. Они уехали вместе. Вот это уже вызвало у нее легкий шок. Ирена сжала губы.

— Блудница вавилонская, вот что я вам доложу, мистер Джеймсон. Я вижу больше, чем должна бы. Но это не по мне говорить о таких вещах. Я работала на вас с охотой. Приходить мне и дальше?

— Я еще не знаю, останусь ли в этом доме. Для начала хорошо бы, чтобы вы приходили по утрам — приготовить завтрак и прибраться в доме. Обедать и ужинать я едва ли буду здесь.

Она молча кивнула и принялась накрывать на стол. В гостиной зазвонил телефон. Ирена вышла и тут же вернулась сообщить, что со мной желает говорить миссис Пирсон.

— Доброе утро, Манди.

— Ах ты Боже мой, тон у тебя похоронный для такого действительно доброго, прекрасного утра. Что, твоя дорогая была слишком утомлена вчера, чтобы прочесть твою записку? Я ждала звонка аж до полуночи.

— Представления не имею, когда она пришла, меня здесь не было. А когда я пришел, не было ее. Она, видишь ли, упаковала чемоданы, нацарапала мне записочку и укатила вместе с моим другом Винсом. Навсегда. Ты слышишь, Манди?

— Да-да, я здесь, золотко. Пытаюсь сообразить… Ах ты бедняжка, Джерри!

— И бедняжка Лоррейн.

— В известном смысле, да.

— Я не хочу, чтобы она возвращалась. Знаешь, Манди, с меня довольно. Мое терпение лопнуло.

— И я, хотя она моя лучшая подруга, должна признаться: она бывала очень, очень сволочной, а ты был более чем терпелив. Я даю на все про все две недели, и потом она опять будет здесь, вся такая трагичная, таинственная, ну и виноватая тоже. И постарается начать все сначала.

— Это ей не поможет, — сказал я. И вдруг увидел ясно, как она выбирается из тесной, чересчур тесной ямы, отряхивает набросанную сверху землю, бредет сквозь ночь. Меня передернуло.

— Думаю, что она не удержится и пришлет мне открыточку с видом какого-нибудь экзотического курорта. Сообщить тебе адресок в таком случае?

— Родителям — да. Насчет меня лучше не беспокоиться.

— А что же ты теперь думаешь делать, золотко? Продашь дом, устроишься где-нибудь в меблирашках?

— Не думаю, чтобы я мог продать коттедж без ее подписи. Сдать в наем — может быть. Нужно спросить Арчи Билла.

— Да, я тоже слышала, что он лучший адвокат по делам о разводе. Там есть такая статья — умышленное оставление супруга. Или тебя больше устраивает супружеская измена?

— Не знаю еще. Нужно посоветоваться со знающим человеком.

— Бедная Лоррейн. И друг твой хорош, — что за легкомыслие! Послушай, сказать Тинкер, чтобы она заглянула утешить тебя?

— Оставь, пожалуйста.

— Извини. Это вышло безвкусно, да? Я только хотела бы понять, в курсе ли Тинкер и, значит, весь городок? Или же я буду действительно первой, от кого мир услышит о происшедшем? Ведь это уже не секрет, да?

— Мне напле… Я хотел сказать, что не секрет.

— Тогда, извини, я кладу трубку, — не терпится позвонить кое-кому. И не злись на меня, у женщин свои слабости. Ух, как заквохчут мои любимые подруги, как они глаза будут закатывать… Я просто предвкушаю все это!

— Я не злюсь.

— Очень мило с твоей стороны. Пока!

Завтрак уже ждал меня. Перед тем я сказал Ирене, что миссис Джеймсон оставила спальню в беспорядке, и попросил прибрать там. Я спросил, видела ли она записку, оставленную мной для Лоррейн накануне. Оказывается, она выбросила ее в корзину. Я попросил принести ее. И положил туда же, где лежала уже записка самой Лорри, вырезанная бритвой из книги, — в ящик моего стола.

Я переоделся и уже собирался выйти из дому, как вдруг вспомнил про тугие пачки денег, оставленные в карманах моих охотничьих штанов. Слава Богу! А что, если старательная Ирена решила бы отдать их в чистку и вдруг наткнулась бы на кучу долларов! Вот уж испугалась бы. Я пересчитал банкноты. Сто девяносто девять сотенных купюр. Пятьдесят получил врач. Одну мы сожгли. Я вспомнил, как мы тогда хохотали, я и Винс. Винс и я.

Я слишком спешил, чтобы выискивать место для еще одного тайника. Сунув двести долларов в бумажник, я спрятал в ящик комода остальное, под стопкой чистых рубашек.

Подъехав к нашему строительному участку, я оставил машину; дальше надо было идти пешком. Возле первого с краю дома сегодняшние работы были уже закончены. Цемент заполнил предназначенные для него формы раз и навсегда. Строители хлопотали теперь возле следующего дома — разравнивали густую серую массу, вываленную бетоновозом.

Я смотрел на свежий цемент, ровным слоем покрывавший ее могилу. И мне пришло в голову: а что, если завтра Э.Д, обанкротится? И я уже видел перед собой двух рабочих, сноровисто приступающих к делу. Другой подрядчик. Другой проект: небольшие участки, уютные двухэтажные коттеджи. Бульдозеры взламывают асфальт, и из земли показывается полуистлевший труп…

— Слыхал о ваших неприятностях, — сказал мне Ред Один. — Не знаю прямо, как можно выразить мое сочувствие.

Как он меня напугал! Он передвигался слишком тихо, при его-то комплекции.

— Спасибо.

— Вы остаетесь?

— Пока что да. А вообще-то не знаю.

— Думаете, она вернется?

— Тоже не знаю. Да мне и все равно.

— Понятно. Вы извините, если что. Я не из тех, кто любит сыпать соль на раны.

— Ничего, все в порядке.

Дальше мы говорили о работе. После чего я поехал в контору. Э.Д, и Эдди уже ушли, там оставалась только Лиз. Я пригласил ее в то же самое кафе, в котором мы были в тот раз. Она казалась подавленной.

— Теперь… теперь все облегчается, да? — сказала она.

— Так оно выглядит.

— Она была нехорошая, Джерри, все это знали, и она не была тебе верна.

— Я знаю.

— Странный ты какой-то. Ты мне говорил, что получил все, о чем упоминал тогда.

— Да, получил.

Ее улыбка была неуверенной.

— И… мне собираться? Если да, то как скоро?

— Еще нет. Я тебе скажу. Она тронула меня за руку.

— Мы уедем далеко отсюда, и все будет хорошо, Джерри. Нам будет обоим хорошо. И мы никогда не обернемся назад, да?

— Да, Лиз. Когда уедем.

Дом показался мне нежилым. За восемь лет немудрено привыкнуть к присутствию другого человека. И теперь мне казалось, что она где-то в соседней комнате. Так и ждешь, что вот зашумит душ, она его всегда открывает на всю катушку, послышится ее вечная песенка о Фрэнке и Джонни. Ирена прибрала в спальне.

Я присел на край кровати. И снова почти наяву увидел ее перед собой. Вот она за рулем в своем медном «порше», а-а, она не одна — машина мчится на запад, черные волосы Лоррейн треплет ветерок, зубы белеют, когда она поворачивает голову, чтобы улыбнуться Винсу.

Чушь. Над ее могилой сейчас затвердевает цемент. А в окно «порше», может быть, заглядывает какая-нибудь любопытная рыбина. Я выскочил из спальни. Здесь слишком многое напоминало о ней.

Я спустился в гостиную, сел за письменный стол, достал лист бумаги и принялся бесцельно чертить на ней какие-то линии, мучительно раздумывая, куда же спрятать эти три миллиона шестьсот тысяч долларов. Тайник должен быть и надежным, и доступным, чтобы в любое время, когда мне понадобится ехать, я мог мгновенно забрать деньги. Тайник должен быть защищен и от сырости, и от огня. Притом я не мог затевать какие-то работы, ведь отныне я окажусь под прицелом множества глаз. Большой объем и тяжесть этой массы банкнот создавали трудности. Арендовать сейф в банке? Это опасно. И ни в коем случае я не хотел оставлять деньги в доме: даже в стенку их замуровать — не выход.

С этим грузом нужно обойтись так, как если бы это были не деньги, а что-то просто тяжелое: единица хранения. И постепенно во мне созревала идея. В моем положении, даже до принятия окончательного решения, что может быть естественней, чем понемногу собирать и даже вывозить пожитки? Ящик с книгами, к примеру. Багажный склад — вот подходящее место. Итак, нужно позаботиться о вместительном ящике, наподобие контейнера. Деньги спрятать на самом дне; все три доли упаковать вместе. Буду уезжать — заберу с собой багаж. А как же иначе? Или дам указание переслать его по такому-то адресу.

Кто-то звонил у дверей. Было без двадцати пять. Человек, стоявший на крыльце, был одет в поношенный коричневый костюм; на нем еще была белая сорочка с накрахмаленным воротничком и грязноватая панама, которую он сдвинул почти на затылок. Он был необычайно широк в плечах. Лицо выдавало терпеливость, некоторую усталость; это было дружелюбное, но не слишком веселое лицо.

— Ты меня узнаешь, Джерри?

— Я… кажется, да. Только не могу сразу…

— Девятьсот сороковой год. Пол Хейссен.

— Господи ты Боже, да! Вот дурень, как я сразу не признал тебя? Входи, Пол!

Я не был с ним особенно накоротке. Я заканчивал учение, а он, тогда второкурсник, сделался лучшим нашим бегуном на средние дистанции. Ему было семнадцать, рост пять футов восемь дюймов, а весил он двести пять фунтов. Никто не мог пройти мимо этого парня, не обратив на него внимания.

Он вошел в гостиную, заполнил собою целиком, от ручки до ручки, широченное кресло. Шляпу он положил донышком книзу на пол.

— Выпьешь чего-нибудь?

— Пива, если найдется.

— Сейчас.

— Посуды не надо. Жестянка или бутылка меня устраивают.

Я принес два пива. Он отпил громадный глоток, вытер рот тыльной стороной ладони и слегка отрыгнул. Выглядел он так, словно ему нужна работа, причем он не стал бы привередничать.

— Чем могу тебе помочь, Пол?

— А, знаешь, это вроде официального визита, что ли. Э.Д. Мэлтон весь день донимал моего шефа этой историей с исчезновением его дочери. И шеф меня послал, чтобы я задал тебе несколько вполне идиотских вопросов.

— Так ты что, в полиции?

— Лейтенант Хейссен. Дел — сверх головы, денег — мизер. В войну я был в военной полиции. Проклятая служба. Я тебя часто видел, Джерри, но заговорить как-то не получалось.

— Что ты хочешь знать?

Он наклонился немного в сторону, достал из кармана дешевый блокнот, шариковую ручку и открыл страницу.

— Она, значит, уехала вчера вечером. В котором примерно часу?

— Между десятью и четырьмя утра. Пожалуй, я приполз домой около четырех. И нашел записку. Меня тут же понесло к ее родителям, я рассказал все Э.Д. Знаешь, я был, между нами, хорош.

Я достал из ящика стола листок и дал ему. Он переписал текст себе в блокнот, при этом он покусывал нижнюю губу. Я протянул ему и мою записку и сказал:

— Когда я уходил — где-то около десяти вечера — я ей тоже оставлял записку.

Он переписал и этот текст, так же тяжеловесно, серьезно, обстоятельно.

— А что это за угроза? — поинтересовался он.

— Она пригрозила, что уйдет от меня.

— Вы что, поцапались?

— Да. — Я не думал, что Э.Д, сообщил в полицию о Лоррейн и Винсе. — Спор вышел из-за нашего гостя. Она была с ним чересчур любезна. Они уехали вместе.

— Откуда тебе это известно?

— Наверняка вообще-то и неизвестно, Пол. Но когда я пришел домой, их обоих и след простыл, и машины не было, и их вещи пропали. Он, видишь ли, пользуется исключительным успехом у женщин. А Лоррейн была в последнее время, как бы это выразиться… очень беспокойна.

— Беспокойна?

— Она пила больше, чем следует. Флиртовала налево и направо. Откровенно говоря, наш брак постепенно разваливался, и чем дальше, тем хуже.

— Дети?

— Нет.

— А у меня четверо. И еще один на подходе.

— Может, все сложилось бы иначе, будь у нас дети. А так у нее оставалось слишком много свободного времени.

— Хм. Теперь этот Бискай. Сколько ему лет?

— Тридцать семь-тридцать восемь.

— Женат?

— Нет.

— На что он живет?

— Точно тебе не скажу, но вроде бы в Латинской Америке он служил у какого-то промышленника — помощник, пилот и все такое.

— Где вы познакомились?

— На войне. Мы служили в одном батальоне, и он был моим командиром. В апреле он свалился вдруг как снег на голову. Был у нас два дня. Сказал, что вскоре ему предстоит небольшая операция, что-то там с плечом. В то время у меня были неприятности на работе, не сошелся во мнениях с Э.Д.Мэлтоном. Я подыскивал новое место, навещал старых друзей. По пути заехал к нему. У Винса после операции возникли какие-то осложнения, ну я и забрал его к себе.

— А где ты его нашел?

— Он снимал квартиру в Филадельфии.

— Адрес?

— Сейчас, пожалуй, и не вспомню. Улица с древесным каким-то названием. То ли Ореховая, то ли Каштановая… Улица Вязов? Адрес он мне оставлял, и я стараюсь не запоминать то, что записано где-то. Не перегружать память.

— А зачем он адрес оставлял? Знал, что ты захочешь навестить его?

— Нет. У него было ко мне деловое предложение. Оно меня не заинтересовало. Он сказал — если передумаю, могу написать по этому адресу.

— Что за предложение?

— Одна там работенка в Южной Америке. Он не распространялся о подробностях. Винс… Он довольно решительный парень, и у меня сложилось впечатление, что он мог действовать и не всегда легально. А это не по мне.

Он попросил описать Винса, и я это сделал.

— Ты думаешь, у него были судимости?

— Затрудняюсь ответить.

— Ладно, отпечатки пальцев так и так найдутся в Вашингтоне, у военных. Там проверят. Если на него объявлен розыск, то это был бы хороший повод задержать твою жену.

— Не думаю, чтобы она этого хотела.

— Да, но ее отец этого хочет. Теперь насчет машины… Я подробно описал «порше», назвал номер.

— Он записан на ее имя?

— Да. Бумаги у нее с собой, так что она его может продать в любое время.

— Ты хоть приблизительно можешь сказать, куда они могли бы податься?

— Не имею представления. Почему-то у меня такое чувство, что они могли удрать за границу. Ему, кажется, Южная Америка по нраву. Он наморщил лоб.

— Ты доволен, что она уехала?

— В каком-то смысле — да. С ней становилось все труднее. Выпивка и все такое. Я уже подумывал о разводе. Но и привык, конечно, не все так просто. В чем-то мне ее будет не хватать.

— Замужняя женщина заводит шуры-муры с лучшим другом своего законного супруга. Старая история. Из-за этого поубивали немало народу.

— Я не склонен к насилию. Он усмехнулся.

— Бывал и склонен. Когда-то.

— Как ты думаешь, Пол, что дальше будет?

— Да не знаю я. Любая женщина имеет право ехать куда хочет. Детей у нее нет — значит, и бросить она их не может. Машину она взяла свою, а не твою, так что и с этой стороны к ней не подступишься. Но вот проверить этого молодчика мы можем, а если найдутся основания задержать его, то и к ней подход найдется. И тогда она, надо думать, вернется домой. Папаша затребует ее к себе. А ты? Ты, как я понимаю, не затребуешь?

— Я — нет.

— Ну, у тебя еще будет время поразмыслить.

— Вряд ли передумаю.

— Где ты нашел ее записку?

— В спальне.

— Где и как она лежала? Можно взглянуть?

— Что ты спрашиваешь! Пошли.

Мы поднялись наверх. Я прислонил листок к зеркалу на туалетном столике. Он бросался в глаза, не заметить его, войдя в комнату, было нельзя.

Он осмотрелся; медленными, тяжелыми шагами обмерил комнату, присвистнул.

— Хорошо живешь!

— Для двоих тут слишком просторно.

— Какие твои планы? Останешься здесь?

— Думаю, что да. На какое-то время. Он открыл гардероб и сказал:

— Чего это она так много платьев оставила?

— У нее их предостаточно. Все она не смогла бы забрать при всем желании. Покупала дюжинами.

— А где был этот… Бискай? В какой комнате? Я показал ему комнату для гостей.

— Как он себя чувствовал? В каком был состоянии?

— Рука на перевязи, прихрамывал, — сказал я. — Но мог передвигаться.

— А откуда хромота?

— Кажется, и на бедре ему что-то вырезали.

— Кажется? А точно ты не знаешь?

— Пол, теперь ты смахиваешь на полицейского, какими нас в детстве пугали. Винс не был из тех, кто любил о себе рассказывать.

— Хм. Друг его принимает у себя, а он в благодарность уводит его жену. Говнюк он, по-моему.

— Н-ну, правду говоря, я не ожидал от него такого. И ты бы не ожидал. По нему не скажешь. Мы сошли вниз. Он взял шляпу, откашлялся и сказал:

— Мистер Мэлтон предоставил нам пару хороших фотографий. Если мы что-нибудь откопаем на этого твоего друга, нам не составит труда разыскать и такую приметную машину и такую приметную дамочку. Я ее видел пару раз. Только не знал, кто она такая, пока сегодня не увидел ее фото. Она прямо как кинозвезда. Эта, как ее… Элизабет Тейлор.

— Говорят, что так.

— Ну, приятно было снова тебя повидать, Джерри. Может, выпьем еще как-нибудь вместе пивка.

— Да, это бы не мешало.

— До следующего!

Он вышел, уселся в свою машину и помахал мне. Долгий вздох облегчения высвободил наконец из моих легких воздух, копившийся в течение часа. Хорошо все получилось. Лучше некуда. Осложнений теперь не должно быть. История с Филадельфией малость подкачала, но, кажется, у него она подозрений не вызвала. И записку он оставил. Текст переписан. Я вспомнил, что по составу чернил можно определить, когда сделана запись. Взяв обе записки, я порвал их, пошел, бросил в унитаз и спустил воду. И тут вдруг спохватился: нет никаких доказательств, что почерк на записке не подделан, что это ее почерк.

Глава 10

Вечером после визита Пола Хейссена я опять был в летнем доме Мэлтонов над озером. Черный кейс лежал на своем месте. Я забросил его в машину и поспешил домой. Доехал без приключений.

Вернувшись, я спрятал кейс в подвале, под дровами, предварительно затолкав туда и свою долю. Мне нравилось, как тесно, как монолитно выглядела опять эта громадная куча денег. Туго перевязанные пачки прижимались друг к другу почти любовно, им явно не хотелось разлучаться. У меня даже пульс становился чаще при взгляде на них, дыхание укорачивалось.

Утром в пятницу я поехал на стройку и сказал Реду Олину, что мне нужен ящик таких-то размеров, чтобы вложить в него вещи. Ящик должен быть очень прочным. Ред тут же поручил работу некоему Циммерману, и за то время, пока я совершал свой обычный обход объектов, ящик был уже готов. Мы закрепили его поверх машины. На обратном пути я останавливался, чтобы приобрести веревки и толстую, плотную оберточную бумагу.

Ирена ушла уже домой. Убедившись, что все двери заперты, я достал из кейса деньги. Семнадцать одинаково солидных коричневых пакетов. В каждом по двести тысяч долларов, не считая последнего, состоявшего из пятисотдолларовых банкнот. Я погрузил их в ящик. Деньги заняли почти половину его объема. Я вытащил ящик наверх, в гостиную, и там заполнил его до отказа книгами. Приладил крышку, аккуратно привинтил ее и надписал на деревянной поверхности красным карандашом свое имя.

В справочнике я нашел телефон складской фирмы и позвонил туда. На мой вопрос там ответили, что принимают на хранение и отдельные ящики. Я сказал, что мой будет очень тяжелым. Через час прибыл грузовик. Двое мужчин вынесли мой ящик и увезли. Квитанция представляла собой тонкий листок желтоватой бумаги. На оборотной стороне была мелко-мелко напечатана масса всяких условий и правил. Я прочел все до последней буковки. Итак, мои вещи были застрахованы, — по пять долларов за каждый кубический фут. Страховой сбор шестьдесят долларов. На случай утери груза.

Квитанцию следовало хорошенько спрятать. Несколько раз я обошел весь дом, прежде чем нашел настоящее место. Когда-то Лоррейн вбила себе в голову, что научится играть на блок-флейте. Тогда же она приобрела весьма дорогой инструмент и учебное пособие. Дней десять весь дом оглашали жалобные и нестройные звуки, потом флейта была заброшена. Я достал инструмент из шкафа, вынул из чехла, отделил мундштук, скатал квитанцию в трубочку и затолкал ее внутрь, после чего вернул мундштук на место, блок-флейту — в чехол, все вместе — в шкаф.

Вытянув ноги и сложив их крест-накрест, я устроился поудобнее в гостиной и мысленно прокрутил все сначала. Насколько я мог судить, операция проведена безупречно. Теперь мне не оставалось ничего другого, как ждать.

Внезапно я осознал, что на меня смотрит Лоррейн. Взгляд ее, чтобы достичь меня, пересекал по диагонали всю комнату. Я прошел туда, взял фотографию в серебряной рамке. Фото было сделано на Бермудских островах во время свадебного путешествия. Она стояла на берегу в белых шортах, в черном пуловере и смеялась в камеру, держась за руль велосипеда и, должно быть, готовясь сесть на него.

Я рассматривал фото, и мне вдруг сделалось плохо. Пустота образовалась вокруг меня, полная пустота — вакуум. Я поставил фотографию на место. И опять она смотрела на меня. Я отступил — она продолжала все так же смотреть и смеяться. Странная улыбочка. Будто бы она знает что-то такое, что мне неизвестно. Как будто внушает мне: ты что-то упустил.

А-а! Черный металлический кейс! Благодарю, Лоррейн. Деньги-то я вынул и переложил в ящик, а чемодан оставил. Я принес его из подвала. Я прыгал на нем, топтал его, покуда не расплющил. Потом поехал на городскую свалку, и, улучив минуту, когда никого вокруг не было видно, забросил искореженный кейс в гору мусора.

Суббота потянулась скучная, бесконечная. Вечером я наклюкался в полном одиночестве и завалился спать рано, так рано, что к восьми утра вполне выспался, и угроза тяжкого похмелья, кажется, миновала.

Я натянул брюки, майку, наскоро сварганил себе завтрак и уткнулся в воскресную газету. День, предстоявший мне, обещал быть таким же скучным, пустым и тягучим, как вчерашний. Раньше я терпеть не мог дурацкие воскресные развлечения, до которых так падка была Лоррейн, а теперь подумал: зато мы хоть чем-то были заняты.

Около одиннадцати часов я вышел в сад и повозился там с делами, которые вообще-то могли бы обождать. Я обрабатывал живую изгородь ножницами и уже слегка вспотел, когда с другой стороны этой самой изгороди вынырнула Тинкер Велибс. На ней была блузка с перемежавшимися белыми и зелеными полосками, зеленые шорты до колен. На солнце ее волосы пламенели. Кожа на носу немного шелушилась, тоже от солнца, и веснушек на носу и вокруг было гораздо больше обычного. Улыбаясь не без вызова, она посматривала на меня.

— Что, бицепсы наращиваешь?

— Доброе утро.

— Я надумала тебя навестить. У нас ведь сегодня юбилей, правда же? Я посмотрел на нее непонимающе.

— Юбилей?

— Прошлое воскресенье, дурачок. Или ты был настолько готов, что ничего не помнишь? Очень лестно для меня.

— Да помню я все.

— О, благодарю! Большое спасибо.

С прошлого воскресенья прошли столетия. Тогдашнее приключение пережил совсем другой Джерри Джеймсон; я его вспомнить-то скоро не сумею.

— Ты случайно не поторопилась поделиться этой новостью с Манди? Святая невинность смотрела в ответ на меня.

— Я? Да ты что?

— Видишь ли, Манди определенно в курсе дела. Она перебралась на мою сторону изгороди и сказала:

— И ты злишься, да? Ну, может быть, я ей как-то и намекнула. Я, наверное, показалась тебе несносной, даже нахальной в тот раз? Но я поднабралась тоже, ты знаешь, а потом, я настолько сыта моим милым Чарли! И ему от этого только польза. Да-да, это так или почти так. Всю неделю я с ним была кроткой, как ягненочек. А за неделю вообще-то может столько всякого случиться, правда же? Послушай, Лоррейн еще не прислала тебе открытку с видом какого-нибудь сногсшибательного вулкана?

— Еще нет.

— Э, да тебе жарко. Почему бы тебе не пригласить меня в тенек и не угостить чем-нибудь прохладным? А где ваша садовая мебель?

— Не успел сказать Ирене, чтобы вынесла. А насчет чего-нибудь холодного — это не проблема. Кстати, где Чарли?

— У него очередной мальчишник. В клубе турнир, и он обязательно должен быть там. Сейчас, наверное, размахивает клюшкой для гольфа и счастлив. Это будет продолжаться до вечера, потом они все надерутся. Мое маленькое чудовище отправлено к бабке, то есть к моей маме, ровно в семь я должна его забрать. Вот я и решила использовать передышку и поболтать с тобой о Лоррейн. Ты все еще дуешься на меня?

— Нет, разумеется.

Мы прошли на кухню. После яркого солнца здесь показалось темно. «Как в сумерки», — подумалось мне.

— Что-нибудь большо-ое и чтобы много джина, — сказала она. — Тоник у тебя есть? Ну и прекрасно. Я достану лед.

— И все-таки какого черта ты рассказала о нас этой Манди?

— Ох, опять ты за свое. Мы же близкие подруги и обо всем рассказываем друг другу. И кроме того, я же не все ей рассказала. Так только, намекнула.

— У тебя с Лоррейн было так же? Никаких тайн?

— Боже ж ты мой, нет! Лоррейн слишком задирает нос, Чарли однажды даже не сдержался и сказал ей…

Я наливал джин в бокал и хотел уже остановиться, но она взялась за горлышко бутылки и пригнула ее. Когда бокал наполнился до половины, она сказала:

— Это мне. Я, знаешь, не поклонница тоника. Или скажем так: тоник — не моя слабость.

Когда оба коктейля были готовы, мы чокнулись и выпили. Она склонила голову набок и сказала:

— А теперь кончай разговаривать так официально со мной, Джерри. Я нахожу, что это с твоей стороны не очень красиво.

Она поставила бокал, отняла и мой тоже, отставила в сторону, забралась мне под руку, прижалась ко мне всем телом и поцеловала с неприкрытым жаром.

— Вот так вот, — сказала она и снова подняла бокал. — За дружбу. Мы ведь друзья?

— Друзья.

— Хорошие друзья?

— Наверное.

— Ты кого-нибудь ждешь?

— Нет. Почему ты решила?

— Тогда мы устроим пикник, да, милый?

— Пикник?

— Ну да! По выходным люди устраивают пикники. Где эта пластмассовая штука, в которой лед не тает? — Она нашла и вытащила «штуку». — Наберем побольше льда. Бутылка джина едва почата. Бокалы? Вот они. Сигареты есть. Пять бутылок тоника. Ты ведь согласен провести со мной воскресный пикник, правда?

— Ну… В общем, да.

— Тогда будь добр, посмотри, все ли двери на запоре. Я уставился на нее.

— Где ты собираешься устраивать пикник, Тинкер?

— Наверху, золотко мое. Наверху, ес-тес-твен-но. Ты сегодня что-то недогадлив. Я пришла предложить тебе утешение и поддержку, и пикник, и все-все, а ты делаешь большие глаза и говоришь со мной как на собрании. Пошли-ка, дружочек. Увидишь, этот пикник выйдет получше всяких прочих. И муравьев не будет, я тебе гарантирую!

После продолжительных обоюдных действий, — если предположить, что страсть была в нас, то она так и не успела пробиться на поверхность, — я лежал в постели. Спиртное на столике рядом, сигарета в руке, пепельница холодит горячую грудь. Я лежал, чувствуя себя паршиво донельзя. Тинкер босиком шлепала по комнате, рылась в вещах Лоррейн. Мне хотелось, чтобы она это прекратила. Чтобы она натянула на себя свои зеленые шорты и бело-зеленую блузу и ушла. Но я был чересчур апатичен, чтобы сказать ей это. И потом, я не был уверен, что слова тут помогут.

Ужасное чувство. Мне-то казалось, что я хитроумно справился со всеми проблемами, так или иначе нашел решение для каждой; сработал чисто, сложил все по порядку и запер наглухо все в дальнем углу мозга. Но теперь, в подавленном состоянии, неизбежном после любовного соединения без любви, все вдруг вырвалось наружу, и я лежал нагишом, беспомощный перед последствиями своих деяний.

Я не хотел всего этого. Всегда причислял себя к людям порядочным. Джерри Джеймсон. Разве он из тех, кого однажды приканчивают в пьяной драке или кто исчезает до конца дней за громадными серыми воротами?

Два слова молоточками стучали в моем черепе, я не мог от них увернуться, они выскакивали и, паясничая, мельтешили перед глазами; только два слова: убийца, вор.

Но это же не я! Не мог это быть я! Еще и еще раз я прокручивал ход событий, стараясь понять, где же тот шаг, который сделал все окончательно непоправимым. Я хотел доказать сам себе, что виноваты обстоятельства, что не выбор пути, а дорожный ухаб, авария — нечто внешнее выбило меня навсегда из колеи, и уже ничего нельзя было поделать. Но при новом, беспощадном свете было отчетливо видно, что у меня было не так уж мало возможностей остановиться, прекратить всю эту аферу. Снова и снова оживала у меня перед глазами одна и та же сцена: откидывается крышка черного металлического кейса, и я вижу невероятную, немыслимую груду денег. С того самого мгновения в глубине души я знал, что мне будет принадлежать все это. Все, до последнего доллара.

Но теперь уже все равно что, почему, как, — дело-то сделано. Никогда больше ко мне не вернется то, что окружало, оказывается, меня все эти годы, невидимое, как воздух: жизнь без страха. Без страха, без жутких воспоминаний, без этого тошного ощущения глубоко в груди.

Тинкер сказала:

— Милый, а она, видать, и впрямь спешила.

— Почему?

— Вот это платье она купила на прошлой неделе, я была тогда с ней. Оно очаровательно. Заплатила она сорок девять пятьдесят. Лучшее кашемировое платье из всех, какие я видела. А я их перевидала…

Она подняла голову и взглянула на меня. На ней был теперь серый пуловер моей жены. Шерстяной пуловер на голой бабенке — крайне непривлекательное зрелище.

— Значит, она его забыла.

— Вот этого я и не пойму. — Тинкер опять обернулась от зеркала. — Сверху у нас фигуры похожи, я только шире в бедрах. Золотко, послушай, нельзя ли мне пока попридержать это платье? Как раз мой цвет. Если Лоррейн вернется, надеюсь, она не будет в претензии. А если не вернется, это мне будет от нее на память.

— Бери что хочешь.

— О, дорогой, спасибо! Твоя нежность и деликатность выше всяких похвал!

Я сел и хорошенько глотнул из своего бокала. Тинкер смешивала коктейль, — там был почти один джин. Я почувствовал его действие сразу. Побольше спиртного, еще больше! Может, остановится наконец дьявольское кино, крутящееся беспрерывно у меня в мозгу! Картинки, на которых все одно и то же: Лоррейн, Винс, деньги; деньги, Лоррейн, Винс.

Она выцыганила у меня еще один пуловер, жакет, пригоршню бижутерии, две пары туфель, сандалии. Потом ей, захотелось есть. Она напялила на себя желтый пеньюар моей жены, спустилась на кухню и вскоре вернулась, таща скворчащую глазунью с ветчиной. Мы ели, пили джин, а там она снова шмыгнула ко мне в постель. Между делом мы не забывали добавлять алкоголь в наши стаканы, нагружаясь медленно, но верно.

Меня разбудил дверной звонок. Я глянул на часы: было почти пять. Тинкер, свернувшись калачиком, спала рядом. Я отодвинул ее, она недовольно заворчала во сне. Звонок повторился. В голову мою словно бы ввинчивался огромный шуруп, от виска до виска. Во рту был такой вкус, точно в него высыпали полную, пепельницу старых и свежих окурков. Джин еще не утратил своего действия. Я чувствовал себя рыхлым и слабым в коленях, мир вокруг был лишен всякой реальности. Я посмотрел на Тинкер. Она спала с открытым ртом, на левом плече выглядывали два прыща.

Я накинул халат, провел пятерней по волосам и спустился по лестнице. Как раз прозвучал еще один звонок.

Это была Лиз Адаме. Очень взволнованная. Она вошла в прихожую и сказала:

— Как я рада, что ты оказался дома, Джерри. Как твои дела? Ты странно как-то выглядишь.

— Только что проснулся. Еще не очухался.

— И немного выпил, да?

— Возможно. Совсем немножко.

— Джерри, к нам приходили двое, расспрашивали о тебе. Они хотели знать абсолютно все. Мне это показалось… ну, непонятным, я так встревожилась. Кстати, они из Вашингтона, из агентства, о котором я раньше никогда не слыхала. Думала, может, ты знаешь…

Я стоял спиной к лестнице. Теперь она смотрела мне через плечо. И внезапно умолкла. Глаза ее отдалились, лицо побелело и разом окаменело. В ее взгляде погасло что-то, будто выключили. Что-то такое, в чем я отчаянно нуждался. И прежде чем обернуться, я уже знал: это «что-то» в ее глазах мне не увидеть никогда.

Тинкер, босая, спускалась по лестнице и дошла уже почти до самого низа. Она накинула на плечи пеньюар и слегка придерживала его спереди. Ее рыжие волосы были взлохмачены, лицо одутловато со сна, на нем выступили какие-то красные пятна, губы оттопырены.

— О, — произнесла она негромко, — а я думала, это Манди. И голос у вас похож. Мне очень жаль, право же…

Она повернулась и, споткнувшись о ступеньку, упала на карачки. При этом пеньюар с нее свалился. Поднявшись и кое-как прикрыв наготу, она одарила нас широченной пьяной улыбкой, сказав отчаянно:

— Оп-ля!

После чего прошлепала босыми ногами наверх и исчезла. Лиз не смотрела на меня. Она просто повернулась, открыла дверь. И я не знал, что ей сказать. Сказать было нечего. Я смотрел. Она уходила. Из дома. Из моей жизни.

Я прикрыл дверь, поднялся наверх. Тинкер сидела перед туалетным столиком. Теперь она надела желтый пеньюар как следует и зачесывала назад свои красновато-рыжие густые волосы. Она послала виноватый взгляд моему отражению в зеркале.

— Наверно, я плохо себя вела?

— Можно это назвать и так.

— Она и есть та блондинка из вашей конторы, да? Та, на которую ты глаз положил?

— Да.

— По ней не скажешь, что она снисходительна к подобным шалостям.

— Нет, не скажешь.

— Сожалею, если я что-нибудь испортила.

— Тинкер, скажи мне только одно: если ты действительно думала, что это Манди, почему нужно было спускаться вниз в таком виде?

— О, я находила это забавным. И потом, Лоррейн оставила массу вещей, которые мне не годятся, а ей бы подошли в самый раз. У нее бедра такие же узкие, как у твоей Лоррейн. И Манди все равно бы никому не сказала. Она славный малый и, вот увидишь, тебе понравится. У нас друг от друга секретов нет. Ни-ка-ких!

— Да, это заметно.

— Манди к тебе прекрасно относится. Думаю, что она тоже не прочь навестить тебя, золотко.

— Что ты, черт возьми, имеешь в виду? Хочешь меня соблазнить еще и этой Манди? Я просто отказываюсь вас понимать. Не могу понять, и все.

Она повернулась ко мне корпусом, глядя с наигранным изумлением.

— Боже мой, бедняжка! Ты какой-то весь зажатый. Дорогой, у нас в костях уже сидит изрядная доза стронция-90, ты это знаешь? Лучше и не думать об этом. А чтобы не думать, надо расслабиться, устроить себе передышку. Манди и я — мы очень, очень осторожны. Тем не менее наша репутация слегка подмочена. Но это нам вредит не больше, чем твоей Лоррейн. Проклятие, я просто истекаю потом! Можно воспользоваться душем? Лоррейн не увезла с собой купальную шапочку, не знаешь?

— Посмотри там, в шкафчике над ванной, на верхней полке.

— Спасибо, моя радость. — Она выскользнула из пеньюара и прошлепала в ванную. И почти сразу раздался шум душа. Я спустился в кухню и приготовил кофе, совсем черный. Думал я о выражении лица Лиз, когда она уходила. И о тех двух агентах из Вашингтона.

Я наливал себе вторую чашку, когда вошла Тинкер. Пятна на ее щеках исчезли. Она выглядела на удивление свежо и опрятно.

— Дорогой, я с удовольствием помыла бы посуду, но теперь мне действительно пора бежать. Это очень плохо?

— Нет, все в порядке.

— Не будь таким хмурым, золотце. Я и вправду не хотела разрушать твой конторский роман. Это тебя сразило окончательно, да?

— Да.

Она подошла ко мне, провела рукой по волосам и поцеловала в уголки глаз.

— Ты ужасно милый. И не брани меня больше за эту пресную блондинку. Мы позабавимся еще не раз, правда?

И миленький Джерри выкинет из головы все свои заботы, да? Мы уже не хмуримся? Вот и хорошо!

Она покинула дом через черный ход. Я вернулся к своему кофе. Он не успел остыть, и я взял чашку с собой наверх. Я заглянул в ванную и остолбенел. Она там плескалась как морская львица. Горячая сырость, пар, приторные парфюмерные запахи. Я распахнул окно и первым попавшимся полотенцем принялся подтирать пол: подберу воду — выжму, снова подберу — снова выжму…

Потом я сам принял душ, допил кофе, застелил постель, принял три таблетки аспирина, проветрил спальню, сменил майку, трусы, влез в брюки. Взглянул в зеркало на результаты своих усилий. Как у меня глаза запали!

Только успел спуститься по лестнице — длинный дверной звонок. На мгновение мелькнула в мозгу безумная надежда: это вернулась Лиз!

Но это был лейтенант Хейссен, по-прежнему массивный, по-прежнему широкоплечий. Новым было выражение его лица. Да и вся повадка неуловимо изменилась. Так ведут себя люди, с неохотой выполняющие что-то крайне неприятное.

— Заходи, Пол. Хочешь пива?

— Нет, благодарю. Сегодня — нет. Он сел на то же самое место, что и в прошлый раз, даже и шляпу пристроил на полу точно так же.

— Ох-ох-ох, такая наша служба, Джерри. Не хочу от тебя скрывать: старуха Мэлтон не может поверить, что ее дочь сбежала, не сказав родителям ни словечка, и она в конце концов довела мужа до белого каления. Вчера они вместе навестили наше начальство, и я там был тоже. В общем, они это выложили не сразу. Но так или иначе, кончилось этим: они не считают невероятным, что ты мог прикончить ее и этого твоего друга.

— Достаточно дикая идея, как ты считаешь?

— Возможно. Но я обязан ее проверить. И я это делаю. Я знаю, у тебя на все есть ответ, но придется попросить тебя: изложи это дело в письменном виде. Дама, что живет напротив, миссис Хинкли, сказала, что видела твою жену в среду около часа пополудни, когда та в своей машине подъезжала к дому. А вот после этого ее не видел никто. Ты был дома вскоре после обеда, у тебя кончился бензин. Это подтверждает миссис Ситтерсалл.

— Кто? А, Ирена.

— Ты встретил ее, когда она шла к вам, и сказал, что твоя жена неважно себя чувствует. Почему?

Я издал глубокий вздох. И сказал ему, что хотел хоть в какой-то мере спасти репутацию Лоррейн и потому не все рассказал в прошлый раз. Теперь я описал в подробностях, как я вернулся домой и чему был свидетелем.

— При подобных обстоятельствах многие расстались с жизнью.

— Знаю. Но у меня было не то настроение, чтобы убивать кого-то. А кроме того, я и прежде имел основания не вполне доверять ей. Это просто был первый раз, когда я имел неоспоримые доказательства. Она закрылась в спальне. Я взял канистру бензина, по пути к машине встретил Ирену и посчитал, что при таких обстоятельствах ей у нас появляться не следует. Атмосфера в доме была слишком напряженной.

— И ты подвез женщину до автобуса, потом заправил машину у бензоколонки. Потом?

— Потом вернулся домой. Сварганил себе пару коктейлей. Выпил. Опять уехал. Хотелось побыть наедине с самим собой. Подумать. Ехал куда попало, мне было все равно.

— Когда ты возвратился?

— Точное время назвать не могу. Было уже темно. Винсент, уже спал. Лоррейн в доме не было, но ее машина стояла в гараже.

— Я справлялся у Аманды Пирсон, она здесь была примерно в двадцать один тридцать. Ты к этому времени уже долго был дома?

— Пятнадцать — двадцать минут.

Я точно знал, что Манди приходила гораздо раньше. Но ее ошибка была мне на руку.

— И где, как считаешь, в это время была твоя жена?

— Не знаю. Она часто бывает у соседей, у многих. Или просто гуляла, она и так делает иногда. Или пряталась где-нибудь в доме. Я ее не разыскивал, можешь поверить.

— А что ты делал?

— Звонила Манди, после разговора с ней я решил уйти, оставив Лоррейн записку. Я тебе ее показывал. Выпил снова и подался в город. Помню, что был в баре, — знаешь, при отеле «Верной». Тимми, может быть, меня вспомнит. Надеюсь, ты понимаешь — я был не в себе. Заглядывал в кабаки — один, второй, третий. Откровенно говоря, не пойму, как я управлялся с машиной. Конечно, свинство. Это еще чудо, что я не устроил аварию. Но мне так не хотелось домой. Я даже поехал в Морнинг-Лейк, там у Мэлтонов летний дом. Думал, там поживу. Но оказалось, там в эту пору тучи мошкары.

— Ясно. Потому у тебя на лице эти волдырики.

— Ну да. Я вернулся сюда с намерением поговорить с ней. Предложить сделать еще одну попытку начать с чистого листа. Но их уже не было. И машины тоже. И по всему можно было видеть, что они уезжали в страшной спешке.

— Так говорила и миссис Ситтерсалл.

— Я нашел ее записку, тут же направился к Э.Д, и, правду говоря, вел себя там как сумасшедший. Он посмотрел свои записи.

— Вот, тут еще одна вещь, хорошо бы ее разъяснить. Миссис Ситтерсалл не заметила никаких царапин на твоем лице. А ты между тем утверждаешь, что после этого с женой уже не встречался.

— Она меня поцарапала перед тем, как запереться в спальне. Я старался как мог замазать царапины, взял для этого крем Лоррейн. Наверное, мне что-то удалось, а Ирена к тому же не очень хорошо видит.

— У какой колонки ты заправлялся?

Я ответил. С растущим раздражением я убеждался, что передо мной очень основательный, методичный человек. Этот не отступится, пока не добьется совершенной ясности в каждом пункте.

— Теперь так, Джерри, — сказал он. — В пятницу сюда подъезжал грузовик, двое мужчин вынесли тяжелый ящик, погрузили и увезли с собой. Это информация миссис Хинкли. Что в ящике?

Я махнул рукой в сторону книжных полок.

— Книги, личные бумаги. Мой багаж. Я хочу помаленьку сматывать удочки. Это начало. Не могу здесь жить, Пол. Дом для одного слишком велик.

— У тебя есть квитанция на хранение? — Ну а как же.

— Хорошо бы взглянуть. Извини мою назойливость. Мне нетрудно было бы достать требуемое, но тогда он увидел бы, где я храню квитанцию. И как ему объяснить, зачем я так тщательно прятал эту бумажку?

— Дай подумаю. Куда же я ее задевал? Хм. Я чертовски рассеян в последнее время.

— Не спеши. Кстати, я не прочь взглянуть еще раз на записку, которую она тебе оставила. Этого я и боялся.

— Очень жаль, Пол, но я ее выбросил. Обе записки. Но ты ведь переписал, что там было.

— Да, но Мэлтоны не убеждены, что это был почерк их дочери.

— Но ведь это был ее почерк!

— Если записки больше нет, доказать это будет трудно.

— Не знаю, что и сказать на то. Лоррейн сама подтвердит, что она ее написала.

— А все-таки было бы гораздо лучше, если бы ты не выбросил эту записку.

Я подошел к письменному столу, выдвинул ящик и сделал вид, что ищу квитанцию на хранение багажа.

Он поднялся и сказал:

— Ты позволишь мне осмотреться получше?

— Как, то есть… почему?

— Потому что я обязан написать в своем рапорте, что дом осмотрен. Это мой долг. Хочешь, я могу предъявить ордер на обыск.

— Почему бы тебе не написать в своем рапорте сразу, что я убийца?

— Не злись. Мне без того невесело. Бог ты мой, я лично не думаю, что ты их прикончил, но при чем тут я и мои соображения? Действовать приходится как положено.

— О'кей. Осмотрись получше. А я поищу квитанцию. Он прошел на кухню. Потом я услышал, как он спускается в погреб. Секунду-другую я не мог бы ответить — там еще деньги или нет? Голова что-то плохо варила. Слишком много джина, слишком много рыжей Тинкер, в итоге перед глазами все плывет, как в тумане. Я достал квитанцию из тайника и ждал. Когда Пол снова поднялся и пришел в кухню, я протянул ему квитанцию, он осмотрел ее, кивнул и взял себе.

— Завтра утром сходим посмотрим, что там в ящике.

— А это для чего, Бога ради?

— Для того, верней, потому, что иначе меня спросят: ты сделал это? Нет? А почему? И что мне ответить? Что это показалось мне чересчур хлопотным?

— Ладно-ладно. Откроем ящик. Посмотрим. Достанем каждую книжку, перелистаем, можем еще и вслух почитать каждую страницу.

— Джерри, я изо всех сил стараюсь не осложнять ситуацию.

— Извини, Пол. Я вижу. Нервы сдают. И еще я сам на себя злюсь, что выбросил эту несчастную записку.

— Может, она лежит в мусорном ведре?

— Нет. Я ее порвал и выбросил на ходу из машины.

— Плохо.

— Но ведь это не так уж и важно?

— Может быть, и не так уж.

Он был пугающе педантичен. Он задавал чертовски много вопросов. Он взял расческу с туалетного столика Лоррейн и извлек целый клубок красновато-рыжих волос. И смотрел на меня вопрошающе.

— Это одна тут… одна подруга жены, миссис Велибс. Тинкер Велибс. Лоррейн брала у нее какие-то вещи на время и не успела вернуть. Поэтому она приходила, и я предложил ей подняться и самой разобраться с вещами.

— И заодно она решила причесаться?

— Ну, хорошо. К чертовой матери! Она собиралась поговорить о Лоррейн, но потом вышло по-другому, не так, как мы предполагали. Этого тебе достаточно?

— Джерри, слушай меня. Не ври мне. Ни в том, что касается мелочей, ни во всем остальном. Никакой лжи, ни малейшей, Джерри. Это важно.

— Договорились. Буду иметь в виду.

— Я тебя хотел спросить насчет миссис Адаме, той, что работает в бюро у Мэлтона. Я слышал о вашей дружбе. Это могут рассматривать как мотив.

— Она человек великодушный, я к ней очень хорошо отношусь, но на этом и все. Взять бы мне в жены в свое время ее, а не Лоррейн! Но вышло иначе, как ты знаешь.

Он попросил меня перечислить по памяти вещи, которые Лоррейн взяла с собой. Он внимательнейшим образом осмотрел мою машину, потом садовый инвентарь. Он снял комок земли, приставший к лопате, — той самой лопате, которой я закопал ее. И размял комок между пальцами. Я смотрел на него, изо всех сил стараясь дышать ровно. Вопросов он больше не задавал.

Когда он наконец ушел, было уже темно. Назавтра в девять мы договорились встретиться на складе.

Он извинился, что отнял у меня так много времени. Я сказал, что я на него не в обиде. И тоже извинился, что давал волю раздражению.

Глава 11

В девять утра он уже ждал меня в складском помещении. Я взял с собой отвертку. Тамошние работники заворчали было, — мол, мы доставляем им только лишние хлопоты, — но мгновенно притихли, лишь только Хейссен заявил, что он из полиции.

Я отвинтил крышку. Пол начал вынимать книги. И обнаружил коричневые пакеты.

— Старые пластинки, — сказал я. — Деловые бумаги, газеты по специальности. И так далее. Могу показать поштучно. Открывать?

Большим пальцем он нажал на верхний пакет — сверху, с боков.

— Не нужно.

Мы снова вложили книги в ящик. Я привинтил крышку. Он поблагодарил работников склада, и мы вышли на свет божий. Он проводил меня до машины и сказал:

— Бармен в отеле «Верной» показывает, что ты заходил часов в десять и был в состоянии сильного опьянения.

— Наверное, был.

— Если бы ты попросил еще порцию, он бы не дал. По его словам. Еще он сказал, что ты жаловался на семейные обстоятельства.

— И обстоятельства были.

— Да, верно.

— И что дальше, Пол?

— Посмотрим. Подождем, не вынырнет ли где-нибудь «порше». Она теперь считается пропавшей без вести при подозрительных обстоятельствах, и мы можем объявить розыск. Уже объявили. По всей стране, но без шума, чтобы репортеры не пронюхали. Так что хоть об этом можешь не беспокоиться. Газетчики еще ничего не знают.

— А если вы не найдете ее так быстро?

— Если, скажем, две недели розыска ничего не дадут, придется начать все сначала. Вызовем тебя, ты должен будешь дать подробные пояснения.

— Так вы не собираетесь оставить меня в покое?

— Почему же? Как только узнаем, что с ней…

— Ясненько.

Я включил мотор. Пол уже уходил, но вдруг обернулся, наклонился к окошку моей машины и сказал:

— А все-таки странно с этим твоим другом. Бискай, так ведь его?

— Бискай. А что странно?

— Обычно это никакая не проблема. Отпечатки пальцев из его послужного списка берут у военных, сравнивают с его же отпечатками в картотеке ФБР, и мы получаем ответ. А на этот раз все выглядит так, как если бы они нас решили оттереть. Я такого и не упомню. Может, это потому, что он из-за границы! прибыл? Не наш человек.

— Не наш?

— Многого я и сам не знаю. Визит вежливости они нам нанесли. Похоже, что в Вашингтоне кого-то очень заинтересовал твой друг. Это, правда, мое личное наблюдение. Кстати, а у тебя они были?

— Пока что нет.

Я поехал в контору. Лиз сидела за машинкой. Она окинула меня равнодушным взглядом. Подчеркнуто равнодушным. Какое-то время она была частью моей жизни, крупицей света, но рыжая бабенка загасила ее быстро и сноровисто. И все как-то потеряло смысл.

Я спросил Лиз, могу ли я пройти к Э.Д.

Она встала, подошла к дверям. Сказала что-то вполголоса.

— Джерри? — раздалась из кабинета знакомая труба. — Пусть войдет.

Она приоткрыла дверь пошире и придерживала ее, пока я не прошел мимо. Достаточно близко, чтобы ощутить запах ее духов. И достаточно близко, чтобы почувствовать, как она вздрогнула, ничем внешне не выдав себя. Двери за мной тихо затворилась.

— Э.Д., — сказал я, садясь, — полиция шляется без конца и вынюхивает, и это с вашей подачи. Вы, Эдит и ты, дошли почему-то до безумной мысли, что я убил Лоррейн. Я выражаюсь понятно?

Он не ожидал такой прямоты, лицо его побагровело.

— Мы, Эдит и я, просили, чтобы и такая возможность не упускалась из виду. Если даже Лоррейн действительно сбежала с твоим другом, она не могла не известить нас. Эдит считает это невозможным.

— Если действительно сбежала… А что она могла еще сделать?

— Вот это пускай и выяснит полиция.

— А мне что прикажешь делать? Ситуация такова, что дальше работать на тебя мне было бы тяжело. Слишком далеко все зашло.

Он скосил глаза вниз, на свои чистые, маленькие бело-розовые ручки, лежавшие на зеленом сукне стола; ладошки как бы сами собой задвигались, потирая друг друга.

— М-да, я полагаю, было бы лучше, если бы ты взял отпуск — до того, как все разъяснится так или иначе.

Дверь за спиной у меня открылась, Эдди вошел в кабинет решительными крупными шагами. Расставив ноги на ширине плеч, он навис надо мной. В лице его что-то постоянно двигалось и перемещалось. Не скажу точно, кого он таким образом изображал — Дугласа или Ланкастера. В любом случае имитацию нельзя было признать удачной.

— Что ты сделал с моей сестрой, Джеймсон! — увы, он начал с крика.

Я окинул его скучающим взглядом и зевнул. Он топнул ногой.

— Я тебя спрашиваю! — голос его залез на пол-октавы выше, он весь дрожал.

— Сначала достань платок и утри сопли, — сказал я, — если у тебя есть чистый платок.

Он размахнулся и, наверное, заехал бы как следует мне в челюсть, но я успел уклониться. Маленький злобный кулачок пронесся мимо, так что щекой и губами я ощутил движение воздуха. Промахнувшись, он потерял равновесие, нелепо перевернулся и угодил ко мне на колени. Я поддал ему леща. Пролаяв что-то неразборчивое, он вылетел из кабинета, хлопнув дверью. Я смотрел на Э.Д. У него было виноватое лицо, явно взывающее к снисходительности.

— Эдди очень переживает, — сказал он.

— Можно то же сказать и обо мне. Он втянул нижнюю губу, на целый порядок увеличив свое сходство с карпом, потом выпустил ее. И сказал:

— Не могу избавиться от чувства… С женой будет истерика, если я ей это скажу. Но ведь это от меня не зависит. Инстинкт, может быть? Не могу избавиться от чувства, что она мертва. Логика, всякие доводы не помогают. Нынче ночью я видел ее во сне, и она была неживая.

— Может, она и выглядит сейчас неживой или полуживой, — сказал я, — но это в том случае, если она опять напилась до беспамятства. Держу пари, она загорает где-нибудь в Палм-Спринг. Греется на солнышке возле бассейна и уже успела принять как следует.

Я поднялся.

— Ладно. Что же делать, возьму отпуск. Оплачиваемый.

— Да, Джерри. Оплачиваемый. И не обижайся.

— Да я не обижаюсь. Только перед тем, как вы объявите, что я ухожу в отпуск, мне нужно закончить кое-что по мелочи. С твоего разрешения.

— Ну конечно, конечно.

И я оставил его одного. В сторону Лиз я даже и не посмотрел уходя, да и стаккато ее пишущей машинки не прерывалось ни на секунду. Оно сопровождало меня и тогда, когда я закрывал за собой дверь конторы.

Прежде чем уехать, я молча посидел две минуты в машине. Там, в кабинете Э.Д., я разыгрывал из себя супермена, но теперь во мне не осталось ни капли энергии. Чувствовал я себя отвратительно. Худо, что Э.Д, видел ее во сне мертвой. Я-то вообще никаких снов не видел… И видеть не хотел. Меня страшило, что они могут явиться ко мне во сне вдвоем. Винс и Лоррейн. И что после этого мне уже не проснуться. Совсем. Никогда.

Утром, за завтраком, Ирена подробно рассказала мне о множестве вопросов, которые задавал ей «этот человек». И сразу мне вспомнился большой палец Пола Хейссена, прощупывающий сверху и с боков коричневый пакет с, деньгами. А в ушах тут же раздался глухой шум, с каким упал Винс после моих выстрелов. И вставала перед глазами яма, такая тесная, — Лоррейн еле-еле вместилась в нее, да и то боком. Она, впрочем, всегда любила спать на боку, но ведь не принято хоронить людей в такой позе, в какой они предпочитали спать при жизни. В «порше», должно быть, оставалось немного воздуха. Тогда он мог под водой перевернуться и стать на колеса. А если так, то Винс, очень возможно, отдыхает сидя. Там, глубоко под водой.

…Я встряхнулся, как мокрый пес, включил зажигание и поехал на стройку.

* * *

Когда они появились, я уже почти закончил давать указания Реду Олину. Они отвели меня в сторонку. Их было двое. У них был прокатный лимузин, красно-белый, мощный, с хвостом, как у космической ракеты. Они выглядели как два бейсболиста после окончания сезона. Одеты они были чисто и весьма прилично, и отчетливей всего в них проглядывала та смесь надменности и показной вежливости, которой и ожидаешь от игроков-янки как на игровом поле, так и вне его. Высокий шатен, состоявший почти исключительно из могучих плеч, назвался: Барнсток. Второй, Квеллан, темноволосый, стройный и гибкий, как хлыст, рост — шесть футов три дюйма, с грубыми костлявыми руками, казался его противоположностью. Пожалуй, руки у него потели.

Я попросил показать их удостоверения. Квеллан показал свое. Я сказал, что никогда не слышал о таком агентстве.

— Мы не заинтересованы в рекламе, — сказал Барнсток.

Я попросил пятнадцать минут, после чего на весь день буду к их услугам. Они ждали.

Барнсток сел ко мне в машину. Я следовал за их ракетой. Мы припарковали обе машины на стоянке возле отеля «Верной». Затем дружно констатировали, что денек выдался жаркий и похоже, что лето будет теплым, да это и нормально для здешних мест.

Их номер был на восьмом этаже. Мы сели в гостиной. Барнсток достал магнитофон, поставил пленку и пристроил микрофон посреди стола. Я сидел на диване рядом с Квелланом, который с раскрытым блокнотом на коленях готовился стенографировать. В руке у него был толстый, зеленый снаружи карандаш. Барнсток сидел на стуле с той стороны стола, прямо напротив меня.

— Мистер Джеймсон, — начал разговор Квеллан, — это не будет официальным допросом. Разговор может оказаться достаточно долгим. Магнитофонная запись надежнее, чем память или протокол на бумаге. Вы не будете против, если мы зафиксируем ваши ответы таким образом?

— Никаких возражений.

Квеллан кивнул Барнстоку. Тот включил аппарат, медленно досчитал до десяти, затем прослушал свой голос, стер записанное, снова нажал кнопку записи. Он сказал в микрофон:

— Понедельник, девятнадцатое мая, одиннадцать часов двадцать минут. Допрос по делу Винсента Биская проводят Квеллан и Барнсток.

Квеллан сказал:

— Мистер Джеймсон, опишите своими словами вашу первую встречу с мистером Бискаем. Как можно подробнее. Если понадобятся уточнения, мы прервем вас и зададим соответствующий вопрос.

Вот она где была, основательность! Они прошли со мной заново мое прошлое, начиная с того дня, как я отрапортовал Винсу о прибытии в часть, и до минуты, когда в калькуттском аэропорту я помахал ему на прощание в иллюминатор самолета. Их вопросы отличались вежливостью и непреклонной точностью. Под непрерывным давлением я одно за другим выкладывал имена и события, которые считал навеки забытыми. Ровно в час дня был сделан перерыв, чтобы подкрепиться. Я выкурил последнюю свою сигарету, и Барнсток заказал по телефону две новые пачки, которые были доставлены вместе с сандвичами и кофе. Дуновение прохлады, жужжание кондиционера превращали номер в некий замкнутый мирок.

На время получасовой паузы магнитофон был остановлен, и мы беседовали о бейсболе и рыбалке. Я был очень спокоен. В обоих не было ничего опасного, а в том отрезке времени, который они исследовали, мне нечего было скрывать. Их профессиональная любознательность во всем, что касалось Винса, была ненасытна. Она простиралась вплоть до малейших привычек, вкусов, вплоть до воспоминаний детства: делился он ими со мной или нет?

В четверть четвертого мы покончили с войной.

— И когда вы встретили мистера Биская снова? — осведомился Квеллан., Барнсток вмешался:

— Эд, я думаю, мы сэкономим время, если объясним мистеру Джеймсону, что нам известно следующее. Бискай прибыл в Верной из Чикаго рейсом 712 двадцать пятого апреля, в 16.50. В США он прилетел самолетом Восточной линии, маршрутом Мехико — Нью-Орлеан. Бискай пользовался фальшивым парагвайским паспортом, выданным на имя Брокмана. Из Вернона он вылетел рейсом 228 в 13.15. В Чикаго у него была пересадка на Нью-Орлеан, откуда он, в свою очередь, отправился в Мехико.

Никаких заметок у Барнстока не было, все это он без запинки выговорил наизусть. Это меня крайне обеспокоило.

— Превосходно, — сказал Квеллан. — Нам известно также, что единственной целью этого человека было разыскать вас, мистер Джеймсон. Знали вы заранее об этом визите? Предупреждал он вас?

— Нет.

— Тогда начните, пожалуйста, с момента его появления у вас дома. В какое время он приехал? Кто открывал ему дверь?

Я открыл было рот, но тут же остановился. Только теперь мне стало ясно, как умело и расчетливо расставлена ловушка. Вплоть до этой минуты я мог рассказывать обо всем открыто и честно. Почему бы и нет? Все эти прошлые события ничем не могли мне повредить. Но, показав себя более чем разговорчивым и откровенным, не мог же я внезапно перемениться, замкнуться у них на глазах. И на воображение полагаться тоже никак нельзя. Легко запутаться. Нет, я никак не мог рассказать о последних встречах с тем же обилием подробностей! А ведь я должен был помнить все, — было это так недавно! Где-то мне попадалось выражение «предательский вопрос». Здесь предательской, как западня, была вся ситуация. Оба смотрели выжидательно. А молчание все длилось. Шорох магнитной ленты только подчеркивал тишину. Они обменялись взглядами. Барнсток остановил аппарат. Квеллан взял сигарету из моей пачки и закурил.

— Джеймсон, наша задача не наказать вас. Нам интересны обстоятельства дела, в том числе и те, которые могли бы грозить наказанием. И во всей полноте.

Я не мог не заметить, что из мистера Джеймсона превратился в просто Джеймсона. Перемена не из самых обнадеживающих и приятных.

— Вы не могли бы выразиться яснее?

— Бискай приехал к вам. У него было к вам дело. Предложение. Очевидно, вы это предложение приняли, — сказал Барнсток. — Так или нет?

— А если окажется, что я многого не сумею припомнить?

— До сих пор вы лояльно сотрудничали с нами. Без принуждения. Но известное давление нашей стороны впредь не исключается.

— Как?

Квеллан поднялся. Он был чертовски высок.

— При содействии, э-э… одного родственного ведомства мы получили известие от полиции Тампы. Совершено убийство мистера Сарагосы, государственного служащего соседней страны, возле международного аэропорта. Произошло это в послеобеденное время седьмого мая, следовательно, двенадцать дней назад. Расследование не стало приоритетной задачей соответствующих учреждений. Заинтересованное правительство не стало поднимать международный скандал из-за гибели Альваро Сарагосы. Полиция Тампы располагает лишь скудными данными. Косвенным путем мы узнали о сведениях, имеющихся в их распоряжении. Свою роль в убийстве сыграл некий лимузин, взятый напрокат. На дверцу машины был наклеен герб соседней страны. Чтобы потом стереть его, был использован бензин. Флакончик, в котором этот бензин содержался, найден в кювете недалеко от того места, где был обнаружен лимузин. На флаконе два четких отпечатка пальцев, указательного и среднего. Усилия тамошней полиции идентифицировать их оказались безрезультатными. Когда мы услышали, что Бискай был здесь, у вас, мы затребовали в военном архиве ваши отпечатки пальцев. Они идентичны тем, что обнаружены в Тампе. Полиция в Тампе не имеет возможности обнаружить и доказать вашу причастность к делу, если мы не поделимся с ними своей информацией. Вы понимаете, что там вы столкнулись бы с весьма серьезными проблемами. Не разумней ли иметь дело с нами? Рассказать нам все чистосердечно?

Я смотрел на свою левую руку. Выбрасывая флакончик из-под бензина, я был уверен, что он разобьется. Этого не случилось. Я тогда пытался раздавить его ногой, но и это не удалось — флакон откатился в сторону, какой-то мальчик смотрел в нашу сторону, сбивая меня с толку, и мы очень спешили.

Я кинул взгляд на магнитофон.

— Включайте, — сказал я. Барнсток нажал на кнопку.

— В какое время Бискай появился у вас, кто открыл ему дверь? — снова спросил Квеллан.

— Было, я думаю, около половины седьмого. Открывал я.

— А теперь перескажите нам все, что было во время его посещения, не упуская ни одной детали. Какие предложения были сделаны, как вы на них в тот момент реагировали, почему согласились.

Мысленно я забежал вперед и вдруг обнаружил возможность выхода: что-то там, впереди, было; просвет, совсем слабый, но виднелся.

Я не сказал им ни слова о деньгах. Я опустил все, что касалось спора Мелендеса с правительством Пераля, всю политику. Сказал, что в то время, как Бискай сделал мне свое предложение, я фактически оказался банкротом, а жена еще умножала мои заботы, и я не знал, где искать выход.

— И что же конкретного он хотел от вас?

— Я должен был во вторник шестого мая на своей, машине прибыть в Тампу и в отеле «Терраса» снять номер под именем Роберта Мартина. Еще в апреле он меня убеждал и, можно сказать, убедил, что ничего заведомо противоречащего закону от меня не потребуется. И во всяком случае, полиции это не будет касаться. Моя задача состояла в том, чтобы в определенное время в определенном месте оказаться вместе с машиной и ждать. Он собирался прибыть в другой машине. Дальше мне предстояло отвезти его в аэропорт в Атланте.

— Какое вознаграждение он обещал?

— Двадцать пять тысяч наличными.

— Не кажется ли вам, что за исполнение чисто шоферских функций это многовато?

— Кажется. Но он сказал, что нуждается в человеке, на которого может абсолютно положиться. Поэтому он и выбрал меня. Поймите правильно, я вовсе не сразу схватил наживку. Но он снова и снова уверял меня, что ничего дурного там не может случиться.

— И шестого мая он пришел к вам в отель?

— Да. И мы поехали на моей машине к тому месту, где я должен был оставить ее, у бокового выхода одной больницы. Он сказал, что потом появится из этих дверей.

— Разве вы не сказали, что он собирается ехать в другой машине.

— Я так сказал? Это ошибка. Но позже он действительно появился в другой машине. Пока же он сказал мне, что выйдет из этих дверей, то есть служебного входа, что я должен держать его в поле зрения и быть наготове: как только он появится, мы немедленно едем дальше. Мы проехали несколько раз по маршруту, которым предполагалось выехать из города, при этом засекая время.

— Расскажите, что было дальше.

— В 15.15 я подъехал и встал в условленном месте. Бак был полностью заправлен. Я не спускал глаз с бокового выхода больницы. И без пятнадцати четыре, а может быть, чуть позже, речь об одной или двух минутах, позади меня остановился черный лимузин. Я не знал» как отнестись к этому. Вышел из машины. В тот момент из машины вышел какой-то человек и очень быстро пошел вниз по улице, спиной ко мне. Он не обернулся, поэтому лица я его не видел. Это был высокий мужчина в сером костюме и шоферской фуражке. Возможно, на нем была униформа, но не ручаюсь. Он нес небольшую сумку. Потом задняя дверь лимузина открылась, и я увидел Винса. Он был весь в крови. Оказалось, он был ранен в бедро и плечо. Он мог двигаться — настолько, чтобы перебраться в мою машину. Он потерял много крови и обессилел, но настаивал на том, чтобы мы выбрались из города как можно скорее. В лимузине был большой черный металлический кейс, который я по его просьбе перенес в багажник моей машины. Наши дорожные чемоданы были погружены около полудня. Винс дал мне флакончик с бензином и приказал с его помощью стереть с дверцы лимузина герб, наклеенный поверх ее. Я это сделал и выбросил флакон с оставшимся бензином в кювет. Потом мы в спешке покинули город.

Я рассказал им о том, как оказал Винсу первую помощь, назвал места наших остановок, сказал, с какой скоростью мы передвигались. Ничего не скрывая, поведал о том, как Винсу сделалось худо, о визите врача.

— Однако… Вы не могли не слышать об убийстве Сарагосы. Пресса и радио сообщали тогда достаточно подробностей, — нельзя было не связать это происшествие с вашим другом. Вы не спрашивали его обо всем этом? Ведь ничего подобного, кажется, ваша договоренность все-таки не предусматривала? Или…

— Нет, конечно. То есть да, я его спрашивал. Он уверял, что не причастен к убийству Сарагосы. Вот его подлинные слова: «Нашелся кто-то, кто независимо от меня натолкнулся на эту идею».

— Какую идею?

— Присвоить то, что было у Сарагосы.

— Черный кейс?

— Полагаю, что так.

— Бискай сказал, что там, в кейсе?

— Нет. Знаю только, что он был невероятно тяжелым.

— Когда он с вами расплатился?

— В первую же ночь после Тампы. В Старке, Флорида.

— Вам не приходило в голову, что в черном кейсе могут быть деньги?

— Приходило. Но для этого он был все-таки чересчур тяжел.

— Называл ли он какие-либо имена?

— Да. Он называл женщину по имени Кармела. Я потом прочел в газетах, что она погибла при аварии самолета. Он сказал, что самолет этот принадлежал человеку по имени Мелендес. Винс на него работал.

— Другие имена?

— Возможно, и называл. Но мне не запомнилось ни одно.

— Киодос — это имя вам ничего не говорит?

— Н-нет. Во всяком случае, не могу вспомнить.

— В каких купюрах он рассчитывался с вами?

— Это были стодолларовые банкноты. Двести пятьдесят сотенных. Он сказал, что ими можно расплачиваться где угодно. Деньги настоящие, притом не меченые, их номера нигде не зафиксированы.

— Но до Атланты он так и не добрался?

— Нет. Раны были слишком тяжелы для того, чтобы лететь самолетом, как он собирался.

— И тогда вы предложили ему свое гостеприимство? Я постарался изобразить на моем лице смущение.

— Предложением гостеприимства это, пожалуй, нельзя назвать. Укрыть его у себя означало рисковать, и я считал, что подобный риск должен вознаграждаться. Мы поторговались и сошлись на том, что за предоставленное убежище он приплатит мне еще двадцать тысяч. Я настоял на формуле — деньги вперед.

— Ив каких купюрах?

— В тех же. Сотенных.

— И даже после этого вы не заподозрили, что в черном кейсе могут быть деньги, большие деньги?

— Нет, почему же. Теперь я был в этом почти убежден.

— А вы его не спросили?

— Спрашивал неоднократно. Но он не отвечал ни «да» ни «нет». Я даже пытался заглянуть в черный кейс, когда он забылся, но замки были заперты, а ломать их я не решился. В конце концов, он остановился именно на мне, потому что безраздельно мне доверял. И не ошибся при этом. Я… я относился к нему с пиететом. До того как он сбежал с моей женой.

— К этому мы вернемся несколько позже, Джеймсон. Теперь же попробуем рассмотреть повнимательней события в Тампе. Расскажите все, что вы можете вспомнить о них. Прежде всего хотелось бы знать, был ли Бискай настороже, ожидал ли, что его станут преследовать?

— Мне показалось, что он нервничает.

— Почему? В чем это выражалось?

Так проходил допрос. Я держался своей версии о незнакомце в шоферской фуражке. Полной уверенности у меня не было, но думается все-таки, что оба допрашивающих это проглотили. Пока все, что я рассказывал, не расходилось с истиной, мне было легче. Теперь приходилось остерегаться на каждом шагу. Но я старался производить впечатление полной искренности, такой же, как при рассказе о наших давних подвигах. Когда они начинали сомневаться в сказанном или же мне казалось, что это так, напряжение становилось почти непереносимым.

В четыре часа был сделан еще один перерыв, десятиминутный. Они вышли в соседнюю комнату посовещаться, а затем все началось снова. Они хотели знать, что было после того, как я привез Винса к себе домой. Но эту часть моей истории я так подробно обсудил с Ролом Хейссеном, что теперь чувствовал себя отличником, вызубрившим урок наизусть.

Барнсток задал мне особенно деликатный вопрос:

— Джеймсон, не кажется ли вам несколько нелогичным, что Винсент Бискай сбежал с вашей женой?

— Не понял.

— Вы изобразили вашу супругу приверженной к спиртному и вообще достаточно легкомысленной особой. Бискай между тем поймал крупную рыбу. Он, как вы знаете, человек себе на уме. Женщина несдержанная и непредсказуемая могла бы представлять для него серьезную опасность. Не кажется ли вам, что как раз такого сорта женщина способна была его скорее оттолкнуть? Ведь ваш друг явно не из тех, кто теряет голову при виде первой же юбки.

Оба смотрели на меня пристально. Я сглотнул какой-то комок.

— Ага. Теперь я понял вопрос. Вы правы. Но не забудьте: он еще до конца не поправился. Кроме того, у нее есть машина. Я много думал об этом… и днем, и ночью. Может быть, он расстанется с нею, как только окончательно встанет на ноги. Газетная заметка, которую я ему показал, убедила его, что здесь ему оставаться нельзя ни в коем случае. А я помогать ему не собирался, здесь вы меня должны понять. Бог ты мой, он ведь мог ей и деньги предложить. Большие деньги. Она к ним неравнодушна.

Это они тоже скушали, хотя опять же ничего нельзя было сказать наверняка. Они перешли к следующему вопросу. Около семи мы поехали ко мне. Я достал деньги из комода. Квеллан записал номера серий. Я был уверен, что они все конфискуют, но, к моему изумлению, деньги были мне возвращены. Я стоял, держа в руках пачки долларов и по-идиотски уставившись на них.

— Думается, что вы их заработали своим красноречием, — сказал Барнсток, не скрывая иронии. — Может быть, вам причитается даже и больше. Ну-с, сегодня все.

Если понадобится, мы вас найдем. Они проводили меня до дверей.

— Скажите, было бы против ваших правил — намекнуть хотя бы, что, собственно, происходит?

Они обернулись как по команде. Одинаково холодная усмешка одновременно возникла на их лицах. Квеллан вопросительно глянул на Барнстока. Тот кивнул.

Квеллан сказал:

— Ваш старый друг вас использовал, Джеймсон. Мы вынуждены были заняться делом, так как оно могло иметь негативные последствия в отношениях с некоторыми государствами. Наша задача доказать, что правительство Соединенных Штатов не причастие к снабжению оружием той или иной партии. Бискай с вашей помощью отхватил изрядный куш. От миллиона, — это минимум, — до пяти миллионов. Он тщательно продумал свое отступление, подыскал надежное убежище. И, любезный наш друг, кое-где имеются группы крепких парней, знающих, за какой добычей охотился Бискай и что он успел отхватить. Эти люди не остановятся ни перед чем, когда речь идет о таких суммах. Мы разыскали вас довольно легко. Едва ли это представит трудность и для них. Дорогой наш, вы оказались нагишом на холодном, знаете, еще говорят, кинжальном ветру. Да, это точное выражение: на кинжальном. Этим ребятам магнитофон не потребуется. Они желают знать, где Бискай и где его черный металлический кейс со всем содержимым. И можете быть уверены: они не перестанут спрашивать, пока не добьются ответа.

Вернувшись домой, я запер парадную дверь, проверил черный ход, проклиная Винса. И самого себя.

Я позвонил Полу Хейссену. Мне сказали, что он уже дома. Я позвонил ему домой и спросил, могу ли я на некоторое время уехать. Он был вежлив, но непреклонен: нет. И сказал, что если б я все-таки уехал, меня нашли бы и доставили обратно. Я бросил трубку.

Глава 12

Барнсток и Квеллан допрашивали меня в понедельник девятнадцатого мая. Теперь мне оставалось только ждать. Дни проходили. Я так и не знал — хотели они нагнать на меня страху или же опасность действительно так велика? Однако всякий раз, когда я думал о Винсе, мне казалось более чем вероятным, что он бросил меня на растерзание своим друзьям. В темное время суток я уже не решался выходить из дома. Иногда я играл в гольф в клубе, но не мог сконцентрировать свое внимание ни на чем и выглядел жалко. Вечерами брался было за книгу, но ловил себя на том, что не понимаю смысла прочитанного. Я отклонял приглашения приятелей, считавших, что они должны как-нибудь развлечь меня.

Пол Хейссен приходил не однажды и в своих расспросах был все так же дотошен. Лоррейн — естественно! — не давала о себе знать. В среду двадцать восьмого мая я должен был прийти к Полу в полицию и дать официальные показания. Как-то он упомянул, что Э.Д, давал ему ключ от летнего дома. Произведенный осмотр доказывал однозначно, что моей жены там нет и не было.

Человек не в силах выдерживать подобные нагрузки так долго, наш организм не рассчитан на такое напряжение. Меня одолевала депрессия. Как-то, буквально взвыв от тоски, я набрал номер Лиз Адаме, но она, узнав меня по голосу, не пожелала разговаривать. И тогда я запил. Я пил не до беспамятства, но до того состояния, когда очертания предметов и событий смазывались, переставали пугать безнадежной резкостью. Пил я с утра и допоздна.

Иной раз мне приходили на ум толстенные коричневые пакеты с деньгами. Сложенные в ящике, под книгами, они дремали себе в тишине, грезили, наверное, о кораблях, коронах, красавицах и тронах, о винах терпких, пряных и о далеких странах… И совсем редко, если удавалось сосредоточиться на мысли об этой уйме денег, я опять ощущал эту внезапную пустоту где-то в животе, как на качелях в детстве, опять чаще дышал от волнения. Но то было лишь слабое эхо потрясения, испытанного в тот раз, когда я увидел всю эту гору долларов впервые. А потом я и вовсе перестал что-либо чувствовать, думая о них. Деньги и деньги. Упакованные. Спрятанные. Однажды я прикинул, какие проценты можно было бы получать на эту сумму. Выходило двести шестнадцать тысяч в год. Около семисот долларов в день. Но нет, — они лежали в ящике, не принося никому ни гроша. Меня грызло ощущение, что я понапрасну теряю время. И уехать я не мог. Приходилось ждать. Попытка бегства была бы глупостью, потом в бегах пришлось бы провести всю оставшуюся жизнь. Жить, скрываясь от всех, в вечном страхе. Я сказал себе, что подожду, пока Пол Хейссен однажды не объявит официально, что отныне я вне подозрений. Так или иначе, я существовал. Когда мой бумажник оказывался пуст, я доставал пару новых банкнот из комода. Старался разменивать стодолларовую купюру всякий раз в новом месте. Тратил я немного. Денег мне хватит надолго, можно не сомневаться.

Чтобы соблюсти видимость, я зашел к Арчи Бриллу и спросил насчет развода. Он объяснил, что бумаги я смогу подать только через два года. На обратном пути я остановил машину возле какого-то бара, зашел. Взглянул на свое отражение в зеркале за стойкой. Арчи заметил, что выгляжу я неважно. Так оно и было. Видок у меня был еще тот. Измученное, испитое лицо, глаза ввалились, возле рта обозначились жесткие морщины.

Ночью я лежал в комнате для гостей, не спал, слушал удары своего сердца, подстегиваемого алкоголем. Горячечный, неровный ритм. Жизнь моя была пуста. Ирене я сказал, что более не нуждаюсь в ее услугах. Дом зарастал пылью и паутиной, точно нежилой, в саду буйствовали сорняки. Несколько раз звонила Тинкер, по-видимому, в надежде, что ее позовут на помощь. Я не хотел ее видеть.

Один вечер мне вспоминается особенно ясно. Я надрался. И посреди ночи обнаружил себя с телефонной трубкой в руке. Я набирал — или набрал уже? — номер полиции, и меня переполняло желание сказать, крикнуть в трубку:

«Я их прикончил, и жену, и ее любовника. Да, обоих, его и ее». Спохватился я в самый последний момент, и дрожь охватила меня при мысли, что я был на волосок от гибели. Впервые я понял, каким страстным может быть желание открыться, выложить правду, признаться во всем.

Я побрел в спальню — и случилось то, чего не бывало с времен раннего детства: я молился!

Потом я вытянулся под простыней, прося прощения и благословения Божьего на то, чтобы уснуть: сниспошли мне, Господи, спасительный сон, позволь мне забыться, позволь мне забыть…

На другой день я был очень неспокоен. Метался туда-сюда по своему опустелому дому. Вечером, когда уже начинало смеркаться, над городом разразилась короткая, но мощная гроза. Я выглянул из окна гостиной. Дом был как крепкий корабль, способный выдержать шторм. Потом небо очистилось, тучи уплыли на юго-запад, и мир ненадолго позолотили лучи закатного солнца. Некое желание поселилось во мне, странное, — словно бы откровение какое-то вот-вот должно было посетить меня. Я старательно оделся, сел в машину и поехал — без всякой видимой цели.

Глава 13

Ресторан назывался «Стимшип» — «Пароход». Я заезжал сюда в третий раз. Он находился в восемнадцати милях от Вернона, недалеко от границы штата. Еще раньше, в прежней жизни, я бывал здесь с друзьями — в завершение и во искупление какого-нибудь глупого чопорного вечера. Шестирядная автострада вела сюда. Полторы мили в многоцветном мигающем свете неоновых реклам.

Чего тут только не было: клубы, мотели, рестораны, бары со стриптизом и без, сувенирные лавки, кабаре, казино, залы игровых автоматов. Все вместе именовалось Гринвуд-Стрип.

«Стимшип» выглядел роскошно. Специальный служитель в ливрее указывал, где вы можете поставить машину, и выдавал на нее квитанцию. На фасаде ресторана красовался огромный светящийся пароход, колеса с широкими неоновыми лопастями крутились, вспенивая неоновые волны. Интерьер тоже отвечал названию: иллюминаторы, судовой колокол и штурвал, лоцманские карты, корабельные фонари, красные и зеленые. В игорном зале даже крупье были одеты как матросы на Миссисипи. В Верноне все знали, что честной игры здесь ждать не приходится, что девицам, кишмя кишевшим и в дешевых барах, ничего не стоит заразить вас. Но как всюду, где играют, в трех-четырех заведениях тут подавали недурные напитки и отличную снедь, причем цены оставались в пределах разумного, а в кабаре блистали одна-две знаменитости. Вот к таким немногим заведениям в Гринвуд-Стрип относился «Стимшип».

Итак, я предоставил машину заботам служителя в ливрее и вошел в полуосвещенный бар. Дело, как видно, процветало, давно я не видел нигде столько народу. Так как весь день у меня во рту не было ни крошки, — ничего, кроме кофе, — уже второй мартини ударил мне в голову. Я сидел на вертушке перед стойкой и рассеянно наблюдал голые плечи женщин, напряженные лица мужчин. В ушах стоял слитный шум болтовни и женского смеха; сюда же вплеталось звяканье посуды и кубиков льда, задевающих о стекло; серебро, касаясь фарфора, тоже звенело. Несколько человек, сидевших слева от меня, поднялись и направились в ресторан. Вертящиеся высокие сиденья перед стойкой тут же оказались заняты снова. Я заказал еще один мартини.

Слева от меня раздался голос:

— Видели вы что-нибудь подобное?

Я повернулся вместе с сиденьем и взглянул на говорящего. Он был молод и крепок, льняная голубая куртка и голубая рубашка с открытым воротом хорошо сидели на нем. Светлые волосы подстрижены коротко, лицо мясистое. Он выглядел так, как средний американец, любящий рулетку, выглядит после трех лет абсолютно беспутной жизни и десяти тысяч порций спиртного. Будь здесь посветлее, наверняка удалось бы обнаружить на его носу и щеках тонюсенькие красные прожилки. Смотрел он прямо на меня.

— Что? — спросил я. Он держал сложенными свои громадные ладони.

— У меня тут муха, понимаете? Совершенно здоровая, нормальная муха. А теперь смотрите…

Кружка воды, стоявшая перед ним, рядом с неразбавленным виски, была почти полна. Он раскрыл ладони прямо над нею. Живая муха попала в воду. Незнакомец, взяв ложечку, притопил ее и держал так, покуда она не замерла окончательно.

— Ну? Видели? — спросил он.

— Видел. И что? Вы поймали муху и утопили ее. Необычайное искусство!

— А если она пробудет под водой десять минут, что тогда? Вы убедитесь, что ей капут?

— Ну ясно.

Он поглядел на часы.

— Сейчас десять минут девятого. В 20.20 я вытащу ее из воды. Вы сказали, муха будет неживой к тому времени?

— Она будет дохлой, дохлее некуда. Он вытащил бумажник, достал оттуда двадцатидолларовую банкноту и положил на стойку.

— Спорю, что она будет жива.

— Жива?

— Да. И улетит от нас с вами.

— Хм. Надеюсь, это не какая-нибудь там игра слов? И что вы не подмените муху на другую.

— Как бы я это сделал? Нет, никаких трюков. Муха расправит крылышки и улетит. Эта самая муха.

Я выложил поверх его двадцатки свою. Через восемь минут он потребовал у бармена соли. Через десять он выудил муху с помощью той же ложечки и вытряхнул ее на стойку бара. Потом достал спичку и ею пододвинул муху ближе к нам. Бесформенный темный комочек.

— Мертва?

— Мертва.

— Погодите, деньги еще не ваши, — сказал мой сосед. И стал сыпать соль на утопленницу. Он тряс солонку до тех пор, покуда не засыпал ее целиком.

— А теперь — внимание!

Я смотрел на соляной холмик. Ничего не случилось. Незнакомец заказал себе еще виски и еще содовой. Я потягивал мартини. И вдруг в соляной могилке что-то шевельнулось. А потом соль разметало, точно маленьким взрывом, живая и невредимая муха стряхнула ее и взлетела! Человек взял со стойки деньги, не спеша спрятал в бумажник.

— Я научился этому два года назад в Сан-Антонио, — сказал он. — Заработал на этом тысяч пятнадцать, ей-богу. Ну, за ваше здоровье, в этот раз плачу я.

— О'кей, это была чистая работа. Подумать только, ожила!

— Соль очень быстро высушивает. Но еще пять минут, и было бы поздно, даже соль не помогла бы. Меня зовут Рой Макси.

— Джерри Джеймсон, — представился и я. Мы обменялись рукопожатием.

Он вытащил из коробки шесть спичек и положил на стойку.

— Ставлю пять долларов — вы не сумеете сложить из них четыре равнобедренных треугольника.

— Нет, спасибо.

— Это тоже способ заработать, Джерри.

Мы разговорились. По его словам, он торговал строительной техникой. Отпив второй глоток от пятой порции, я был уже хорош. Я сказал ему, что должен что-нибудь съесть, иначе свалюсь.

— Я бы тоже закусил, — сказал он. — Но лучше поедим не здесь. Я тут знаю один ресторанчик, у них жарят такие лангеты — пальчики оближешь. Пойдемте?

— С удовольствием, Рой.

Мы рассчитались, оставив чаевые на стойке, и вышли. Дверь мягко затворилась за нами, я спустился по крыльцу на две ступеньки и почувствовал вдруг, как что-то твердое уперлось мне в спину.

— А теперь, Джерри, еще две ступеньки. Вперед! Служитель в ливрее был шагах в десяти от нас. Увидев нас, он спросил:

— Джентльмены, машину?

— Нет, мы вернемся сейчас, — сказал Макси.

— Что это значит? — спросил я.

— На тротуар, живо. Я вас познакомлю с двумя друзьями. Мы хотели бы поговорить о Винсенте. О нашем старинном товарище.

Я не сопротивлялся. В этом состоянии у меня не было никаких шансов. Я припомнил массу приемов, которыми меня обучали когда-то. Но было ясно, что парень прошел школу не хуже моей. Да и металлический предмет коснулся моей спины еще раз.

Я ступил на тротуар. Машины мимо нас шли сплошняком. Когда в их бесконечной веренице возник небольшой просвет, он приказал мне переходить на ту сторону, но я не подчинился, ожидая, когда он толкнет меня вперед. И когда это случилось, я прижался спиной к револьверному дулу и стремительно отвернул налево. Одновременно моя правая рука, взметнувшись и точно прицелясь, ребром ладони врезала ему ниже подбородка. Он не покачнулся, не споткнулся на ходу. Нет. Он сполз на асфальт, точно кукла-марионетка, у которой отстригли нити, приводившие ее в движение. Машины все так же неутомимо мчались по шоссе. Некоторое время я стоял, неуверенно озираясь. Тут мой взгляд засек двух дюжих молодчиков, явно торопившихся ко мне с той стороны трассы. Сильное движение не давало им пройти. Я повернулся и побежал. Я бежал вдоль автострады, навстречу слепящим, летящим на меня огням. Мои туфли производили отчетливый звук, это было похоже на частые звонкие шлепки по обнаженной коже. Мне казалось, что я лечу вперед почти без напряжения, легкий, как ветер.

Но тут, споткнувшись, я едва не упал и услышал как бы со стороны свое хриплое дыхание; в боку закололо. Я обернулся. Преследователей не было видно. Я быстро пошел к огням, сверкавшим впереди.

Большинство заведений располагалось вдоль трассы, но между баром и каким-то притемненным строением тут был переулок, и по нему, я знал, можно было выйти на большую ярмарочную площадь, раскинувшуюся позади клубов и ресторанов. Здесь было полно народу, сновавшего взад-вперед, и я с чувством огромного облегчения влился в толпу. Гирлянды фонариков, прожектора, лампы, глухой гул генераторов, духовые оркестры, громкоговорители, балагурство и лесть зазывал, скользящий бег каруселей. Опилки, запах пота, сахарная вата, три мяча за десять центов, каждый бросок — в цель, гибкие бедра под ситцевой юбочкой, дети, спящие на руках молодых отцов, шумные и опасные стайки шпаны. Я вошел в ритм, я двигался со всеми вместе сквозь запахи пива, духов, пота, мимо мигающих и вздрагивающих огней, среди криков, приветствий, на обмякших ногах. И тысячи огней были для меня как сверкание тысячи лезвий.

Я пробился в угол, где было посвободней, прижался к грязному полотну брошенного за ненадобностью экрана, глядя туда, откуда пришел. Я ждал их. И размышлял. Решимость, которую я увидал на этих лицах, показалась мне знакомой. Ну да, у тех, что в Тампе у аэропорта напали на Винса и Сарагосу, была на лицах та же печать. Пот, покрывавший меня, высох, дыхание было уже не столь прерывистым, и дрожь в ногах прекратилась. Я закурил.

Внезапно рядом со мной очутилась девица. Никогда прежде я ее не встречал. Красные брючки типа тореро, крепкие ляжки. Волосы обесцвечены, губы накрашены густо и ярко. Полные груди под сатиновой блузой. Широкое терпеливое лицо и глаза, по-коровьи покорные. Лет — от семнадцати до тридцати, где-то в этих пределах. Красная сумочка украшена жемчужинками, из которых многих недостает.

— Что, брат, не везет нам с тобой, а? — голос у нее был низкий, с хрипотцой.

— Может быть, — отозвался я. Эту интересовали, по всей видимости, только одинокие мужчины. Потерянные. Вроде меня.

— Меня зовут Бидди.

— Добрый вечер, Бидди. А я — Джо.

— Приветик, Джо.

Мы смотрели друг на друга оценивающе, — очень старая игра.

— У меня есть прицепной вагончик, жилой, — сказала она.

— Это хорошо. И удобно.

—  — Четвертак.

— О'кей.

— Приятно, когда не торгуются.

Я попытался объяснить ей, как освежающе действует на меня ее прямота после Тинкер и Манди. Я пошел с ней. Она поймала мою ладонь, и мы шли теперь рука об руку. Огни остались у нас за спиной. Мы пригибались, проходя под какими-то веревками, тросами, протискивались между прутьями ограды. Кучка мужиков восседала вокруг ящика в желтом круге света от керосиновой лампы; они резались в карты. Когда мы проходили мимо, кто-то бросил:

— Привет, Бидди! — Голос был спокойный.

— Хелло, Энди, — отвечала она. Мужчины продолжали играть — ни свистка, ни насмешки. У каждого свое ремесло. Как видно, в чужие дела здесь не принято было вмешиваться.

Вагончики-прицепы стояли впритык друг к другу. В некоторых горел свет. Тот, к которому меня привела она, оказался старым и облезлым. За ним стоял серый лимузин. Она постучалась в дверцу, прислушалась и, не дождавшись ответа, открыла дверь, щелкнула там, внутри, выключателем. Зажглась лампа под ярко-оранжевым, в форме тыквы, абажуром. Она закрыла за мной дверь на задвижку, опустила жалюзи, чтобы отгородиться от ночи.

— Устраивайся как тебе угодно, Джо. У меня есть немного «бурбона». Хочешь?

— Нет, спасибо. Мне хватит.

— По тебе и не скажешь. А я тяпну — не возражаешь?

— Нет, что ты.

Я сидел на единственном стуле, кажется, непрочном. Она встала на коленки перед маленьким холодильником, кинула в пластмассовый стаканчик два кубика льда, плеснула изрядную дозу «бурбона» и с питьем в руке уселась на кровать, повернулась ко мне.

— Твое здоровье, Джо! — сказала она. Выпила, облегченно вздохнула:

— Уфф! Вот что мне было нужно.

— Ты сама разъезжаешь с этой штукой?

— Не-а, мне они не доверяют. Из меня, знаешь, водитель… Это они мне всегда говорят, Чарли и Кэрол-Энн. Чарли — он ее дружок, Кэрол-Энн то есть. У Чарли тут карусель, еще один балаганчик. Скажу тебе, у меня в жизни не было друзей лучше этих. Они — прима, можешь мне поверить. Поэтому я здесь не связываюсь со всякой шушерой, сечешь? Не-е, я уж лучше подцеплю такого, как ты.

— Ага. Спасибо большое.

— Не за что. Пожалуйста. — Она отставила пустой стаканчик, зевнула и начала расстегивать блузку. — Свет выключить или не надо?

— Постой, Бидди. Я, собственно, не то имел в виду. Она напряглась и взглянула на меня исподлобья.

— Не то? А что у тебя на уме? Насчет всяких этих… специальных штучек я — пас, парнишка.

Я вытащил бумажник, дал ей двадцатку и пятерку. Она взяла, сказала:

— Ну и? — Недоверие в ее глазах не исчезало.

Я достал квитанцию на парковку. — Окажешь мне услугу — получишь еще двадцать долларов.

— А что делать-то?

— Ресторан «Стимшип» знаешь?

— «Пароход»? Ну, ясно. Там, вниз по шоссе. Правда, внутри не бывала ни разу.

— Там крутится пара ребят, очень приставучих. Неохота связываться с ними. Если можешь, подойди к служителю, который у парковки стоит, и спроси мою машину. Я тебе ее опишу и номер сейчас назову — запомни, он наверняка спросит. Скажи ему: владелец неважно себя чувствует и тебя послал. Он наверняка не будет иметь ничего против. Дашь ему доллар. И пригони машину сюда.

— Ты чего, попух?

— Да не совсем.

— Покажи ксиву.

Я протянул ей водительское удостоверение.

— Ты Джером Джеймсон? — спросила она.

— Да.

— А я из-за тебя не засыплюсь?

— Да ничего с тобой не будет. Я только хочу отвязаться от тех идиотов.

— А они твою машину знают?

— Посмотри, не следит ли за тобой кто. Если да, то сюда нечего ехать. Поставь тогда машину на другой стороне трассы, а мне принеси ключи.

Она размышляла. Потом помотала головой.

— Не-е, за двадцать долларов не пойду.

— А за сколько?

— Полета.

— Ладно.

— Ты что, вообще никогда не торгуешься? А если бы я сотню запросила?

Я достал еще две двадцатки и десятку и дал ей. Она сунула деньги в сумочку и сказала:

— Лады, дружок. Только я надену что-нибудь получше, а то там такая лавочка… Как думаешь?

— Пожалуй.

— Есть тут у меня один костюмчик. — Она открыла узкую дверцу шкафа, извлекла темно-синий костюм на плечиках и разложила его на постели. Раздеваясь, она едва не касалась меня. Оглаживая на себе юбку и застегивая молнию, спросила:

— С фараонами точно не будет неприятностей?

— Точно. Не будет.

Она заправила блузу в юбку, надела жакет, взбила волосы.

— Так хорошо?

— Изумительно.

Я вышел вместе с ней.

— Покажи, как ты думаешь проехать оттуда?

— Во-он там, вокруг, и через переезд.

— Ну так я жду, — сказал я.

— Жди, — сказала она. — Люблю, когда меня ждут. Только это редко бывает.

Я долго смотрел ей вслед. Ночь проглотила мою нечаянную спутницу. Потом она вынырнула в разноцветном свете фонариков возле карусели. Пять минут ей еще идти до ресторана. Три минуты — уладить дело с портье. Пять минут — сесть в машину и пригнать ее сюда. Четверть часа, не больше, если все пройдет гладко.

Я открыл дверь вагончика, выключил оранжевую лампу. Снова притворил дверь, спиной оперся о боковую стенку вагончика. Закурил. Шум ярмарочной площади едва доносился сюда — не разрозненными звуками, а слитным глухим гулом. Небо было ясное, звезды мерцали. Где-то рядом крикливо бранились две женщины.

Минут через десять я отбросил сигарету и быстро отошел в тень, отбрасываемую старым грузовиком. Фары выскочили вдруг, когда машина пересекала железнодорожный переезд. Они медленно приближались. Я видел, что это моя машина, но хотел удостовериться, что за ней не следует другая. Или другие. Шагах в сорока от меня, рядом с вагончиком Бидди, машина встала. Фары продолжали гореть, мотор работал. Она вышла из машины, и я уже двинулся навстречу, как вдруг она обернулась и произнесла:

— Говорю же вам, он обещал ждать меня здесь!

— Тихо, ты!

Я резко повернулся, собираясь беззвучно и как можно скорей убраться отсюда, но споткнулся и упал на кучу каких-то металлических обрезков и труб. Тут же раздались торопливые шаги, и прежде чем я успел вскочить на ноги, кто-то бросился на меня сзади. Рванувшись, я покатился вместе с ним в сырую траву. Я колотил вслепую и один раз куда-то попал, но тут же получил сокрушительный удар в ухо. Перед глазами вспыхнули искры. Сознание я не потерял. Понимал, что меня поднимают, ставят на ноги. Двое теперь взяли меня в клещи, заломили руки назад. Идти я мог, хотя колени подгибались.

Потом мы оказались в моей машине. Фары освещали жилой вагончик, отражаясь от металла с облезлой краской.

— Что вы хотите с ним делать? — спросила Бидди. — Вы мне не говорили, что собираетесь его…

Неясная тень промелькнула мгновенно. Я слышал звук удара — били в лицо. Она свалилась на спину, ударившись о стенку своего вагончика. Потом заплакала — тоненько, беспомощно, как ребенок. Я рванулся, но держали меня крепко, на удивление крепко.

— Поверни-ка его малость, — услышал я. — И придержи. Вот так.

Секунда — и череп мой, казалось, раскололся на части. Не стало огней. Ничего не стало. Тьма.

Глава 14

Я проснулся среди ночи с ужасающей головной болью. Глянул на потолок — там виднелась полоска света. Так, значит Лоррейн уже встала и пошла в ванную. Не знаю, где была на этот раз вечеринка, но она, надо думать, пользовалась успехом. Самое лучшее в таких случаях было повернуться на другой бок и снова заснуть. Я попробовал — не получалось. Да и голова трещала как никогда. Я с досадой открыл глаза — и увидел, что лежу на своей кровати полностью одетый, что мои руки и ноги, каждая в отдельности, привязаны к четырем ножкам кровати.

Так. Значит, вечеринка была не где-то, а у нас. Я нализался до бесчувствия, и какие-то шутники решили меня проучить таким образом.

— Лоррейн! — позвал я. И еще раз, громче:

— Лоррейн! Никакого ответа. Может, ее нет дома? Выметаясь, гости, должно быть, прихватили с собой и хозяйку. Не ее ли это идея связать меня? Хоть ненадолго она получила полную свободу действий.

Попытаться все-таки поспать. Хоть немного. Я и попытался. И снова без всякого успеха. Мне было слишком неудобно. Снизу донесся шум. Там кто-то есть.

— Эй! — закричал я. — Эй, есть кто там?

Быстрые шаги вверх по лестнице. Поднимались несколько человек. Кто-то вошел в спальню и на ощупь искал выключатель. Нашел, наконец. Я зажмурился от резкого света, глупо улыбнулся и сказал:

— Я вашими штучками сыт по горло. Давайте-ка отвяжите меня.

Вошли в спальню трое. Ни одного из них я не знал. Один — высокий блондин. Может, он из новых приятелей Лорри? Двое других едва ли отвечали ее вкусу. Приземистые, чернявые, одеты слишком броско. Ни один и не подумал улыбнуться.

— Отвяжите меня, слышите? Где Лоррейн? Высокий блондин стоял у кровати, в ногах, и смотрел на меня сверху вниз. Одна сторона его лица выглядела так, как если бы недавно он на нее падал.

— Это было недурно придумано, Джеймсон, прислать ту маленькую шлюху за машиной. Но еще за тридцать долларов она прекрасно послужила и нам.

Я смотрел на него недоумевающе.

— Не пойму, о чем вы. И кто вы такой вообще? Где моя жена?

— Хорошо играет свою роль, браво-браво, — сказал высокий. — Ладно. Нам нужны деньги. Где они?

И тут до меня наконец дошло. Это ограбление! Ну и нервы у людей! Ворваться в дом, связать хозяина… А что они сделали с Лорри?

— Послушайте, — сказал я. — Мы никогда не держали в доме больших сумм наличными. Самое большое — десяток долларов. Все, что отыщете, можете спокойно забирать. Как-нибудь переживем.

Двое обменялись какими-то фразами на незнакомом языке. Один полез в карман и вытащил толстенную пачку сотенных банкнот, толще ее я, пожалуй, в жизни своей не видывал. Даже в банке. Он разложил деньги на столике веером и сказал терпеливо:

— Это то, что мы нашли, Джеймсон. Где остаток?

— Остаток? Остаток чего? Не смешите меня. Столько денег в нашем доме нельзя найти.

Все трое посмотрели на меня сверху вниз. И, отойдя от кровати, зашептались. Меня тревожила Лоррейн. Если она крутится где-то в доме, то может войти как ни в чем не бывало, и налетчики застигнут ее врасплох. А они, кажется, на все способны. Лорри наверняка не знает, как вести себя в подобных случаях. Самое умное — просто уступить им все, что они потребуют.

Трое пришли к решению. Один принес из ванны голубую пластиковую губку. Занавески в спальне были задернуты. Высокий нажал мне большим пальцем на подбородок, принудив таким образом открыть рот. Другой втиснул губку между зубами. Потом они обвязали галстуком мой рот поверх губки, торчащей наружу, а концы затянули узлом на затылке. Затем сняли с моей правой ноги ботинок и носок и проверили путы, привязывающие меня к ножкам кровати, затянув их еще туже. Один из чернявых, я видел, раскрыл перочинный нож, уселся на кровати спиной ко мне и принялся обрабатывать мою голую ногу.

Я все еще думал, что это шутка. До первой боли. О, все оказалось всерьез. Я пытался защититься от боли, стряхнуть ее, чтобы она хотя бы оставалась там, внизу, чтоб только ноге было больно, но она затопила всего меня, и уже ничего не оставалось ни вокруг, ни внутри меня, ничего другого — только боль. Я кричал. Крик застревал в пластиковом кляпе. Я дергался и вопил так, что глаза вылезали из орбит. Но не, мог ничего поделать. И я перестал сопротивляться, нырнул в черную глубину. Ко мне подходили, вытирали слезы со щек, смотрели на меня внимательно. Смуглый коренастый человек начинал все по новой, прогнув узкую спину над моей ногой. Я рвался из связывающих меня пут так, что суставы хрустели в плечах, а руки потеряли чувствительность. Я испустил звериный крик, никем не услышанный, и провалился опять в беспамятство. Когда я пришел в себя, кляпа во рту уже не было. Нога болела так, как если бы я сунул ее в раскаленные угли, но теперь изменился характер боли, она сделалась менее острой и хоть сколько-то переносимой. Я открыл глаза и увидел всех троих.

— Все остальные деньги, — сказал высокий. Я хватал воздух ртом, как если бы только что пробежал длинную дистанцию.

— Не знаю, о чем вы. Это… это какое-то недоразумение. Вы можете взять все, что у нас есть, только… Только не мучайте меня больше. Так больно!

— Мы будем делать вам больно все снова и снова, — сказал высокий, — мы никуда не спешим. Снова и снова, пока не получим деньги.

Один из чернявых, тот, что обрабатывал мою ногу, проговорил вдруг:

— Минуточку.

Он повернул настольную лампу ко мне, поднял мое лицо за подбородок к свету и долгим испытующим взглядом посмотрел мне в глаза.

— Какое сегодня число, Джеймсон? — Он говорил с акцентом, который мне не удавалось определить.

— Подождите-ка. Апрель? Да, апрель.

— Что вы делали вчера?

— Вчера? На работе был. Что же еще? — Я пытался сосредоточиться на вчерашнем дне. И ничего не мог вспомнить.

— Когда вы в последний раз виделись с Винсентом Бискаем?

— Когда я видел Винса? Бог ты мой, это было… лет тринадцать назад, да, примерно так. Но…

— Что — «но»?

— Как раз у меня сейчас странное чувство… Словно бы я видел его совсем недавно. Видел, да. Недолго. Секунду. И у него на мизинце был» перстень с красным камнем. Чушь какая-то.

— Что это с ним? — спросил высокий неуверенно.

— У тебя слишком тяжелая рука, друг мой, — сказал тот, что спрашивал меня насчет Винса. — Не думаю, чтобы он симулировал. Боюсь, ты устроил ему вполне приличное сотрясение мозга. Иначе, между прочим, он бы не выдержал такую боль, тут все проверено.

Лицо высокого вытянулось.

— И что же теперь?

— А то, что теперь память будет к нему возвращаться или постепенно, мало-помалу, или в какой-то момент сразу. А до того из парня ничего не вытянешь.

— Память? О чем? — спросил я. Чернявый взглянул на меня без всякого выражения. Потом посмотрел на часы.

— Сейчас три часа ночи. Суббота, четырнадцатое июня, — сказал он. Я уставился на него.

— Вы что, не в своем уме?

— В своем. Я вас не обманываю. Вы многое забыли. Постарайтесь вспомнить. Ваш старый приятель Винс. И деньги. Много, очень много денег.

— Кто вы такой? Что вам от меня нужно?

— Мы подождем, пока вы вспомните.

— Где моя жена?

— Ее здесь нет. Ее не было здесь около месяца.

— Но где она? Где она, черт побери!

— Вот чего, по-моему, никто не знает.

Они шепотом посовещались в углу. Тот, что терзал мою ногу, теперь ловко перевязал ее, предварительно чем-то помазав. Он и высокий вышли. Я слышал, как они спускались по лестнице. Третий какое-то время рассматривал меня, вытянув губы трубочкой, точно свистеть собирался. Потом и он последовал за двумя первыми, при уходе выключив свет.

Бискай, деньги? Где сейчас Винс, интересно? И чем он занимался все эти годы? Сегодня четырнадцатое июня? По их логике, два месяца пропали неизвестно куда? Я не мог это постичь. Я старался вызвать в памяти хоть что-нибудь… Крохи. Когда я был маленький, совсем малыш, у нас в доме жила кошка. Серая, полосатая. Звали ее Мисти. Однажды она попала под машину, но еще несколько недель мне временами казалось, что я вижу ее краем глаза. Не ее саму, а некоторое быстрое движение. Я резко оборачивался в сторону. Кошечки там не было и не могло быть, — ведь я сам видел, как отец ее похоронил, и я сам соорудил маленький, связанный из двух палочек крест над кошачьей могилкой.

Вот так же обстояло теперь с моими воспоминаниями. Казалось, вот-вот я сумею ухватить что-то ускользающее. Ну же, еще усилие… но там оказывалась пустота.

Лишь одно воспоминание или, скорее, псевдовоспоминание. Картина, вставшая передо мной так ярко, что я видел все подробности. Тинкер Велибс, нагая, совершенно голая, сидит перед туалетным столиком и причесывает свои рыжие волосы. Но это же абсурд!

И еще. Медная сетка от насекомых, и я проделываю и расширяю отверстие в ней. Мелькнуло странное видение — пропало.

А может, это вранье, насчет Лоррейн? Почему это вдруг ее нет? Как это ее может не быть так долго? Куда она подевалась? Нога моя горела нестерпимо. Я почувствовал, как во мне вскипает ярость, холодная ярость, рожденная из сгустка боли, унижения, бессилия. Что бы там ни случилось в последние два месяца, эти подонки не имели права так обращаться со мной. Поищем-ка выход из положения, — это лучше, чем пытаться из себя извлечь воспоминания неизвестно о чем.

Я пошевелил левой, потом правой кистью. Кажется, достаю пальцами до узла. Это не веревки. Это… ага, они приспособили мои галстуки, нашли в комоде. Лампа на столике была включена, но мне не удавалось поднять голову настолько, чтобы увидеть связанные запястья. Я подался вправо, насколько мог. Напряг плечевые мышцы. Еще, еще! До тех пор, пока не почувствовал, что вот-вот вывихну суставы. Теперь правый локоть прижат не так туго. Я начал двигать правой кистью туда-сюда, сколько получалось, и ощупью добрался наконец до ребра металлической кроватной рамы. Здесь оно было тупым. Нужно тянуться дальше. Через какое-то время я почуял, что ткань за что-то зацепилась. Это была трещинка, неровность, что-то там, обо что можно обдирать кусок ткани, связывающий меня. Тереть, тереть, тереть, точно узник, перепиливающий самодельной крохотной пилкой тюремную решетку. Изредка я позволял себе крохотную передышку и снова принимался за дело. Послышался треск рвущихся нитей, он был слаще музыки. Но ткань оказалась чертовски крепкой, а рука от бесчисленных монотонных движений онемела по самый локоть. Неестественное положение, в котором я пребывал так долго, отзывалось все новыми очагами боли. Я видел, что не в силах освободиться. В отчаянии из последних сил я рванул правую руку и — чудо! — почувствовал вдруг, что она освободилась! Я положил ее на грудь и оставил там покоиться на какое-то время: надо было дать отойти мышцам. Затем зубами я развязал узел на кисти, откинулся снова на спину и опасливо пошевелил пальцами. Пальцы двигались. Слава Богу, чувствительность к ним возвращалась!

Я повернулся на левый бок и всего за несколько минут освободил левую руку. Теперь я мог сесть и помассировать онемевшие руки, ладони, пальцы. И тут я услышал шаги на лестнице.

На ночном столике стояла массивная хрустальная пепельница. Я взял ее в левую руку и лег, приняв прежнее положение. Левую руку с пепельницей я завел под кроватную раму. В спальню поднимался кто-то один. Я надеялся, что он не станет включать верхний свет. Голову я повернул к двери, глаза прикрыл, но не до конца, так что мог видеть, хотя и неясно, контуры предметов. Когда он вошел, я стонал.

Он подошел к кровати и склонился надо мной. Теперь я мог достать его. И я достал — попав в затылок. Второй раз я залепил ему той же пепельницей в лицо. Пепельница свалилась мне на живот. Человек издал слабый стон, он шевелился. И я еще раз взял тяжелую штуковину из хрусталя в руку, еще раз вмазал в чужую, неизвестную мне, ненавистную рожу. Этого хватило. Мужчина, оказалось, был другой, не тот, что обрабатывал мою ногу. Обмякнув, он тяжело сполз на пол. Лица у него теперь не будет вовеки. Я перегнулся через край кровати и обыскал его одежду. Револьвера у него не нашлось, только маленький складной ножичек, золотой, с клинком из стали. С помощью коротенького этого лезвия я освободил от пут свои ноги и стал собираться с силами, прежде чем впервые попытаться ступить на больную ногу. Сначала я оперся на левую ступню и лишь затем попробовал встать на правую. Комната покачнулась, закружилась, и я упал на кровать. Минуту-другую собирал волю для второй попытки. На этот раз я устоял, хотя мне было совсем худо и все плыло перед глазами.

Игрушечный нож — не оружие. Я вспомнил про свой девятизарядный автоматический пистолет и удивился, как это я не подумал о нем раньше. Я заковылял к комоду. Но в ящике оружия не оказалось. Я его выбросил? Но зачем? Куда? Воспоминание было близко, но метнулось, как испуганная ящерица, и исчезло. Я потряс головой в надежде прояснить свои мысли. Результатом была только сильная боль за левым ухом. Я потрогал кончиком пальцев место, где болело. Оно было чувствительным, как свежая рана, и горячим.

Я достал из ящика комода длинный чулок и прохромал к ванной, стараясь не наступать на больную ногу. Включив там свет, я увидел Лоррейн. Она лежала передо мной на кафельном полу, голова ее была как-то ненормально вывернута набок. От страха я издал горлом странный хрип. Лоррейн в ответ стала растворяться в воздухе и пропала. Я подумал, что теряю рассудок.

Я открыл шкафчик и, вытащив тяжелую стеклянную банку крема для кожи, вложил ее в чулок. Получилось нечто вроде пращи, — хорошенько размахнувшись, можно было ударить неслабо.

Оставались двое. Насколько я знаю. Высокий и тот, что меня пытал. Но их могло быть и больше. Я вернулся в спальню, осмотрел лежащего на полу. Он дышал очень медленно, очень редко. Я выключил свет и подошел к телефону, стоявшему в спальне. Набрал ноль. Трубка откликнулась. Я попросил связать меня с полицией.

— Полиция, сержант Ашер.

— Я хотел бы поговорить с лейтенантом Хейссеном.

С удивлением прислушивался я к своему собственному приглушенному голосу. Кого это я вызываю? Я знавал когда-то только одного Хейссена. Пол Хейссен — славный был парень, очень упрямый, правда. Отменный баскетболист. Но это было так давно, я тогда еще учился… И он был на другом курсе.

И снова мне пришлось удивляться: на том конце провода мои слова восприняли как должное и через секунду ответили: «Сегодня его не будет».

И тут же страх пробудился во мне, глубоко внутри. Сержант в который раз кричал в трубку «Алло! Алло!», но я свою трубку уже положил. Я не мог понять, что меня так сильно, так невероятно сильно испугало.

Шаги! По лестнице поднимался следующий. Я быстро повернулся, перенеся свой вес на больную ногу, и провалился на секунду в бездну раскаленной, темной боли; снопы искр вспыхнули перед глазами. Но я не упал, нет. Я даже сумел, успел вовремя встать за дверью и, когда огромная тень переступила порог, обрушил мою пращу с такой силой, какой и сам от себя не ожидал. Я слышал звук, с каким стекло ударилось о череп, и слышал, кажется, как череп врага раскололся. Я хотел было подхватить падающего, но опять наступил не на ту ногу, а незнакомец был тяжел, он выскользнул у меня из рук и глухо ударился в темноте об пол.

Снизу резкий голос позвал его требовательно и испуганно. Я стоял на коленях в полной тьме, неловкими руками шаря в его одежде. Он лежал лицом вниз. Дрожа от напряжения, я продолжал поиски. И вот нащупал под курткой металлический предмет. Хороша была эта холодная, тяжелая штуковина, она точно создана была как раз для моих ладоней, на которых сейчас выступил холодный пот. Не вставая с колен, я двинулся к двери, ударился обо что-то больной ногой, упал лицом вперед. Внизу в коридоре горел свет. Третий вскоре появился на верхней площадке. Я нажал на спусковой крючок. Был выстрел. Приглушенный. Точно кто-то кашлянул в церкви — деликатно, прикрыв сразу рот платком.

Человек, только что поднявшийся по лестнице, сделал еще шаг вперед. Потом он поднял и вытянул носок, нога качнулась назад, почти как в танцевальном па, и так это ме-едленно. Он сделал еще шажок назад и теперь коснулся спиной стены. Издал жалобный, протяжный возглас. «Мама-а-а!» — кричал он. Это невозможно было вынести.

Я выстрелил еще. На этот раз звук был погромче, — как если бы книга с высокой полки упала на ковер. Он сделал еще полшага, беспомощно и бессознательно, к лестнице, скорчился и упал. И с грохотом покатился по ступенькам, пока не затих там, внизу. Придушенный стон. Тишина.

Некая мелодия закрутилась у меня в мозгу, и я почувствовал, как мой рот растягивает ухмылка. Давным-давно я видел один боевик, там убийца всегда, выходя на мокрое дело, напевал свою любимую песню. Я просвистел ее сквозь зубы. Она прозвучала в пустом, онемевшем доме с необычайной ясностью. Снова и снова насвистывал я все те же несколько нот, — только рефрен. На руках и на коленях я заполз опять в спальню, упер револьверное дуло в висок высокого блондина, немного подался назад и выстрелил. Высокий не шевельнулся при этом. Чернявый ворочался, содрогался, сучил ногами и колотил кулаками по полу. Что за видения, что за сны раздробила через минуту, разнесла на куски моя пуля?

Я включил свет. Вниз, на них, я не смотрел. С величайшей осторожностью я натянул носок на больную ногу и вставил ее в ботинок, кусая губы от боли. Потом зашнуровал обувь, крепко зашнуровал. Стало теперь легче, но ступеньки лестницы пришлось одолевать по одной, выставляя вперед здоровую ногу, а потом уж присоединяя к ней другую. Но, кажется, я и притерпелся, и приспособился.

Третий труп лежал в коридоре под лампой, тоже лицом вниз, руки под туловищем, ноги перекрещены для удобства. Я ему проделал маленькую аккуратную дырку в затылке, прямо посередине. Зачем-то я взглянул наверх — и там, на лестнице, видел, правда, очень недолго, голую женщину, надевавшую на себя халат. А потом ее уже не было. Часы на кухне показывали четверть пятого.

Моя машина была не заперта, но ключа там не оказалось. Пришлось возвратиться и обыскать их карманы. Мне повезло. У третьего, того, что лежал внизу, под лестницей, ключ отыскался.

Я сел в машину.

И внезапно шлюзы памяти приоткрылись. Я мог припомнить — не все, но многое. Я помедлил… не вспомнится ли. В самом деле, еще что? Мысленно перебрал то, что ко мне уже вернулось. «Порше» цвета меди: он перевернулся в воздухе, когда падал в озеро. Или: как я несу Лоррейн в свою, вот эту машину. Тинкер и Манди. Пол Хейссен. И доллары. Толстые тугие пачки, затянутые проволокой, уложенные аккуратно, одна к одной, в черный металлический кейс.

Я должен забрать их и уехать отсюда как можно скорее!

И тогда я вспомнил, где деньги.

Я поехал в Парк Террас, остановил машину возле высокого штабеля кирпича. Камнем сбил замок с дверного сарая, где хранился инструмент. Да, я знаю, где это. Кирка и лопата, — вот все, что мне нужно. Звезда светили, делали светлой ночь. Я старался работать киркой энергично, но сил почти не оставалось. Стоило труда даже приподнять кирку. Поднять — опустить. Бетон еле заметно мерцал. Точно в нем отражались звезды. Кирка проворачивалась в руках и все-таки откалывала кусочки цемента при падении. Я опустился на колени, пощупал, далеко ли я продвинулся. Ямка была примерно в пол-яблока глубиной, небольшого яблока. Вокруг этой ямки было множество выщербин в асфальте, будто оспой все изрыто, — следы моих непопаданий.

Ничего теперь для меня не существовало, только деньги, только стремление заполучить их в руки. Одежда моя промокла от пота. Время от времени я падал и лежал, ожидая, пока силы восстановятся, чтобы вновь подняться на ноги и опять вытягивать кирку наверх и опускать ее. И наконец я пробился к мягкой земле. Теперь можно было передохнуть и осмотреться. Мир вокруг был серым. Я и не заметил, что ночь миновала. Рукоятка кирки была мокрой, липкой от крови. Я пошел в сарай и взял там лом. На обратном пути я упал и подняться сумел не сразу. Ничего. С ломом я и стальной лист пробью.

Когда отверстие в асфальте было уже величиной с корзину для покупок, раздался чей-то голос:

— Ради всего святого, что вы здесь делаете, Джерри? Я обернулся, посмотрел. Это был Ред Олин. Солнце уже поднялось довольно высоко. Я и не видел, как оно поднялось.

— Мне нужно откопать деньги. Ред.

— Какие деньги? О чем вы?

— Я их тут зарыл перед тем, как участок забетонировали. В черном алюминиевом кейсе. Чертовски много денег, Ред, слышишь?

— Вы неважно выглядите.

— Куча, просто гора денег. Ред. Три миллиона и еще сколько-то. Я теперь и не помню, сколько. Наличными. Мне их нужно забрать, а потом сразу уехать.

Он мне улыбнулся.

— Да, конечно. Потом уехать. Это правильно. Я улыбнулся в ответ. Он всегда мне нравился. И нам хорошо работать вместе. Мы всегда понимали друг друга.

— Знаешь, Ред, если однажды начнешь убивать людей, приходится потом продолжать волей-неволей.

— Ваша правда.

— Слушай, ты мне поможешь? А я с тобой поделюсь. Вот увидишь.

— Почему не помочь? Я вам помогу, Джерри. Конечно.

— Вдвоем — совсем другое дело. И веселей опять же.

— Да, но только я отойду на минуту. Сейчас, мигом, Джерри. Вы продолжайте, а я сейчас вернусь.

— Куда это ты?

— Да я кофе не успел выпить. После чашки кофе копать будет легче. Я и на вас захвачу.

— О'кей. Но побыстрей там, ладно? Я же сказал, что мне надо делать ноги.

Я успел отрыть яму примерно на глубину одного фута, когда пришел Ред, а с ним и все другие. Пол Хейссен, еще люди из полиции, какой-то врач. Я спрашивал Пола о чем-то, он отвечал, что я должен ждать. Я ждал. Стоял и смотрел. Молодые полицейские копали намного лучше меня — усердно, быстро.

— Ищите черный металлический кейс! — терпеливо повторял я.

Но там не было черного кейса. Там было совсем другое. И меня повели к машине.

Content

Джон МАКДОНАЛЬД
ИСКУШЕНИЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14