Луис Ламур

Ситка

Глава 1

Оглядывая лес в поисках Роба Уокера, Жан Лабарж остановился рядом с огромным кипарисом. К этому времени Роб уже должен был подойти к Медовому дереву, поэтому, постояв секунду, Жан направился к назначенному месту встречи. Затем внезапно остановился.

В лесу было очень тихо. Где-то вдалеке, нарушив тишину, каркнула ворона, но других звуков он не услышал, только ветерок шелестел высоко в листве. Мальчик почувствовал, как забилось сердце.

В сплошном ковре опавшей листвы, сразу за кипарисом виднелся отпечаток ботинка, ведущий на юг, вглубь леса.

В свои четырнадцать лет Жан Лабарж знал след каждого мужчины из маленькой деревушки, приютившейся у болот, каждого фермера, обрабатывающего поблизости свое поле, и даже некоторых гуртовщиков, которые иногда проводили скот по огибающей болота дороге. Но этот был незнакомым.

Солнце проникало сквозь листву, покрывая землю пятнами света и тени. Ветра здесь не было, лишь наверху перешептывались листья, потому что сюда, в это место, лежащее глубоко в Великих болотах, не проникал ни ветер, ни посторонние звуки. Здесь надо было ходить неслышно и украдкой, двигаясь в этих безлюдных, таинственных лесах так, как, наверное, двигались люди в давние-давние времена, когда Земля только пробуждалась к жизни.

Под мохнатым болиголовом, рядом с непросыхающими лужами стоячей воды, на пружинистой, похожей на губку, покрытой зеленым мхом почве ничто не шевелилось, только пролетит иногда маленькая птичка или на секунду мелькнет в столбе солнечного света бабочка. Лишь зеленовато-золотые сумерки леса, лишь шуршание крохотных животных в листве. Это были затерянные, неходенные места, это был дом, единственный дом, который он знал с тех пор, как отец перебрался в эти далекие края за Миссиссипи, а мать умерла.

Ни один горожанин не заходил в Великие болота и не пользовался дорогой через покинутую долину за ними, дорога эта была известна как Тропа Теней Смерти. Несколько лет назад, во время войны 1812 года здесь попал в засаду к индейцам отряд солдат, да и до этого случая и после него люди, отправившиеся по этой тропе, исчезали бесследно, не оставив ни единого намека на то, что с ними случилось. Терерь старая тропа заросла травой, о ее существовании забыли чужие, пришлые люди, а жители деревушки, проходя мимо либо вообще не смотрели на нее, либо бросали торопливые, испуганные взгляды на зеленый, сумрачный, похожий на пещеру вход в лес. В пенсильванских деревнях, расположенных на берегах Сасквиханны, верили, что там вечно маршируют призраки погибших солдат, оплакивая свои дома, в которые они уже никогда не вернутся.

Великие болота были землей, нетронутой плугом, и такой жа девственной, как в утро рождения мира. Здесь не было широких проходов между огромными деревьями-колоннами, не было одиноко высящихся величественных гигантов, здесь царили мрачные молчаливые сумерки и даже в полдень, все лежало в тени, кроме редких полян и прудов со стоячей водой, где в густой тишине плавали одинокие водяные лилии, либо запутавшиеся в водорослях, либо покрытые тиной. Камень, брошенный в такой пруд, почти не оставлял кругов на воде, звук его падения, скорее, напоминал чавкание в темноте.

Один из солдат, выживших после того нападения индейцев, отзывался о болоте, как «ужасающей, жестокой, мрачной земле». И все же в болотах существовала жизнь, там обитали не только птицы и мелкие животные. На всем протяжении болот, а также на примыкавших к нему холмах водились не только белки, ондатры и норки, но и олени, волки, пантеры и черные медведи.

Там, где дорога Милл Крик отделяла мир людей и ферм от мира заболоченных джунглей, она разделяла мир Жана Лабаржа, одну часть этого мира он лишь посещал, в другой он жил и был самим собой. Болота были его первой площадкой для игр, затем школой и средством рискованного существования.

Жан ждал рядом с кипарисом и прислушивался. Лес — место, где царит тишина, однако у него много своих собственных звуков, которые хорошо знакомы охотнику. Раскачивающий деревья ветер, скрип ветвей, падение желудя или шишки, шуршание маленького зверька... Эти звуки Жан Лабарж знал, и чувствовал на подсознательном уровне, не обращая на них внимания. Он воспринимал только те звуки и движения, которые чужды лесу.

Человек, чьи следы он видел, был высоким и крупным, потому что расстояния между отпечетками были большими, а сами отпечатки глубокими, говорящими о том, что незнакомец непривычен к лесным путешествиям. Это стало очевидно Жану, пока он шел по следам, замечая, куда ставил ногу человек, и как он двигался. Больее того, этот человек не охотился и не просто бродил, а шел к известной ему цели на юге.

Никто не знал болота так, как Жан. Он вырос на ферме на краю болот, и прежде чем умерла его мать, приходил сюда постоянно, чтобы помочь собирать лечебные травы, которая она продавала в деревне. Теперь, когда ее не стало, он продолжал собирать растения и ягоды и относил их в деревню старику Дину.

В свои четырнадцать лет Жан был высоким, стройным подростком с большими темными глазами и лохмами курчавых, темно-каштановых, почти черных волос.

Плечи его уже стали широкими, хотя сам он оставался очень худым. По его росту, силе и легкой непринужденной походке можно было судить, каким он вырастет. Живя в лесу, Жан рано научился ходить так же неслышно, как лиса или пантера.

После смерти матери на маленькую ферму приехал работать дядя Джордж, но дядя Джордж был добродушным, общительным человеком, который любил веселую компанию и ненавидел одиночество хижины. Более того, он не любил работать точно так же, как любил бездельничать и бессмысленно трепаться. Мальчик спокойно воспринял его приезд, а когда в один прекрасный день дядя Джордж не вернулся из одной из своих многочисленных отлучек, он спокойно воспринял его отсутствие.

Оставшийся один в хижине, Жан продолжал жить, как обычно. Его дядя только раз появлялся в деревушке, где мальчик продавал большую часть мехов и трав, поэтому его исчезновение не вызвало особых комментариев: в нескольких часах ходьбы от болот располагалось несколько селений, и дядя мог находиться в любой из них. У Жана, одинокого, самостоятельного мальчика хватило здравого смысла, чтобы не распространяться об исчезновении дяди. В деревнях постоянные визиты Жана стали чем-то самим собой разумеющимся, и никто никогда бы не поверил — а может быть жителям деревни было все равно, — что он жил один.

Об отце он помнил совсем немного, за исключением того, что рассказывала мать: он ушел в западные горы, чтобы добывать шкуры и пушнину, и в конце концов вернется. Жану он казался смутной, похожей на тень фигурой с бородой, в одежде из оленьей шкуры; он все время курил трубку и был хорошим и добрым. Время от времени Жан слышал в деревнях рассказы о нем, поскольку его отец был для крестьян сказочной фигурой — горцем. Он был таким, каким хотелось стать Жану.

У Жана Лабаржа не было друзей, кроме Роба Уокера. Для жителей соседних селений Жан был сыном «той цыганки», на него с подозрением косились матери матери семейств, которые хотели, чтобы их послушные сыновья и дальше оставались послушными, и опасались, что дружба с Жаном Лабаржем может подействовать на их отпрысков не лучшим образом.

Другие дети в деревне презирали его за то, что он был нищим, да к тому же сыном цыганки, и в то же время восхищались за то, что он жил в ужасных и чарующих Великих болотах. Для деревенских детей дорога Милл Крик была границей, которую им запрещалось переходить. Даже мужчины никогда не охотились в болотах, в конце концов, добычи водилось в избытке и за его пределами, где охотиться было намного легче, чем в глубине запретной территории, на которой человек мог заблудиться или провалиться в многочисленные топи и исчезнуть навсегда.

Вряд ли незнакомец случайно оказался в Великих болотах так далеко от дороги. Но этот человек, похоже, точно знал, куда направляется. Прошло четыре года с тех пор, как Жан видел в болотах чужие следы... а тогда говорили, что вернулся один из банды «возчиков», которых в свое время выгнали из этих краев.

Для Роба Уокера болота были мрачным, угрюмым, пугающим местом, потому что он знал, что даже взрослые, включая его отца, с наступлением темноты спешили с дороги Милл Крик по домам, и не без основания. Два года назад одного жителя деревни основательно помял повстречавшийся ему ночью медведь. Ходили также упорные слухи, что какого-то ребенка утащила пантера.

Роб был старше Жана, но стеснительней из-за своего маленького роста. И в то время как остальные мальчики становились больше и сильнее, он все чаще проводил время в обществе книг, и тем не менее, обладая живым умом и воображением, он проявил интерес к мальчику, который был на несколько лет моложе его и который бесстрашно входил и уходил из Великих болот. Время от времени он видел, как Жан Лабарж приходил в деревню со своими мешками трав, и, наконец, стал ждать у магазина, чтобы посмотреть, как мистер Дин аккуратно раскладывает травы по кучкам. Слушая, он узнал, что в каждой кучке отдельная трава, но самые большие были с кровавым корнем, диким имбирем, змеиным корнем и сассафрасом.

Дружба между мальчиками началась с вопроса. Однажды днем старый мистер Дин подсчитывал, сколько должен Жану. Роб смотрел, как он согнулся над листком с цифрами, вглядываясь в них через квадратные очки в стальной оправе, огромная грива седых волос делала голову слишком большой для его тощей шеи. Поймав взгляд Жана, Роб спросил:

— Где ты достаешь все эти травы?

Застенчивый от природы, Жан понял, что перед ним еще более застенчивый мальчик маленького роста.

— В болотах.

— Разве ты не боишься?

Жан тщательно обдумал вопрос. Он поннимал, что иногда ему было страшно, но никогда не в болотах. Он пугался ночью, когда просыпался в тихой хижине и сознавал, что один. Иногда он лежал без сна, напрягая глаза, чтобы разглядеть в темноте ужасных существ, которые, как подсказывало ему воображение, прячутся по углам комнаты или притаились за стенами хижины. Но он знал, что никому не расскажет о своих страхах, потому что жители деревни, желая ему добра, уведут его из хижины и от болот и пристроят в какой-нибудь дом или отошлют в приют, а ему не нужен был никакой дом, кроме того, что он имел.

По крайней мере, пока у него не появится винтовка. Как только он раздобудет винтовку, он уйдет на запад и станет горцем, как отец, а может быть, на каком-нибудь сходе трапперов горах встретит его — большого и сильного человека, который знал Кита Карсона[1] и жил среди индейцев. Но боялся ли он болот?

— Не очень, — сказал он.

— Люди говорят, там водятся привидения.

— Я не видел никаких привидений. Хотя края там дикие, и лучше смотреть, куда ступаешь, иначе провалишься прямо с головой.

— Откуда ты знаешь, какие растения надо собирать?

— Меня научила мать. — Он было известно, что в деревне говорили, будто его мать была цыганкой. — Она выросла в доме рядом с полем, где обычно разбивали табор цыгане.

Дин отсчитал несколько монет, глядя на Жана поверх очков.

— Мне нужно побольше сассафрасы, сынок, а когда созреют ягоды, неси мне всю чернику и ежевику, которую сможешь собрать. Не знаю, где ты их находишь. Ты приносишь самые крупные ягоды, которые мне когда-либо приходилось видеть.

Жан вспомнил, что эти ягоды росли в самой непроходимой и опасной части болот. Листья падали там на сырую землю, а на их гниющих останках вырастали кусты с самыми большими и самыми сладкими ягодами. Он часто думал о том месте, оно пугало его и одновременно влекло к себе.

— Да, сэр.

— Что-то давно не видно твоего дядю, — произнес Дин, — того самого, который приехал, когда умерла твоя мама.

— Он ходит в Селинсгроув, — сказал Жан, — или в Санбери.

Вопрос был задан, скорее, чтобы прокомментировать факт или просто поддержать разговор, и Дин тут же повернулся к вошедшему покупателю, добавив:

— Не забудь про сассафрасу.

Жан остался стоять, положив пальцы на край прилавка, впитывая густые запахи старого магазина. Здесь чувствовался аромат табака, лакрицы и сухофруктов, смешивающийся с запахом новой кожи для упряжи, и всеми другими запахами старомодного магазина.

Роб Уокер пождал, пока Жан не направился к двери.

— Это старое болото, — сказал он, когда мальчики вышли на улицу, — Я слыхал, это сильно мрачное место.

— Мне оно нравится.

— Мне казалось, тебе там страшно одному.

— Ничего страшного... если знаешь, где идти. Жан засунул руку в карман и вытащил погремушку, отрезанную от убитой им гремучей змеи. — Хотя надо остерегаться гремучек. Они там огромные.

— Говорят, что змея меняет погремушку каждый год.

— Не-а, — сказал Жан. — Новая погремушка появляется каждый раз, как змея меняет кожу, а случается это два-три раза в год.

— Ты возьмешь меня туда как-нибудь?

— Тебе будет страшно.

— Не страшно. Я почти зашел туда один раз... много раз.

— Ладно, если хочешь, можем пойти сейчас.

Вот так все началось, почти за три года до того, как они договорились встретиться в тот день у Медового дерева. Объединенные одиночеством, мальчики обнаружили, что у них одна мечта — уйти на запад, далеко на запад, через равнины, где паслись бизоны, к землям индейцев сиу и блэкфут, и там стать горцами и трапперами.

В деревне где бы ни собирались мужчины — в конюшне, на мельнице, в таверне или кузнице — разговор всегда заходил о горах, люди вслух высказывали свои мечты, это были люди, которые много мечтают и ничего не делают, люди, которые, будучи связаны по рукам и ногам своим делом, работой или семьей, мечтают о далеких землях и чудесных приключениях, которые им когда-либо предстоят. А другие мужчины и юноши, не связанные ничем, никогда не выйдут на одинокую тропу, потому что они хотят этого, но у них недостает духу. Вероятно потому, что подсознательно они понимают, что каждая мечта имеет свою цену, а цена бродяги и искателя приключений — это голод, одиночество и опасность, оглушающая жажда пустынь и удары ледяных волн, пронзительный ветер и дождь со снегом вдали от камина и теплых рук любящих тебя людей.

Однако для Жана одной мечты было недостаточно. Болота стали для него тренировочной площадкой в ожидании того великого дня, когда он станет «большим» и сможет уйти. Тем не менее, Жан знал, хотя и не признавался себе в этом, что не сможет ждать того неблизкого времени, когда он повзрослеет. Он будет здесь жить, пока не накопит денег на хорошую винтовку, а не то нескладное ружье, которое хранилось в хижине... и денег осталось скопить чуть больше половины.

Он обнаружил следы незнакомца после полудня, к этому времени Роб уже добрался до Медового дерева. Если так, то он будет сидеть под деревом, когда там появится незнакомец, потому что тот человек выбрал путь, который обязательно приведет его прямо к поляне. Роб будет там, он увидит незнакомца, а незнакомец увидит его.

Жан расставил на болоте много силков и западней, и Роб согласился помочь проверить половину из них, чтобы поспеть в деревню послушать капитана Хатчинса, который приехал в последний раз перед путешествием через Великие равнины к землям, лежащим на берегу Тихого океана. Этим вечером он будет рассказывать в таверне о торговле пушниной и своих планах. Оба мальчика слышали о капитане Хатчинсе. Он сколотил себе состояние, поставляя армии обувь, а также на перевозках, и вот теперь он вместе со своим капиталом перебирается на Запад.

Жан быстро проверил свою часть силков, но добычи обнаружил мало. Пора передвигать западни глубже в болото.

Может быть, он расставит их недалеко от каменного дома, он давно там не охотился.

Кажется, про дом не знал еикто, кроме него. Дом был очень старый, построенный из камней, которые скатывались вниз с соседнего скалистого холма, он стоял, скрытый от посторонних взглядов в вязовой роще. Гигантские деревья надежно прятали дом, и увидеть его можно было, подойдя лишь совсем близко, почти к самой двери. Несмотря на кажущуюся удаленность дома, Жан знал поворот на дороге Милл Крик, от которого до дома было чуть больше мили. В последнее время Жан, однако, разуверился, что ему единственному известно о существовании дома, хотя тот, кто также знал о нем, был не из здешних краев. Однажды Жан обнаружил в доме пепел в очаге, которого не было, когда он заходил туда в последний раз... это было как раз на следующее утро, когда на дороге Милл Крик нашли тело Арона Колби.

Жан спустился в низину, перешел ручей по упавшему бревну и начал подниматься вверх по склону сквозь густые заросли деревьев. Когда он взобрался на пригорок, где земля была твердая, он быстро пошел — почти побежал — по гребню, продираясь через кусты, спеша встретить Роба. Медовое дерево было совсем рядом.

Вдруг он снова увидел чужой след. Человек шел по той же тропе, которую выбрал Жан, но подойдя к Медовому дереву, резко свернул и перепрыгнул через маленький ручеек: Жан видел отпечатки его ног там, где он приземлился после прыжка, и там, где этот человек подскольнулся, карабкаясь по мокрой глине берега.

Взглянув на поляну с места, где неожиданно свернул незнакомец, Жан увидел Роба, сидящего на бревне в ожидании встречи.

Следы были совсем свежие, незнакомец опережал его на несколько минут. Человек очевидно заметил Роба и быстро повернул в сторону. Почему мужчина испугался, что его кто-нибудь увидит?

Жан вышел на поляну.

— Привет, — сказал он.

Глава 2

Медовое дерево стояло на краю маленькой полянки, вытянув во все стороны давно мертвые и голые сучья. Гигантский кипарис, в который давным-давно попала молния и который за много лет оброс пушистым мхом, был футов девяти в поперечнике и футов шестидесяти в высоту, внутри он был совсем пустым. В этом громадном дупле хранился мед не одного поколения пчел, а для Жана Лабаржа это дерево было постоянным источником волнений с самого первого дня, когда он нашел его. Не проходило недели, чтобы Жан со сладким предвкушением не придумал способа, как его обчистить.

Вокруг дерева кружили тысячи пчел, поскольку его дупло использовал не один рой, а целая дюжина на разных уровнях. Мертвое дерево было очень высоким, и в свое время, наверное, было великолепным и величественным кипарисом, теперь оно стало огромным складом меда. Когда Жан впервые взял Роба в болота, он проивел его именно к Медовому дереву, и с тех пор оно стало центральным местом, с которого начинались и которым кончались их путешествия и исследования болот.

Вскоре после того, как на ферму приехал дядя Жана — Джордж, ему показали это замечательное дерево, и он немедленно разработал план, как выкурить из дупла пчел и украсть мед. Но это было до того, как дядя Джордж понял, что нагнать столько дыма, чтобы выкурить всех пчел одновременно, будет невозможно. Задолго до того, как дым достигнет вершины дупла, ветер развеет его, и тот, кто попытается полезть за медом неминуемо погибнет от укусов тысяч пчел. Дядя Джордж поворчал, погрозил пчелам и ушел. Он не возвращался к Медовому дереву, а Жан не напоминал о нем, однако мысли о хранящихся там богатствах не давали мальчикам покоя.

— Ты собираешься выкурить их сегодня? — Роб не скрывал страстного желания полакомиться. Спорю на что хочешь, мед оттуда можно черпать целыми бушелями![2]

— Бушелями? — Жан презрительно усмехнулся услыхав такую оценку. — Да его там тонны!

Он смотрел на дерево почти в благоговении. Затем подтянул штаны, вспомнив вдруг, что хотел спросить.

— Ты его видел?

— Кого?

— Человека... сюда прямо передо мной шел человек. Когда он тебя увидел, то свернул в болота.

— А кто это был?

— Он, наверное, пошел к каменному дому. — Странно, что он не подумал об этом раньше. След, оставленный незнакомцем, вел именно туда, и это мог быть тот самый человек, который в прошлый раз разжигал огонь в очаге. — Не знаю, кто это, — добавил он.

Глаза Роба возбужденно загорелись. В ту пору на Сасквиханне было мало чужих, большинство из них либо проезжало мимо, либо ненадолго останавливалось в таверне перекусить или выпить. В деревне ничего не могло привлечь людей со стороны. А чтобы кто-нибудь променял спокойное путешествие по дороге Милл Крик на полные опасностей тропы болота, было неслыханным.

— Может, это кто-то из «возчиков»?

Жан почувствовал, как тяжело забилось сердце. Эта мысль даже не пришла ему в голову. Возчики были бандой преступников, прославившейся грабежами, убийствами и жестокостями во всех районах, прилегающих к Сасквиханне в начале 1880-х годов. Их назвали «возчиками», потому что их главарь, который и организовал банду, перевозил грузы по дороге. В Санбери случилась какая-то заварушка, и один из «возчиков» самым жестоким способом убил владельца магазина. Затем трое «возчиков» ограбили магазин убитого и бежали в дикие земли на Западном рукаве Сасквиханны. Потом, по слухам, они перенесли свои операции в район Больших болот.

Со временем их количество увеличилось, хотя сколько всего человек состояло в банде, никому известно не было. К ним присоединился вор, пытавшийся угнать чужой скот и сбежавший из тюрьмы, и вскоре после этого один фермер, едущий на мельницу, видел шестерых бандитов, собравшихся у моста. В последующие месяцы путешественников, следующих по дороге Милл Крик, часто грабили и избивали, а двоих мужчин нашли убитыми около ручья Пенн Крик вскоре после того, как они продали стадо коров и по неосторожности похвастались выручкой.

В течение последующих лет банда «возчиков» стала печально известной по всей округе. Одного из них повесили, а другого застрелил старый солдат, когда тот пытался украсть у него лошадь. К тому времени, когда против них собрались выступить сообща крестьяне, на счету банды было уже немало убийств. Двое из бандитов по фамилии Ринг происходили из семьи с дурной славой. В окрестных деревнях говорили, что все из этой семьи были немного сумасшедшими, Но какими бы ни были они в умственном отношении, по характеру они отличались мстительностью и агрессивностью. Ходили слухи, что на «возчиков» во всех селениях работали шпионы, докладывавшие о приближающихся облавах и собирающихся в дорогу богатых путешественниках. Немногочисленные попытки поймать их заканчивались ничем, потому что «возчики» знали болота, а крестяне — нет. Затем, после того, как банда терроризировала население в течение примерно пятнадцати лет, она неожиданно исчезла, и долгое время люди снова путешествовали в безопасности.

В течение этих пятнадцати лет «возчики» получили такую же печальную репутацию — правда, не так широко распространившуюся — как и банда убийц из Начеса, города, лежащего далеко к югу. Истории их преступлений всегда волновали слушателей, и каждый парень, живущий у реки, знал множество легенд о «возчиках» и их кровавых злодеяниях.

— Что будем делать? — взволнованно спросил Роб.

— Пойдем посмотрим.

Роб был испуган, но еще более его одолевало любопытство, к тому же он не хотел признаваться в своем страхе. С Жаном во главе оба мальчика двинулись в лес.

Время близилось к вечеру, и в лесу стало значительно темнее. Судя по направлению, избранному незнакомцем, он приведет их именно к каменному дому или к одной из нескольких тропинок, ведущим от него к дороге. Этот каменный дом, неожиданно понял Жан, должно быть, служил одним из убежищ для банды «возчиков». Если этот незнакомец хорошо знал болота и местонахождение каменного дома, он, конечно, был ни кем иным, как «возчиком». Другого объяснения Жан придумать не мог.

Роба мучали дурные предчувствия. Не привыкший брать ответственность за свои действия или бродить по лесу в такое позднее время, он испытывал тревогу. Он понимал, что если родители узнают о его занятиях, они зададут ему хорошую трепку, и тем не менее, он не меньше Жана хотел выяснить, кто такой этот незнакомец и куда он направлялся.

— Может быть, позвать кого-нибудь, чтобы пошли с нами? — предложил Роб.

— Никто не поверит, что у нас в округе опять появились «возчики». Над нами только посмеются.

Именно так и случится, Роб знал это наверняка. Все были уверены, что «возчики» исчезли навсегда, и навряд ли кто-то пойдет в болота, чтобы разобраться со слухами, которые распускают двое мальчишек.

Лес становился все гуще и темнее. Дважды Роб падал, а однажды справа что-то плюхнулось с глухим шлепком в пруд со стоячей водой, и оба мальчика вздрогнули. Похолодало... Деревья стали принимать причудливые и таинственные очертания, знакомые ориентиры растворялись в темноте.

Какое-то маленькое животное выпрыгнуло на тропинку и умчалось в лес. Наверное, заяц. Они спустились к берегу ручья, вода в нем в неясном свете сумерек отсвечивала тусклым свинцом. Они перешли ручей по бревну и вошли в узкую щель в сплошной стене леса. Сгустившаяся вокруг мальчиков темнота предупреждала их тысячей мелких звуков, и они слушали лес, сознавая, что попали в странный и таинственный мир, в котором им еще никогда не приходилось бывать. У них появилось жуткое ощущение, будто какое-то огромное, мрачное существо притаилось впереди, в тени сумерек, наблюдая за ними, поджидая момента, чтобы прыгнуть и напасть. Закричал филин — далеко, где-то за затерянным прудом, и от этого одинокого звука у мальчиков побежали по коже мурашки.

— Может, стоит вернуться? — прошептал Роб.

Стоит... Жан знал, что стоит. Он занимался не своим делом, шпионя за этим незнакомцем, и уж совсем не его дело ввязывать сюда Роба, однако теперь он не мог повернуть назад.

— Можешь возвращаться, если хочешь, а я хочу посмотреть, что он делает.

Жаном руководило отнюдь не чувство напускной храбрости, но чувство самосохранения. Болото было для него домом и средством к существованию. Присутствие чужих могло означать массу неприятностей.

Если сюда вернулись «возчики», то он больше не сможет свободно ставить свои силки и западни, и его доход существенно уменьшится, если не исчезнет совсем. И хоть Жан был совсем юным, эта мысль испугала его, потому что Великие болота были единственным домом, который он знал. Он не находил ничего привлекательного в жизни деревенских мальчиков. Пусть он был одинок и часто тосковал о матери, которую потерял, и об отце, которого почти не знал, тем не менее, Жан любил лес и ни за что не променял бы свою свободную жизнь.

Несколько минут мальчики продвигались вперед, затем Роб опять остановился.

— Жан, пожалуйста. По-моему, нам надо вернуться, — настоятельно произнес он тихим, приглушенным голосом. — Мы должны об этом кому-нибудь рассказать.

— Нам нечего рассказывать. К тому же Дэниэл Бун не стал бы возвращаться, и Саймон Джерти[3] тоже.

Это был аргумент, на который у Роба не нашлось ответа. Но почему-то он сомневался, что из него получится новый Дэниэл Бун. Одно дело играть в такие вещи и совсем другое — переживать их. Когда на болотах потемнело, Роб больше не был уверен, что его привлекает жизнь искателя приключений. Жан, с другой стороны, чувствовал себя здесь, как дома, словно молодой волк или олень. Он принадлежал лесу, и лес принадлежал ему.

Оба мальчика часами слушали рассказы об индейцах мохаук, гуронах и ирокезах, о Саймоне Джерти и Дэниэле Буне, рассказы об охоте, схватках с индейцами и путешествиях. Они слушали легенды о горцах-трапперах и далеких землях под названием Луизиана, купленных мистером Джефферсоном[4] у французов, землях, изведанных пока очень мало. Многие легенды шли ни от кого иного, как от отца Жана, который, как и многие другие горцы, любил потрепаться перед горожанами, слушавшими его с широко раскрытыми глазами.

Каменный дом, спрятавшись в глубокой тени древних вязов, прижался к откосу хребта, который в этом месте окружал болота. Мальчики заползли под кусты, куда не мог забраться ни один взрослый человек и остановились за огромным вязом всего в нескольких ярдах от дома.

Жан попытался вспомнить, какой подход к стене дома: ему вовсе не хотелось наступить на что-нибудь, что издаст даже подобие звука. Роб подобрался к нему, и они скорчились в густой молодой поросли, напряженно и со страхом прислушиваясь. Изнутри доносились неразборчивые голоса, а в щели забитых досками окон виднелась полоска света. Несколькими дюймами ниже, из отверстия от выбитого в доске сучка, струился свет.

Они двигались вперед от дерева к дереву, пока не оказались в дюжине ярдов от окна, затем опять остановились. Теперь они слышали, о чем говорили люди внутри дома.

— Ты опоздал.

— Хатчинс здесь, он отправляется один, с двумя лошадьми. Судя по тому, как оттопыривается у него живот, Хатчинс везет много денег в нательном поясе.

— У него две-три тысячи золотом. Гарри был в банке, когда он забирал деньги.

— Сэм, я видел на болоте мальчишку. Сидел возле пчелиного дерева.

— Он тебя видел?

— Не-а... Но что мальчишка делает на болоте?

— Ну, и что он делал?

— Сидел... как будто ждал.

— Тогда ладно. Сидел себе и сидел. Может, его отец охотился где-нибудь поблизости.

— На этих болотах никто не охотится. Никто.

— Наверное, мальчишка Лабаржа. Лабарж построил себе хижину с той стороны леса. Я помню, его жена собирала кровавый корень и всякие такие штуки и относила их в деревню. Зарабатывала себе на жизнь.

— Ты имеешь в виду Смоука Лабаржа?

— Что, испугался? — Тон говорившего был презрительным.

— Мы с ним никогда не ладили. Чего ты задумал, Сэм?

— Забудем... Смоук мертв, о нем можно не беспокоиться. В последний раз я видел его в Йеллоустоуне, но в Форт Юнион болтали, что его убили индейцы блэкфут.

— Им пришлось крепко постараться.

— Ну, значит, постарались.

Раздался звук ломаемых веток, потом затрещало пламя и из низкой трубы вырвались искры. До мальчиков донесся приятный запах горящего дерева. Жан осторожно поднялся. Если эти люди были горцами, как можно было судить по их разговору, они услышат самый тихий посторонний звук. Но Жану необходимо было посмотреть в дырку от сучка, он должен был увидеть этих людей.

Сделав знак Робу оставаться на месте, Жан в темноте прокрался вперед. У окна он поднял голову, держа ее у края дыры. Он вгляделся внутрь, сначала с одной стороны, потом с другой, и увидел не двух человек, а трех. Третий спал на лежанке, его лицо было в тени. Незнакомца, по чьим следам он шел, Жан узнал по ботинкам и росту. Он был громадным, нескладно скроенным, одетым, как фермер. Выражение его лица было одновременно глупым и хитрым. Человек, которого звали Сэм, согнулся над столом, он был ниже и шире, чем незнакомец. У него было сильное, жестокое лицо, но выражение его было насмешливо-циничным, и это указывало на то, что он обладал определенным чувством мрачного юмора. По телу Жана пробежала дрожь, когда этот человек обернулся, и мальчик увидел шрам шириной в дюйм, который пересекал его бровь.

В каменном доме, как правильно вспомнил Жан, был старый очаг, стол, две скамейки и неуклюжий стул. Пол был земляной. На стенах сейчас висела одежда. Он заметил и оружие.

Крупный человек оглядел комнату.

— Хорошее место. Жаль, что тогда нам пришлось уйти.

— Пора было уходить. Если сейчас мы будем работать с умом, то сможем жить здесь по нескольку месяцев, прежде чем кто-нибудь догадается, где нас искать. Хатчинс не из этих мест, к тому же он едет на запад, поэтому его никто не хватится.

— А что делать с телом?

— А ты как думаешь? Кинем прямо в болото, так нам надо было делать раньше. Рингсы были слишком неосторожными.

Жан слушал, рот его пересох от страха. В деревне все знали капитана Хатчинса. У него там жили родственники, он несколько раз приезжал к ним, но теперь он собирался на запад, в Калифорнию и на земли у Тихого океана, с собой он вез золото, чтобы по дороге покупать пушнину.

Он вспомнил разговоры в деревне.

— Страна растет, особенно на западе, — сказал капитан в тот самый день, — и я хочу расти вместе с ней.

— Разве это не испанские земли?

— Пока испанские, — согласился Хатчинс, — но я уверен, что скоро они станут американскими. Когда-нибудь Соединенные штаты протянутся через весь континент. Может быть, даже займут всю Северную Америку.

— Глупости! — Это сказал старый мистер Дин. — Абсолютные глупости! Наша страна и так достаточно велика. Нет смысла брать все эти ни к чему не годные земли. Они ничего не стоят и не будут стоить.

— Есть люди, которые думают иначе, — мягко ответил Хатчинс. — А я знаю, что земля там — плодородный чернозем, мили травянистых равнин, на этой земле можно выращивать все, что угодно. Для людей с воображением, готовых работать, на этой земле ожидает большое будущее.

Эти слова показались Жану отголоском того, что он слышал раньше. Говорил ли это отец давным-давно, когда он был слишком маленьким, чтобы запомнить? Или мать повторила их? Как бы то ни было, эти слова запали ему в душу, и он жадно слушал, зная где-то глубоко внутри, что судьбой ему уготовано перебраться на запад, где росла страна, на запад, где появилась новая нация, новые люди. А теперь эти бандиты в доме готовят планы убить и ограбить капитана Хатчинса.

Жан сразу понял, что должен бежать предупредить его, рассказать об этих людях и их планах. Он встал — слишком быстро — и когда ступил назад, подскользнулся, отчаянно замахал руками, чтобы сохранить равновесие, и упал на спину. Изнутри послышались удивленные возгласы и шум движения.

Дверь распахнулась, и когда Жан вскочил на ноги, столб света из дома едва коснулся его. Он кинулся к кустам... как только он доберется до кустов, до темноты... он споткнулся и опять упал, затем пополз, цепляясь за траву, чтобы побыстрее оказаться в гуще молодой поросли в нескольких футах от него. Он только собирался совершить последний бросок, когда огромная ручища схватила его за лодыжку. Он стал бешено отбиваться другой ногой, но рука была сильнее. Его безжалостно вытянули из-под кустов и рывком поставили на ноги.

Человек со шрамом крепко держал его за руку.

— Подслушиваешь, да? Ну, мы тебе сейчас покажем.

Глава 3

Сэм крепко сжал руку Жана и повел мальчика на свет, падающий через открытую дверь.

— Ты этого видел?

— Этот вроде побольше, — с сомнением сказал крупный человек. — Говорю тебе, Сэм, я не знаю. Он сидел. Может он, а может нет.

Сэм токнул Жана в дом, и бандиты вошли за ним, задумчиво изучая мальчика. Жан стоял прямо, сердце его сильно билось. Он попался и не имел ни малейшего представления, что теперь будет; однако он смело смотрел в глаза обоим «возчикам», хотя во рту у него пересохло и чувствовал он себя совершенно опустошенным.

— Ты ведь мальчишка Лабаржа? — спросил Сэм.

— Я Жан Лабарж, — его голос звучал спокойно. Почему-то он жалел, что не причесан, и не одел другую рубашку. Эти люди знали его отца, и Жану не хотелось, чтобы они подумали, будто он его недостоин.

— Что тебе надо, чего ты тут подглядываешь?

— Я не подглядываю, — соврал Жан. — Я шел к двери. Я увидел свет и захотел посмотреть, кто здесь. Сюда ведь никто не приходит, — разбавил он правдой свою ложь.

— Что ты делал в лесу?

— У меня здесь расставлены западни. — Он старался говорить, как бы между прочим. — И я собираю травы.

Судя по их отношению, бандиты явно поверили, что он был один, поэтому не догадывались, что снаружи спрятался Роб Уокер. И не должны догадаться.

— А не темно ли сейчас для твоих занятий? — голос Сэма звучал мягко.

— Я продал в деревне травы. Мне до дома ближе, если идти через болота.

— Он врет, Сэм. — У крупного человека был неприятный голос. — Он врет и не краснеет. Когда я его видел, он просто сидел.

— Как насчет этого, мальчик? — спросил Сэм.

— Я смотрел на Медовое дерево, — сказал Жан. — Я прикидывал, как достать оттуда мед.

Сэм засмеялся.

— Я и сам в свое время прикидывал, — сказал он. — Это нелегко.

Сэм, не обращая внимания на крупного человека, тщательно рассматривал Жана, заметив поношенные, со многими заплатами штаны домашней работы, порванную клетчатую рубашку, нестриженные волосы. Сэм нашел, что мальчик ему понравился, потому что вел себя прекрасно. Он казался настороженным, это точно, но если он испугался, то не показывал этого. Ничего парнишка. Старый Смоук Лабарж мог бы им гордиться... но слишком худой, слишком худой, и бедный, как отбившийся от племени индеец.

— Разве ты не боишься болот?

— Я на них вырос.

У Сэма родилась идея, но он привык как следует обдумывать свои идеи. Этим он и занялся; он крутил ее и так, и этак, рассматривал со всех сторон. Они могли убить мальчишку... это был бы самый легкий выход, но ему было жаль убивать такого смышленого парня. К тому же, если он перестанет появляться в деревне, люди забеспокоятся и начнут искать его. А Сэм не выносил, когда рядом кто-то шныряет. С другой стороны, мальчик явно был очень беден, вероятно, перебивался с хлеба на воду. Немного денег станут для него целым состоянием. Если этот парень такой сообразительный, как показалось Сэму, он прекрасно впишется в их план. Если в таверне будет ошиваться неработающий незнакомец, люди сразу его заподозрят, а этот юнец мог появляться где угодно, и никто на него не обратит внимания.

— Ты подслушивал у окна, малыш?

— Не успел. — Жан совершенно правильно решил, что немного искренности не повредит его положению и поможет завоевать доверие этих бандитов. — Но собирался. Я бы подслушал, прежде чем подойти к двери.

Сэм засмеялся.

— Я бы поступил точно так же, мальчик. Точно так же.

Крупный человек нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

— Сэм, этот мальчишка принесет нам одни неприятности. Надо с ним что-то делать.

Сэм раздраженно махнул рукой.

— Успокойся. По-моему, этот мальчик на нашей стороне, Фад, и у меня есть идея.

Жан стоял, не шевелясь, и ждал. Снаружи Роб будет красться прочь от дома, и когда окажется достаточно далеко, чтобы его не услышали, начнет карабкаться на скалистый гребень. Он пойдет вдоль гребня к дороге, но что если он пойдет не в ту сторону и заблудится в лесу? Потому что гребень был продолжением высоких холмов позади болот, и лес там был нехоженый, без тропинок и звериных троп.

Сэм закончил набивать трубку и прикурил ее от свечи. Ремешки на вороте его рубашки были развязаны, была видна грудь, покрытая густыми черными волосами, его руки были мускулистыми и сильными. Время от времени он поглядывал на Жана.

— Фад, — наконец сказал Сэм, — подумай головой. Мы сможем избавиться от мальчишки через месяц так же легко, как сейчас, но с другой стороны, он же не побежит жаловаться на нас, потому что сам боится разоблачения. О, да! — Сэм хитро усмехнулся. — Ты можешь надувать всех в деревне, но мы-то с Фадом знаем, что ты живешь один в этой хижине. Твоего дяди Джорджа дома нет, и более того, домой он не вернется. Если бы люди в деревне узнали об этом, они быстренько определили бы тебя в работный дом. Я хорошо знаю этих добрых людей, они с удовольствием займутся судьбой бедного маленького мальчика, который живет сам по себе. Я знаю их, парень, и ты тоже знаешь. Эти люди и не подумают, что тебе нравится жить здесь, в болотах. Они захотят испортить тебе жизнь, пристроив в какой-нибудь дом. Я не говорю, что мальчику не нужен дом. Дом — это хорошая штука, но эти обеспокоенные доброжелатели, они начнут суетиться и стараться сделать из мальчика кого-то, кем он быть не хочет. Ты, например, человек леса. Это каждый может разглядеть. Ты пошел в своего отца, да.

Жан ждал, все его внимание было приковано к Сэму. Инстинктивно он понимал, что единственная надежда — это неожиданный интерес к нему Сэма. Более того, его почти околдовала жестокая сила этого человека, его большие руки, с крупными костяшками, испещренные шрамами от бесчисленных драк. Фад был крупнее Сэма, но по силе явно уступал ему. Вдруг Жан вспомнил, что дядя Джордж больше не вернется домой. Откуда у него такая уверенность, если только...

— Ты понял мою мысль, Фад? — Сэм обращался с напарнику, но разговаривал и с Жаном тоже. — Это смышленый мальчик. Он зарабатывает себе на жизнь лесом, и судя по всему, ему это нравится. Конечно, если бы люди узнали, что он один, они тут же определили его в работный дом или отдали бы кому-нибудь на воспитание. И в том, и в этом случае, его заставят работать от зари до зари.

— Переходи к делу, — раздраженно сказал Фад.

— Конечно... этот мальчик на нашей стороне. Мы ведь можем выдать его. Мы можем сделать так, что его пошлют в работный дом, и если он про нас что-нибудь расскажет, в наших силах сказать, что он лжет, чтобы спасти свою шкуру, что он сочиняет, как и все дети. Мы даже можем сказать, что он шнырял здесь, чтобы чего-нибудь украсть, а потом в его хижине кое-что найдут, и это докажет нашу правоту. И кто будет это отрицать?

Жан знал, что люди поверят. Они поверят, потому что захотят доказать себе, что были правы, когда не разрешали своим детям играть с ним. Да, они поверят.

Сейчас Роб, наверное, карабкается по гребню, и это нелегкая задача, особенно в такой темноте, когда не приходится выбирать дорогу. Скоро он пройдет по гребню мимо дома, и что если по неосторожности он столкнет вниз камень?

— Такой мальчик, — продолжал Сэм, глубоко затягиваясь трубкой, — может многое для нас сделать. Видишь, какие большие у него уши? И острые глаза. К тому же, никто не станет подозревать ребенка. В деревне привыкли к нему и вряд ли вообще замечают его присутствие. Он сможет выяснить, кто путешествует с деньгами, по какой дороге, и держу пари, он знает в этих болотах каждый укромный уголок.

Подъем на гребень крутой, и Роб может не раз соскользнуть. Он даже может упасть, перевернуться и в темноте потерять направление. С Жаном это случалось... но у Роба есть голова на плечах, у него твердый характер. Он никогда зря не рисковал. Как только он выберется на дорогу Милл Крик, он побежит. Он парень упрямый: раз уж взялся за дело, то всегда доведет его до конца.

— У тебя есть в деревне хорошие друзья, мальчик?

— Нет, сэр.

— Как насчет юнцов?

— Они говорят, что моя мать была цыганкой.

— Точно. — Сэм засмеялся. Он был доволен собой. Он догадался, что мальчик, ведущий такой образ жизни, не будет ладить с жителями деревни. Он и сам был когда-то нищим подростком. Сэм наклонился вперед. — Послушай, мальчик, тебе хочется чего-нибудь? То есть по-настоящему хочется что-нибудь иметь?

— Винтовку, — быстро ответил Жан. — Мне хочется винтовку, чтобы отправиться на запад.

Раздался громкий смех Сэма, он в припадке веселья шлепнул себя по ляжке.

— Вот оно! Вот так! Клянусь Богом, Фад! В парнишке виден характер Лабаржа! Ему хочется винтовку, чтобы отправиться на запад, ты слышал что-нибудь подобное?

Он сел на скамейку, привалившись к стене, попыхивая своей трубкой, которую держал в углу рта. Фаду, судя по виду, этот спектакль надоел и ему не терпелось все закончить. Человек на лежанке храпел.

Роб сейчас точно должен быть на гребне. Он испуган и устанет после трудного подъема, поэтому остановится, чтобы перевести дыхание. Там, наверху, на гребне будет ярко светить луна, видимость будет отличной. Под собой на этой стороне он увидит болота, на другой — лес. Все, что ему требуется сделать — это тщательно выбирать путь на каменистом гребне, пока он не выйдет на дорогу Милл Крик.

Сколько ему понадобится, чтобы добраться до деревни? Два часа? Три? Роб осторожный парень и на гребне спешить не будет. Там, среди скал, покрытых кустарником, поторопиться означало подвернуть или сломать лодыжку. Как только Роб выйдет на дорогу, он сможет бежать. Но сколько мальчик в состоянии пробежать, не останавливаясь?

Роб будет напуган. На гребне будет ярко светить луна, а внизу под ним раскинется море темноты, море, чьими волнами были колышащиеся вершины деревьев, а дном — болото и лесная почва. Там будет очень тихо, если не считать шелеста ветра, и неожиданный шум остановит даже взрослого человека, у которого от страха встанут дыбом волосы. Воздух будет прохладным, и в нем будет ощущаться странный запах сырости и гниющих растений, смешанный со свежестью сосен и вязов. Где-то вскрикнет ночная птица, заставив Роба остановиться на минуту, ежась от испуга. Но затем он поспешит дальше, возможно, падая, раздирая в кровь колени, снова поднимаясь и спеша дальше.

— Значит, ты хочешь винтовку? Это ты славно придумал. Хорошую винтовку обязательно надо иметь, она всегда должна быть под рукой, но хорошая витовка стоит больших денег. Если ты станешь собирать травы и копить деньги на винтовку, это займет кучу времени. Держись с нами, делай, что я говорю, пользуйся своей башкой, и тогда мы достанем тебе винтовку, и при том самую лучшую.

— А что мне надо делать?

Сэм снова засмеялся.

— Слышишь, Фад? Этот парень не любит пустых разговоров, переходит сразу к делу. Ему нужно дело и только дело. — Сэм положил свои волосатые ручищи на стол. — Что делать? Ничего, кроме того, что ты делаешь, мальчик. Относи в деревню травы на продажу. Только иногда заходи заодно в Санбери и Селинсгроув. И продавай свои травы... что еще? Слушай. Просто слушай. Иногда проезжающие через наши края везут с собой большие деньжищи, такие большие, что им трудно с ними справиться. Ну, так мы им поможем — Фад, я и он. Если увидишь кого-нибудь с деньгами, беги прямо к нам. Но запомни, жители деревень нас не касаются. Только путешественники, люди, которые едут либо по дороге, либо по реке.

— Эти путешественники, — неуверенно предложил Жан, — разве иногда у них нет с собой винтовок?

— Ух! — Сэм снова шлепнул себя по ноге. — Вот это парень! Смотрит прямо в корень! — Сэм рассмеялся и подмигнул Жану. — Мы с тобой сработаемся. Мы даже можем вместе отправиться на запад, если пойдут дела.

— Представляю! — презрительно фыркнул Фад. — Сэм, ты порешь ерунду.

Сэм предостерегающе поднял толстый палец.

— Ты слишком легкомысленно относишься к мальчику, Фад. В деревне у него друзей нет. Все они оскорбляют его мать, считают отца никчемным человеком, и готовы запрятать парня в работный дом. Нет, сэр! Этот мальчик с нами, разве не так, малыш?

— Я кое-что слышу, — согласился Жан, — и люди в деревне не обращают на меня внимания.

Сэм пыхнул трубкой, мысли его витали далеко. В очаге трещало пламя, человек на лежанке тяжело перевернулся во сне. Жан напрягал слух, пытаясь уловить звуки, которые ему не хотелось бы слышать. Далеко ли удалось убежать Робу? Сколько прошло времени?

— Пока ты строишь планы, — с издевкой сказал Фад, — подумай, куда мы его денем, пока нас не будет. Ты же не собираешься его отпускать?

Сэм с сожалением покачал головой.

— Не думай, что я тебе не доверяю, мальчик, но ради безопасности мы запрем дверь.

Снаружи поднимался ветер. Сэм достал колоду потрепанных карт и перемешал их. Человек на лежанке потер вялой рукой лицо, глаза его открылись, и несколько минут он лежал, осмысливая сцену, взгляд его постоянно возвращался к Жану. Он был моложе остальных — худощавый, диковатого вида молодой человек с темными кругами под глазами и желтоватой кожей. Наконец он сел, наблюдая, как Сэм сдает карты. Фад жестом согнал Жана со стула и сел на него сам. Молодой человек, почесывая бока и зевая, присоединился к ним.

— Ты долго спал, — прокомментировал Фад.

Молодой человек взглянул своими черными глазами на Фада, но промолчал. Сэм начал сдавать, и Жан догадался, что Сэм побаивается этого человека. К Фаду он относился с привычным презрением, однако в молодом человеке было нечто такое, что заставляло проявлять по отношению к нему осторожность.

— Кто этот пацан, — спросил он вдруг, глядя в карты. Сэм неторопливо и детально объяснил. Молодой человек не смотрел на него и не прерывал, он просто слушал.

— Нам надо иметь информацию, — закончил Сэм, — а нам самим в деревнях показываться нельзя. Особенно тебе, да и мне с моим шрамом. Остались еще люди, которые помнят, как я заработал этот шрам.

— Меня никто никогда не видел.

— Они знают твою семью, Ринг. Они видели твоего отца и брата, а ты похож на них, как две капли воды.

Жан, засыпая от усталости, кивал головой, затем внезапно проснулся. Остальные играли в карты. Сэм по-доброму глянул на него, потом качнул головой в сторону лежанки.

— Иди отдохни, мальчик, сон тебе не помешает.

Он ничего больше не мог сделать. Где бы ни был сейчас Роб Уокер, все было в его руках, а Жан ужасно устал. Едва коснувшись головой одеяла, он заснул.

Много позже он открыл глаза и обнаружил, что в комнате темно. Он прислушался, но не услышал ни сопения, ни храпа. Он осторожно сел и огляделся в темноте. Он был один... Каменный дом был пуст.

Быстро поднявшись, Жан подошел к двери. Она была заперта снаружи. Земляной пол оказался твердым, как цемент, и он знал, что камни стены были глубоко вкопаны в землю. Если бы даже у него было, чем копать, ему понадобилось бы немало часов, чтобы прокопать дыру, в которую можно пролезть. Окно было крепко заколочено и к тому же слишком маленькое. Когда Жан перебрал все способы побега, он сел на пол и уставился на дырочку от выпавшего сучка. Снаружи все еще было темно, но он, должно быть спал долго. Скоро рассветет.

Глава 4

Подойдя к дороге Милл Крик, Роб Уокер плакал от страха и изнеможения. Гребень оказался почти непроходимым переплетением колючей ежевики, острых скал и согнутых ветром сосен. Он лежал на камнях под белым светом луны, одинокий и несчастный и никак не мог отыскать тропинку, о которой ему несколько месяцев назад говорил Жан.

Над ним высились призрачные тени сосен, Роб начал карабкаться по острым скалам и пробираться сквозь кусты к дороге. Ветки рвали одежду и дважды он упал, содрав кожу на щеке. Вереск цеплялся за брюки, тем не менее, он шел вперед, зная, что Жан в опасности, что надо привести помощь.

Когда, наконец, он добрался до дороги, он задыхался — весь в царапинах и синяках, в порваной одежде. Перед ним в ленном свете широкой белой полосой лежала дорога, с одной стороны ее окаймляла черная стена заболоченного леса, с другой стояла ограда пастбища. За пастбищем протекал ручей Милл Крик, и воздух был сырым и прохладным. Роб с трудом побежал. Бок резала боль, потому что он выдохся еще тогда, когда пробирался по гребню, но его подгонял ужасный страх, заставивший его забыть об усталости.

Он не имел понятия, сколько прошло времени. Когда они с Жаном пошли по следам незнакомца, был ранний вечер, а когда лежали перед каменным домом, уже стемнело. Чтобы обогнуть дом и забраться на гребень, ему понадобилось по крайней мере час, потому что сначала он тихо крался, прежде чем решил, что шум не услышат люди в доме, и пошел быстрее. Не меньше мере двух часов ушло у него, чтобы дойти до дороги, а может быть, даже больше, поскольку он много раз останавливался перевести дыхание и вслушаться в звуки ночи.

В первый раз он не был дома после наступления темноты, и его родители, конечно, тревожатся. Они были не слишком снисходительными, и само собой разумелось, что прежде чем начнет темнеть, он обязан находиться во дворе или в доме. Наконец, не в состоянии больше бежать, он перешел на шаг. Больше всего ему хотелось остановиться, сесть, лечь. Он никогда еще так не уставал. Этим утром мать надела на него свежую рубашку, а теперь она была грязная, рваная, перепачканная пятнами крови.

Далеко впереди на дороге он заметил огонек. Это дом старого Ченсела, через четверть мили стояла таверна, а чуть дальше, буквально в нескольких шагах находился его собственный дом. Наконец, он пробежал по тропинке и ворвался в дверь.

Мать поднялась из-за стола с залитым слезами лицом, а отец, который мерил шагами комнату, как делал всегда, когда беспокоился, резко повернулся, готовый отругать сына, но когда он увидел лицо мальчика и его порванную одежду, слова замерли у него на губах.

— В чем дело, сынок? Что случилось?

Задыхаясь и всхлипывая, Роб выложил все, от начала до конца, забыв, что ему запрещалось заходить в болота или дружить с Жаном Лабаржем. Отец слушал, не отрывая глаз от лица Роба, читая на нем больше, чем было сказано. Он знал своего сына, но иногда тот удивлял его. И вот сейчас старший Уокер видел перед собой смелого мальчика, в котором если и сидел страх, то только страх за Жана. Роб всегда боялся отца — спокойного, строгого человека. И вдруг он понял, что они с отцом родные люди. Отец не стал задавать дурацких вопросов или тратить время на сердитые жалобы.

— Ты можешь отвести нас туда? Ты запомнил дорогу?

— Да, отец.

— Ты сказал, их трое? И Жан думает, что это «возчики»?

— Да.

— Пошли. — Отец положил руку на плечо сына. — Мы пойдем в таверну.

— Но разве нельзя обойтись без него? — запротестовала его мать. — Ребенок не ел, посмотри на его одежду! Он...

— Ему придется пойти со мной. К тому же, — добавил отец Роба, — это его история, пусть он ее и расскажет.

Рука об руку они зашагали к таверне. Роб редко бывал там, только когда они с Жаном тайком пробирались послушать рассказы бывалых людей, когда кто-нибудь возвращался с запада или ехал на запад. Таверна представляла собой большую дымную комнату с низко нависшими балками. Справа находился огромный очаг, около него за побитым черным столом сидели с дюжину людей с кружками в руках, потягивая пиво или ром, покуривая свои трубки. В таверне всегда ощущался волнующий густой запах, а на отполированной бронзе играли отблески света. Когда Роб с отцом вошли, все посмотрели на них. Сидящий за столом капитан Хатчинс поднял свои спокойные голубые глаза и посмотрел на Роба, потом кивнул отцу.

— Хатчинс, — сразу перешел к делу Уокер, — мой сын хочет вам кое-что рассказать.

Роб заговорил, сначала нерешительно, потом, вспомнив про Жана, смелее и быстрее, начав с того, как Жан наткнулся на следы незнакомца. Он повторил подслушанный у каменного дома разговор, и тихую фразу Жана, что в доме находилось трое. Капитан Хатчинс слушал, не перебивая, не сводя глаз с лица Роба. Когда мальчик закончил, старший Уокер встал и выбил трубку.

— По-моему, все ясно, — сказал он. — Кто едет со мной?

Из деревни выехала группа в девять человек. Четверо входили в местный отряд милиции, и даже старый мистер Дин с громадным двуствольным ружьем присоединился к ним.

— У нас достаточно времени, чтобы добраться до каменного дома? — спросил Хатчинс, повернувшись в седле, чтобы взглянуть на Роба.

— Нет, сэр. По-моему, времени у нас мало. И нас слишком много — столько человек будут сильно шуметь.

— Клянусь Господом, капитан, если они убьют мальчика!.. — сердито сказал Уокер.

— Тсс!

Внезапно по сигналу все натянули поводья, остановившись в ночной тени придорожного дерева. Они услышали звук голосов и проклятье, когда кто-то споткнулся. Через кустарник шли люди.

Хатчинс, очень спокойный и хладнокровный, спрыгнул с коня на землю. Отец Роба кинул уздечку мальчику и спешился.

— Держи коней, Роб, — сказал он, — и не бойся.

Почти не дыша от волнения, Роб наблюдал за своим отцом. У него была винтовка, откуда-то он достал большой револьвер и засунул его за пояс. Более того, с оружием старший Уокер обращался ловко и умело. Роб с гордостью заметил, как отец деловито заряжал винтовку.

Четверо из отряда милиции исчезли за деревьями, росшими напротив кустов, где раздавался шум. Хатчинс остался стоять на месте, посередине залитой лунным светом дороги. Двадцатью футами дальше, в ночной тени стоял Уокер. Остальные спрятались, а двое скользнули в кусты, надеясь пробраться за спину «возчиков» и отрезать им путь к отступлению.

Первым из «возчиков» появился на дороге Фад.

— Прямо напротив есть скала, — говорил он. — Мы подождем там, пока Хатчинс...

Он осекся, увидев стройную, прямую фигуру, стоящую в свете заходящей луны.

Остальные вышли из леса, но Ринг остановился, не выходя из кустов, предупрежденный неожиданным молчанием Фада.

— Стойте, где стоите, — громко заговорил Хатчинс. — Вы окружены.

Сэм вздрогнул, услыхав за спиной шуршание листьев, затем медленно расслабился. Фад неуверенно переминался с ноги на ногу, пока его мозг пытался справиться с ситуацией, которая была выше его понимания. Потрясение, испытанное Фадом при виде западни, совсем сбило его с толку.

— Бросайте оружие! — жестко прозвучал голос Уокера. — Если попытаетесь сопротивляться, мы будем стрелять без предупреждения!

У Фада, наконец, прорезался голос.

— Что такое? — зашумел он. — Неужто человек не может выйти на дорогу без того, чтобы его ограбили?

— Именно это мы и хотели у вас спросить, — весело ответил Хатчинс. — Я — Хатчинс, если хотите знать. Я понимаю, что вы хотели встретиться со мной чуть позже. А теперь ответьте нам: где мальчик?

— Какой мальчик? — Фад постарался выглядеть удивленным.

— Не притворяйтесь. — Хатчинс подошел к нему. — Вас поймали, поэтому лучше признавайтесь. Если вы что-нибудь сделаете с этим мальчиком, я собственноручно повешу вас на ближайшем дереве.

Роб отвлекся от напряженной сцены, разыгравшейся на середине дороги. Он перевел взгляд на обочину. Там стоял Сэм, за ним человек прижимал к его спине винтовку, но третий «возчик» исчез.

Отец, — громко крикнул он, — один из них убежал!

Прежде чем кто-нибудь успел заговорить, голос подал Сэм.

— Хатчинс, лучше поспешите к дому и спасите этого мальчика. Ринг убежал, а он ненавидит всех вас. Он убьет парнишку. Я знаю Ринга. Он наверняка его убьет.

Фад повернул голову и свирепо посмотрел на Сэма.

— Почему бы тебе не заткнуться? — требовательно спросил он.

Сэм пожал плечами, сухо улыбаясь. — Ты слышал, что сказал этот человек. Если с мальчиком что-нибудь случится, нас повесят. Ты хочешь, чтобы тебя повесили, Фад?

— Вы сказали Ринг? — К Сэму подошел Уокер. — Я думал, мы их всех убили.

— Это Боб Ринг. Вы убили его отца и брата. Они были первыми «возчиками».

Уокер повернулся к сыну.

— Роб, сможешь отвести нас к дому? Мне не хочется тебя просить. Я знаю, как ты устал, но...

— Я хочу пойти! — Роб соскользнул с коня. — Я знаю дорогу.

Четверо повели Сэма и Фада со связанными руками в деревню. Остальные последовали за капитаном Хатчинсом и Уокером в лес, а Роб указывал им путь. Там, в каменном доме, Жан Лабарж ждал помощи, и он ее вел.

Темнота в дыре от выпавшего сучка постепенно серела. Если Робу не удалось добраться до деревни вовремя, капитан Хатчинс сейчас приближался к месту на дороге Милл Крик, где его поджидали «возчики».

Что если Робу не поверят? Нет, должны поверить, потому что Роб был серьезным мальчиком, не проказником, и он умел заставить людей выслушать его. Он знал, как надо говорить, он знал правильные слова. Это потому, что он читал книги. Жан решил, что теперь будет читать больше... если выберется отсюда живым.

Он встал и подошел к двери. Комната провоняла грязной одеждой и застарелым табачным дымом. Он попытался просунуть пальцы в щель между дверью и косяком, но щель была слишком узкой. Выломать толстые доски в окне он тоже не смог.

Где-то далеко в лесу раздался непонятный звук, и он подошел к окну и выглянул в дыру. Трава на поляне за вязами побелела от росы; когда поднимется солнце, она превратится в сверкающее серебро. С ветвей дерева слетела птица, села на пенек и стала чистить перышки. В лесу не слышалось ни звука, не было заметно ни одного движения.

Но вот... раздалось шуршание листьев, сдвинулась в сторону ветка, и из леса воровато выглянул человек. Испуганная птица взлетела на дерево, и на поляну вышел Ринг и направился к дому.

Горло Жана сжалось от страха. Ринг вернулся, он был один. До этого он бежал, потому что дыхание его было прерывистым, и шел он быстрыми, решительными шагами. Это означало, что произошло неожиданное.

Ринг помедлил, всматриваясь назад, в лес, и прислушался. Его гладкие черные волосы свисали на уши, глаза были широко раскрыты, в них угадывалось сумасшествие. За поясом Жан увидел револьвер. Ринг подбежал к дому и начал возиться с засовом на двери.

Испуганный, с пересохшим ртом, Жан прижался к стене в том месте, где его спрячет открытая дверь. За ним придут. Роб должен был привести помощь; Ринга преследовали. Если бы он только мог...

Дверь распахнулась, и Ринг вошел в комнату, свирепо, как дикий зверь оглядывая ее: он искал Жана. Хрипло дышащий от усталости бандит потерял человеческий облик, потерял способность мыслить, его обуяла ярость убийства. Он сделал еще один шаг в комнату, и Жан тут же метнулся в дверь и побежал.

Повернувшись с удивительной быстротой, черноволосый человек попытался схватить его. Жан почувствовал на своей руке его пальцы, потом он вырвался, пальцы соскользнули. Жан бросился в лес и обогнул угол дома. Ринг был быстрым, как кошка. Он прыгнул за ним, но Жан нырнул за старый вяз и застыл там, задыхаясь от страха.

Ринг стоял на поляне перед домом и медленно оглядывался. Когда он заговорил, голос его был на удивление спокойным, словно он разговаривал о погоде.

— Тебе не стоит пытаться убегать. Я знаю эти леса лучше всякого. Меня зовут Ринг, я здесь вырос.

Жан оглянулся на кусты, оценивая расстояние до них. Черноволосый человек не станет стрелять, чтобы не привлекать внимания. Кусты были всего в пятнадцати футах, однако, если он бросится к ним, его увидит Ринг.

— Я тебя точно убью, мальчишка. Они убили моего папу, а я убью тебя.

Жан выпрыгнул из-за дерева и кинулся к кустам.

Ринг выругался, завизжал тонким, пронзительным голосом, затем выхватил револьвер. Поняв, что выстрел может навести на него преследователей, он снова опустил его и бросился за мальчиком, но Жан Лабарж был уже в лесу, в своей стихии. Он проскакивал под ветками, огибал деревья и неожиданно выскочил на маленькую полянку. За его спиной восторженно завопил Ринг. А затем из кустов впереди вышел капитан Хатчинс.

— Все в порядке, мальчик, — спокойно сказал Хатчинс. — Пусть идет.

Глава 5

Самым тяжелым для Жана было прощание с Робом Уокером, потому что они хотели уехать на запад вместе, а теперь Жан отправлялся в далекое путешествие, а Роб оставался дома. Расставаться с болотами и родными местами тоже было тяжело.

Перед отъездом он один пришел к Медовому дереву, и долго сидел там, где они с Робом так часто сидели вместе, где он так часто сидел в одиночестве. Вокруг огромного дерева беспрестанно жужжали миллионы пчел, и он смотрел на них с комком в горле.

Жан пообещал себе, что вернется и еще обчистит это старое Медовое дерево, но глубоко внутри он знал, что не вернется сюда никогда. Жан неожиданно понял, что отчаянно хочет, чтобы никто не побеспокоит этих пчел.

Ни Робу, ни Жану разговаривать не хотелось. Они просто стояли на лужайке перед домом Уокеров, и Роб ковырял носком землю.

— Ты, наверное, увидишь индейцев и всякое такое, — сказал Роб.

— Наверное.

— Ты мне напишешь? Расскажешь все, что с тобой будет происходить?

— Напишу... Может быть, мне не скоро встретится почтовый дилижанс, но я обязательно напишу.

Это было его первое прощание, и оно Жану не понравилось. Много позже, сидя под тополем в лагере, который люди, путешествующие вместе с капитаном Хатчинсом, разбили у маленького ручья к западу от Индепенденс и глядя на костер, он вспомнил об этом разговоре. Он скучал по Робу, он скучал по болотам, но скучал он лишь немного, потому что вокруг было так много нового и интересного.

Нельзя сказать, что у него не было неприятностей, поскольку неприятности, кажется, сопровождали его повсюду. Он вспомнил, что говорили остальные члены отправляющейся на запад группы, когда узнали, что с ними едет мальчик. Они яростно и грубо возражали. Но капитан Хатчинс встал перед ними, немного расставив ноги, такой же спокойный, как в то утро, когда он убил Боба Ринга.

— Мальчик идет с нами или не иду я. Думаю, он стоит всех вас, вместе взятых, он будет работать наравне со всеми и добудет пушнины не меньше любого из вас.

Капитану Хатчинсу принадлежала большая часть лошадей, он распределял порох и пули, и остальные понимали, что замену ему будет найти нелегко. В конце концов, все успокоились, кроме одного, и тогда капитан Хатчинс сказал ему:

— Если мне придется выбирать между вами и мальчиком, — сказал он холодно, — я выберу мальчика. Если вам не нравится его компания, я предлагаю, сэр, чтобы вы присоединились к группе, более соответствующей вашему вкусу.

Человек по имени Питер Хоуви, прислонившийся к колесу фургона, сказал:

— На твоем месте, Райл Бек, я бы успокоился и сел. Похоже, ты себя переоцениваешь.

Бек сердито посмотрел на него, поворчал, и, пробормотав несколько пустых угроз, замолчал и вернулся к костру.

Капитан Хатчинс повернулся к Хоуви.

— Спасибо. Не дело начинать путешествие с ссоры.

— Точно. Нас и без того ждет немало невзгод, прежде чем мы наберем по первой связке мехов. — Он взглянул на Жана. — Ты траппер, мальчик?

— Я сам добывал себе на пропитание больше четырех лет, продавая меха и травы, — ответил Жан, — но это было в болотах, а не в горах. Я был бы очень благодарен, если бы вы научили меня.

— Ты сгодишься, — усмехнулся Питер Хоуви. — По-моему, на тебя можно положиться.

Вот так все началось.

Через несколько дней, когда они двигались на запад, капитан Хатчинс обвел рукой широко раскинувшиеся перед ними земли.

— Один человек, Жан, человек, умеющий предвидеть, дал нам это. Если бы Том Джефферсон послушался всех этих маленьких людишек, живущих только сегодняшним днем, всех этих испуганных маленьких людишек, у нас бы не было этих земель. Подписав соглашение о покупке Луизианы, он рисковал своим политическим будущим, но удвоил территорию страны. Можно даже сказать, что он создал нацию. Прежде мы были горсткой колоний, теперь мы стали мировой державой.

— Это хорошо, сэр?

— Кто знает, Жан? Но нации и люди развиваются одинаково: либо они идут вперед, либо останавливаются в развитии и загнивают.

Жана стали уважать еще больше, когда узнали, что он сын Смоука Лабаржа. Питер Хоуви знал его его отца, охотился с ним на реке Аппер Уинд. Хоуви считал, что Смоука на следующий год убили индейцы блэкфут. Однако никогда нельзя быть уверенным насчет Смоука. Он был живучим парнем.

Вскоре трапперы заехали в маленький городишко Пьеррс Хоул и продали там добытые меха, и впервые его компаньоны увидели, что молодой Жан Лабарж знал толк в пушнине. Он научился этому, зарабатывая себе на жизнь в болотах. Хотя он был всего лишь мальчиком, его добыча была почти такой же, как у взрослых трапперов.

Во главе с капитаном Хатчинсом двадцать горцев прошли через земли, лежащие по Уинд Ривер, и через горы Тетон, а затем спустились по Миссури до Сент Луиса. Это был самый большой город, который приходилось видеть Жану Лабаржу, и именно здесь он услышал от старого Пьерра Шото магическое имя... Аляска.

— Аляска, — сказал Шото, — ну, знаешь... Русская Америка. Я разговаривал с человеком, который был там и торговал с Барановым. Он говорит, богатая земля. Меха там лучше и пушистее, потому что на Аляске холодно. Нетронутая земля. Был бы я помоложе...

Аляска казалась ему экзотическим именем, как Кашгар, Самарканд или Багдад, но звучало оно по-другому: сильнее и необычнее. Это имя было диким, непокоренным, одиноким... во всяком случае, так оно звучало для Жана.

Тем вечером он написал об Аляске Робу Уокеру, он написал свое первое письмо домой после долгого молчания. На страницах письма он рассказал своему товарищу, чем они занимались, о горцах-трапперах, которых встретил — Джиме Бриджере, Милтоне Саблетте, Питере Хоуви. Но Жану хотелось поехать на Аляску. Роб может подождать его в Сан-Франциско, и они поедут вместе.

Возникла ли их любовь к Аляске именно тогда? Или она появилась еще раньше, на так называемых бросовых землях, на Великих болотах? Другие презирали и боялись их, но Жан жил там и знал, насколько они богаты, знал их красоту. Жизненный опыт научил его настороженно относиться к термину «бросовые земли».

Теперь он путешествовал по великим западным территорям, о который так пренебрежительно отзывался старый мистер Дин. Он видел миллионы гусей, миллионы бизонов, ручьи, кишащие бобрами, леса великолепных деревьев и воды Миссури. Он вспомнил, как бородатый траппер сказал ему:

— Только настоящий мужчина может пить воду Миссури. Трусы разбавляют ее виски!

Роб учился в другом городе в школе, когда Жан получил от него весточку. В городе Астория ему вручили письмо и посылку с переводом Гомера. Капитан Хатчинс уже давал ему почитать Библию. Позже пьяный траппер подарил ему томик «Диалогов» Платона.

Он читал книги вечером у лагерного костра, читал их, лежа на своей койке в Астории, и потом — в Сан-Франциско. После того, как они приехали в Сан-Франциско, он несколько раз путешествовал с капитаном Хатчинсом в горы Сьерра и Скалистые горы, и каждый раз брал с собой книгу.

В шестнадцать лет Жан прочитал всего семь книг, но прочитал их не раз и знал их от корки до корки. В шестнадцать лет он девять раз участвовал в схватках с индейцами и стал победителем в поединке с пьяным траппером.

Когда ему исполнилось семнадцать, он прочитал еще одну книгу, но прочитал ее четыре раза: «Жизнеописания» Плутарха. К этому времени он участвовал в первой схватке с команчами, впервые был ранен и поправлялся в Санта Фе.

К двадцати годам, Жан вдоль и поперек прошел Скалистые горы и Сьерру, чуть не умер от жажды, получил шрам от второй раны и вырос до шести футов. Он был худощавым, как любой индейский воин, и сильнее всех мужчин, с которыми ему приходилось встречаться. В том году он потерял все свои меха, когда его каноэ перевернулось, и прожил два месяца с индейцами племени юта, пока они решали, убить его или оставить в живых. К тому времени, когда индейцы, наконец, решили, он выбрал себе коня и винтовку, и в ночь, когда за ним должны были прийти, воин племени, с которым он подружился, развязал у него на руках шнурки из сыромятной кожи, и Жан в темноте ускользнул с индейской стоянки и направился на юг, пока не наткнулся на тропу, ведущую из Санта Фе в Калифорнию. Через два месяца без гроша денег в кармане, голодный и оборванный, он появился в офисе капитана Хатчинса в порту Сан-Франсиско.

На следующий год он закупал для капитана пушнину, прочитал еще двенадцать книг и безуспешно пытался искать золото. Дважды он натыкался на драгоценный металл, но месторождения оказались бедными.

Возвращаясь как-то вечером из порта, он услышал в переулке Сидней-тауна зовущую на помощь женщину. Он бросился на помощь, но не успел вбежать в переулок, как что-то со страшной силой ударило его по затылку. Он пришел в себя и обнаружил, что лежит на вонючей койке на полубаке, в кубрике для матросов на паруснике, направлявшемся в Амой и Кантон. По трапу спустился пощник капитана — огромный головорез с гарпуном для ловли марлина и начал стаскивать людей с коек. Жан Лабарж неуверенно спустил ноги на палубу.

— Эй ты, поторопись!

Он взглянул на помощника, хотел было возразить, но тот ударил его. Голова Жана все еще пульсировала болью с прошлой ночи, и второй удар не принес ему ничего хорошего. Он с трудом встал на ноги, оказавшись одного роста с помощником, — худощавый и крепкий, как волк, однако Жан лишь проглотил гнев и поднялся на верхнюю палубу.

К тому времени, когда парусник подошел к Кантону, Жан уже знал корабль. Он учился быстро, толково выполнял свою работу, и ждал подходящего момента. Капитан Свагерт посматривал на него с сомнением, но помощник, Булли Гэллоу отмахнулся.

— Трус. Он здоровый, но трус.

На встречах трапперов Жан Лабарж выиграл дюжину драк, ведущихся без всяких правил и проиграл одну. Он нашел, что ему нравится драться; в драке Жана радовало что-то необузданное и дикое, таящееся в его характере. Один из трапперов, работавших на капитана Хатчинса, одно время был кулачным бойцом в Англии, он кое-что добавил к опыту Жана, приобретенному не таким уж легким путем. Время Жана пришло в Амое.

В ту ночь, когда Жан Лабарж вышел на охоту, он направился в портовую пивную, в которой всегда было плолно матросов. Он знал, что в пивной есть задняя комната, место, зарезервированное для офицеров, именно там он нашел капитана Свагерта, рядом с которым сидел Гэллоу.

Гэллоу был сильным и крупным человеком, к тому же он успел пропустить пару стаканчиков, но его подвела вечно душившая его злоба. Он увидел Лабаржа, и Лабарж усмехнулся ему. Гэллоу замахал руками.

— Пошел вон! Это место не для отбров вроде тебя!

— Встань, — сказал ему Лабарж. — Встань и приготовься, потому что сейчас я разорву тебя на куски!

Гэллоу выпрыгнул из кресла навстречу Жану и впервые узнал, чего стоит удар прямой левой. Впечатление было такое, словно его ударили в рот торцом бревна, он встал на месте, как вкопанный. Последовало неторопливое продолжение, выполненное с артистизмом и энтузиазмом. Жан Лабарж на прощание основательно поработал над Булли Гэллоу, выволочив его из задней комнаты на потеху простым матросам, и когда дело было сделано, он снова вошел в заднюю комнату, где капитан Свагерт сидел в одиночестве перед бутылкой и стаканом.

— Капитан Свагерт, сэр, — сказал он, — вам придется искать нового помощника. Я предлагаю себя.

Глаза старого моряка сверкнули.

— Ты никогда не получишь эту работу. Еще один такой рейс, и станет свободной моя должность. Ты уволен, парень. Ты остаешься на берегу в Амое, и я тебе ничуть не завидую.

Вот так все и было. Из Амоя Жан написал Робу, но не словом упомянул, что он списан на берег, лишь описал порт и сказал, что ненадолго здесь остается.

В Амое белых не любили со времен Опиумных войн, и примерно месяц Жан Лабарж перебивался с хлеба на воду, затем завербовался на четырехмачтовую шхуну, идущую к Амуру. Это было русское судно с неудобной верхней палубой и грязное внутри, но это было судно, и когда они выгрузились на Амуре, то отплыли в Форт Росс на Калифорнийском побережье. Там, проскользнув мимо часового, охранявшего ночью палубу, он прыгнул за борт в темную воду и доплыл до берега.

Вернувшись в Калифорнию, Жан написал Робу длинное письмо. Его друг по Великим болотам пошел далеко: он занял денег и поступил в колледж. В возрасте восемнадцати лет Роб закончил Пенсильваннский университет и собственными усилиями расплатился с кредитором. Затем он женился на внучке Бенджамина Фрэнклина и переехал на Миссиссиппи. Бывший преуспевающий адвокат, теперь он занимал высокое положение сенатора... Роб всегда находил правильные слова и умел общаться с людьми.

Жан Лабарж обосновался в быстро растущем городе Сан-Франциско, покупая пушнину и продавая припасы торговцам с Аляски и мореплавателям. На фундаменте их первых начинаний капитан Хатчинс построил процветающий бизнес, не обращая внимание на золотую лихорадку и думая о будущем, когда золотоискательство канет в прошлое. Жан не только хорошо разбирался в мехах, его приключения на море к тому же обеспечили немалые знания и опыт, поэтому он на равных разговаривал с бывалыми мореходами о снаряжении и припасах кораблей. И всегда его неотрывно преследовала мысль об Аляске.

Он ждал — огромный субконтинент, почти нетронутый, наполненный до краев богатствами, и весь он находился в руках алчной, полунезависимой компании под началом какого-то типа из русского правительства, компании, не допускавшей на Аляску чужих, несмотря на международные правила и соглашения. Тем не менее Жан Лабарж скоро обнаружил, что ни у кого не было точной информации об Аляске или лежащих от нее к югу островах. В большей своей части они не были исследованы, не существовало даже нормальных карт. Начальные знания русского языка он быстро пополнил в разговорах с немногочисленными русскими капитанами, заходившими в магазин к Хатчинсу или торговавшими пушниной, купленными на свои средства. Из этих разговоров, а также из разговоров с матросами Жан по крупицам собирал нужную ему информацию.

Позже на корабле, совладельцами которого были он и капитан Хатчинс, он отплыл к берегам Чили и дальше, к Гавайским островам. Там они подобрали старика, оставшегося в живых после неудачной попытки Баранова захватить эти острова много лет назад. Родственники старика все еще обитали возле брошенного Форта Росс, и по настоянию Жана старика доставили обратно в Калифорнию. Каждый день старик рассказывал внимательно слушающему его Жану о том, как он был торговцем поблизости от Ситки.

Незадолго до своего возвращения Жан узнал, Что Роб Уокер попытался убедить сенат купить у правительства Мексики всю Нижнюю Калифорнию и полосу земли вглубь границы шириной в пятьдесят миль в штатах Чиуауа и Сонора за двадцать пять миллтонов долларов. Мексиканское правительство было готово к продаже, и Уокер отчаянно призывал совершить сделку, но экономный конгресс отверг ее. «Бросовая земля», говорили они.

Письма были редкими, но они продолжали идти. Больше не заходила речь о том, чтобы вместе направиться в Аляску, хотя Роб и рассчитывал побывать в Калифорнии, где у него было несколько клиентов, а также поговаривали о его путешествии в Китай, но обе поездки сорвались из-за растущего спроса на дефицитное время адвоката Роберта Уокера и его собственной значимости для нации, которой он служил.

Время от времени до Жана Лабаржа доходили слухи об отце. Он умер... он не умер... он перебрался в Канаду... его видели на Юконе. Болота Сасквиханны казались теперь такими далекими, но Аляска была ближе. Жану нужен был корабль.

Глава 6

Когда лихтер с грузом пушнины пришвартовался у причала, на берег спрыгнул человек в голубой спецовке, на причале он остановился и оглянулся на гавань. Хотя в ней находилось много грузовых кораблей, человек искал взглядом только одно судно — низкосидящую черную шхуну, которая лежала ярдах в трехстах от причала.

Жан Лабарж выглядел тем, кем он был: человеком, рожденным для диких мест и дальних ветров. Годы, проведенные в горах, дали ему силу и закалили для испытаний, пустыня высушила его, а море научило не рисковать понапрасну. Великие болота Сасквиханны, где прошло его детство, обещали сделать из него настоящего мужчину. Он таким и стал.

Его глаза обежали обтекаемые, устремленные вперед линии судна, он представил ее во фьордах и внутренних проливах северных островов. Она идеально подойдет для торговли, где успех операции зависел не от количества принятых на борт шкур, а от количества успешно доставленных обратно. С таким цветом, низким силуэтом и стройными мачтами она легко затеряется на фоне зеленого и коричнего берега. А с небольшим водоизмещением она сможет так близко прижаться к берегу, что станет почти невидимой с моря.

Жан знал, что если он собирался торговать в Русской Америке и не хотел, чтобы его поймали или потопили его корабль, эта шхуна была как раз то, что нужно. И он намеревался стать ее хозяином.

Человек может быть похожим на корабль точно так же, как корабль на человека, у Жана был такой же худощавый, крепкий вид, как и у шхуны, несмотря на его высокий рост. У него были руки и плечи матроса, который много ходил против волн и ветра. Его глаза изучали шхуну, оценивая ее скорость и грузоподъемность. Она вошла в гавань, пока он обменивался товарами на борту бостонского корабля, и Жан впервые увидел ее, когда направлялся к берегу. Она явно была легкой в то же время выносливой, приспособленной для любой погоды, построенной знающими руками.

Утро выдалось сырым, с нависшими свинцово-серыми облаками, через Золотые ворота дул ветер, предвещавший дождь. Однако Жан остался стоять на причале, внимательно осматривая шхуну. Она лежала слишком далеко, чтобы он смог разобрать порт приписки, но он не видел такого судна в гавани Сан-Франциско с тех пор, как поселился здесь.

С такой шхуной, если держаться подальше от русской столицы на Аляске, Ситки, и окружающих ее островов, можно много наторговать на побережье и уплыть, прежде чем русские узнают о пребывании чужого корабля в их водах. Если повезет, можно входить и выходить из запутанной сети каналов, подобно черному призраку, поскольку индейцы предпочитали иметь дело с «бостонцами», как они называли всех янки, а не с их русскими хозяевами. Русские слишком часто давали индейцам попробовать кнута.

Тем не менее, торговля с островами была не таким уж простым делом, и в течение последних нескольких лет пропало без вести с дюжину кораблей, чьими капитанами были опытные мореходы, хорошо знавшие прибрежные воды, предательские ветры с континента и местные туманы. Меха уже не шли былым потоком, и цены на них поднялись. Именно теперь настало время для частного рейса.

Есть люди, которые на всю жизнь отдают свои сердца лошадям, кораблям или оружию, люди, одержимые своим увлечением. Жан Лабарж был именно таким человеком, но его сердце было отдано земле под названием Аляска. На севере лежала обширная и незаселенная страна, без городов, земля ледников и гор, ледяных заливов и скалистых фьордов, длинных, покрытых травой равнин и заснеженных каньонов, бескрайней тундры и многих миль прекрасного строевого леса. Это была земля с изрезанными берегами, где ледяные языки арктических морей лизали скалистые уступы берегов, а наверху разноцветными огнями играло северное сияние. Задолго до того, как он увидел эту землю, он влюбился в нее, потому что чувствовал ее силу, красоту и богатство: Аляска изобиловала пушниной, строевым лесом и золотом.

Он знал о золоте. Однажды к нему пришел продать пушнину траппер, зимовавший с идейцами племени тлингит с северу от пятьдесят четвертой широты. Жан купил у него меха, удивляясь их великолепному качеству, и спросил, когда тот собирается обратно.

Траппер резко обернулся к нему с покрасневшим от гнева лицом.

— Обратно? Вы что, сошли с ума? Кто поедет обратно в края, где замерзают глаза в глазницах, где мороз пробирает до костей, где медведи вырастают до размеров лошади, а весят столько же, сколько хороший бык? Пусть там живут русские, милости просим. Я не вернусь даже из-за золота.

— Золота?

Траппер залез в карман и вынул кусочек дубленой шкуры, развернул его и показал самородок с каштан величиной. Он мерцал на мозолистой ладони, тяжелый, как грех на сердце человека. — Если это не золото, то что же еще?

Жан вспомнил чувства, которые вызвал первый самородок на его собственной ладони, тяжесть и сияние благородного металла. Это было золото, совершеннно точно, самородное золото, которое он видел предостаточно здесь, в Калифорнии. Это, однако, было с Аляски.

— Нашел его на берегу горного ручья, когда у меня перевернулось каноэ. Я вынимал свои вещи со дна ручья, когда увидел его там, я мог собрать еще дюжину, да только собирались морозы, а у меня кончились припасы. Самородное золото, видите какое оно шершавое? Это означает, что его недалеко отнесло от жилы, иначе его отполировало бы камнями и песком. У тлингитов есть золото, они ценят его меньше, чем железо. — Он махнел рукой. — Я бы его тоже не ценил, если бы пришлось ехать за ним обратно на Аляску.

Однако через год Жан Лабарж услышал, что этот траппер был убит на Аляске в драке из-за индейской скво[5]. Все люди, побывавшие в северных краях, были одинаковы: они утверждали, что ненавидят ее, и тем не менее все возвращались. И Жан знал, что не из-за пушнины или золота, или свободной жизни в диких краях. Из-за земли.

Он стоял в задумчивости, пытаясь решить проблему со шхуной, ее приблизительную стоимость и дополнительные расходы по снаряжению. За изящной черной шхуной лежал большой трехмачтовик под русским флагом. Жан усмехнулся, подумав о том, что шхуна могла пройти там, куда этот трехмачтовик и близко не осмелится подойти.

После закрытия Форта Росс в Сан-Франциско появлялось немного русских судов, тем не менее, иногда они приходили из Ситки закупить пшеницу и другое продовольствие точно так же, как они делали во времена испанских донов, тогда русские многое закупали в католических миссиях. Торговый корабль под русским флагом вошел в гавань недавно.

Услышав приближающиеся шаги, он оглянулся и увидел низкого, коренастого человека в капитанской фуражке, надвинутой на затылок. Несмотря на сырую прохладу, человек нес пиджак в руках, ворот его рубашки был расстегнут. В зубах он держал короткую трубку.

— Хорошенькая штучка, эта шхуна, не так ли? — он искоса бросил на Жана хитрый, оценивающий взгляд. — А самое хорошее в ней то, что ее можно купить. Через неделю я не стал бы говорить так уверенно, но сейчас за наличные ее продадут по дешевке.

Он вытянул перед собой указательный палец, как револьвер, и ткнул им в сторону Жана.

— Сейчас ее владелец немного не в себе... у него отбили охоту.

— Отбили охоту?

В подошедшем человеке чувствовалась какая-то странная уверенность. На щеке у него красовался едва заживший шрам.

— Не повезло у островов Прибылова. Его поймали русские.

— И не отобрали шхуну?

— Он ходил не на шхуне, а на бригантине. Но они ее тоже не отобрали. Только груз. Шесть тысяч великолепных тюленьих шкур. Шесть тысяч, надо же такому случится! — Человек сплюнул. — И ему еще повезло. Если бы его схватил барон Зинновий, он вряд ли ушел бы живым, не говоря уж о судне и команде.

— Кто такой Зинновий?

— Если вы торгуете, это имя скоро станет вам известным. Его прислали из Сибири командовать русским патрульным кораблем «Крондштат». Он не какой-нибудь там хлещущий водку алкаш, которых они сюда присылают, он крутой мужик, его специально выбрали для кровавой работы, дабы вселить страх Господень в сердца тех, кто собирается торговать на севере.

— Он уже на Аляске?

— Он здесь... в Сан-Франциско. — Человек указал на трехмачтовик корабль. — Он прибыл на его борту, но как пассажир, заметьте. Если мне захочется подраться, с удовольствием встречусь с любым амбалом, но этот — рассчетливый, умный, к тому же только что пришел из военно-морского флота с кучей новых идей. Я слышал, он собирается покончить со свободной торговлей огнем и мечом: кнут — для индейца, петля на шею — для «бостонца» и шесть футов воды над мачтой — для схваченных кораблей.

— Он много на себя берет.

— Да, но этот человек особый, он сможет это сделать, не сомневайтесь. Мне чертовски не нравится так говорить, но он сможет.

Русский трехмачтовик спустил лодку, которая направилась к берегу. Жан, напрягая глаза, рассмотрел в лодке только одного пассажира.

— Вы присматривались к шхуне, она — хорошее судно, но вам нужен будет капитан, человек, который знает острова. Вы не найдете ни одного, кто знал бы их лучше меня, все острова — от Ванкувера до Полярного круга.

Он ткнул себя пальцем в грудь.

— Вы видите меня, капитана по имени Барни Коль, со всей моей собственностью. Богатство? Это не та собственность, которая делает человека богатым, человека делает богатым то, что у него в голове, а у меня там много чего есть. Вам, Жан Лабарж, будет нужен капитан, который умеет не только шаркать ножкой и говорить красивые слова. Вам понадобится человек, который знает судно и море, который знаком с проделками индейцев северного побережья. Вам понадоблюсь я, Лабарж, если вы думаете купить ту шхуну.

Коль было известеным именем в морских кругах: по слухам, крутой мошенник, не стесняющийся нарушить закон-другой, тем не менее, хороший капитан и боец. Он торговал с индейцами племени колюш и эскимосами и пару раз схватывался с русскими патрульными кораблями.

— Вы знаете, что за человек Зинновий и все-таки хотите идти на север?

Коль вынул изо рта трубку.

— Именно поэтому и хочу. Там пропал один корабль, и я знаю, что случилось. Вы слышали о москитах на том побережье? Они садятся на каждый неприкрытый одеждой участок кожи и едят человека заживо. Я видел парня, которого индейцы колюш оставили голым, он был черного цвета, потому что его облепили москиты, они чуть не свели его с ума. Ну, однажды после того, как Зинновий захватил корабль, в живых остались шестеро, и он приказал их пороть морской плеткой, пока не содрал всю кожу до мышц, а потом, окровавленных, привязал к дереву и оставил москитам. Я нашел этих людей, вернее, то, что от них осталось.

— Считайте, что вы получили работу, — сказал Жан, — если я смогу купить шхуну.

— Вы ее купите. Я позабочусь об этом... вы получите ее в течение недели.

Глава 7

К причалу подошел еще один лихтер, доверху нагруженный связками мехов. Он стукнулся о причал, и на берег бросили швартовый. К нему направился портовый моряк, но Лабарж был ближе и перехватил конец. На помощь пришел Барни Коль, и вдвоем они вытянули швартовый, трижды быстро перекинули через тумбу и закрепили морским полуузлом. Отступив на шаг, они усмехнулись друг другу.

— Я догадываюсь, где может быть владелец, — сказал Коль, — поэтому давайте, договариваться буду я. Он знает, что я на мели, поэтому возьмет с меня меньше.

С десяток дюжих грузчиков поднялись на лихтер и начали подносить связки к крану. Жан Лабарж оценивающе взглянул на меха. Даже в связках можно было увидеть, что меха первосортные. Когда он торговал на борту американских кораблей, ему не раз приходилось вскрывать связки, чтобы быть уверенным в стоимости мехов и своей оценке.

Упали несколько капель дождя, и Жан стоял на причале, с удовольствием чувствуя их на своем лице. Внизу под ногами плескались о сваи волны — приятный звук, морской звук. Ему нравилось сырое, прохладное утро и соленый воздух, корабли, лежащие на рейде в гавани, черная шхуна, которая, как он надеялся, скоро станет его.

— Давайте, — наконец сказал он. — Вы поплывете старшим помощником.

Коль направился было к выходу с причала, но, услышав последние слова, остановился.

— Что? — Он явно не верил своим ушам. — Я? Помощник? А кто же шкипер? Кто, кроме меня сможет...

— Командовать буду я.

Их глаза встретились, и они некоторое время оценивающе смотрели друг на друга. Изумление Коля сменилось гневом. Пятнадцать лет он плавал капитаном, и половину этого срока — на собственных кораблях. А теперь ему предлагают место в гальюне.

— Вы раньше командовали кораблем? — скептически спросил он.

Мысль отплыть старшим помощником под командованием человека, который, насколько он знал, никогда не выходил в море, показалась ему больше, чем нелепой.

— Командовал. И мне понадобится помощник, если работа вам нравится. Если нет — я найду другого.

— Ладно, я согласен, — раздраженно ответил Коль. — Что еще мне остается делать? Жизнь на берегу мне не по душе, это точно, а есть что-то надо. Вы прижали меня к стенке.

— На борту моего корабля недовольных не будет, — решительно сказал Лабарж. — Если вы готовы отправиться со мной только из-за того, что у вас нет денег, я вам одолжу, пока вы не найдете другую работу.

Раздражение Коля пошло на убыль.

— Ну, — проворчал он, — это справедливое предложение. Больше, чем справедливое. Нет, мне не нужны ваши деньги. Лучше уж получить работу, даже если она рангом ниже. Я выхожу с вами в море.

— Хорошо... с сегодняшнего дня считайте себя на довольствии. Приходите ко мне сегодня вечером, мы подпишем документы... или приходите, как только договоритесь о шхуне.

Коль повернулся, все еще немного сердитый, но его недовольсво постепенно прошло. Он снова выйдет в море, причем на шхуне с превосходными мореходными качествами, на такой, какую ему редко доводилось видеть. Он не был портовым моряком, который умеет лишь с девушками трепаться о морских приключениях, он был настоящим морским волком, любящим открытое море и грозные валы высоких волн. Кроме того, в Сан-Франциско всегда была возможность однажды вечером выпить не в той компании или не в том месте и очнуться матросом на каком-нибудь корыте, капитан которого не смог бы управлять игрушечным корабликом в луже. Как бы там ни было, размышлял он с мрачным удовлетворением, рейс на север может отбить у Лабаржа всякую охоту к подобным путешествиям, и он с радостью передаст шхуну ему.

Жан Лабарж улыбнулся, провожая взглядом широкую спину Коля, затем повернулся понаблюдать, как разгружают меха и тут же увидел, что на разворачивающемся к берегу стреле крана одна из плохо уложенных связок соскользнула со своего места, Жан понял, что груз сейчас упадет. В эту секунду под стрелой проходила молодая женщина, которая обходила штабель досок. Кран дернулся, крепления стали рваться, с лихтера раздались предупреждающие крики, но Жан уже бежал к девушке.

Он схватил ее на руки и бросился в сторону. Одна из связок задела его, и Жан с девушкой покатились по причалу. Жан сел, полуоглушенный падением.

Девушка сидела рядом с ним, раскрасневшаяся и сердитая. Косынка, стягивающая ее волосы, слетела, и ветер растрепал их, захлестнув одну темную прядь на лицо. Она, гневно глядя на Жана, раздраженно смахнула ее. Она была моложе, чем он подумал вначале, и необычайно красива. В этот момент, со вспыхнувшим лицом и развевающимися волосами, она выглядела... Он потянулся и поцеловал ее в губы.

Секунду она потрясенно смотрела на него. Затем ее губы сжались и она отвела руку, чтобы дать ему пощечину, но он быстро откатился и встал, усмехаясь. Жан протянул руку, чтобы помочь ей подняться.

Девушка приняла его руку, он поднял ее, и, когда она поднялась, ударила его по щеке. На причале кто-то из матросов захохотал, и Жан Лабарж повернулся к ним. Шляпу сшибло при падении и его темные волосы упали на лоб.

— Если человек, который засмеялся, выйдет вперед, — пригласил он, — я сломаю ему челюсть.

Никто не двинулся с места, все лица были одинаково невинными, глаза избегали его взгляда.

Девушка отряхивала одежду.

— Мэм, — извиняющимся тоном сказал он, — если бы я вас не оттащил, вы попали бы прямо под падающий груз и...

Она выпрямилась во весь рост и подняла подбородок. Холодно и властно она сказала:

— Я не просила объяснений и не желаю с вами разговаривать. Можете идти.

Слова озадачили его.

— Конечно, — с сомнением согласился он, — но позвольте посоветовать вам взять карету. Это не место для одиноких женщин.

Глядя прямо перед собой, она спокойно сказала:

— Тогда найдите мне карету.

Придерживая подол юбки, с гордо поднятым подбородком, не обращая ни на кого внимания, она пошла к выходу из порта к улице. Жан взглянул на ее безупречный профиль, на прибранные темные волосы под косынкой. Когда перед ними остановилась карета, которую он подозвал, она, не замечая протянутую для помощи руку, села и отъехала, даже не посмотрев на него.

Он стоял один у выхода из порта, не сводя глаз с кареты, в которой уехала девушка. Он говорила с легким иностранным акцентом. Он не встречал ни одной женщины, даже здесь, в Сан-Франциско, которая одевалась бы так хорошо. В ее поведении было что-то особое, какая-то внутренняя сила и уверенность, озадачившие его. Он повернулся и медленно пошел к растущей горе мехов на причале.

Он не знал, почему эта девушка не выходила у него из головы. Он знал многих женщин, потому что в Сан-Франциско подающий надежды молодой человек — высокий, с грубой красотой и хорошо обеспеченный — был естественным объектом внимания. Жан поцеловал девушку чисто импульсивно, но чем больше он думал об этом, тем больше был рад, что сделал именно так.

Черную шхуну развернуло кормой к берегу, и глядя на ее стройный корпус, он испытывал настоящее удовольствие. Какое превосходное судно для прибрежной торговли пушниной! Как легко проскользнет она через узкие северные проливы!

С самого начала и Хатчинс, и Лабарж более всего рассчитывали на торговлю северными мехами. Они поставляли оборудование шахтам, они снаряжали корабли, но оба знали, что самым многообещающим делом была торговля пушниной.

И теперь настало время заняться ею самому. На рынок мехов сильно влияли слухи, и у Жана создалось впечатление, что цены на меха в ближайшее время подскочат. Такие истории, какую рассказал ему Коль, всегда разносятся достаточно быстро.

Теоретически, никаких ограничений на торговлю с Русской Америкой не существовало. Однако на самом деле Русская Американская компания осуществляла полный контроль над Аляской и прибрежными островами; компания была подвластна лишь самому царю, и, как говорили русские, «до Бога высоко, а до царя далеко». Губернатор Сибири был крупным держателем акций компании, и как всякий акционер, был заинтересован только в прибылях. «Бостонцы» значительно уменьшали эти прибыли, потому что предлагали более высокие цены на меха и обращались с местным населением более цивилизованно.

На притязания Русской Американской компании на исключительные права на торговлю в Аляске и прибрежных островах соглашались немногие американцы. «Бостонцы» годами посягали на эту территорию, точно так же, как промышленники, то есть свободные охотники и торговцы из Сибири, вторгались на канадскую и американскую территорию, как только представлялся благоприятный случай. Когда Аляской управлял Баранов, купечество в тех краях была занятием достаточно опасным, если только купцы не торговали с самим Барановым, но затем вмешалось русское правительство и открыло Русскую Америку для свободной торговли. Закон никто не отменял, но для компании он значил не больше, чем многие другие законы, и она объявила настоящую войну всем, кто осмеливался посягать на их барыши на северных территориях.

Ограничения компании и даже далекого царя мало волновали американцев, людей, не терпящих всяческие ограничения, и торговля с островами Прибылова продолжалась.

Тюленьи острова не интересовали Жана Лабаржа. Риск был слишком велик, а прибыли — слишком малы.

Прибрежные острова были настоящим лабиринтом. Карты их были схематичными и неполными, и все знания о прибрежных водах существовали лишь в памяти капитанов, которые бороздили проливы и торговали с островами и даже с индейцами с континента.

С такой шхуной, которая сейчас стояла в гавани, можно было заходить и выходить из проливов с наименьшим риском встретить русский патрульный корабль. Меха с побережья были отличными, и Жан специально выяснил, через какие прибрежные деревни шла пушнина из глубины континента. Сегодня он узнает еще больше. Приемы Тома Херндона были настоящим кладезем новостей. Там по вторникам можно было встретить всех, кто был хоть чем-то известен в Сан-Франциско. Жена Херндона была родом из Каролины и имела собственное представление, свойственное южанам, как надо развлекать высшее общество. У мужа было достаточно денег, чтобы удовлетворить любую прихоть жены, и она поставила дело на широкую ногу.

Лицо девушки на причале не шло у Жана из головы. Знаток акцентов, которым рано или поздно становится в Сан-Франциско каждый, он не мог определить ее происхождение. Здесь уже было немало немецких и французских поселенцев, но акцнт ее не был ни немецким, ни французским. Неожиданно он вспомнил большой русский трехмачтовик, недавно зашедший в порт. Но что девушка — такая девушка — делает на корабле с Ситки? Во время русской оккупации Порта Росс там жили несколько девушек знатных фамилий, другие приезжали в гости к своим мужьям или отцам, но Порт Росс давно заброшен.

Ее лицо продолжало будоражить его память, а воспоминание о ее теле в его руках волновало Жана. Какое-то краткое мгновение она просто лежала у него в руках, не сопротивляясь, и это казалось естественным, словно так и должно быть, словно так и будет всегда. Когда же она осознала ситуацию, то немедленно отстранилась от него. И тем не менее...

Прием у Херндонов продолжался уже час, когда в переполненные гостями анфилады комнат вошел Жан. Здесь был Хатчинс, высокий, красивый мужчина с офицерской выправкой с гривой седых волос и таким чувством собственного достоинства, каким мог похвастаться далеко не каждый. Здесь также был Ройл Вебер, маленький, толстенький человечек, очень занятой и очень разговорчивый, всегда жестикулирующий и улыбающийся. Вебер был агентом Русской Американской компании, закупающий для нее в Калифорнии различные товары. Жан подозревал, что он заодно для нее и шпионил. Это могло объяснить исчезновение нескольких кораблей.

Когда он проходил мимо Сэма Брэннана, тот остановил его.

— Мы хотели поговорить с вами, Лабарж. Возможно, нам понадобится ваша помощь.

— Спасибо за предложение, но я вынужден отказаться. Я привык сам справляться с собственными трудностями.

— Сила в организации, Лабарж, — серьезно сказал Бреннан. — В одиночку человек беспомощен.

— Пока они нас не беспокоили.

Бреннан кивнул.

— Вам везло. Но бандиты из Синей-тауна наглеют с каждым днем.

С первых дней Сэм Бреннан был одним из самых умных и дальновидных граждан города, и один из немногих, готовых противостоять громилам из Сидней-тауна, района Сан-Франциско, где обитали преступники. Он был одним из лидеров первой организации виджилантов[6], и проводимые ею операции были успешными главным образом потому, что Бреннан тщательно подбирал людей, в результате получилась не плохо управляемая и бестолковая толпа, а хорошо подготовленная организация. Люди, которых он выбирал, были не только добропорядочными, но и храбрыми и честными гражданами.

Когда Лабарж отошел, Бреннан повернулся к своим собеседникам и произнес:

— Если снова начнутся неприятности, мне хотелось бы, чтобы он был с нами.

Чарли Дюан поднял брови.

— Почему? Я еще не видел ни одной могилы его жертв.

Бреннан знал о Дюане достаточно много, чтобы недолюбливать его.

— Да? Ну, тогда съездите в Неваду.

Ройл Вебер энергично кивнул.

— Я знаю эту историю, Чарли. У него пытались захватить золотоносный участок, и Лабарж выиграл поединок у двоих бандитов, но на этом не остановился. Он направился в город повидать человека, который их послал.

— И?

— Лабарж выгнал его прочь из города... пешком. Он отправил его в том виде, в котором застал... и со сломанной рукой.

Дюан призадумался. Его друзья из Сидней-тауна остерегались Лабаржа, возможно, по этой причине.

— Я слышал, он выращивает пшеницу, — произнес Херндон.

— Он купил землю у вас, не так ли, Сэм? — спросил Вебер.

— Я оформлял эту сделку. Да, он выращивает пшеницу, что следовало бы делать многим из нас. В этом году он продаст урожай и выручит больше, чем старатель со своего участка. Если вы имеете дело с Хатчинсом или Лабаржем стоит присматриваться к тому, что они делают.

Вебер повертел в пальцах сигару, затем с задумчивым видом откусил кончик.

— Откуда, — затем спросил он, — у него такой интерес к Аляске? Я слышал, что он о ней постоянно расспрашивает.

— Вам придется спросить его самого, — коротко ответил Бреннан.

Жан Лабарж переходил от группы к группе, останавливаясь ненадолго то здесь, то там. Не одна пара женских глаз бросала украдкой взгляды на его широкие плечи и смуглое, худощавое лица с высокими скулами и шрамом. По манерам и одежде он был джентльменом, но лицом напоминал пирата. Одет он был хорошо: прекрасно сшитый костюм, рубашка, отделанная кружевами, и черный галстук; но как бы тщательно он ни причесывал волосы, вскоре они принимали свою первоначальную естественную форму и вились кудрями. Ботинки были из испанской кожи, ручной работы. Отойдя от группы, где стоял Хатчинс, Жан вдруг встал, как вкопанный, у него перехватило дыхание.

Перед ним в вечернем сатиновом платье, явно из Парижа, стояла молодая женщина с причала... Когда Жан увидел ее, она слегка повернулась, и ее глаза остановились на нем.

На секунду оба задержали взгляд, затем, словно договорившись, отвернулись. Жан почувствовал странное волнение. Во рту у него пересохло. Он повернулся, чтобы ответить на какой-то вопрос Хатчинса, но сделал это автоматически, не задумываясь над смыслом. Человек, стоящий рядом с девушкой, был намного старше, с проседью в волосах и задумчивым лицом ученого. В его горделивой осанке было нечто, приковывающее взгляд. Но внимание Жана сразу же привлек другой человек, поэтому он едва заметил Ройла Вебера, стоящего между этими двумя мужчинами.

Второй человек был на дюйм выше, чем шесть футов два дюйма Жана, и немного тяжелее. Его короткие, светлые волосы были сострижены на висках. Глаза у него были серовато-белые, близко посаженные. У него была военная выправка; белый форменный китель сверкал наградами, на черных брюках пролегал белый узкий кант, ботинки у него тоже были черными. Тем не менее, знаки различия, несмотря на форму, говорили, что перед ним офицер военно-морского флота. Это мог быть только барон Поль Зинновий.

— Мистер Лабарж? — громко заговорил Вебер. — Разрешите представить графа Александра Ротчева. Вы спрашивали насчет пшеницы, сэр. Жан Лабарж — один из немногих в наши дни, кто думает об урожаях. Если у кого-нибудь и есть пшеница на продажу, то это у мистера Лабаржа.

Человек постарше слегка поклонился.

— Рад с вами познакомиться, мистер Лабарж. Это и есть причина нашего визита. Мы должны закупить пшеницу для Ситки.

— Да, у нас есть пшеница, — ответил Жан. Он немедленно ухватился за эту идею. Зерно для Ситки? Свободный доступ к островам? Именно на это он надеялся, к этому готовился. — Уверен, мы сможем договориться.

Ротчев повернулся к девушке и высокому офицеру со светлыми волосами.

— Мистер Лабарж? Разрешите представить мою жену. И барона Зинновия из Русского Императорского флота.

Отчаяние Жана, вероятно, было очевидным, потому что в ее глазах появилось что-то ответное... сожаление?

— Барон Зинновий, — продолжал Ротчев, — командующий патрульными кораблями в Ситке.

— Для торговца пшеницей это не имеет значения. Вот если бы мистер Лабарж вел торговлю пушниной, тогда это было бы для него действительно важно.

Жан улыбнулся, но в его глазах читался вызов.

— Но я торгую именно пушниной, барон Зинновий! Пшеница — лишь второстепенное занятие. Мой бизнес — это меха. Между прочим, мы с капитаном Хатчинсом крупнейшие покупатели пушнины на западном побережье.

— Несомненно, — произнес высокомерно Зинновий, — вы покупали много русских шкур. На будущее скажу, что на вашем месте я бы перестал надеяться на этот источник.

— Русские шкуры? — Жан с преувеличенным недоумением нахмурил брови. — Вы меня озадачили, барон. Я покупал шкуры лис, куниц и норок, но пока мне не попадались шкуры русских.

Девушка засмеялась, а граф Ротчев улыбнулся.

— Надеюсь, не попадутся и впредь, — сказал он примирительным тоном. — Пушнины хватит на всех, не стоит ради них сдирать друг с друга шкуры. Вы согласны, барон?

— По-моему, — отчетливо произнес Зинновий, — этот купец ведет себя дерзко.

Граф Ротчев пытался было что-то возразить, явно чувствуя смущение и надеясь сменить тему, но Жан опередил его.

— Вы произнесли термин «купец», — сказал Жан, — словно вы считаете его оскорбительным. Я же рассматриваю его, как комплимент, потому что именно торговля двигала искателями приключений, которые открывали новые пути и новые континенты, разрабатывали земные богатства, в то время как, да простит меня граф Ротчев, титулованные лорды в основном занимались мелкими войнами да грабежом церквей и населения.

Лицо Зинновия побледнело. С ним никогда не разговаривали таким тоном, и хотя он презирал графа Ротчева за его дипломатию и политику, открытое оскорбление в его присутствии было для него невыносимым.

— Если бы не были гостями...

— Но мы гости! — резко оборвал его Ротчев. — Мы гости, барон Зинновий, и этот визит имеет огромное значение для нашей колонии в Ситке. Нам нельзя здесь ссориться.

Зинновий слегка кивнул, в его глазах затаилась холодная ярость.

— Я сожалею о своей несдержанности, граф Ротчев. Что же касается мистера Лабаржа, я надеюсь, он не будет пытаться открыть торговые пути в Русскую Америку.

Жан сделал удивленные глаза.

— Но барон, вы забыли! Граф Ротчев только что обсуждал со мной закупку партии пшеницы. Если он купит у меня зерно, мне придется доставить его.

— Я буду с интересом ждать вашей доставки. — Его холодный, бледный взгляд встретился со взглядом Жана. — Кто знает, может быть, мы встретимся не как хозяин и гость.

— С нетерпением надеюсь встретиться с вами. — Жан повернулся. — Графиня...

— Титул жены, — вмешался Ротчев, — княгиня. Княгиня Елена Гагарина, племянница Его Величества российского Императора.

— О... Императора?

— А также племянница Великого князя Константина, вы, вероятно, слышали о нем.

— Многие американцы восхищаются Великим князем за его либеральные взгляды... естественно, они были бы популярны и у нас.

— Если вы одобряете воззрения Великого князя, — сказал Зинновий, — вы, возможно одобряете политику Муравьева?[7]

— Если бы он был американцем, может быть, и одобрял бы. Но поскольку он русский — нет.

— Вы одобрили бы его территориальные притязания к Китаю? Как оправдали бы свое правительство, если бы оно заявило территориальные претензии к Русской Америке?

Жан пожал плечами.

— Я ничего не знаю о государственной политике, барон, но я не слышал ни о каких территориальных претензий Соединенных Штатов к Аляске. Что же касается покупки, это другое дело. Этот вопрос мог бы заинтересовать нас.

Граф Ротчев более внимательно посмотрел на Жана. Этот молодой американец не дурак... или он рассуждает, располагая какой-либо информацией? В Санкт Петербурге шли разговоры о сделке с Соединенными Штатами. Чрезвычайно интересно, что эта проблема затронута здесь.

Ротчев с раздражением вслушивался в спор. Русская колония в Ситке самим своим существованием была обязана поставкам продовольствия из Калифорнии и Гавайских островов. Русские корабли там принимали без должного почтения, и любой спорный вопрос мог закончиться прекращением торговли; успех его миссии зависел от дружеских связей с деловыми кругами Сан-Франциско. Он воспользовался моментом, чтобы сменить тему разговора.

— Моя жена очень интересуется вашей страной, мистер Лабарж, я был бы польщен, если бы вы нашли время показать ей окрестности Сан-Франциско.

Ротчев отвел Зинновия в сторону, стремясь разрядить конфликт и избежать дискуссии, которая могла привести к неприятностям. Заиграла музыка, и Жан вывел Елену Гагарину на середину зала. Некоторое время они танцевали молча, занятые своими собственными мыслями. Она танцевала красиво и грациозно, легко двигаясь в ритме вальса. И он подумал, что будучи княгиней и чужой женой, она для него потеряна вдвойне.

Мысль зажгла в его глазах удивление, смешанное с раздражением: он никогда еще не думал о женщине с точки зрения супружеской связи, а сейчас он выбрал предмет восхищения такой же далекий и недоступный, как звезда. Тем не менее, он не встречал более красивую и желанную женщину.

Она посмотрела на него.

— Вы не сказали, что сожалеете.

— Что вы замужем? Конечно сожалею.

— Я не это имела в виду. Я говорила о том, что случилось на причале.

Он задорно усмехнулся.

— Сожалею? Ни в коей мере. Мне это понравилось!

Позже этой ночью Жан Лабарж поднялся по лестнице в свои комнаты и открыл дверь. Он чувствовал себя весело и приподнято, как никогда, и хотя было около двух ночи, спать ему совсем не хотелось. Всю дорогу домой, проезжая по плохо освещенным улицам он думал только о Елене. Сбросив пиджак, он швырнул шляпу на стоящую у стены вешалку и, зажигая лампу, поглядел на карту, которая закрывала всю стену.

Даже капитан Хатчинс не знал об этой карте. Она была выполнена на холсте шести футов шириной и девяти длиной. Жан собирал ее по крохам, по кусочкам в течение шести лет. Карта включала информацию, полученную от капитанов кораблей, простых моряков, охотников, трапперов, торговцев и даже некоторых индейцев. Почти каждый день Жан вносил на карту новую информацию или перепроверял уже имеющуюся.

Будучи занятым в пушном и не только в пушном бизнесе, он имел возможность не вызывая подозрений задавать множество вопросов, а торговцы и моряки любили поговорить о своих успехах и открытиях. Вчера он добавил на карту узкий залив с соснами на вершинах утесов. Рядом с картой на маленьком столике лежала открытая книга. Это была одна из многих подобных книг, в которые заносилась та же информация, что и на карту. Описания ориентиров, приливов, течений, лесов, обычаев индейских племен, оружия и условий жизни. Несомненно, его знание Русской Америки было глубже, чем знание людей, много лет проживших там. Каждый живущий в Аляске знал свой район, может быть, чуть больше, но книги Жана Лабаржа содержали сведения, собранные по кусочкам от тысяч людей, и собирал эти сведения он сам, а Жан знал, как задавать вопросы, как навести человека на нужную тему, к тому же, обладая обширными знаниями по Аляске, он легко мог поддержать разговор.

Жан знал глубину залива Якутат и лучшие места для якорных стоянок и торговли на острове Касаан. Он знал по именам лучших трапперов в каждой индейской деревушке, у кого с наибольшей вероятностью можно купить лучшие меха. Он знал имя и репутацию каждого индейского вождя, знал их отношения с другими племенами. Он знал о ручье, кишевшем красной рыбой, который впадал в залив Хамбэк, и о водопаде примерно в полумиле от берега. Он знал о проливах, где приливные течения были очень опасными, где лежали подводные скалы, о которые легко распороть обшивку корабля.

Чаще всего он осторожно справлялся о закрытых гаванях, тайных проливах, волоках и надежных местах, где можно спрятать корабль от патрульных судов. Каждый, с кем он беседовал, знал очень немного, но в общем собранные сведения представляли огромную ценность. Ни одна охотничья история не была для него слишком длинной, и любой торговец или траппер находили в Жане Лабарже внимательного слушателя.

Немногие имеющиеся карты района Ситки были страшно неточными, но он собирал все, что мог, и тщательно изучал их. Не проходило и дня, чтобы он не просматривал собранную информацию, потому что для Жана было недостаточно иметь ее в книгах, она должна находиться у него в голове. Лишь один человек знал о существовании карты, и этим человеком был Роберт Дж. Уокер.

Все эти годы двое друзей иногда переписывались, сообщая друг другу о своих делах. Успехи Роба Уокера впечатляли. После того, как закончился его срок в сенате, он возвратился к адвокатской практике, однако оставался влиятельным лицом в политических кругах.

Жан Лабарж знал, что его собственные интересы к Русской Америке, чисто коммерческие, и интересы Уокера к ней различны. Для Жана торговля аляскинской пушниной была источником богатства, и если полуостров будет открыт для американцев, его возможности возрастут многократно. Он уже знал о золоте, но сколько еще богатств скрывает эта холодная земля, можно было только догадываться.

Роб Уокер думал об Аляске с точки зрения их юношеских мечтаний, как еще одном территориальном приобретении, подобном покупке Луизианы у французов. Интересы Жана Лабаржа были проще и более сиюминутные: Аляска означала для него деньги и приключения. Этого для Жана было достаточно.

Теперь, после стольких лет планирования, похоже, он получит доступ к северным краям. Если Ротчев купит у него пшеницу, он или сам доставит ее в Ситку, иначе она так и останется у него на ферме. Он выращивал зерно как раз для такого случая. Естественно, он не сомневался, что сможет сбыть ее на внутреннем рынке, но его интересы лежали на севере, а груз пшеницы — это верный пропуск в Ситку.

Это был его шанс, и ошибок быть не должно. Через три или даже два месяца груз мехов в Сан-Франциско принесет дополнительную прибыль, но нужно быть осторожным... Барон Зинновий наверняка не будет спускать с него глаз. Тем не менее, в северных туманах или лабиринте каналов может случиться многое. Он должен выбрать лучшие места для быстрой покупки мехов, скользнуть в россыпь прибрежных островов, выскользнуть оттуда, а затем бежать. Полный вперед на юг и...

Он встал и начал расхаживать по комнате, размышляя над тоннажем груза, вооружении, товарах для обмена с индейцами.

Его мысли вернулись к Елене. Он вспомнил серые глаза, темные, зачесанные назад волосы, спокойное достоинство и ее красоту... он дурак, что тратит время на такие мысли. Она принадлежала другому человеку. Она племянница царя! И все же он думал о ней, и вряд ли перестанет думать, потому что, вдруг понял Жан, он полюбил ее.

На лестнице перед его дверью раздались легкие шаги. Жан опустил руку на револьвер, с которым никогда не расставался, и стал ждать. Громилы из Сидней-тауна вламывались не в один дом, грабя и убивая себе на потеху. За дверью послышался скрип, затем тихий стук. Левой рукой Жан открыл дверь. Это был Барни Коль.

Он широко улыбался.

— По-моему, она наша! Я купил нам!

Глава 8

Граф Александр Ротчев аккуратно сложил газету «Альта Калифорниен» и опустил ее на стол рядом с тарелкой. Он был высоким пожилым человеком с точеными чертами лица, седеющими волосами и эспаньолкой. Он задумчиво посмотрел на свою жену. Елена, обратил он внимание, была сегодня утром необычайно спокойна.

Более того, она встала раньше, чем обычно. Она казалась моложе и свежее. Волосы ее были затянуты красивой лентой, и Ротчев рассеянно спросил себя, как она будет выглядеть с взлохмаченными волосами, и решил, что она будет еще очаровательнее. Если бы только он был на несколько лет моложе...

Граф вздохнул. К сожалению, некоторые вещи не подвластны достоинству стареющего дипломата, придворного и личного посланника царя. А жаль.

Он улыбнулся, вспомнив, что какой-то философ, он не мог вспомнить его имя, сказал, что ни один мудрый человек не захочет стать моложе. Человек, сделавший это замечание, явно не видел Елену утром, сразу после ванны. А этим утром ее глаза сияли, на щеках играл румянец. Румянец, заставляющий задуматься.

Что бы ни отняли годы у графа Ротчева, они не смогли отнять знание женщин. Он женился поздно, его женитьба, скорее, подчинялась целесообразности, соединив две влиятельные фамилии в еще более влиятельный союз. Семейная жизнь пошла ему на пользу, а их брак оказался удачным сверх всяких ожиданий, и этим он обязан был Елене.

Благодаря ей граф Ротчев получил спутника жизни, прекрасно ухоженный дом, познал нежность. Она проявила тонкое понимание его проблем, подходя к совместной жизни с такой зрелостью суждений, какая была бы удивительна в женщине ее возраста для любого другого человека, кроме Ротчева. Граф, хотя это был его первый брак, удачно пережил бесчисленное количество менее формальных связей и с тех пор кое-чему научился. Он знал, что не только годы делают женщину практичной и не только опыт — мудрой. Дураку годы приносят лишь старость, но не мудрость.

Понимание Еленой дипломатии и государственной политики было едва ли меньшим, чем его собственное, а в этом деле красивая и умная жена — величайшиее преимущество. Она в высшей степени активно использовала свой талант, свои знания и связи. Елена умела слушать. Мужчины часто делятся собственными планами с красивыми женщинами, а у Елены было неоценимое качество: она могла заставить самого ужасного зануду поверить, что он блестящий рассказчик. Что еще более важно, Елена помнила, что слышала, и никто не мог более умело направить разговор в нужное русло, чем она.

Елена была мягкой, прелестной и восхитительной, тем не менее в ее характере скрывалась стальная твердость. Одно дело, размышлял он, любить женщину. Совсем другое — восхищаться ею и уважать ее мнение. Он восхищался женой в большей степени потому, что она всегда была и останется женщиной.

Он попробовал кофе и решил, что он слишком горячий. Поставив чашку на стол, он взял трубку. Этот молодой человек... как бишь его звали? Лабарж... Жан Лабарж. Для американца он показался графу на удивление хорошо информированным. Другие американцы, с которыми он встречался, были поглощены исключительно своими собственными проблемами, делами своей страны, очень мало зная о проблемах других стран и народов. Это было одно из преимуществ, которые могла себе позволить второстепенная держава, потому что только когда нация становится мировой державой, в ее обязанности входит знать и понимать другие народы, иначе она не сможет достичь своих целей. Правят знанием. Россия никогда это не понимала, и поэтому всегда оставалась вне орбиты мировой политики. Англия, Франция, Германия и Испания, и даже Австро-Венгрия и Голландия — все участвовали в устройстве судьб мира, в то время как Россия, создав великую империю, редко занималась мировыми делами.

Лабарж, конечно, был прав, когда говорил о титулах знати. Слишком часто энергичный человек получал титул, который впоследствии использовался потомками, чтобы скрыть леность и абсолютную бесполезность для общества. В Соединенных Штатах человек не мог рассчитывать на семейное имя дабы сделать карьеру, хотя это несчастливое время придет, как пришло оно во всех остальных странах. В России очень многие знатные фамилии воспитывали изнеженных, ленивых и сумасбродных молодых людей, которых больше беспокоила мода и азартные игры, чем судьба своего Отечества. Он иронически усмехнулся, осознав, что ничего из этого не относилось ни к его политическому оппоненту, барону Зинновию, ни к губернатору Сибири, Муравьеву. Что бы о них ни говорили, это были умные и опасные люди. А Зинновий был гораздо более опасен, потому что был человеком без чести или даже малейшего представления о чести. Он жил, чтобы выигрывать, и ничуть не беспокоился, каким способом достанется победа, или кто при этом пострадает.

Лабарж правильно поступил, что так спокойно дал отпор Зинновию. Немногие смогут или осмелятся на такое.

— Мне кажется, — произнес он вслух, — что через минуту барон вызвал бы Лабаржа на дуэль. Я никогда не видел, чтобы он так быстро разгневался.

— Что ты о нем думаешь?

Ротчев положил трубку и улыбнулся, поняв, что они оба знали, о ком она спрашивала.

— Лабарж? Чертовски красивый мужчина и, я бы сказал, умный и способный.

В этом худощавом, смуглом лице было что-то, что волновало и возбуждало ее. Как он на нее смотрел!.. — при этой мысли Елена вспыхнула. Но наибольшее впечатление на нее произвела уверенность, с которой он отвечал Зинновию.

— Он опасный человек, — задумчиво сказала она, — и он знает, чего добивается.

Что-то заставило Ротчева сказать:

— Ты имеешь в виду опасный для Зинновия? Или для меня?

— Тебя? — Она бросила на него быстрый взгляд, затем, уловив его намек, снова покраснела. — Для тебя никто не опасен, моя любовь.

Граф почувствовал смущение.

— Извини. — Он махнул рукой, словно отгоняя прочь мысль. — Я не имел права так говорить. Только он очень красив, такого мужчину заметит любая женщина.

— Я не думала, что ты обращаешь внимание на такие вещи.

Ротчев легко рассмеялся.

— Когда у человека красивая жена, ему чертовски не помешало бы замечать все. — Посерьезнев, он добавил: — Он может помочь нам. Вебер информировал меня, что пшеница Лабаржа — единственная, которая появится на рынке.

— Он доставит ее в Ситку?

— Сомневаюсь, что мы сможем подрядить какой-нибудь другой корабль. Ты же знаешь, что у нас нет реальных прав торговать здесь.

Ротчев, допив кофе, курил, газета лежала в стороне. Существовала еще одна причина для его путешествии, причина, о которой не догадывался даже барон Зинновий. До Санкт Петербурга дошли сведения, что компания жестоко обращается с местными жителями, не останавливаясь ни перед чем, чтобы получить наибольшие прибыли. Если эти слухи окажутся правдой, лицензия компании не будет продлена, более того, она больше не получит ни одной лицензии.

Аляска давно представляла проблему для России, будучи расположена далеко от всех промышленных и торговых центров. Россия была скорее сухопутной, чем морской державой. В случае войны, Аляска останется открытой для нападения, и всем было хорошо известно, что Великобритания посматривает на Русскую Америку жадными глазами. Если опять разразится война с Англией и Францией, потеря Аляски станет серьезнейшим ударом по престижу России на Дальнем Востоке.

Ротчев, как и Великий князь, считал, что лучше продать Аляску, чем рисковать ее потерей и соответствующей потерей лица на политической арене. И он знал, что Калифорния была именно тем местом, где можно заложить основу для такой продажи. Здесь жили люди, привыкшие думать масштабно, для них, пересекших континент, отвоевавших у Мексики целый штат, распоровших землю в поисках золота, покупка Аляски не будет представлять большой проблемы.

Лабарж... Этот человек мог быть в действительности правительственным агентом. Нет, он снова начинает думать, как русский. Американцы в своем большинстве были наивными людьми, этот недостаток сможет излечить только время или очень большая боль. Пока никто из них не был знаком с интригой в больших масштабах. Никто, кроме их президента Фрэнклина, жаль, что его нет в живых. Этот старый квакер[8] был мастером интриги не уступавшим, вероятно, Меттерниху[9]. Но в основном, дипломатические успехи американцев были до сего времени результатом их резкого поведения и очевидности мотивов. Этот метод заставлял более изощренных европейцев подозревать у американцев какие-то скрытые цели.

Следует еще раз поговорить с этим молодым человеком, даже если он рискует — граф взглянул на Елену — но риска быть не может. Циники говорят, что мужчина поступает глупо, доверяя женщине. Тем не менее, он доверял Елене.

— Муж мой?

— Да?

— Будь осторожен с бароном. У меня ощущение, что он знает, почему ты здесь, и что его послали с единственной целью противодействовать тебе.

— Возможно, ты права. — Он отодвинул пустую чашку. — Елена, я хочу, чтобы ты подготовила для меня разговор с тем молодым человеком... наедине.

Она задумалась.

— Александр, тебе не кажется, что у него неспроста есть пшеница? И только у него.

Он удивленно взглянул на нее.

— Что ты имеешь в виду?

— Я, конечно, дурочка. Но в штате, где все ищут золото или выращивают скот, удивительно, что нашелся человек, выращивающий зерно в таких масштабах. И такой человек. Допустим, ему хочется совершить путешествие на Аляску? Он должен знать, что мы закупаем продовольствие здесь и на Гавайах, и разве найдешь луший способ проникнуть на Аляску без подозрений?

Ротчев потер подбородок. Елена сама думала по-европейски. С другой стороны, в случае с Лабаржем она может быть права.

— Ты просто предполагаешь, — спросил он, — или у тебя есть основания для подозрений?

— Миссис Херндон говорила, что ее муж пытался купить пшеницу у Лабаржа, но он не продал. А предложенная цена была совсем неплохой.

— Понимаю... Конечно, как он сам сказал, его бизнес — это торговля мехом.

— Но он не стал бы гноить зерно? Нет, по-моему, у него была другая причина. Он мог беречь пшеницу как раз для таких целей.

Легко понять человека, который чего-то хочет. Проще всего вести дела с людьми, у которых есть очевидные мотивы. Ротчева беспокоили идеалисты. Он так и сказал жене.

— А что делать с идеалистом, который зарабатывает деньги и одновременно преследует свои идеалы?

— Они хуже всех, — сказал Ротчев. — То есть, с ними иметь дело труднее всего. И труднее всего договориться.

Лабарж может быть как раз таким человеком, однако единственный факт, которым они располагали, заключался в том, что он торговал пушниной, а в Русской Америке пушнины, несомненно, хватало. И это могло быть достаточной причиной его интереса к Аляске.

— Миссис Херндон говорила мне, что у Жана Лабаржа есть страсть расспрашивать всех об Аляске.

— Она так сказала?

— Это известно всем. И еще кое-что. У мистера Лабаржа есть очень старый друг, с которым он переписывается — бывший сенатор по имени Роберт Дж. Уокер.

Граф был доволен: доволен тем, что получил информацию, доволен, что информацию предоставила ему жена, и доволен, что нашел здесь, в Америке настоящую европейскую двуличность. Этот невинный молодой человек с лицом профессионального дуэлянта, который покупал меха, оказался сообщником одного из самых спосбных политиков Америки.

— Тебе известно это имя?

— Роберт Уокер, — спокойно сказал Ротчев, — один из наименее известных американских государственных деятелей, но один из самых талантливых и энергичных.

— Миссис Херндон сказала, что он больше не занимается государственными делами.

— Дорогая моя, — Ротчев снова наполнил чашку, — такие люди никогда не прекращают заниматься государственными делами. Однажды окунувшись в политику, они ее не бросают. Я не сомневаюсь, что он живет политикой, а судьба страны — его судьба. — Он рассмеялся. — Я рад, что наш молодой друг не так наивен, как может показаться с первого взгляда.

— Это может быть совпадением.

— У него есть пшеница, которую он не хочет продать своему другу, но продаст Аляске. У него есть друг — политик, с которым он переписывается. Он задает вопросы об Аляске, а его друг с удовольствием водрузит флаг Соединенных Штатов над всем американским континентом. По-моему, Елена, этот молодой человек может помочь нам. Он может очень помочь нам.

Глава 9

Пересечение улиц Джексона и Кэрни было известно как «Уголок убийц». Напротив «Опера Комик» находился салун Дэнни О'Брайена, и развлечений больше выбирать было не из чего. Салун был любимым местом встреч для головорезов из Сидней-тауна, а позже для крутых ребят из банды, получившей название «рейнджеры Барбари Коуст» — рейнджеры Варварского побережья. Салун сгорел, но был перестроен с некоторыми добавлениями, однако клиентура там осталась прежней. В подвале под салуном находились комнаты для иных развлечений, чем выпивка и азартные игры. В яме, расположенной в центре подвала, устраивались собачьи бои, где собаки дрались с собаками или с другими животными. Человек, которому для работы нужны были крутые парни, мог быть уверен, что найдет их в салуне О'Брайена.

На следующий вторник после встречи между Лабаржем и Зинновием три человека беседовали за неприметным столиком у О'Брайена. Едва Чарли Дюан, Ройл Вебер и барон Зинновий уселись, как появился сам О'Брайен. Вебера и Дюана он знал очень хорошо, особенно Дюана, который был политиком, посредником, и не гнушался прибылями от некоторых нелегальных операций. Этих двоих было достаточно, чтобы привлечь его внимание, но элегантная одежда барона пахла большими деньгами, а этот запах был особенно любим Дэнни О'Брайеном. Он подошел к их столику, вытирая свои жирные руки о жилетку.

— Что вам угодно, джентльмены?

— Бутылку мадеры, — сказал Зинновий. Он смерил О'Брайена своими холодными глазами.

Владелец салуна улыбнулся.

— Да, сэр! У нас есть как раз то, что вам нужно. Мы готовы угодить любым вкусам, не так ли, мистер Дюан?

Он сам принес вино и стаканы и склонился над столом, наливая мадеру гостям; Дэнни О'Брайен был знающим человеком, и эти трое явились к нему не без причины. Он уже имел дела с Дюаном и Вебером. В конце концов, он был известен им как человек, который во время выборов может обепечить пятьсот голосов, при условии, если некоторые парни будут голосовать несколько раз. К тому же он мог достать практически все, в этом на него можно было рассчитывать.

О'Брайен положил руки на стол.

— Может быть, желаете девочек? Есть на любой вкус. Только назовите и...

— Нет. — Дюан перешел к делу. — Мы хотим поговорить с Вули Кэрни. О'Брайен быстро продумал ситуацию. Кэрни был бывшим австралийским заключенным, который хвастался, что может избить в драке любого. Он убил одного заключенного, потом — охранника при побеге, а в Сан-Франциско он убил по меньшей мере одного человека прилюдно, кулаками. Если им был нужен Кэрни, значит, кто то должен получить хорошую взбучку.

Кэрни положит деньги в карман, а О'Брайену не достанется и цента.

— Кэрни? — с сомнением спросил он. — Последние несколько дней его не было видно. — Он понизил голос. — Кто этот джентльмен, которого вы хотите проучить? Я знаю нужных парней.

Вебер заерзал на стуле. Он немного вспотел. Дюан глянул на Зинновия, и тот пожал плечами.

— Жан Лабарж.

Зинновия удивило внезапно изменившееся выражение лица О'Брайена. Владелец салуна выпрямился и провел языком по губам.

— Стало быть, Лабарж? Вам для этого наверняка понадобится Кэрни. Или, может быть, трое из моих парней.

— Трое? — вопросительно поднял бровь Зинновий.

— Он крутой человек, этот Лабарж. Большинство моих парней не захочет иметь с ним дело, но я знаю троих, которые сделают эту работу, и никаких промашек.

В глазах Зинновия появился лед.

— Если случится промашка, — сказал он спокойно, — я велю вас застрелить.

Пораженный О'Брайен снова посмотрел на Зинновия. Этот человек не шутил.

— Хотите, чтобы его избили? — спросил он.

— Я хочу, чтобы он на некоторое время вышел из игры. — Зинновий взял переговоры на себя. — Пусть его изобьют, но в добавок сломают руку или ногу. Я также хочу, чтобы его склад, где он держит пшеницу, сгорел дотла.

О'Брайен нерешительно помолчал.

— Это будет стоить вам тысячу долларов, — наконец сказал он.

Барон Зинновий поднял глаза, в которых не отражалось ничего.

— Вы получите пятьсот. Если Лабаржа изобьют как следует, еще пятьсот. И еще пятьсот, если сгорит его склад.

О'Брайен глубоко вздохнул.

— Будет сделано, завтра вечером.

Зинновий подтолкнул по столу маленький мешочек. Когда тостая рука О'Брайена накрыла его, мешочек слегка звякнул.

— Проследите, чтобы все было сделано как надо, — приказал Зинновий.

Когда они направились к двери, Дюан немного задержался и прошептал:

— Смотри, не оплошай. Этот человек в игрушки не играет.

— Когда я подводил, Чарли? Спроси себя — когда я подводил?

Глава 10

Капитан Хатчинс стоял у окна своего маленького офиса над складом. Приближался вечер унылого, дождливого дня. На несколько минут дождь прекратился, и перед ним раскинулся мокрый и молчаливый порт. Море в гавани приобрело темно-серый цвет, и корпуса кораблей стали черными. Некоторые суда зажгли стояночные огни. В офисе было два окна, и то, перед которым стоял Хатчинс со сложенными за спиной руками, выходило на край причала и залива. Во втором окне была видна улица по всей длине порта и уходящий вдаль берег. В комнате было мало мебели: письменный стол, вращающееся кресло, вертикальный ящик с отверстиями на стенке, в котором по порядку были разложены счета и расписки, черная, кожаная лежанка и два очень потертых капитанских кресла.

На причале стоял какой-то высокий мужчина, глядящий на океан, однако за последние несколько минут он несколько раз оглянулся на склад. Хатчинс нахмурился. В городе, где практически правят бандиты, такой факт нельзя было упускать из вида. За спиной Хатчинса Жан рассказывал свой план путешествия на север.

Человек на краю причала обернулся снова, и Хатчинсу удалось в первый раз разглядеть его лицо.

— Жан, ты знаешь Фрила? Того парня, который ошивается вместе с Янки Салливаном?

— Знаю.

— Что он делает на причале в такой час?

Лабарж встал и подошел к окну. Фрил, один из громил Сидней-тауна, был известен ему, как грязный и злобный тип, участвовавший не в одной поножовщине и не в одном ограблении. Он подошел поближе к окну и заметил движение в дальнем конце причала. Присмотревшись, он обнаружил стоящих в тени двух человек возле затемненного склада примерно в квартале отсюда.

— Он не любуется закатом. У него на уме что-то еще.

— До сих пор они оставляли нас в покое.

Жан вернулся в центр комнаты, вынул револьвер и проверил заряды.

— Если им нужны неприятности, кэп, они их получат. Пока нам везло, но если они начнут...

— Не слишком ли много ты на себя берешь, сынок?

— Койоты смелые только в стае. Я охотился на них и раньше.

Он вернулся к своим спискам. Запасные паруса, канаты, тросы. Он никогда не составлял списков необходимого снаряжения для собственного корабля, и это занятие оказалось ему по душе, он получал от него настоящее удовольствие. Тяжелое оборудование придумал взять он сам. Коль сомневался, стоит ли брать на борт тяжелые блоки и железные тросы, но Жан настоял на своем. Они догадывались, что их могло ожидать в северных водах, однако надо было приготовиться и к непредвиденному, ведь не исключено, что им придется заниматься ремонтом шхуны самим в одном из проливов. Жан не хотел, чтобы какая-нибудь неожиданность застала его врасплох. А если у тебя есть достаточно блоков и тросов, то можно сдвинуть с места землю.

Ему вспомнился человек на причале. В помещении склада должны находиться Бен Турк и Ларсен, и тот, и другой бывали в разных переделках, и от трудностей не бегали.

— Уже поздно, Жан, а эта работа может подождать.

— Они все еще там?

— Да.

Дверь открылась, вошел Ларсен, а за ним Бен Турк. Ларсен был крепко сбитым шведом, чьи густые светлые волосы падали ему на лоб и волной спадали на воротник. У него были массивные плечи и руки, а у основания больших и указательных пальцев на каждой руке были вытатуированы якоря. Бен Турк был легче — небольшого роста, поджарый, смуглый человек с черными, свисающими усами. Он был худощавый и подвижный, с ним лучше было дружить, чем враждовать. Он служил на китобойных кораблях, сделал три рейса на тюленьи промыслы островов Прибылова, а также был траппером в Канаде и Орегоне.

— Где Нобл?

— Он ходит вокруг Бартлетта Фрила и пытается спровоцировать драку.

— Приведи его сюда.

Жан коротко проинструктировал их. Они должны дежурить, сменяя друг друга так, чтобы кто-нибудь все время бодрствовал. Подъехала карета Хатчинса, и Жан проводил его до двери. Хатчинс, поставив ногу на подножку, помедлил.

— Ты уверен, что не хочешь поехать со мной?

— Я приеду позже. — Лабарж оглянулся на Фрила, который незаинтересованно смотрел на залив. — Я пройдусь пешком. — Он нарочно говорил громко, чтобы его услышал Фрил. Если бандиту нужен был он, Жан хотел, чтобы тот точно знал, где его искать, но если громила последует за Хатчинсом, Лабарж последует за громилой.

В Жане Лабарже не было ничего безрассудного. Он избегал неприятностей, если мог, никогда не навязывал драку, если ее не навязывали ему, но в этом случае сам выбирал время и место, рассматривая ситуацию с точки зрения собственного удобства. Люди на улице — а их, похоже, было двое — находились по меньшей мере ярдах в шестидесяти. Фрил был ближе.

Временами неприятностей не избежать, и если бандитам нужен он, они его получат. Штука была в том, что ему самому следовало выбрать место драки. Жан был готов. Единственный способ, чтобы тебя оставили в покое, — дать понять подонкам, что их ожидает в противном случае.

Он знал, что Ларсен, Турк и Нобл с удовольствием ввяжутся в драку. Никто из них не любил Фрила и его компанию, которые часто усыпляли, грабили и продавали матросов на заходящие в Сан-Франциско корабли, но Жан не ждал ничьей помощи. Это был тот случай, когда он хотел разделаться с бандитами сам. Он дал понять, что не нуждается в подмоге, даже если она была под рукой.

— Вы, ребята, сидите тихо, — сказал он им, вернувшись в офис, — смотрите, если хотите, но не вмешивайтесь. И оставайтесь на складе.

— Там по крайней мере трое, — с удивлением посмотрел на него Турк. — Этот Фрил хорошо владеет ножом.

Лабарж положил руку на замок. Он вдруг почувсьтвовал себя очень хорошо. Лучше, чем за то время, что мог вспомнить. В Сан-Франциско царил страх, слишком многие боялись головорезов, избиений, убийств, грабежей.

— Не вмешивайтесь в драку, ребята. Это мой номер.

Он закрыл за собой дверь и некоторое время постоял на причале.

Край причала находился примерно в пятнадцати шагах от двери конторы «Хатчинса и компании». А Бартлетт Фрил стоял прямо под фонарем. Падал легкий дождь — мелкий, более похожий на туман. Было не так поздно, но из-за облаков, затянувших небо, уже стемнело. Из окон склада вырывался неясный свет, и кроме фонаря, под которым стоял Фрил, был еще один фонарь на углу улицы ярдах в десяти, другой сиял на причале примерно в сотне ярдов отсюда.

Они наверняка не станут нападать возле склада, где у него была помощь, но последуют за ним по улице в темноту. У них нет причин сомневаться в успехе или ожидать активного спротивления, и конечно, они не боялись закона или стоящей за ним коррумпированной политической машины. Со времен виджилантов город показал, что не в состоянии бороться с преступностью.

Жан почему-то решил, что нападение подготовлено бароном Зинновием. Фрил подчинялся приказам Янки Салливана, который был подручным Дэнни О'Брайена, а О'Брайен — это человек, который готовил за определенную цену избиения, убийства и похищения людей. Ни Хатчинс, ни Лабарж раньше не имели проблем с громилами, и никоим образом не затрагивали их интересы, и ни у того, ни у другого не было врагов среди местных жителей. Готовящееся нападение последовало непосредственно за разговором с бароном Зинновием. Да, было произнесено всего несколько слов, Но у Жана было предчувствие, что у барона были другие причины. Допустим, Зинновий, по каким-то, одному ему ведомым обстоятельствам, не хотел, чтобы пшеница была доставлена на Аляску? Или он не хотел, чтобы ее доставил Жан Лабарж?

Когда Жан отошел от здания, Фрил повернулся. Двое других стали подходить поближе: Жан услышал скрип обуви в темноте.

Чтение истории Греции может показаться скучным занятием, но там можно найти аксиому, которая вошла в анналы военной науки: «разделяй и властвуй». Хорошая мысль... Жан направился к перекрестку, и когда Фрил двинулся за ним, Жан быстро повернулся лицом к бандиту, схватив его за левый лацкан пиджака.

— Ищешь меня, Фрил? Меня зовут Лабарж. Жан Лабарж.

Фрил помедлил. Чего эти идиоты медлят?

— А что, если да?

— Кто тебя послал Фрил?

Бартлетт Фрил был худощавым, вспыльчивым человеком, грубым даже в компании лучших друзей, но умнее, чем большинство его собратьев. Он завидовал Лабаржу и не любил его.

— Ты никогда не узнаешь, — сказал Фрил, — никогда не узнаешь. Ты стал больно важным...

Можно было дать ему выговориться, но двое других быстро приближались. Левая рука Лабаржа сжимала ворот Фрила, и когда он ударил, он ударил Фрила в лицо именно левой. Жан почувствовал, как ломается под его рукой нос, но прежде чем бандит успел пошатнуться, Жан провел удар правой.

Остальные двое быстро подбегали. Схватив Фрила, который почти потерял сознание, Жан повернулся и швырнул его в подбегавших. Ближайший споткнулся и упал, и Жан ударил его ногой в голову, а второй, держащий нож в низко опущенной руке, воспользовался моментом, чтобы двинуться вперед. Жан быстро ударил его по руке дулом револьвера, который успел выхватить, и попал по запястью. Нож зазвенел по причалу, а человек схватился за сломанную руку.

Человек, которого он ударил ногой, уже вскочил, но Жан остановил его нацеленным револьвером.

— Плавать можешь? — приятным голосом спросил он.

— А?

— Надеюсь, что можешь, — продолжал Лабарж, — потому что тебе предстоит прыгнуть в воду.

— Да будь я проклят, если...

— Прыгай, — сказал Лабарж спокойно. — Если не умеешь плавать, можешь утонуть, но не пытайся выбраться обратно на причал, или я расчешу тебе волосы пулей.

— Тебе это просто так не пройдет! — Человек не помнил себя от ярости. — Янки...

— Прыгай... я сам поговорю с Янки.

— Он размажет тебя по стенке! — прокричал человек с края пирса. — Он выколет тебе глаза! Он разможжит твою дурацкую башку! Он...

Револьвер поднялся вровень с головой человека. Вода будет холодной, но могила еще холоднее. Как только рука Жана вытянулась, человек прыгнул.

Раздался всплеск, а затем — барахтанье неумалого пловца. Жан Лабарж повернулся и зашагал к остальным. Фрил сидел, пытаясь остановить кровь, хлещущую из носа. Другой сидел зажав сломанное запятье, тихо постанывая.

— Янки не стоило посылать детей, чтобы выполнить мужскую работу, — сказал он, и, ухватив Фрила за лацканы, поднял его. Развернув громилу, Жан обыскал его карманы. Фрил хотел отодвинуться, но Жан пригрозил ему дулом рпевольвера.

— Можешь стоять, или валяться на причале с развороченным черепом. Решай.

— Я постою, — хрипло сказал Фрил.

В его карманах нашлось несколько золотых монет, все они оказались русскими. Жан положил их в карман, затем подошел к человеку со сломанным запястьем.

— Теперь ты.

— У меня ничего нет! — запротестовал тот. — Они не собирались мне платить.

— Встань!

Человек, трясясь, встал на ноги. В его кармане лежало три золотых монеты. Он начал с чувством ругаться.

— Вы не сделали свою работу, — сказал им Лабарж. — Я возвращу их Янки.

— Хотел бы я посмотреть! — с горечью произнес Фрил. — Жаль, что у тебя не хватит смелости.

В Сан-Франциско 1850-х и 1860-х годов территория за Кларкс Пойнт была чертовым скопищем забегаловок и борделей. Ограбления здесь случались так часто, что не стоило их упоминать, а убийства происходили ещенощно. Чтобы пройти здесь и не оказаться в опасности, человек должен был быть либо сутенером, либо проституткой, либо вором, а по таким улицам, как Пэсифик, Джексон, Вашингтон, Дэйвис, Драм, Фронт, Бэттери и Ист Эмбаркадеро[10]) ходили самые отъявленные головорезы, которых пока не успели повесить. Самым крупным предприятием здесь было похищение матросов, которым занималось по меньшей мере двадцать банд, работающих в тесном сотрудничестве с содержателями борделей и салунов.

Другой тесно связанной с ними бандой была та, которая специализировалась на грабеже свободных участков в городе. Отсутствующий владелец участка земли мог возвратиться и найти, что его участог перешел к грабителю, который подтверждал свое право револьвером. Судебное разбирательство было долгим, и чаще всего суд решал дело в пользу последнего владельца. Все это Жан Лабарж знал, и, как все жители, воспринимал, как нечто обычное в портовом районе города, на окраинах которого искали золото. До сей поры ему удавалось избегать неприятностей и они тоже обходили его стороной.

Фрил и его люди действовали, несомненно, по указанию Янки Салливана. Теперь пришло время раз и навсегда дать урок крутым парням из Сидней-тауна, показать им, что действия, направленные против него или Хатчинса, повлекут за собой немедленный ответ. Единственное проявление слабости — и их с капитаном разденут до нитки. Он мог наказать Дэнни О'Брайена, но такое наказание не шло ни в какое сравнение с тем, если бы он встретился с самим Салливаном.

Янки Салливан, урожденный Джеймс Эмброуз, чьей родиной было графство Корк в Ирландии, вырос в трущобах Ист Лондона. Молодой ирландец с крепкими кулаками заслужил репутацию бойца, победив Джима Сайкса, Тома Брейди и парня по имени Шарплесс в жестоких кулачных боях на профессиональном ринге. В коротком турне по Соединенным Штатам он победил Пэта Коннора, затем вернулся в Англию, чтобы одержать победу над великим Хаммером Лейном в девятнадцати изнурительных раундах. Он нарушил закон и после суда был сослан в Автралию, бежал оттуда и появился в Нью Йорке, где победил Ника Хэммонда за пятнадцать минут, бился с Биллом Сектором и уложил его на шестьдесят седьмом раунде на Стейт-айленде. Он выиграл еще четыре встречи, а затем был избит Томом Хайером, сыном бывшего чемпиона в тяжелом весе. Это, однако, была обычная драка, не больше, и неудовлетворенный Салливан встретился с Томом Хайером на ринге в Рок Пойнт, штат Мэриленд, поставив на себя у букмекеров десять тысяч долларов, и снова проиграл. Позже, он проиграл на тридцать седьмом раунде Джону Моррисси, восходящей звезде в тяжелом весе.

Все это время Салливан был преступником и сообщником преступников. В Сидней-тауне он властвовал благодаря своим молотоподобным рукам и бывшим знакомым с Уайтчепела и Лаймхауза. Кем бы он ни был, Янки Салливан оставался первоклассным кулачным бойцом. Сильный, жестокий, без малейших признаков совести или сочувствия, он был самым влиятельным человеком в Сидней-тауне. Салливан был центром криминальной активности в городе.

Жан Лабарж не сомневался, что задача, которую от себе поставил, вовлечет его в самую жестокую драку в его жизни, однако драки на встречах трапперов были самыми грязными из всех драк без правил.

Открыв дверь склада, он заглянул в него.

— Засунь пару револьверов за пояс и идем со мной, Бен. У нас есть дело.

Турк взглянул на людей, валяющихся на причале.

— Я бы сказал, что дело уже сделано. Разве нужно больше?

Дэнни О'Брайен был занят. У бара сидело с дюжину крутых парней из Сидней-тауна, и среди них Жан заметил массивные плечи и бычью шею Янкт Салливана. Он выглядел таким же непобедимым и мощным, как линкор. У бара, разговаривая с каким-то человеком с грустным лицом, сидел также Барни Коль.

Бен Турк остановился с сигаретой в зубах у входа и прислонился к дверной раме. Играл музыкальный ящик, и кто-то в углу не в лад подпевал старой морской песенке.

Жан Лабарж прошел через комнату, взял Янки Салливана за плечо и развернул его. Янки поднял руки на мгновение позже, чем следовало. Жан ударил его.

Удар был неожиданным, к тому же на протяжении нескольких лет Салливана никто не пытался ударить вне боксерского ринга. Он был ошарашен этим не меньше, чем самим ударом. Человек напротив был крупным, худощавым, и на вид крутым, его черные глаза ярко сверкали. Удар отбросил Салливана на стойку бара и прежде, чем он успел защититься, Лабарж двинул ему еще раз и опрокинул на пол.

Через мгновение их окружила галдящая, крутящаяся толпа. Жан отступил и дал возможность Салливану подняться. Глупо было давать ему любую передышку, потому что сам он ни за что ее не получит. В эту секунду раздался выстрел.

Бен Турк держал по револьверу в каждой руке и улыбался. Тонкая струйка дыма поднималась из дула левого.

— Пусть дерутся, — сказал он. — Если кто-нибудь ввяжется или окажется передо мной и ими, я убью его.

Салливан медленно поднялся. Его ударили и ударили сильно, сильнее, чем бил его Джон Моррисси, сильнее, чем Том Хайер. Стоящий перед ним мужчина был явно не из слабаков. Однако Янки приходилось драться не с одним крутым парнем — и побеждать их. Он быстро встал в стойку и ринулся вперед, размахивая обеими руками. Он был ниже, плотнее и тяжелее Жана, и кроме опыта, полученного на профессиональном ринге, у него был богатый опыт грязных, без правил, драк в барах. Как только Салливан атаковал, Жан встретил его прямым слева в рот, затем попал еще раз, когда Салливан поднырнул под его левую и нанес жестокий удар под ребра. Они вошли в клинч, Салливан поставил Жану подножку, Жан упал, и Янки хотел прыгнуть на него коленями вперед. Жан откатился, сразу же вспрыгнув на ноги и встретил Салливана, когда тот бросился на него. Удар пришелся в цель, и Жан увидел, как побелел Салливан. Тот рванулся вперед, и Жан, проскользнув под его рукой, бросил Янки через голову на пол.

Этот прием принес Жану много побед на встречах трапперов В Пьеррс Хоул, но ирландец обладал гибкостью гимнаста. Он подобрался и упал на плечи.

Они дрались несколько минут, нанося удары руками, коленями, ногами; кровь струилась по лицу Салливана. Оба падали, но ни один не остался лежать. Губы Янки распухли от ударов, а на щеке Жана появилась шишка размером в половину куриного яйца. Жан, как ни странно, чувствовал себя лучше. Он не мог по-настоящему драться, пока не получал хороший удар, и теперь вошел в ближний бой, зная, что может наносить удары немного быстрее, чем Янки. Он сделал ложный выпад влево, и ударил правой в рот.

В комнате слышалось только тяжелое дыхание дерущихся, глухие удары и иногда — резкий звучный выдох, когда удар попадал в цель. Впервые крутые парни из Сидней-тауна видели своего героя в драке, которую он мог проиграть. В облике Лабаржа было что-то мрачное и ужасающее. Годы, прожитые в лесу и на кораблях, сослужили ему сейчас хорошую службу. Он стойко выносил доставашиеся ему удары и сам бил прямыми и боковыми. Салливану, наваливавшемуся на Жана, показалось, что он увидел хороший шанс и вложил всю силу в удар правой.

Вруг что-то взорвалось у него в солнечном сплетении, он ахнул, колени его подогнулись. Лабарж, встав потверже, развернулся и обеими руками двинул по незащищенному лицу Салливана. Тот поднял руку, чтобы утереть струящуюся кровь, и Жан перехватил его запястье, другой ругой уцепился за кожаный пояс ирландца, поднял его и швырнул на людей в толпе. Салливан приземлился на лицо и, скользнув по полу, ударился о стену.

Рубашка Лабаржа была порвана, обнажая мощные мускулы рук и груди. Он вытер с лица пот, смешанный с кровью.

— Мне не нужны неприятности, — сказал он, — а Салливан натравил на меня своих людей. — Жан Лабарж поднял руку. — Бен!

Турк засунул рувольвер за пояс и кинул Жану нож. Лабарж поймал его на лету и повернулся лицом к толпе.

— Кто-нибудь еще хочет получить? Я распорю любого, кто захочет драться за Салливана.

Никто не произнес ни слова. Жан держал нож низко, лезвием вверх. Кто-то вздохнул, зашаркал ногами, и Жан повернулся к Дэнни О'Брайену. Владелец салуна никогда еще не виднл такого острого ножа, а он был человеком, который не только перевидал много ножей, но и наблюдал, как их пускают в дело.

— Я подозреваю, Дэнни О'Брайен, что ты получил русские деньги. Не вздумай их тратить Дэнни, потому что если я услышу об этом, то вырежу тебе сердце и положу на стойку твоего собственного бара. Ты понял, Дэнни?

О'Брайен сглотнул и неслышно пробормотал что-то. Жан махнул кончиком ножа... один раз, второй, каждый взмах перерезал подтяжку, и брюки О'Брайена упали на ботинки, однако он не двигался, хрипло дыша, едва стоя с желтовато-бледным лицом на подкашивающихся коленях. По лбу и щекам стекал пот и капал с его жирного подбородка.

Жан продолжал улыбаться — его волчья ухмылка превратила внутренности О'Брайена в трясущееся желе. Лабарж взмахами ножа продолжал срезать пуговицы с жилетки владельца салуна. Об этом моменте долго рассказывали на побережье, много раз повторяли в Сидней-тауне и в матросских кубриках выходящих в море кораблей. Эту историю любили слушать: стук срезанных с жилетки пуговиц и скатывающийся по жирному лицу О'Брайена пот.

— И вот что еще, Дэнни, — предупредил Лабарж, — Передай Чарли Дюану, чтобы был поосторожнее. Скажи, что если он еще раз перебежит мне дорогу, я прижму ему хвост. Ты понял, Дэнни? Обязательно передай ему.

Глава 11

К полудню следующего дня история битвы в салуне О'Брайена пересказывалась возбужденным шопотом в каждом будуаре на Ринкон Хилл[11], где имя Жана Лабаржа было известно совсем по другим причинам. На Торговой бирже не могли говорить ни о чем, кроме драки. Стук падающих, срезаемых пуговиц был слышен везде, где встречались двое.

Граф Ротчев даже обнаружил краткое упоминание о драке в любимой газете «Альта Калифорниен».

— Твой друг, Лабарж, похоже, целый кладезь талантов, — произнес он.

Елена быстро посмотрела на него.

— Да, служанка мне рассказывала, пока я принимала ванну. — Она помолчала. — Она рассказала кое-что еще. Ходит слух, будто нападение подготовлено русским.

Ротчев сердито зашуршал газетой.

— Этот человек — дурак. Зачем он лезет в такие дела в такое неподходящее время?

Елена поставила чашку на стол.

— Ты действительно веришь, что он сделал это просто из злости?

— А ты думаешь, это было сделано потому, что Лабарж должен продать нам пшеницу? Но зерно предназначается для компании.

— И мы оба знаем, что Зинновий заинтересован в новой лицензии для новой компании.

Граф признался себе, что слишком полагался на людей — не на иностранных дипломатов — на своих собственных соотечественников. Этим недостатком страдали все русские либералы. Александр умел различать двуличие, но изощренное двуличие и жестокость Поля Зинновия были выше его понимания; Елена сама так сказала. Ее муж был мягким человеком, а Поль Зинновий — холодным, умным, опасным.

— Еще одно, — предупредила она. — Ты сам должен быть осторожным. Полю нужно две вещи: получить лицензию для новой компании и вернуться в Сант Питербург с блестяще выполненными поручениями. Ты стоишь на дороге к обеим целям. — Она положила руку на его ладонь. — Александр, ты должен быть очень осторожным! Твое донесение может испортить ему карьеру, и он знает об этом.

Ротчев покачал головой.

— Ты преувеличиваешь, моя дорогая. Он не осмелится применить насилие по отношению к такому близкому к царю человеку, как я.

— Ты находишься за тысячи миль от ближайшего царского чиновника, ты находишься за много тысяч миль от Санкт Петербурга. Кто знает, что может случиться с тобой здесь?

Каким-то образом, эта идея не приходила ему в голову, но Ротчев немедленно понял, что Елена права. Он был далеко от столицы — уже немолодой человек, а несчастный случай устроить очень легко. Если его убьют здесь, пройдет месяцы, прежде чем об этом услышит царь, и годы, прежде чем будет доведено до конца любое расследование. Впервые граф начал волноваться, и не столько за себя, сколько за Елену.

— Подумай, Александр, почему сюда послали Поля Зинновия? Отбрось на минуту все мысли и подумай.

— У него были неприятности, — Ротчев забеспокоился по-настоящему, — и, конечно, он способный офицер.

— Помнишь последнюю дуэль Поля? Родион объявил, что собирается требовать расследования некоторых темных делишек компании, и через три дня, когда он должен был появиться на аудиенции у Императора, Зинновий вызвал его на дуэль по какой-то совершенно нелепой причине. И Родиона убили.

Ротчев молчал. Он многое мог бы сказать по поводу елениной интерпретации событий, хотя и не слишком верил, что Поль Зинновий мог быть послан сюда с целью устранить его. В делах Русской Америки были замешаны три группы. Партия Великого князя, чьи убеждения разделял граф, хотела продать территорию Аляски Соединенным Штатам, если будет возможно договориться с их правительством о покупке. Русская Американская компания высасывала последнюю кровь из индейцев, чтобы получить приличные дивиденты, она также сосала кровь из своих пайщиков и правительства. Третья группа, некоторые члены которой были держателями акций в Русской Американской компании, пыталась заполучить выгодную лицензию для новой компании и рассчитывала даже на большие прибыли в обозримом будущем.

Допустим, его убьет пьяный индеец? Или в шторм он вывалится через борт корабля? Или неожиданно заболеет? Кто тогда, кроме Зинновия приготовит доклад? Даже в Ситке это будет Рудаков, который выполнял все распоряжения Зинновия.

Граф Ротчев знал, что если проводимое им расследование даст результаты, на которые надеялась либеральная партия, если он подтвердит жалобы, получаемые правительством из Русской Америки от постоянно проживающих там либо находящихся проездом, тогда лицензия старой компании не будет продлена, и не будет новой лицензии для новой компании.

— Елена, — вдруг сказал он, — по-моему, тебе следует вернуться в Санкт Петербург. Если ситуация так серьзна, как ты полагаешь, тебе здесь не место.

— Наоборот, это еще одна причина, по которой я должна остаться с тобой. — Она посмотрела на него поверх чашки. — Ты подумал о Жане Лабарже? Он может помочь нам.

В своей квартире Жан Лабарж сидел над раскрытыми на столе книгами. Он водил пальцем по маленькой карте в поисках пролива Куцнаху. Он проверил все сведения о покупках пушнины в Сан-Франциско за последние четыре месяца, и ни одна партия не приходила из Куцнаху. Он занес пролив в список мест, которые надо будет посетить, затем добавил еще четыре названия.

Первое путешествие надо проделать быстро. Индейские поселения, где он собирался покупать пушнину, должны находиться недалеко от основного курса, но тем не менее, должны иметь гавани, закрытые с моря, где шхуна могла лечь на якорь, не боясь быть обнаруженной патрульными кораблями. Кроме того, каждая якорная стоянка должна иметь как минимум два выхода, чтобы он смог быстро убраться оттуда, если вдруг пожалует русское сторожевое судно.

Договор о покупке корабля был подписан, винтовки, боеприпасы и товары погружены. Коль не терял времени, и шхуна стала крепким, надежным судном, которым легко было управлять и которое легко было загружать. На шхуне будет только одна пушка, и несмотря на свою мощь и грузоподъемность, шхуна будет «легким» кораблем без громоздкого, тяжелого снаряжения, характерного для многих других судов.

Вошел человек с грустным лицом, находившийся в салуне во время драки Лабаржа с Салливаном, его наняли вторым помощником капитана, и, наконец, подобрали двух последних членов экипажа. Одного звали Гэнт, он был коренастым, крепким человеком, а второй, по имени Бойар, был высоким, сутулым и бегло говорил по-русски.

Коль посмотрел на него без энтузиазма.

— Ты русский?

— Я поляк. Но работал на компанию.

Коль повернулся к Жану.

— Капитан, ты уверен, что хочешь нанять этого парня?

— Сними рубашку, Шин, — сказал Лабарж.

Шин Бойар снял рубашку и повернулся к ним спиной. Там извивались белые рубцы шрамов. Коль взглянул на них, потом посмотрел в лицо Бойару.

— Я служил в военно-морском флоте под командованием Зинновия. Это было десять лет назад. — Высокий человек натянул рубашку. — У меня хорошая память, сэр, очень хорошая память.

— Мы берем тебя, — сказал Коль.

— После этого я был «промышленником», работал на компанию, и переправлял контрабандное золото из Сибири в Китай. Меня бросили в тюрьму, но я сбежал.

— Вопросов нет, — сказал Коль. — Ты нам подойдешь.

— С понедельника, — сказал Лабарж Колю, — всю команду держать на борту. За один раз не более двух увольнений на берег. Мы должны быть готовы отплыть немедленно. Когда человек идет на берег, вы должны знать, где его искать, в каком месте. Никаких задержек в последнюю минуту.

Когда все ушли, он спрятал счета под доской за книжным шкафом. Затем написал одно из своих редких посланий Робу Уокеру. Он писал, что сам собирается на Аляску. Когда вернется...

Позади него на лестнице раздалось легкое шуршание одежды. Под дверь подсунули конверт.

Он разорвал его. По женскому почерку и запаху духов, он понял, от кого оно.

"Можете ли вы зайти к нам? Это крайне важно.

Елена"

«К нам», написала она. Она хотела, чтобы он пришел и повидал их обоих, тем не менее, письмо было подписано «Елена».

Он встал и подошел к окну. Снаружи улица была пустой и тихой. Сегодня была пятница, В понедельник он хотел выйти в море, отправившись на север капитаном собственного корабля. На Аляску... в Ситку.

Елена и граф скоро отплывают, и, возможно, он даже увидится с ними на Аляске.

Он вспомнил, как выглядела Елена в тот первый день: покрасневшая, с распущенными волосами и сердитая. Жан усмехнулся. А потом такая гордая и недоступная, с поднятым подбородком и слишком правильным английским.

Она была очаровательна и восхитительна, он влюбился в нее, и это не принесет ему ничего хорошего. Она замужем за прекрасным человеком, человеком ее круга и общества.

Он дурак...

Но в понедельник его ждет море, ветер и брызги в лицо. А затем — долгие одинокие часы, когда он будет наблюдать, как волны убегают за корму, тогда он сможет вспоминать или забыть.

Глава 12

Перед ними лежал красновато-коричневый склон холма, окрашенный полуденным солнцем в золото, а за холмом катились к горизонту голубые волны Тихого океана. Когда два всадника подъехали к концу тропы, лежащей высоко над водой, Жан натянул поводья и расслабился.

Это была их вторая поездка за последние два дня, и она могла стать последней. На Жане был костюм для верховой езды: обтягивающая, испанского стиля куртка из оленьей кожи с бахромой на индейский манер. Она, как влитая, сидела на его широких плечах и необычайно шла ему, решила Елена.

— Ты ездишь, как вакеро[12], — сказала она.

Он надвинул на затылок свое мексиканское сомбреро с плоской тульей и закинул ногу за луку седла. Набивая трубку, он рассматривал ее точеный профиль.

— Каковы ваши планы относительно Аляски?

— На самом деле вас интересует барон, не так ли?

— Конечно. Но когда уедет граф Ротчев, уедете и вы.

— У нас больше оснований опасаться барона, чем у вас, Жан. Он и наш враг тоже.

— Но вы племянница царя!

— Знаете нашу пословицу? «До Бога высоко, а до царя далеко».

Вдали в океане какой-то парусник пробирался против ветра в Золотые ворота[13], и несколько минут они молчали, наблюдая за ним. В молчании ощущалась близость, и они оба научились ценить именно такие минуты. Не было нужды строить словесные барьеры вокруг своих эмоций; в течение этих долгих периодов молчания никаких барьеров не было, и какие-то чувства, спрятанные внутри, соприкасались.

— Видите ли, Жан, любое расследование в отношении того, что происходит в Русской Америке, потребует много времени. Любой проверяющий, присланный из Сибири, может оказаться коррумпированным чиновником, а тому, кто прибыл из Санкт Петербурга, придется расспрашивать тех же людей, у которых есть, что скрывать. У Поля имеются большие связи в самом Сант Перербурге, Жан. На самом деле его послали сюда, потому что в столице его ожидали неприятности, но это поручение только временное, это лишь мягкое наказание, средство некоторое время подержать его на расстоянии. По-моему, его послали и для другой цели. Вероятно, его друзья надеются одним выстрелом убить двух зайцев. Убрать с глаз Поля Зинновия, чтобы его не постигло более суровое наказание, а также поместить его туда, где он принесет им наибольшую пользу.

Она помолчала.

— Знаете, в Росии он считается очень опасным человеком. Он убил нескольких человек на дуэлях. А иногда эти дуэли — совсем не то, чем кажутся. Часто дело не в задетой чести, но просто в том, что какое-то влиятельное лицо хочет избавиться от неугодного человека.

— Допустим, — осторожно произнес Жан, — лицензию не продлят, и не выдадут новую. Что тогда случится с Аляской?

— Кто знает? Может быть, ее продадут, но наверняка не Англии. Вероятно, Соединенным Штатам.

Жан снова разжег свою погасшую трубку.

— Думаю, это можно провернуть, если вести переговоры осторожно. Но это будет нелегко. Огромное количество американцев считает Аляску «бросовой землей», которая не стоит ни цента.

Парусник приближался, медленно борясь с сильным течением и ветром. Они наблюдали за кораблем, в то время как день постепенно исчезал, как далекий дым. Скоро наступят сумерки.

— Вы никогда не были женаты, Жан. Интересно, почему?

Он немного развернул своего жеребца.

— Очень долго я не мог найти девушку, которая бы мне нравилась, а теперь, когда я нашел ее, она оказалась замужем за другим человеком.

— Но ведь есть другие, Жан. Знаете, вы очень привлекательны.

— О, я знал девушек... редко.

— Вы потеряете свободу, а человек, подобный вам, должен быть свободен, чтобы летать высоко и далеко, как орел. Жена может связать вас по рукам и ногам.

Возможно. Возможно также, что брак окажется не таким уж страшным делом. Я всю жизнь был одинок, не знал настоящего дома. Если хотите найти человека, который будет любить дом, ищите того, у которого его никогда не было.

— Я думала, мужчина всегда стремиться к свободе. Наверное, для мужчины, познавшего свободу, тяжело расставаться с ней.

Он смотрел на корабль.

— Тяжело? С хорошей женщиной любой мужчина устроится достаточно легко. О, конечно! Он будет смотреть вслед пролетающим на юг гусям, или, возможно, как-то ночью он проснется, и, лежа рядом с женой, начнет вспоминать звуки индейских барабанов, или прибой на скалистом берегу, или как звонят колокола в церви... но он останется.

— Почему?

Корабль теперь убирал паруса, осторожно приближаясь к проливу, потому что не одно прекрасное судно нашло себе могилу в Золотых воротах.

— Потому что он... примет свою судьбу, наверное. Он будет думать о необозримом мире, но не променяет его на дом.

— Но это не для вас. По-моему, вы не останетесь.

— Со мной легче всего, Елена. Я никогда не знал дома, и даже недостатки будут казаться мне достоинствами. Что же касается любви, то кто же от нее отказывается? Ведь это счастье — любить и быть любимым.

— Я думаю, Жан, вы найдете то, чего хотите.

— Найду ли, Елена?

Океан стал темнее. Последние краски дня неохотно растворялись в темноте.

— Нам лучше вернуться.

Развернув лошадей, они оставили позади океан. Жеребец Жана требовательно тянул поводья, готовый нестись вперед. Кобыла Елены пошла галопом, а затем обе лошади помчались. По коричнево-красному склону холма, все еще окрашенному в розовый цвет заходящего солнца, холма, похожего на перевернутую медную миску, холма, все время менявшего свои очертания под стучащими копытами несущихся лошадей. Смеясь, они спустились по длинному пологому склону, а за ними струился затихающий смех. Внезапно они обогнули поворот, перед ними раскинулся город и столб дыма, поднимавшийся от порта. Жан резко остановил жеребца, поднявшись в стременах.

— Это моя пшеница, Елена, — сказал он. — Они жгут мою пшеницу. Горит склад и все, что в нем находится.

Он дал шпоры жеребцу. Тот взвился одним скачком, и Жан с Еленой бок о бок помчались в город и ворвались на пустынные улицы. Топот копыт эхом отзывался от домов и громом разносился по улицам, на который из-за пожара почти не было народа. Елена оказалась великолепной наездницей. Обогнув угол, он заметил отблески пляшущего пламени на ее раскрасневшихся щеках и полураскрытых губах, а потом они снова скакали по обезлюдевшим улицам. Когда они въехали на причал, Жан понял, что пожар не случаен, что это организованная кем-то попытка уничтожить его пшеницу.

Группы людей с ведрами лили воду на соседние здания, а две цепочки людей передавали ведра от залива к горящему зданию. Около причала работала помпа одного пожарного экипажа, другой находился на улице за складом, однако Жан сразу увидел, что пожар потушить не удастся.

Спрыгнув с облепленного пеной жеребца, он протиснулся сквозь толпу и увидел капитана Хатчиса, старающегося перекричать треск пламени и сказать что-то Бену Турку. Рядом вовсю работали ведрами Ларсен и Нобл.

— Там кто-нибудь остался?

— Нет... слава Богу.

Рев огня почти заглушил ответ, и Жан беспомощно смотрел, как сгорает его пшеница, как черный дым застилает небо и струится по заливу, окутывая черным облаком молчаливый корабль, затем откатывается, открывая застывший на якоре, словно ошеломленный зрелищем корабль.

Ветра почти не было. В противном случае, выгорел бы весь порт, и ничто не спасло бы Сидней-таун или всю целую города, начиная от Кларкс-пойнт. Но ветра не было. Был только треск языков пламени и черный дым над черным заливом.

Его первым желанием было найти Зинновия и разделаться с ним, но это ни к чему не приведет, лишь закроет перед ним все двери в Русскую Америку. Ответом была пшеница. Зинновий явно хотел помешать импорту зерна в Ситку, но доставка зерна, была тем ключом, который откроет перед Жаном северные земли. Уставившись на огонь, он начал думать.

Саттер тоже выращивал пшеницу, но сейчас закрома у него пусты. Как насчет Орегона? В тех плодородных долинах поселилось много фермеров, они наверняка выращивают хлеб. Несмотря на то, что Орегон был значительно ближе к Калифорнии, чем Гавайи, новости оттуда приходили гораздо реже, тем не менее это был шанс. Поселенцы Орегона — более серьезные люди, чем большинство калифорнийцев.

Там будет пшеница, там должна быть пшеница.

Жан быстро распихал толпу в поисках Барни Коля. Когда он нашел его, тот стоял вместе с новым вторым помощником.

— Завтра вечером, — сказал Жан. — Вы отплываете завтра вечером.

— Без груза?

— У Фицпатрика есть груз до Портленда, он уже месяц ищет корабль. Не знаю, как вам это удастся, но загрузитесь и отплывайте завтра в пять пополудни.

— Сделаем, если надо, — сказал Коль. — Черт побери, я готов был отправиться на Аляску. Совсем готов.

— Мы пойдем на Аляску... но вначале вы встретите меня в Портленде. Орегон... Жан смотрел, как рушится стена склада, увидел, как поднялись языки пламени и клубы дыма, увидел огненный шар горящего зерна. Вверх посыпались искры. Не стоит об этом думать. Что сделано, то сделано.

Он быстро подошел к жеребцу и прыгнул в седло.

— Елена, — он повернул жеребца, — я отвезу вас домой. Передайте графу Ротчеву, что он получит пшеницу в Ситке, как и было обещано. Передайте, пусть не беспокоится.

— Но каким образом?

— Оставьте это мне. — Они шагом вели лошадей от места пожара. — Жаль, что не знаю, увижу ли вас снова. Жаль...

— Мне тоже, — просто сказала она. — О, Жан, это правда, это правда!

У двери особняка на Ринкон Хилл он помог ей спуститься с седла и посмотрел вслед мальчику, уводящему лошадь. Какое-то мгновение они стояли вместе перед пустыми глазницами темного дома. Он слышал ее дыхание, ощущал слабый запах духов, которыми она пользовалась и которые он никогда не забудет. Не сговариваясь, они посмотрели на красное сияние умирающего пожара.

— Это был хороший день, — сказал он. — Хороший, хороший день.

— Даже с этим? — Она махнула рукой в сторону причала.

— Даже с этим.

Он собрал поводья. Он знал, что если посмотрит ей в глаза, то они бросятся друг другу в объятья, поэтому он торопливо забрался в седло. Она на секунду взяла его руку.

— Как здесь говорят, Жан? Vaya con Dios?[14] — Он почувствовал, как она на мгновение сжала его пальцы, прежде чем отпустить руку. — Я скажу тебе это, Жан. Иди с Богом. Иди с Богом, Жан.

В своих комнатах он пробыл недолго, побросав в седельные сумки лишь самые нужные вещи, уложив в них маленькие мешочки с золотом и набив деньгами нательный пояс. Он захватил винтовку и запасной револьвер, затем долго смотрел на карту. Он не скоро увидит ее снова.

На лестнице раздался торопливый шум шагов. Положив руку на револьвер, он повернулся к двери. Это был Бен Турк.

— Я так и знал! — Бен был готов к дороге. — Вы уезжаете! Я с вами.

— Мне будет быстрее одному. Ты поплывешь на шхуне. — Жан затолкал в седельные сумки патроны.

— Ничего не выйдет. Или я еду, или ухожу. Куда вы сможете проехать, там проеду и я.

Турк был хорошим парнем, очень хорошим парнем, но...

— Ладно. Мы оставляем лошадей у речной переправы, садимся на первый же паром до Сакраменто, и если ты не сможешь проехать тысячу миль, тебе лучше отправиться на шхуну.

Бен Турк уставился на него.

— Мистер Лабарж... Капитан, вы... вы не собираетесь ехать верхом до Портленда?

— Это тебя беспокоит?

— Там же нет троп, капитан. Индейцы модоки убивают чужих, как только их увидят. Это края преступников. Зачем... Я еду с вами!

— Ты сам напросился, чертов дурак.

— Ну да, — рассмеялся Бен. — Я как раз подумал, что мы пара чертовых дураков.

Паром уже двигался, когда они подскакали к переправе. Жан пустил коня вдоль борта, перебросил на паром седельные сумки, прыгнул, держа винтовку в руке, и растянулся на палубе.

Расстояние было всего четыре фута, но и паром, и конь двигались. Бен Турк уцепился за фальшборт, подтянулся и забрался на палубу. Они вместе повернулись посмотреть назад. Пожар превратился в тускло тлеющие угли.

На них из рулевой рубки заорал капитан Макклеллан:

— За вами что, гонится шериф? Только этого мне хватало!

— Заткнись! — добродушно прокричал в ответ Жан. — Поскорее двигай свое корыто! У меня дела на Найтс Лэндинг!

— Ложитесь спать, — крикнул капитан. — Я разбужу вас.

Последнее, что вспомнил Лабарж перед тем, как сон завладел им, было пожатие руки Елены, выражение ее лица. Он вспомнил, как она скакала рядом с ним по темным улицам, как ждала его, чтобы быть вместе, когда он поймет, что надежды на спасение зерна нет. Она ждала его, как должна ждать жена своего мужчину, только она была жена другого мужчины.

Он открыл глаза.

— Не забудь, Мак. Найтс Лэндинг.

Глава 13

Жана разбудила трясшая его за плечо грубая рука. Над ним нависло багровое лицо Мака и его светлые, со свисающими концами усы.

— Пора вставать, мальчик. Подходим к Лэндингу.

Бен уже стоял на ногах, протирая кулаками глаза, убирая остатки сна. В пасмурном утреннем свете прямо впереди воднелся Лэндинг.

Жан Лабарж встал и поправил оружейный пояс, затем перебросил через плечо седельные сумки и взял винтовку. Макклелан покосился на него через плечо.

— Надеюсь, тебе не понадобится все это оружие, мальчик.

— Нам понадобится удача.

Если кто-нибудь и проходил по пути, по которому собирался следовать Лабарж, он об этом не слышал. В тех краях жили поселенцы, там пролегали кое-какие тропы, но если им удастся проехать без столкновений с индейцами или преступниками, это будет чистой удачей.

Через тридцать минут они выехали из Найтс Лэндинг на север. День был ясный и чистый, лошади отдохнувшие. Через несколько часов, размышлял Жан, они уже не будут такими отдохнувшими, однако лошади оказались выносливее, чем он ожидал, и почти в полночь они заметили перед собой костер. По обычаям тех мест, они, прежде чем подъехать, остановились и окрикнули людей в походном лагере.

Двинулась неясная тень, на мгновение воцарилось молчание, затем осторожный голос произнес:

— Что вам нужно?

— Меня зовут Лабарж. Нам нужно пару быстрых лошадей. Вы можете нам помочь?

Шагом проведя лошадей до костра, они ждали. Там стоял фургон, был разбит небольшой лагерь — и фургон, и лагерь явно не походили на бандитские. В свете костра они увидели шестерку мулов и несколько великолепных лошадей.

Из тени вышли двое мужчин — оба вооруженные, они шли на некотором расстоянии друг от друга. На краю кустарника Лабарж заметил двух женщин, без сомнения полагающих, что хорошо укрылись в темноте.

— Вы бежите от закона?

— Нет. — Лабарж слез с седла с правой стороны. Стрелять, стоя на земле, удобнее, ведь никто не мог поручиться за то, что произойдет дальше.

— Но нам очень нужны лошади.

Бородатый мужчина был худым, с высокими плечами, в порванной рубашке и сшитых дома джинсах, но он выглядел человеком, умевшим обращаться с винтовкой, которую нес в руке. Он смерил их лошадей хитрыми, оценивающими глазами.

— Можно поменяться. У вас есть, чем доплатить?

— Слушай, друг, — улыбнулся Жан, — Нам нужны лошади, но не на таких условиях. Я обменяю наших лошадей на того горбоносого гнедого и серого. В придачу можешь предложить пару бутербродов и немного кофе.

Человек взглянул на их лошадей — обе были прекрасными животными.

— Ладно, договорились. Сэл, — он обернулся к кустам, — принеси этим людям поужинать.

Пока Бен менял седла, Жан сел к костру вместе со всеми. Бородатый мужчина внимательно изучал дорогие сапоги Жана, и, по всей видимости, делал какие-то свои выводы. Другой — мальчик — не мог не быть никем, кроме недоумка. Лица женщин были суровыми.

Кофе был черный, как ночь и обжигающе горячим, а бутерброды оказались ломтями хлеба, закрывающими с обеих сторон толстые куски баранины.

— Если кто-нибудь будет о вас спрашивать, — хитро спросил бородач, — что мне ответить?

Жан усмехнулся ему в ответ.

Скажите, что видели двух человек девяти футов ростом, которые направлялись на север, и в глазах у них играло пламя. Или скажите, что хотите. Если нас кто-нибудь будет преследовать, мы подождем и устроим маленькое развлечение, так, Бен?

— Те, кто знают нас достаточно хорошо, не станут нас преследовать, — согласился Бен, — они слишком умны, чтобы выкидывать такие фокусы.

Через десять часов после того, как Жан с Беном выехали из Сакраменто, они появились в городке Ред Блафф и еще через десять минут покинули его с запасными седельными сумками, раздувшимися от еды. Через двадцать пять миль они остановились в заброшенной хижине выпить кофе, а когда отправились дальше, то сидели на маленьких пятнистых индейских лошадках.

Воздух был сырой и холодный. Дважды они замечали костры, однако их лошади, казалось, совершенно не устали, и Жан с Беном продолжали ехать в ночи. Однажды на них залаяла собака, разозленная тем, что в этот час кто-то двигается. Ночной воздух, холодный, как вода в горном озере, омыл их, когда они спустились в низину между холмов, и затем на протяжении двадцати миль они не видели никого и не слышали ничего, за исключением стука копыт своих индейских лошадок.

Днем Жан, доплатив сорок долларов, поменял их на черного коня с тремя белыми чулками и поджарого вороного жеребца. Конь оказался с норовом, но расстояние, покрытое в тот день, охладило его охоту к разного рода штучкам.

Они постоянно поднимались по местности, где видели мало домов и совсем не видели поселений. Перед ними справа стояла гора Маунт Шаста, насылающая на долины ледяные ветры, дувшие с белых снегов на ее вершине.

Это была страна индейцев племени модоки, и Жан с Беном Турком ехали с винтовками поперек седел. Модоки завоевали печальную славу работорговцами среди индейцев задолго до прихода белого человека. К ночи Жан с Беном добрались до Тауэр Хауз, за которым не было вообще никакой дороги и почти не было троп. На рассвете на свежих лошадях они снова двинулись вперед. Отъехав на порядочное расстояние, Жан оглянулся и увидел всадника на опушке леса, а позже, после того, как они проехали большую поляну, он остановился и долго ждал, пока из леса не показались трое всадников, которые, заметив их, сразу развернули лошадей обратно.

— Держи ухо востро, Бен. Нас преследуют, возможно, придется драться. Едва заметная тропа внезапно свернула в лес, и если бы Жан с Беном направились по ней, они в конце концов, миновав долину, попали бы в те места, которые уже проезжали. Они свернули с нее, затем за несколько минут замаскировали свои следы и двинулись дальше через лес. Когда дорога опять повернула в другую сторону, они напрямую через деревья опять выехали на тропу, ведущую с юга на север.

У Каллахэна они снова поменяли лошадей, и Жан стал владельцем темно-серого, мышиного цвета коня с темной полосой на спине. Направившись по старой фургонной дороге Эпплгейт, они добрались до маленькой шахтерской деревушки Айрека ровно через семьдесят часов после того, как выехали из Найтс Лэндинг.

Когда они ставили лошадей в конюшню, Бен подтолкнул локтем Жана.

— Смотри, — тихо сказал он.

В город въезжали два человека на измученных лошадях, один из них был одет в куртку из буйволиной кожи, которую они приметили, когда рассматривали преследователей. Пока Лабарж с Беном Турком наблюдали за всадниками, появился третий, и вся компания направилась вдоль по улице, оглядывая дома.

Жан повел Бена в салун, где они встали у стойки и впервые после начала путешествия смыли пыль с горла и согрелись обжигающим виски. На вежливый вопрос бармена Жан ответил:

— Едем на север покупать пшеницу для корабля, который ждет нас в Портленде, но за нами следуют трое, и, по всей видимости, хотят нарваться на неприятности.

Человек в черном костюме, стоящий рядом с ними, отодвинулся.

— Это не моя драка, — сказал он.

Взяв стакан с выпивкой, Жан сделал знак Турку, и они пересели за свободный столик лицом к двери. Бармен принес дымящийся кофейник, белые чашки, и — удивительная вещь — салфетки. Жан вынул свой револьвер из-за пояса и положил его на колени под салфетку. Другой револьвер висел у всех на виду в кобуре.

Когда их преследователи, распахнув дверь, вошли в салун, они острым взглядом окинули Лабаржа и Турка и подошли к стойке. Все трое явно были бандитами, которые шли по их следу, чтобы убить и ограбить. Ни один честный человек, путешествуя по тропе, не скрывался так, как они. Быстро опрокинув по стаканчику, бандиты направились к выходу.

— Эй ты, в бизоньей куртке!

При окрике Жана все трое резко остановились и медленно повернулись, слегка при этом разойдясь по сторонам. Они заметили револьвер в кобуре Лабаржа. Револьвер Бена был за поясом и не на виду.

Последний вошедший из троих носил меховую шапку. У бандита в бизоньей куртке было узкое, покрытое шрамами лицо. Третий был невысокий, с широким, невыразительным лицом.

— Вы говорите с нами? — спросил он.

— Вы нас преследуете от самой долины Скотт Вэлли, вы заехали за нами в этот город. А теперь вот что я вам скажу: если мы снова увидим вас поблизости, убьем всех.

— Да брось ты! — раздраженно сказал один из троих. — Никого вы не видели. Мы едем даже не вашей дорогой.

— А откуда вам известно, какой дорогой едем мы? Послушайте, когда я вижу людей, ныряющих в кусты на той тропе, которую только что миновал, я становлюсь подозрительным, а когда я становлюсь подозрительным, я к тому же делаюсь раздражительным, а когда я делаюсь раздражительным, я могу вначале начать стрелять и только потом задавать вопросы, поэтому во избежание неприятностей побудьте в городе несколько деньков.

— Мы поедем тогда и куда нам захочется! — Человек в меховой шапке постепенно наливался краской. — И мы не ныряли ни в какие кусты!

Жан приятно улыбался.

— А я говорю, что ты врешь!

Лицо человека, казалось, раздулось от гнева.

— Клянусь Богом! — заорал он. — Еще никто не обзывал меня вруном!

— Я только что обозвал, — холодно произнес Жан. Он решил покончить с ними сейчас же, на месте, выбранном им. — Более того, вы — пара мелких воришек. — Он рискованно блефовал. — Что касается тебя, — он обратился к человеку в меховой шапке, — ты украл светлую гнедую, на которой сейчас ездишь, у Каллахэна.

Человек в меховой шапке был трусом, но он видел, что Жан в правой руке держит чашку кофе, и Жан угадал момент, когда тот потянулся к оружию.

— Ты назвал меня вруном! — закричал тот. — И клянусь!..

Револьвер человека выпрыгнул из кобуры, когда Жан уже выстрелил. Он стрелял левой рукой из-под стола. Человек резко дернулся, когда в него вошла пуля, и бросил свой револьвер. Бандит упал и перекатился на бок с поджатыми к подбородку коленями.

Бен Тарк вскочил на ноги, направив револьвер на вора в бизоньей куртке.

Жан сделал знак третьему человеку.

— Сними руку с револьвера. Мне никогда не нравилось убивать за едой больше одного.

Невысокий человек попытался было что-то возразить, но Жан прервал его.

— Для вас, мистер, они — плохая компания. Из-за них вы попадете в беду.

— Наверное, правильно.

Раненый ругался тихим, монотонным голосом. Остальные двое осторожно подняли его и вывели из комнаты.

У бара человек в темном костюме повернулся к ним лицом.

— Сработано достаточно хладнокровно, — сказал он Жану. — Не уверен, понравилось мне это или нет.

— Не люблю, когда меня преследуеют, а потом стреляют в спину.

— Мы не знаем, собирались ли они стрелять вам в спину.

— Вам придется поверить мне на слово, и если вам надо подумать, думайте про себя. Я голоден.

У бара послышалось неразборчивое бормотание, иногда кто-нибудь искоса поглядывал в их напрвлении. Подошло еще несколько человек, но очевидно, мнения разделились. Жан знал, что в этом городе им сегодня ночевать не придется. Им нужно ехать, и как можно скорее.

Человек в темном костюме повернулся к ним.

— Вы двое останетесь в городе, пока мы не решим, что с вами делать, понятно?

Лабарж встал.

— Послушайте меня, мистер. Перед этим вы сказали, что это не ваша драка, поэтому не делайте так, чтобы она стала вашей. Те люди шли по нашим следам, чтобы ограбить, и если кто-нибудь из вас хочет оставить нас здесь, идите выстройтесь на улице, и через десять минут мы выедем с винтовками наперевес.

Он помолчал, в надежде, что сказанное уляжется.

— И вот еще что, мистер: если чувствуете, что счастье на вашей стороне, попытайтесь остановить нас.

Через десять минут верхом на лошадях, одолженных, им Чарли Брастоу — служащим компании дилижансов — Жан Лабарж с Беном Турком выехали из города. Человек в темном костюме стоял на ступеньках салуна, жуя сигару, вокруг него столпились несколько человек, но никто не двинулся с места.

— Я их видел, когда они вошли, — сказал им Барстоу, — а я чувствую подонков за тысячу миль. Они посмотрели на ваших лошадей и спросили, куда вы едете.

Он взглянул на лошадей.

— Я дам вам по пятьдесят долларов за голову, а взамен можете оставить моих в лагере Джонсона на ручье Хангри Крик. Скажите ему, чтобы дал взамен двух серых.

Джонсон встретил их у кораля, когда они подъезжали. Он оказался высоким человеком с птичьим подбородком; он бегом выскочил из своей кое-как выстроенной бревнчатой хижины.

— Приготовьте нам, пожалуйста, серых. Барстоу сказал, что мы можем взять их. Мы едем в Портленд.

Яблочко на горле Джонсона запрыгало вверх-вниз по вороту его порванной рубашки.

— Незнакомец, это чистое сумасшествие! Чистейшее сумасшествие! Эти индейцы модоки только вчера убили на ручье траппера и сожгли пару ферм! Мистер, против них вам двом не выстоять!

Жан снял лассо со столба кораля и вытряхнул петлю. Один из серых шарахнулся, но Жан бросил лассо и легко поймал обоих. Кони были великолепными, и пока Жан ловил их, Бен расседлывал старых. Все еще протестуя, Джонсон смотрел, как они забрались в седла и уехали.

Оба смертельно устали. Их план выспаться в Айреке рухнул из-за непредвиденной стычки с бандитами. Веки Жана были тяжелыми, глаза постоянно закрывались, он ехал, как и Бен, в своего рода ступоре.

Через несколько часов они шагом вели коней по дну ручья Беар Крик, когда в нескольких ярдах впереди них в воду ударила пуля и рикошетом отлетела в кусты. Оглянувшись, они увидели, что из леса, стоявшего позади справа, вылетели пять индейцев и, развернувшись веером по лугу, понеслись в бешеном галопе, дико вереща.

— Первый выстрел всегда должен попасть в цель, Бен. — Жан поднял винтовку и прицелился. Теперь ему совсем не хотелось спать. Он глубоко вздохнул, наполовину выдохнул, и его палец на спусковом крючке напрягся. Винтовка в его руке подпрыгнула, и мчавшийся впереди модок упал лицом вниз с бешено скачущей лошади. Выстрел Бена раздался через долю секунды, и в нападавшей группе индейцев упала лошадь, выбросив седока.

У обоих были винтовки «Портер Перкашшен Таррет» 44-го калибра с девятью зарядами. Усевшись поплотнее в седле, Жан выстрелил еще два раза и увидел, как второй индеец пошатнулся и начал сползать, ухватившись одной рукой за гриву лошади и сидя высоко на ее плечах. Модоки остановились; двое из них были убиты, один ранен. Они приложили ладони к глазам, глядя вслед Жану и Бену Турку. Поскольку они привыкли к однозарядным винтовкам, многочисленные ответные выстрелы были для них слишком страшными.

В Джексонвилле Жан с Беном остановились, чтобы выпить кофе и поесть сэндвичей, и часом позже забрались на невысокий холм и немного поспали, доверив коням охранять их покой на случай, если появятся индейцы. Еще два раза они меняли лошадей, неохотно расставшись с серыми, потому что знали, что такие кони были большой редкостью. Они проехали место, называющееся Джампинг-офф Джо — Прыгающий Джо — а потом, пересекая ручей Кау Крик, видели множество следов индейцев. В таверне Джо Нотта Лабарж с Беном Турком опять поменяли лошадей. После еды и короткого отдыха они двинулись дальше.

Когда до Портленда оставалось меньше двухсот миль, они заметили вдалеке хижину, амбар и корали. За постройками виднелись скошенные посевы. Они подъехали к хижине, громко объявив о своем присутствии.

В двери появился человек с желтыми бакенбардами с ружьем в руках.

— Спешивайтесь и отдохните, незнакомцы, — пригласил он. — Вы первые люди за две недели.

— Модоки вышли на тропу войны, — объяснил Жан, затем махнул головой в сторону скошенных посевов. — Что это было... пшеница?

— Ага.

— Я куплю ее. Сколько вы хотите?

— Уже продал все, мистер. Парень по имени Бонвит из Орегон-сити скупил в округе всю пшеницу. Да он везет в Уильяметт, наверное, больше двух тысячей бушелей.

Они поели и через тридцать минут снова забрались в седла. Им срочно надо было встретиться с Бонвитом из Орегон-сити.

Он оказался коренастым человеком в хорошем костюме и плотно зажатой в зубах сигарой. У него было широкое лицо и редкие, взлохмаченные волосы. Он пожевал свою потухшую сигару и сплюнул в медную плевательницу.

— Продам, — без обиняков выложил он. — За наличные!

— Мне нужно две тысячи бушелей, доставленных в Портленд, — сказал Лабарж и начал отсчитывать золото.

Бонвит еще раз пожевал сигару и бросил на Лабаржа удивленный взгляд.

— Вы везли это по тропе? Только двое?

— Некоторое время нас сопровождали модоки.

В Портленде они продали лошадей. Жан Лабарж с Беном Турком проскакали шестьсот шестьдесят пять миль за сто сорок четыре часа.

Глава 14

Барон Поль Зинновий cидел за своим письменным столом в одной из гостиниц Сан-Франциско. Пшеница была уничтожена, но Лабарж исчез, и это его беспокоило. За шхуной пристально наблюдали, пока она не отплыла; Лабаржа на борту не было.

Барон, хмурясь, вышагивал по комнате. Ротчев, казалось, был готов остаться здесь, в Сан-Франциско, и пока дело обстояло именно так, Зинновию ничто не угрожало. У него были инструкции, которые запрещали кончать с Ротчевым здесь. Если бы граф исчез в северных морях, не последовало бы никакого расследования, кроме его собственного. Или при высадке на какой-нибудь маленький остров их могли атаковать индейцы колюш...

Официально Русская Американская компания терпела убытки, но на самом деле несколько высокопоставленных чиновников получали очень неплохие деньги, занижая выплаты «промышленникам» и увеличивая расходы в отчетах, предназначенных для акционеров. Если Ротчеву удастся доставить пшеницу в Ситку, ситуация смягчилась бы и цены пришлось понизить.

Опасно было оставлять Ротчева без наблюдения. Здесь, в Сан-Франциско жили «бостонцы», которые могли свидетельствовать о жестокости компании, и Ротчев в любой момент мог решиться отправиться на север — его визит, вероятно, был бы самой большой неприятностью для Зинновия.

Ни один из его агентов ничего не узнал о Лабарже. Вечером того дня, когда случился пожар, его видели на верховой прогулке с Еленой Гагариной, но на пожаре он появился, словно ниоткуда, а Елена, если и знала что-нибудь, держала рот на замке. Без пшеницы Лабарж не мог причинить какие-либо серьезные неприятности, и тем не менее странно, что он изчез. Следовало, однако, заниматься каждым делом по очереди, а на очереди сейчас стоял Ротчев.

«Сасквиханна», как Лабарж переименовал шхуну, прибыла в Портленд всего через несколько часов после него. Зная, что если он доберется до Ситки быстрее барона Зинновия, его шансы закупить хорошую партию пушнины, намного увеличивались, Жан, как только загрузили последнюю тонну пшеницы, проложил курс до пролива Королевы Шарлотты.

Выйдя из устья реки Колумбия, когда холодный ветер взбивал белые пенистые шапки на волнах, «Сасквиханна» легла на борт и твердо взяла курс на север, словно стремясь как можно быстрее попасть в ледяные зеленоватые воды, что лежали впереди.

Лабарж с заветренным до черноты лицом, мокрым от летящих брызг, стоял рядом с Ларсеном у штурвала, наблюдая как шхуна под полными парусами несется вперед. Его морские ботинки и непромокаемая накидка сверкали каплями морской воды; небо было серым, с низкими облаками, но ветер был хорошим.

— Как прошел рейс по побережью?

— Было много летучих рыб... хорошо прошел.

— А что насчет русского корабля?

— По-моему, скоро выйдет в море. Мы видели, как они грузились.

Жан спустился, чтобы еще раз просмотреть карты, и бросил взгляд на Коля, спавшего на койке, его тело слегка покачивалось в такт качке. Если ветер продержится...

Через несколько часов, когда он спустился разбудить Коля, помощник сразу открыл глаза.

— Как она?

— Держит курс, мы идем быстро. — Жан взял зюйдвестку. — Идет небольшой доджь, нас немного заливает волной, но ветер держится хороший. Именно то, что нам нужно.

Коль надел толстый свитер.

— Думаешь, в Ситке нас ждут неприятности?

— Нет, если мы сможем выйти оттуда, прежде чем прибудет Зинновий. В Ситке будут рады пшенице.

— Что потом?

— Разгрузимся как можно быстрее, возьмем на борт все, что сможем достать из припасов и воды, затем проложим курс на пролив Кросс. Если повезет, закупим меха и возвратимся до того, как Зинновий натравит на нас свои патрульные корабли.

— Вряд ли удастся так бысро раздобыть меха, если в самом деле не повезет. Впереди нас тоже есть торговцы.

Жан усмехнулся.

— Не волнуйся. Я знаю, где искать меха... много мехов.

Коль, склоня голову, посмотрел на него.

— Похоже, ты много знаешь.

Лабарж пожал плечами.

— Я знаю достаточно. Послушай, Барни, я нанял тебя, потому что ты один из лучших шкиперов на западном побережье. Я нанял тебя за способности, за твои знания, но вот что я тебе скажу. Ты можешь что-то знать об определенном отрезке побережья, но о целом побережье я знаю больше, чем любой моряк. Я специально этим занимался.

— В таком случае, Зинновию будет трудновато поймать тебя.

— Поговорим об этом, когда подойдет время.

Лабарж забрался на койку. Снаружи корпуса шхуны, сразу у его уха, слышался шуршащий звук проносящейся мимо воды, шепчущей свои странные тайны, нерасказанные секреты. На палубе уходящий день окрасит небо в темно-серый цвет, а вода будет играть фосфоренцирующими огнями. Сегдня звезд видно не будет, если только не проблеск случайного света в разрывах облаков. И все же Жан был доволен.

Это был мир, которого он добивался, это был его мир. Рейс на север на своем собственном судне под собственным командованием для того, чтобы скупать пушнину на аляскинском побережье, о котором он так долго мечтал.

Проснувшись через несколько часов, Жан натянул свитер, накинул дождевик и вышел на верхнюю палубу. Над фок-мачтой висела бледная луна, мимо в полутьме проносились морские волны. Брызги летели прямо в лицо, и он попробовал на язык их соленую свежесть.

Идя по палубе вперед, он смотрел, как поднимаются, и опускаются под корпусом огромные волны. За кормой на поверхности не было видно ничего; шхуна была крохотным микрокосмом, маленьким потерянным мирком, двигающимся по морю, и сердце этого мирка стучало в ритм великому океану и бьющемуся в снастях ветру.

Далеко позади осталась девушка с серыми глазами и темными волосами, высокая, царственная девушка, которая ему не принадлежала и принадлежать не будет, тем не менее, именно ей отдано было его сердце и оно останется отданным ей навсегда.

Жан прошел на корму и увидел Коля, широкого, как шкаф, в своей громоздкой одежде, стоявшего у лееров левого борта.

— Как идем?

— Это судно, о котором можно только мечтать. Если его захватят русские, я застрелюсь.

— Видел что-нибудь за кормой?

— Один раз мне показалось, что вижу огонь... вероятно, звезда. Лабарж долго стоял и смотрел за корму, но ничего не заметил; если сзади шел корабль, это почти наверняка был русский торговец.

Если Зинновий пустился в преследование, будет ли на борту Елена? Мог ли тот огонек, который видел Барни, принадлежать ей?

Елена. Как хотел бы он убрать ее из памяти. В том, что он хотел ее, не было ничего хорошего. Она принадлежала другому, и с этим ничего нельзя было поделать. Прежде он никогда не думал о себе, как об одиноком мужчине, однако Елена заставила его понять, как он одинок.

Ни один мужчина не должен идти по жизни один. У мужчины должна быть подруга, чтобы он мог делить с ней не только удачу и силы, но и горести. Он видел, как индеанка из племени блэкфут дралась не на жизнь, а на смерть, над телом своего раненого мужа, однажды далеко в холмах он встретил китаянку, которая давала жизнь своему ребенку в то время, как ее муж работал в пятистах футах под землей, чтобы прокормить их обоих. Когда у людей есть такая храбрость, жизнь обладает особым вкусом. Странно, что избалованные ломаются и плачут первыми, а калеки, слепые и бедные всегда дерутся в одиночку.

Вероятно, после этой жизни существовала и другая, в море человек часто задумывался над этим, но никогда не беспокоился, потому что если он был самим собой, это не имело большого значения. А Жан был самим собой — человеком, в котором смешивалось хорошее и плохое, и если бы преобладало то или иное, он был бы кем-нибудь другим, а не Жаном Лабаржем.

Он знал свои недостатки, во всяком случае, большую их часть. Знал, что грешен, и с удовольствием предавался некоторым из грехов, знал, куда приложить свою силу, и не хотел знакомиться с новыми людьми. Что же касается грехов, большинство вещей, которыми он наслаждался, были грехами в глазах других людей. За исключением чтения... большая часть его книг были написаны авторами-язычниками.

Он был тем, кем хотел быть: свободным мужчиной. Если повезет, он не только останется свободным, но и отплывет на юг с грузом мехов, тем более драгоценных, что он уведет их из-под носа Зинновия. Он пожал плечами... он зря тратил время вахты. В этом была беда моря и гор — они заставляли человека думать. Только маленькие людишки, сгрудившиеся в городах, считали себя важными, очевидно, среди них существовала негласная договоренность, чтобы поддерживать друг в друге эту иллюзию значимости. Они сгрудились в городах, потому что у человека в море, пустыне или горах есть время узнать себя, попробовать себя в деле... поэтому людишки сидели в городах, понимая, что у них не хватит храбрости, чтобы посмотреть на себя объективно.

Брызги волн перебивали дождь и падали ему на лицо. У них был вкусный, пьянящий привкус. Не удивительно, что великие страны были морскими державами.

Было поздно. Его ждала вахта.

Глава 15

Когда утром одиннадцатого дня Жан вышел на палубу, «Сасвиханна» бороздила ярко-синее море, солнце стояло над горизонтом. С левого борта к нему подошел Барни Коль.

— Прямо по курсу мыс Бурунова, а там — Лонг Айленд.

Жан взял бинокль и внимательно осмотрел горизонт по правому и левому борту, но не увидел ни одного судна. Очевидно, они намного обогнали русское судно.

— Барни, нам придется работать быстро и ловко. Я сойду на берег, повидаюсь с губернатором Рудаковым и постараюсь поторопить его. Он взглянул на лежащие впереди острова.

— Как только я сяду в лодку, начинай поднимать пшеницу из трюма на палубу. Я попытаюсь прислать лихтер к полудню.

— Вряд ли власти смогут так быстро приготовиться к разгрузке, — предупредил его Коль. — Нам повезет, если мы начнем разгружаться завтра после обеда. — Взгляд на жесткую линию, обозначившуюся на подбородке Лабаржа, заставил его пересмотреть свою точку зрения. — Если ты только не найдешь способ расшевелить их.

— Найду... придется найти. Но пока я хочу, чтобы на палубе в любое время суток дежурил человек с винтовкой. Никто не должен подниматься на борт без моего письменного разрешения, а если я говорю «никто», это значит никто. Команда должна быть постоянно готова — возможно, нам придется отплывать по минутной готовности.

— Допустим, они захотят задержать нас здесь?

— Не имеют права, если только не арестуют по какому-нибудь обвинению.

— Допустим, они тебя все-таки арестуют?

— Это может случиться... тогда отправляйся в залив Куцнаху, а я догоню вас там.

— А если нет... тогда что?

Жан рассмеялся.

— Если меня не будет в течение двух недель, возвращайся и освобождай меня. Я буду ждать.

Для человека, который никогда не плавал в этих водах, Лабарж знал о них многое. Куцнаху было подходящим для незаметной стоянки местом.

Корабль мог находиться там несколько недель, и никто его не обнаружит. Когда Лабарж говорил, что знает побережье лучше всех, это могло быть не просто хвастовством.

Обычно у американских кораблей, заходящих в Ситку, не возникало никаких сложностей. Дружба между правительствами зависит от их нужд, а поскольку еда на Ситке часто распределялась, голод был постоянным риском даже на Холме Баранова, где находилась резиденция губернатора. Рудаков гостеприимно относился к американцам, по крайней мере, делал вид, что относится гостеприимно, а теперь, учитывая, что Лабарж доставил купленную Ротчевым пшеницу, их должны принять с распростертыми объятьями.

«Сасквиханна» бросила якорь в девяти саженях от Ченнел Рок. Лабарж был уверен, что на таком расстоянии от порта у него будет фора перед любым судном для выхода в открытое море.

На покрытой снегом прекрасной вершине горе Маунт Эджкамб ярко сияло солнце, его свет струился повсюду: он отражался от двух вершин, которые называли Сестры и на востоке от горы Вестовия. Продвигаясь по фарватеру, Лабарж видел основания замка Баранова, построенного в 1837 году. Эра Баранова была фантастической: маленький человечек с подвязанным париком жесткой рукой правил самыми жесткими людьми в мире, и едва не захватил Гавайские острова.

На Жане был дымчато-серый костюм и черная, испанского стиля шляпа. Его ботинки были сшиты на заказ из лучшей кожи ручной выделки, он был гораздо более похож на калифорнийского ранчера и бизнесмена, чем на капитана корабля и торговца мехами. Он так и рассчитывал.

С ним в шлюпке, кроме весельной команды, сидели Бен Турк и Шин Бойар.

— Тебе надо будет оглядется, — сказал Жан поляку, — слушай, и, если возможно, задавай вопросы. Я хочу знать все городские слухи, все о деятельности сторожевых кораблей, хочу знать, какие суда заходили в порт, хочу знать условия жизни в городе. Затем возвращайся в шлюпку.

Бойар грустно кивнул.

— Ситка — такое прекрасное место! И это говорю я — человек, который столько здесь выстрадал. — Он махнул в сторону горы Маунт Эджкамб. — Она так же красива, как Фудзияма.

С дюжину зевак наблюдали, как шлюпка подходит к причалу, в их поведении не чувствовалось ни дружелюбия, ни враждебности. Бойар растворился в толпе, а Лабарж направился к замку, с ним рядом вышагивал Турк. Пройдя корпус старого корабля, который служил причалом, они прошли по тускло освещенному проходу в центре бревенчатого склада и вышли на улицу, ведущую к Холму. По пути им попадались будочки, где индейцы племени тлингит продавали свои изделия: плетеные корзины, свистки из горного хрусталя, вышитые бисером мокасины и богато выделанную одежду. Жан остановился у одного ларька купить нож из моржового бивня для открывания писем. Как только выдастся случай, он пошлет его Робу Уокеру как сувенир в память о Ситке.

Пока они шли, люди оборачивались им вслед. Шляпа Жана была необычна, его одежда тоже выглядела непривычно для данного места и времени, хотя в город прибывали многие знаменитые люди из самых разных уголков Земли.

На площадке перед замком Жан остановился, чтобы оглядеть панораму. Сам город был маленьким и грязным, но природа была великолепной! Заросшие лесом соседние острова пересекали многочисленные каналы, ведущие к городу, их сказочно красивые берега словно вырастали из моря. А за ними лежала Аляска, Великая земля его юношеских лет.

Их впустил дюжего сложения русский с коротко стриженными светлыми волосами, им пришлось подождать, пока слуга доложит о их приходе губернатору. Гостиная, куда их провели, была для этого конца мира фантастичесткой. Здесь висели картины и стояли статуи, достойные лучших музеев мира.

Русский появился в дверях, придерживая их открытыми.

— Прошу вас, — сказал он грубым голосом, — сюда.

Рудаков был коренастым, тучным человеком с круглым лицом и и бакенбардами. Он встал, протянув руку, но его улыбка была несколько натянутой.

— Капитан Лабарж? Я весьма счастлив познакомиться с вами. — Губернатор помолчал, и было очевидно, что в данный момент его одолевало что угодно, только не счастье. — Чем могу быть полезен?

Жан положил на стол документы.

— В настоящее время я выступаю как поставщик груза пшеницы по просьбе Его Превосходительства графа Александра Ротчева, эмиссара Его Императорского Величества, царя.

Глаза Рудакова немного выпятилась. Перечесление титулов произвело впечатление, но он боялся барона Зинновия, который ясно дал ему понять, что сношения с любыми иностранными кораблями или торговцами должно прекратиться. Тем не менее, пшеница была заказана графом Ротчевым, а Рудаков его тоже боялся. Однако Зинновий страшил его больше.

Жан догадался, с каким типом человека свела его судьба.

— В Канаде, где вы закупали пшеницу, случился неурожай, поэтому граф действовал безотлагательно.

Неурожай в Канаде? Рудаков об этом ничего не слышал, но что он вообще слышал? Ему никто ничего не говорил. Неурожай мог означать значительные проблемы с продовольствием в Ситке... вероятно, голод.

Он промокнул платком лоб.

— Ну, э-э, знаете, капитан, я не получал ни послания от графа, ни письменного разрешения на покупку. Вам придется пождать, пока...

— Я не могу ждать. Деньги лежат в банке Сан-Франциско, но если вы не готовы принять этот груз, я готов продать его где-нибудь в другом месте. Я представляю, что в городе есть деловые люди, которые без колебаний бросятся покупать...

Лицо Рудакова стало багровым.

— О, нет, погодите! — запротестовал он. — Это ведь не так серьезно? — Он пожал плечами, ища любой предлог, чтобы оттянуть решение. — Вы пообедаете со мной? Надо многое сделать. Я должен подумать... спланировать.

— Для меня будет честью отобедать с вами. Но ведь вы тем временем закажете для нас лихтеры?

— Погодите, погодите! — Рудаков отмахнулся, словно отгонял назойливую муху. — Вы, американцы, так нетерпеливы. Лихтеры заняты и должны быть реквизированы правительством. Они должны...

— Конечно, — голос Лабаржа был твердым. — Но здесь начальник вы. Власть у вас. Вы можете приказать.

Рудаков заупрямился.

— Вначале обед, потом мы поговорим.

Понимая, что дальнейшие споры по этому поводу бесполезны, Жан пожал плечами.

— Как хотите... но мы должны выйти из гавани завтра к утру.

— Завтра? — Рудаков немедленно стал подозрительным. — Вы торопитесь? — Он пролистал некоторые бумаги на своем письменном столе. — Вы говорили с графом Ротчевым в Сан-Франциско. А встречались ли вы с бароном Зинновием?

Лабарж нахмурился, словно припоминая.

— Вы имеете в виде этого странного молодого офицера? Того, что одет в красивенький белый костюмчик?

При таком описании Рудаков побледнел от ужаса.

— Человек, о котором вы говорите, — он эмоционально пожал плечами, — барон Поль Зинновий из Императорского Военно-морского флота!

— Кажется, он так и сказал. Но разве не он попал в какую-то передрягу в Санкт Перербурге? Надо же, такой молодой человек!

Рудаков избегал взгляда Лабаржа. Он был обеспокоен, как никогда. Этот чертов американец знал слишком много. До него, до Рудакова, доходили кое-какие слухи о Зинновие, но ему не нравилось о них думать. Даже у обесчесченного представителя знати оставались в столице друзья на высоких постах, и случись там какая-нибудь перетасовка, можно было сказать наверняка, что барон окажется на самом верху в благодарность за помощь своим хозяевам.

Однако губернатор не хотел нести отвественность за то, что отказался от груза пшеницы, который мог спасти Ситку от голода. Колония слишком зависела от внешних поставок, к тому же у некоторыхе горожан, таких, как купец Басх, например, тоже были влиятельные знакомые.

Пообещав вернуться к обеду, Лабарж вышел из замка.

— Патовая ситуация, — сказал он Бену Турку, который остался его ждать, — но если подумать, мы сможемнайти способ разгрузиться к завтрашнему утру.

— В твоеи распоряжении может оказаться целая неделя, — без особой надежды произнес Турк. — Во Фриско всякое может случиться всякое.

Лабарж не был так уверен. Зинновий, несомненно, отплыл на Ситку сразу после «Саксвиханны», однако шхуна потеряла некоторое время, грузя пшеницу в устье Колумбии, в Портленде.

Граф Ротчев мог оттянуть отправление, потому что не желал оказаться в руках своих врагов, но он и не был человеком, который может забыть о своем долге, поэтому раньше или позже Ротчев и Зинновий должны появиться в Ситке. Послав Турка на причал с запиской для Коля, Жан прошелся по немногим улицам города. Темнокожие женщины-индеанки, красочно выглядевшие в своих национальных костюмах, собрались на улицах, каждая со своим пустячком на продажу, и каждая шла той гордой походкой, которая и привлекала в них русских. Индейцы-тинглиты были сильным физически, воинственным, умным народом, который ни в коем случае не считал, что потерпел поражение во время колонизации Аляски. Они стерли с лица земли первое русское поселение в Ситке в 1802 году и верили, что при возможности смогут сделать это еще раз.

Постояв перед зданием клуба, посторенным для служащих Русско-Американской компании, Жан подождал, пока двое пьяных и явно ищущих ссоры «промышленников», качаясь, не пройдут мимо него. Шин Бойар стоял напротив и был готов при случае вмешаться.

Он подошел к Лабаржу и, не глядя на него, тихо произнес:

— Ты поднял шум, капитан. Парня из замка, вызвали на причал, он прыгнул в лодку и понесся на новый патрульный корабль «Лена».

Рудаков действовал с умом, который в нем трудно было подозревать. Он, очевидно, нашел план, который поставит его в более выгодные условия при заключением намеченной на вечер сделки.

— Я встретил одного давнего знакомого, — продолжал Бойар, — он сказал, что Зинновий напугал Рудакова. Официально губернатор имеет больше власти, но Зинновий дал понять Рудакову, что имеет больше влияния в Санкт Петербурге.

— Возвращайся к лодке и скажи ребятам, что я велел тщательно за всем наблюдать. При первом появлении русского торговца предупредите меня, где бы я ни был и чем бы ни занимался.

Они могли отплыть хоть сейчас, но плату за зерно он мог получить только после отгрузки, к тому же Лабаржу нужно было освободить трюм для пушнины. Шхуна была маленькой и легкой, и без грузового трюма он не мог ничего сделать.

Жан поднялся на холм и уселся за столиком чайной. К нему, дружелюбно улыбаясь, подошла девушка-официантка, и он заказал медовые пирожные и чай. Сидя за чашкой чая, он постарался угадать, что придумал Рудаков. Губернатор колонии явно не хотел ни терять пшеницу, ни увидеть, как отплывает разгруженная шхуна перед возвращением Зинновия.

Официантка была симпатичной блондинкой с прядями светлых волос, закрученных на затылке, и темно-голубыми глазами, которые весело искрились, когда она улыбалась. Она наполнила его чашку, и их глаза встретились.

— Вы «бостонец»?

— Да.

— У вас прекрасный корабль. — Она говорила медленно и тщательно подбирала слова. — Когда я была девочкой, один «бостонец» подарил мне китайскую куклу. Он сказал, что у него есть девушка, похожая на меня.

— Еще бы, — улыбнулся ей Жан. — Вы ему наверняка понравились. Он не отказался бы иметь таку красивую девушку, как вы.

— Может быть и так, — Ее глаза танцевали. — Большинство «бостонцев» любят иметь девушек. — Она сморщила носик. — Даже эскимосок.

Вдруг его осенила идея. Как долго надо давить на Рудакова, чтобы тот сломался? Допустим, он нажмет еще немного?

Он сказал как бы между прочим:

— Граф Ротчев заказал груз пшеницы, я доставил зерно на своем корабле, а теперь Рудаков от него отказывается.

— Он дурак! — сказала она резко. Затем, когда его слова отложились у нее в голове, она повторила: — У вас пшеница? Но нам она нужна! Вы не должны увозить ее!

— Мне бы хотелось разгрузить ее сегодня вечером или завтра утром, — сказал он. — Однако сомневаюсь, что получу разрешение.

— Ну-ка подождите. — Она быстро повернулась и вышла на кухню; прислушиваясь, Жан уловил взволнованный разговор. Через несколько минут из кухни вышел дородный русский с твердым выражением лица и сердито направился к выходу.

Лабарж откинулся на спинку кресла. Чай был вкусным, а медовые пирожные нельзя было и сравнить с тем, чем его кормили на корабле. У него появилось чувство, что начинается что-то такое, чего не сможет остановить даже Рудаков. Ситка был маленьким городом. В течение нескольких часов, которые он проведет в ожидании обеда у Рудакова, каждый житель должен узнать, что у него на борту груз пшеницы, и если здесь существовала проблема с зерном, губернатора завалят протестами.

Допив чай, он положил на стол золотую монету. Когда официантка отдала ему сдачу, он отодвинул ее в сторону.

— Вы не сказали, как вас зовут.

— Дуня, — она покраснела. — А вас?

— Жан Лабрж.

— Этого слишком много. Я не смогу взять столько денег.

Он взял сдачу, затем отдал ей половину. Быстро оглянувшись, чтобы убедиться, что никто не подсматривает, она положила деньги в карман.

— Можете, — предложила ей Жан, — кое-что рассказать человеку, который только что вышел.

— Это мой отец.

— Можете передать ему, что если зерно быстро не разгрузят, мне придется отплыть. Если только... и это вы должны рассказать под большим секретом, если только кто-нибудь не придет ночью и сам его не разгрузит, но это должен быть человек, имеющий право покупки и продажи, кто-то надежный, чье имя граф Ротчев примет как должное.

Глава 16

Когда Жан вошел, круглое лицо Рудакова сияло; он казался пьяным и очень довольным собой. Похоже, он считал, что проблема, связанная с прибытием «Саквиханны», решена. Он с энтузаизмом схватил протянутую руку Жана.

— Входите, мой друг! Садитесь! Как бы там ни было, наш замок всегда славился своими винными погребами! Что вам налить? Не желаете бутылку мадеры?

Жан был вежлив, но держался настороже. Рудаков был слишком уверен в себе.

— Благодарю вас, — сказал он, быстро оглядывая комнату.

По сигналу Рудакова официанты принесли два бокала.

— Ужин будет готов через минуту, — объяснил Рудаков, — и у нас будет несколько гостей.

Жан попробовал вино.

— У вас очень интересный город, — сказал он, решая нанести удар по новооприбретенной уверенности Рудакова. — Я долго ходил по Ситке и разговаривал со многими жителями.

Улыбка исчезла с лица русского. Замечание явно не обрадовало его, но настроение было таким приподнятым, что даже такая новость не смогла его поколебать. Они произнесли тосты за их правительства, и стаканы наполнились вновь.

— За Великого князя Константина, — предложил Жан.

— Рудаков заколебался, явно озадаченный, затем монотонно повторил:

— За Великого князя Константина.

Он выпил, однако благодушие его постепенно исчезало. Жан догадался, что если ты работаешь на Русскую Американскую компанию, пить можно отнюдь не за всех подряд.

Стали прибывать остальные гости. Французский ботаник и немецкий геолог, которые путешествовали вместе, а также молодой морской офицер по фамилии Йоновский, и еще красивый юноша с вьющимися белокурыми волосами.

— Ваша шхуна просто великолепна, — сказал Жану Йоновский. — У вас была возможность посетить острова?

— Мы пришли открытым морем. Граф Ротчев ожидал, что мы прибудем как можно скорее.

— О? — озадаченно произнес Йоновкий. — Вы знаете графа?

— Он в Сан-Франциско, но скоро вернется в Ситку.

Некоторые, сидящие за столом, обменялись взглядами, явно удивленными. Рудаков, чье лицо краснело с каждой минутой, наполнил стакан Жана.

— Ну разве стоит ли об этом говорить? Разве стоит? За столом никаких дел. Капитан — наш гость!

Разговор зашел о Калифорнии, неожиданной экспансии Соединенных Штатов на запад, отчасти вызванной золотой лихорадкой, и некотором похожем переселении в Сибирь. Тем не менее, некоторые из гостей казались занятыми своими собственными мыслями, один из них был высоким, худощавым, слегка сутулым, но сильным человеком, которого позже представили как Басха, купца-перекупщика.

Все интересовались отношением Америки к России. Очевидно, когда ситуация в Европе становилась угрожающей, это было любимым предметом разговоров в Ситке.

Когда мужчины перешли в следующую комнату выпить бренди и выкурить по сигаре, Рудаков опять стал цветущим и гостеприимным хозяином; бесчисленные тосты возымели свое действие. Он расстегнул воротник, чтобы его толстой шее было не так тесно, и включился в оживленную дискуссию с геологом.

Лабарж почти случайно обнаружил рядом с собой Басха. Высокий мужчина изучал его холодными, умными глазами.

— Правда ли, капитан, что у вас на борту груз пшеницы? И вы не получили разрешения выгрузить ее?

— Правильно. — Широкая улыбка Рудакова предназначалась им обоим; казалось, он не обращал внимания на их разговор. — На самом деле директор компании, похоже, разозлился, а не обрадовался, а когда я попросил у него лихтеры, стал придумывать всяческие отговорки.

— Эта пшеница... сколько она стоит?

— В том-то все и дело. Зерно заказано графом Ротчевым, и деньги на оплату лежат на депозитном счете в банке Сан-Франциско. Я могу получить их, показав вексель, подписанный губернатором либо... — Жан выдержал паузу, — каким-нибудь влиятельным и ответственным лицом, которое проследило бы, чтобы пшеница была использована на благо колонии.

— За зерно заплачано? — изумился Басх.

— Очевидно, — нерешительно произнес Жан, — оно никому не нужно.

Несколько минут Басх молчал. Потом признался:

— Вы поймете, капитан, что в нашей стране, так же как и в вашей, есть различные политические фракции, и есть те, которые готовы получит прибыль даже за счет своей страны. Признаюсь, что в это трудно поверить, однако некоторых русских не заботит ничто, кроме громадных прибылей. Лояльность к собственному кошельку или лояльность к собственной компании у них стоит выше, чем преданность к своей стране.

— В моей стране — то же самое.

— По-моему, во всем мире люди отличаются очень немногим, и все же есть немногие, которые готовы беззаветно служить своей державе и не просить ничего большего, чем возможности быть ей полезными. Выживание Ситки — в моих интересах, и в данный момент ваша пшеница — это почти цена выжиывния.

С разговором вмешался Йоновский, и Басх отошел. Чем дальше, тем громче и развязнее становились разговоры и наконец вечеринка закончилась. Жан начал медленно спускаться по лестнице, пробежав глазами по темной гавань, выискивая в ней шхуну. И вдруг он увидел, что рядом со «Сасквиханной», сверкая бортовыми огнями, швартовался еще один корабль! Судя по размеру, он мог быть только сторожевым судном.

Он не помнил, как добрался до шлюпки. Бойар с Турком, покуривая, сидели на краю причала. Турк быстро встал.

— Ничего нельзя было сделать, сэр. Он просто подошел и лег к нам борт о борт.

За их спинами, в темном проеме между строениями шаркнул каблук. Лабарж легко отступил из света в тень, Бойар встал, а в руках Турка замерцала сталь револьвера.

Из проема на причал вышли двое и подошли к ним. Первым оказался Басх, вторым — отец Дуни.

— Если мы дадим расписку, капитан, — спросил Басх, — вы сможете передать пшеницу нам?

— Зерно было закуплено для Ситки. Если вы принимаете доставку, я буду только рад. Но у вас появились проблемы. — Жан указал на патрульный корабль. — У вас есть ответ на это?

— Вы нас недооцениваете, капитан, — мягко сказал Басх. — Мы заметили сторожевое судно, когда вы еще были в замке, и люди, несущие на нем ночную вахту, находились в городе в увольнении. Конечно же, они сидели в чайной, потому что все приходят в чайную посмотреть на Дуню, ведь она самая красивая девушка в Ситке. Дуня — умница, и когда она сказала, что сегодня ее день рождения, все моряки стали пить водку за ее здоровье. Они произнесли много тостов, капитан, а мой друг следил, чтобы количество бутылок не убывало. Позвольте представить вам Арсеньева, отца Дуни. Они очень хорошо отметили день рождения, и мы к тому же снабдили их несколькими бутылками в дорогу, чтобы они захватили их на корабль.

— Хорошо... груз будет ждать на палубе.

Через несколько часов в молчании и темноте он смотрел, как последний мешок с зерном перевалил через борт шхуны в большую плоскодонную шаланду. Она сделала несколько рейсов на берег с погашенными огнями, всегда швартуясь на притивоположном от патрульного корабля борту. Басх поднялся на борт и написал расписку, затем пожал Жану руку.

— Спасибо вам, мой друг! Оромное вам спасибо!

Шаланда исчезла в темноте. В замке на Холме светилось несколько окон, а снега на горе Маунт Эджкамб смутно мерцали в темноте. На палубу вышел Барни Коль.

— Если бы не они, — сказал он, — мы...

— Все по местам! Света не зажигать, никакого шума! Подтяните нас к якорю.

— Ты собираешься оставить здесь якорь?

— И потерять его? Ни в коем случае, если только меня к этому не вынудят.

Когда «Сасквиханна» начала медленно и тихо просыпаться ото сна, задул мягкий ветерок. Зашуршала матросская роба, на палубу упал узел, заскрипела доска, призрачные руки потянули фал.

— Точно над якорем, капитан, — сказал Коль.

Несколько членов экипажа рядом с Жаном возились над каким-то непонятным приспособлением. Лабарж взглянул на Коля.

— Ну, хорошо. Вытягивайте его. Только осторожно.

Их беспокоил стоявший поблизости сторожевой корабль; если его вахтенные не напились в увольнении, они могли поднять тревогу. С «Лены» не доносилось ни звука. Раньше оттуда раздавался громкий смех и иногда пение.

— Бен?

— Да, капитан?

— Готовы?

— В полной боевой.

Несколько матросов выстроились у борта и опустили приспособление на воду. Это был узкий, длинный плот, на котором были укреплены две тонкие мачты и плавучий буй. На верхушке одной из мачт и на буе были укреплены сигнальные огни. С расстояния, если наблюдатель был к тому же достаточно пьян, все выглядело так, будто шхуна оставалась на месте стоянки.

— Погасите огни, Коль! Затем зажгите те!

Течение относило «Сасквиханну» на север, в сторону Ченнел Рок. Жан некоторое время держал шхуну в дрейфе, не слышалось ничего, кроме шелеста воды, обтекающей ее корпус.

— Когда шхуна поравняетя с Ченнел Рок, поднимайте кливер, — сказал Жан. — Мне не нужен шум. Звук слишком хорошо разносится ночью над водой.

Несколько минут стояла абсолютная тишина. Затем на патрульном корабле кто-то задвигался и заговорил. Коль тихо выругался, а Жан задержал дыхание. Шхуна, казалось, не двигалась с места, спокойно лежа в темных водах, было слышно, как на берегу, на острове Японский, читал непонятные заклинания индеец. За ним, выше в лесах, одинокий волк жалобно выл в ночи, а та приносила лишь эхо в ответ на его монотонный, плачущий вопрос.

— Мы двигаемся! — хрипло прошептал Пит Нобл. — Посмотрите на огни! У них за кормой почти в пятидесяти ярдах сверкали огни, которые должны были представлять шхуну.

Они двигались, но двигались невыносимо медленно, и в любой момент какой-нибудь пьяный матрос с «Лены» мог понять, что что-то случилось. Команда стояла в молчании и, казалось, боялась даже дышать, будучи уверенной, что скоро узнает, как выглядит русская тюрьма изнутри.

— Впереди Ченнел Рок, капитан. Поднимать кливер?

— Погоди.

Минуты тянулись мучительно медленно. На мгновение в просвете облаков мелькнула звезда, но потом ее быстро поглотила черная масса ватных облаков. Где-то далеко на берегу залаяла собака.

Ченнел Рок вставал прямо перед носом шхуны.

— Давай, Барни, — сказал Жан и смотрел, как развернулось и наполнилось легким бризом белое полотно кливера.

— Приготовиться к подъему парусов! — сказал он через минуту. Скала Ченнел Рок пропала за кормой, и с левого борта вздыбилась громада острова Батарейного, но они еще не ушли от опасности. — Ну, Барни, поднимай паруса!

Матросы ловко поставили паруса сначала на грот-мачте, потом на фок-мачте. «Сасквиханна» набирала скорость. Из-за острова Японский вырвался ветер, наполнив паруса шхуны, она накренилась и осела на нос.

Если повезет, скоро они возьмут полный груз и отправятся домой.

— Прямо по курсу корабль! — Крик впередсмотрящего был негромким, в нем угадывалось отчаяние.

Вспрыгнув на фальшборт, Жан старался разглядеть очертания судна в темноте. Большой трехмачтовый торговец быстро приближался к порту со стороны Западного канала, но пока со «Сасквиханны» наблюдали за ним, на торговце начали убирать часть парусов.

Барни выругался.

— Ты только погляди!

— Вижу.

Трехмачтовик шел прямо на них и шел быстро. Вахтенный у штурвала оглянулся и посмотрел на Жана, но тот лишь покачал головой. Сменить сейчас курс означало потерять с таким трудом завоеванное расстояние между берегом и шхуной, однако трехмачтовик словно поставил себе цель раздавить их.

— Капитан! — рулевой почти умолял.

— Держи курс!

Коль резко вздохнул и посмотрел на высящиеся перед ними громады парусов. Прежде чем он смог что-то сказать, его прервал крик с трехмачтовика и команда переложить штурвал. Огромный корабль отвернул, и к леерам, что-то крича, подбежал человек. К нему присоединилось несколько лиц, глядящих вниз, на шхуну.

Грубый голос прокричал:

— Чей это корабль? Кто вы?

Вначале говорили по-русски, затем повторили по-английски. Лабарж не отвечал на вопросы, и вдруг в белом свете открытого иллюминатора увидел лицо, и это было лицо, которое он никогда не сможет забыть, которое навсегда останется с ним. Вот оно, на расстоянии броска швартова, и на некоторое время, пока корабли проходили мимо, их глаза встретились, а когда разошлись, он поднял руку.

Она заколебалась, потом помахала в ответ — еле уловимое движение в ночи, а затем трехмачтовик оказался за кормой, и не было ни звука, ни света — только память об одиноком бледном лице в открытом иллюминаторе, и память о девушке, которая ехала рядом с ним по рыжевато-красным, залитым солнцем холмам.

Шхуна опустила нос, и брызги морских волн залили палубу. На ветру чувствовался запах открытого моря и далеких, заросшими соснами островов на севере, тех зеленых островов, куда они направлялись.

Глава 17

В течение очень короткого времени барон Зинновий узнает, что несмотря на все его усилия, пшеница все-таки попала в Ситку, он также узнает, что Лабарж находится в архипелаге Александра.

Ближайшая его задача казалась очевидной. «Сасквиханна» должна была плавать там, где не было сторожевых кораблей, должна, как планировалось, принять на борт груз пушнины и ускользнуть при первой же возможности на юг.

Команда шхуны состояла из восемнадцати матросов и трех офицеров, все люди были тщательно подобраны Жаном. «Сасквиханной» могла управлять треть состава, однако остальные требовались для торговли, обороны от русских патрульных судов или любого другого предприятия Лабаржa на воде или берегу.

— Мы направляемся в пролив Кросс. Ты знаком с ним, Коль?

— Так же хорошо, как с любым другим, а это означает, что не знаю о нем почти ничего. Знаю, что к северу от пролива ледники сбрасывают в воду лед, и в тех краях постоянно стоят жуткие туманы.

— Знаешь ли ты там маленькую бухточку с островом при входе? Это на северном побережье Чичагова.

— Там еще есть старая индейская деревушка?

— Точно. Веди нас туда.

Жан работал на шкафуте. Парусов на горизонте не было, и по крайней мере несколько часов они могли работать спокойно. С попутным ветром шхуна быстро доберется до северного побережья, где можно укрыться во множестве бухточек и проливов. Сейчас ветер был холодный, море волновалось. С этого момента им понадобится удача, изобретательность и все их знания и умение. К счастью, шхуна была новая, маневренная и хорошо оснащенная.

Берега острова, когда они добрались до него, густо заросли лесом до самой кромки воды. Здесь и там крохотные заливчики нарушали монотонную однообразность поросшего лесом побережья. Утро было солнечным, а день холодным. Проведя шхуну мимо островов Георгия, они увидели бухту, однако не заметили там ни единого признака жизни за исключенеим одинокой, удобно устроившейся на серой поверхности моря крачки.

— Вход узкий, — предупредил Коль. — Прямо напротив острова.

Вход открылся перед ними прежде чем он успел договорить, и Жан мастерски провел шхуну между островом и берегом. Деревья доходили до самой воды, которая у берега превратилась в лед. За деревьями, в глубине острова, они различили столб дыма.

— Этот вождь Скают, — сказал Коль, — старый паршивый лис.

— Мы сможем войти?

— Вход узкий, при отливе глубина прохода не превышает трех футов, но при приливной волне пройти можно, а дальше в бухте достаточно глубоко.

— Мы остаемся здесь.

От берега отплыли два каноэ и начали кружить вокруг «Сасвиханны» на расстоянии человеческого голоса. В одном каноэ сидело четверо индейцев, в другом — двое, но на берегу не было заметно ни единого движения, хотя они знали, что за деревьями притаились индейцы, которые внимательно рассматривают шхуну — слишком часто они страдали от алчности и жадности русских.

Индейцев закрывал темно-зеленые стены леса, а шхуна лежала на спокойных, холодных водах залива открытая, как на ладони. Когда каноэ приблизились послышались тихие шлепки весел о воду. Индейцы прекратили грести.

— Где Скают? — прокричал Коль.

Тлингиты не ответили. Шхуну здесь видели впервые. Один индеец ладонью прикрыл глаза, чтобы посмотреть на Коля.

— Вы «бостонцы»?

— Конечно! Поднимайтесь на борт!

Они колебались, явно побаиваясь чужаков. Один из тлингитов указал на Лабаржа.

— Кто это? — крикнул он.

— Лабарж! — отозвался Жан. — Передайте Скаюту, что Жан Лабарж пришел, чтобы повидать его!

Гребцы глубже опустили весла, и каноэ понеслись к берегу. Двое инцейцев в большом каноэ, обернувшись, долго смотрели на Лабаржа. Коль повернулся к своему капитану.

— Они вели себя, как будто знали твое имя.

— Они его знают, — вкрадчиво ответил Жан, наслаждаясь удивленным замешательством Коля. — Они знают меня, Барни.

Сразу после полудня полдюжины байдарок устремились от берега, каждое было набито индейцами. В первом сидел Скают, высокий, массивный и ширококостный человек с сильной, выпуклой грудью. Он протянул руку к Жану, они посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись.

Торговля была короткой. Индейцы-тлингиты были прирожденными купцами. Еще до прибытия капитана Кука[15] им была известна важность морских торговых путей и их экономическое значение для племени. Однажды воины племени преодолели триста миль, чтобы помешать созданию фактории Хадсон Бэй, которая нарушила бы традиционные торговые связи с племенами, проживающими на архипелаге.

Об этом Жан знал, и старый Скают мог предоставить ему ценную информацию о внутренних островах. Старый вождь скоро узнает, что эта информация — сама по себе важный предмет торговли.

Они оставались в проливе Элфин трое суток, и каждую ночь Лабарж записывал сведения, полученные в разговорах со старым вождем и другими тинглитами и салишами, которых вождь привел, чтобы те рассказали Жану об Аляске. Позже, оставшись один в своей кабине, Лабарж рассортировал то, что услышал, для будущего использования.

...о золоте известно русским. Была сделана безуспешная попытка разрабатывать его в шахте, но по какой-то причине рудники были заброшены, вероятно потому, что русские не хотели привлекать внимание к территории, такой необеспеченной с военной точки зрения.

Старый Скают знает, где можно добыть много золота, которое они поменяют на железо. Залежи железной руды здесь небогаты, и добывать его трудно. Тлингиты — замечательный народ, и одеяла, которые они ткут из собачьей шерсти и коры кедра считаются лучшими на Аляске.

Целый месяц «Сасквихана» постепенно продвигалась на юг, по каналу Сагино Ченнел в пролив Стивена, останавливаясь то у той, то у этой деревушки. Как и планировалось, они заходили в деревни, где не успели побывать скупщики мехов, и скоро трюмы шхуны наполнятся первоклассной пушниной.

Иногда они замечали индейские каноэ, но не слышали ни о каких других судах в этом районе. Тем не менее Жан нервничал, потому что проливы были узкими и не давали возможности маневрировать, а покрытые лесом высокие скалы поднимались прямо из воды на высоту до полутора тысяч футов, прежде чем уступить место снегу или голым скалам. Подарки, которые он посылал на север, приносили свои плоды, потому что везде его принимали как старого друга.

Кончалась седьмая неделя торговли, когда Коль вошел в кабину, где Лабарж заносил новую информацию в свои книги.

— Кэп, — резко сказал Коль, — у меня были своми собственные корабли и у меня нет желания вмешиваться в твои дела, но команда волнуется. Пока нам везло, а теперь давай-ка отправляться домой.

— Ты знаешь залив Касаан?

— Конечно.

— Это наша последняя остановка.

Коль упал в кресло и сдвинул свою капитанскую фуражку на затылок.

— Я не тот человек, чтобы нервничать понапрасну, кэп, но это путешествие меня беспокоит. Может быть, нам повезло так, как везет дуракам, когда мы подрезали тот трехмачтовик так, что ты перепугал всех до чертиков. Меня ты точно перепугал. И ты это сделал нарочно... Трехмачтовик не мог развернуться и погнаться за нами. Но нам везет, как дуракам: каждая деревня до краев полна первосортными мехами, а поблизости нет ни одного патрульного корабля. Ты понял, что я имею в виду?

— Валяй дальше, — Жан откинулся в кресле.

— Русские ждут нас, кэп. Зинновий будет крейсировать на юге, зная, что наш курс проляжет именно там, и ждать он будет в таком месте, где сможет перекрыть большую часть путей отступления. У него будет и «Лена», и «Крондштат», и люди на островах, наблюдающие за нашим движением.

— Думаю, ты прав.

— Послушай, — Коль нагнулся над разложенной на столе картой, нарисованной от руки. — Мы направляемя на юг по проливу Клэренс Стрейт. Как только мы пересечем залив, мы окажемся в канадских территориальных водах, но это Зинновия не остановит. Там надо двигать прямо в открытое море и дальше в Сан-Франциско. Что он сделает в этом случае? Будет ждать нас прямо в устье пролива.

— Где, ты думаешь, он будет ждать?

— По-моему, справа от острова Дьюка, но, возможно, немного южнее, чтобы перекрыть сразу два канала.

Слова Коля вызвали у Жана беспокойство. Лабарж был уверен, что Зинновий не будет заниматься поисками «Сасквиханны» в архипелаге, потому что новости о русских сторожевых кораблях моментально стали бы известны, путешествуя от острова к острову, от деревни к деревни на быстроходных каноэ. Скорее всего, барон делал именно то, что предсказывал Коль — патрулировал выходы из архипелага к югу.

Он не сказал Колю, что сам бился над этой проблемой.

— Барни, если ты все так хорошо продумал, нам лучше приготовиться к неожиданностям.

— Ты будешь драться?

— Я просто так не дамся. Если сможем — убежим, но если не сможем бежать, тогда будем драться. Коль прошел на корму с улыбкой на губах. Он пошел в этот рейс в угрюмом настроении, надеясь, что Лабаржу надоест вся эта волынка с кораблем, и он решит, что спокойная в Сан-Франциско лучше беспокойной жизни капитана торгового судна. Но время шло, и этот человек нравился Колю все больше и больше. У Жана были и выдержка, и ум. Коль все еще не понимал, откуда у Лабаржа такие обширные знания об островах.

Позже они снова обсудили этот вопрос.

— Здесь множество каналов, но большая часть из них кончаются тупиком, а остальные забиты льдом. Чтобы плавать здесь, нужно хорошо знать местные условия.

Фонарь над их головами слегка раскачивался. Деревянная обшивка шхуны потрескивала. Оба капитана изучали карты, которые предлагали мало возможностей для безопасного возвращения домой.

— Этот остров? — Лабарж указал пальцем на большую массу земли, лежащую прямо по курсу и чуть слева. — Это Ревилладжиджедо, не так ли?

— Ага. Можешь называть это островом, но никто не знает, остров ли это.

— Ты когда-нибуди видел русские карты?

— С дюжину. На их картах это часть материка.

— Хорошо. — Жан встал. — На это я и надеялся. Пойми, Барни, нам не надо никакой драки, если только нам ее не навяжут. До этого мы будем играть в прятки вокруг островов.

Неожиданно раздался возглас впередсмотрящего и топот бегущих ног. Затем крик: — Вижу парус!

— Где?

— Прямо впереди и быстро приближается!

— Хорошо. — Коль усмехнулся Лабаржу и перекатил во рту табачную жвачку. — Вот сейчас мы начнем бежать.

Они вместе поднялись на палубу и осмотрели приближающийся корабль в бинокль. По флагштоку пополз стяг, и, когда его развернул ветер, они увидели, что это Русский Императорский флаг.

Глава 18

«Сасквихана» стала уходить под ветер. Стоя на шкафуте, Жан Лабарж наблюдал за приближающимся кораблем. Это была «Лена». Хотя для патрульного судна ее быстроходность и парусность были вполне достаточными, тем не менее, до шхуны ей было далеко.

Жан хотел заманить «Лену» глубоко в пролив Кларенса, поскольку в ее теперешнем положении она могла контролировать и пролив, и Ревилладжиджедо Ченнел; «Лена» стала смертельно опасной для его планов.

На восточной стороне пролива, невдалеке от шхуны находилось устье узкого фьорда между островами Гравина и Аннетта, из которого, в свою очередь, открывался пролив Ревилладжиджедо Ченнел. Оттуда было несколько выходов, но три из пяти заканчивались тупиками. Если он «Сасквиханна» первой доберется до Николас Пэсседж и исчезнет в лабиринте островов, «Лене» вряд ли удастся ее найти, если только Зинновий не будет достаточно хитер и терпелив, чтобы вернуться на прежнюю стоянку и там караулить шхуну. Но если Зинновий обнаружит намеченную жертву, он не станет терпеливо дожидаться ее подхода.

Небо было закрыто облаками, море — серым. Шхуна Жана лежала недалеко от берега; он надеялся заманить русский корабль поглубже в пролив. Прибрежные холмы густо заросли лесом за исключением тех мест, где из моря выступали утесы или серые скалы. Пенящаяся вода разбивалась над подводным рифом. Дул крепкий ветер, однако он позволял шхуне стоять под зарифленными парусами, в то время как русский корабль приближался. Жан ждал, оценивая расстояние.

— Ну, все, — неожиданно сказал он. — Поднять паруса!

Через мгновение Коль выкрикивал приказы, а команда заработала, как слаженный, единый механизм. Словно горя желанием уйти от погони, как будто зная, что от нее требуется, шхуна тут же рванулась вперед. Матросы радостно закричали, когда ее паруса наполнились ветром, а под форштевнем запенились волны. С русского судна раздался глухой выстрел корабельного орудия — предупреждающий сигнал, приказ остановится. «Лена» была слишком далеко для прицельного выстрела.

Жан сменил у штурвала Ларсена, и, когда шхуна понеслась, он переложил руль и направил ее в канал, ведущий в Залив Браконьеров. За ними вновь нетерпеливо бухнула пушка. Стоя у штурвала, Жан наблюдал за береговой линией и вдруг заметил разбитую молнией сосну, о которой ему в свое время рассказывали. Тщательно отсчитывая время, ровно через три минуты он переложил руль и «Сасквиханна» скользнула между подводным рифом и скалой, пока не получившей названия. Затем она оказалась в проливе, где шла со скоростью более восьми узлов.

— Если доберемся до выхода в море быстрее русского корабля, мы спасены, — сказал он Колю.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — с беспокойством ответил Коль. — Здесь опасные воды.

— Знаю.

Жан надеялся, что информация, хранящаяся в маленькой черной книжечке его не подведет. Но риск, тем не менее, оставался. «Сасквиханну» надежно укрывали береговые холмы с мрачной стеной девственного леса, не тронутого ни человеком, ни огнем. Перед ними лежал выход из канала; здесь, даже если Жану удастся удачно развернуться, шхуну поджидало множество опасностей...

Лабарж оглянулся назад. Ничего... Несмотря на холодный ветер, на лбу у него выступил пот. Если они окажутся в тупике, тогда не останется ни одного шанса на спасение, потому что Зинновий может спокойно встать на якорь и не спеша расстрелять их из пушек, причем сделать это с величайшим удовольствием.

Он стоял, расставив ноги, чтобы компенсировать качку, и ждал своего часа. Море испещрили белые шапки пены, с гор сходили ледяные потоки воздуха. Все молчали, пока Ларсен, бросив взгляд через плечо, не сказал:

— По-моему, получилось.

Жан моментально передал ему штурвал. Он прошел к носу, оглядывая море и метки на утесах. Они ушли недалеко от русского сторожевого судна, и если «Лена» продолжала преследовать их, она сейчас должна входить в канал.

— Курс на остров, — указал он. — Если скроемся за ним, русские нас не найдут.

Коль стоял на корме с биноклем и с тревогой наблюдал за приближающимся проходом между островом Аннетты и подводным рифом, но патрульного корабля там не было. Темно-зеленые берега острова были теперь совсем рядом, и Жан различал даже ветки деревьев. В скалах посверкивали прожилки кварца, в самом конце росли несколько искореженных ветром сосен.

Коль неожиданно выкрикнул: — «Лена» за кормой, кэп! Она приближается!

— Думаешь, она видела нас?

— Сомневаюсь. Если они нас не видели, им придется обыскивать другие заливы, прежде чем они примутся за этот.

— Зинновий знает, что я не люблю ждать. Он пойдет прямо сюда.

Жан обвел шхуну вокруг зарослей бурых водорослей, надеясь, что с «Лены» их не заметили. Впереди появилась полоска темной воды, и он направил «Сасквиханну» к ней, бормоча неслышные молитвы, чтобы проход оказалась таким же глубоким, каким выглядел. Шхуна скользнула по этой полоске в нескольких ярдах от обоих берегов, затем повернула в узкий пролив Тонгасс Нэрроуз, разделяющий острова Пеннлок и Гравина. Перед ними лежало тринадцать миль чистой воды, а высота Пеннока была более трехсот футов, и остров мог бы послужить удачным прикрытием для шхуны. Даже если Зинновий догадался об их маневрах, оставался шанс, что «Сасквиханна», прежде чем ее заметят, успеет добраться до канала Бема.

Над истерзанными грозами хребтами опускались темные громады облаков, и серое, нахмуренное море лизало узкие песчаные пляжи и голые, черные скалы. Это была сильная земля, хорошая земля, нетронутая на протяжении тысяч лет. Справа над водой мелькнула черная, скалистая, блестящая арка, похожая на прыгающего дельфина, а коричневые полосы водорослей несли молчаливое предупреждение о скрывающихся в море подводных камнях.

Открылся пролив Тонгасс Нэрроуз, и огромный Пеннлок остался позади. Коль остановился у трапа, ведущего на нижнюю палубу, и потер шею. Ему очень не хотелось оставлять командира, но он знал, что скоро понадобятся свежие, отдохнувшие люди. Он спустился в каюту, упал на койку и заснул, как только голова коснулась подушки.

Вахтенным офицером стоял Данкан Поуп, второй помощник с грустным лицом. Это был неряшливо выглядевший человек, у которого косил один глаз, но Жан давно знал, что худощавый, почти тощий Данкан был способным офицером, он мог выносить огромные перегрузки: голод, холод и долгие утомительные часы вахты. Поуп надеялся только на себя. Он не любил русских. Он не любил головорезов из Сидней-тауна. Ему из принципа не нравилось большинство капитанов кораблей, нравилось Данкану очень немногое, не считая работы: он с удовольствием читал Библию и участвовал в драках.

Лабарж почти не обратид внимания, что на вахту заступил Поуп. Он наблюдал, как перед «Сасквиханной» открывался пролив Нэрроуз, он думал, что скоро придется огибать Ревилладжиджедо, где, как сообщала собранная им информация, существовал проход в открытое море. Жан ставил на эту карту все, рассчитывая, что Зинновий продолжит преследование. Если Жану будет везти по-прежнему, он пройдет на небольшом расстоянии от того места, где ждал патрульный корабль, а «Лена» потеряется в лабиринте островов, проливов и каналов между островами.

Через полтора часа, не обнаружив преследования, шхуна повернула и направилась на север. Перед ней высился поросший лесом округлый остров с желтым утесом, который, судя по карте Жана, должен быть Татушем. «Сасквиханна» держалась близко к острову, чтобы слиться с ним в случае, если кто-то наблюдал за морем.

Лабарж вдруг подумал о болоте, где мальчуганом прятался от чужих глаз. А затем вспомнил Роба, и их юношеские мечты о приключениях.

— Роб, — сказал он тихо, — тебе сегодня надо было бы стоять со мной. Тебе бы понравилось это приключение, я знаю, что понравилось.

Глава 19

Поздним вечером Елена стояла на террасе замка. Вот уже двое суток не было известий от «Лены», узнать какие-либо новости со сторожевого судна означало узнать новости о «Сасквиханне». Последнее послание, доставленное на каноэ, гласило, что «Сасквиханну» обнаружили и ее задержание последует в ближайшее время.

Новости в Ситке принимали по-разному. Несмотря на то, что американцы были иностранцами, они привезли в Ситку зерно, и их бедственное положение вызвало у многих симпатию. Барона Зинновия уже не любили, а тот факт, что он конфисковал пшеницу, не прибавило ему друзей.

Зерно было бы навсегда потеряно для города, если бы не неожиданно твердое вмешательство графа Ротчева, который запретил конфискацию и взял дело в свои руки. Рудаков, в большинстве случаев ухитрявшийся сидеть на двух стульях, поддержал графа, во-первых, из-за необходимости снабжения города хлебом, и во-вторых, потому что Ротчев представлял власть.

Слова графа повторялись по всему поселению. «Боюсь, барон Зинновий, — сказал тот сердито, — вы превысили ваши полномочия. Ваша задача — защищать русскую торговлю и русских торговцев, а не навязывать свои спорные решения по вопросам, вас не касающимся. Должен указать вам, милостивый государь, на обязанность заниматься своими служебными делами, и не вмешиваться в дела городский властей.»

Елена, присутствовавшая при этом, вдруг почевствовала неистовую гордость за своего мужа. Барон стоял по стойке смирно, устремив глаза в одну точку перед собой, он буквально трясся от сдерживаемой ярости. Он отдал честь, четко повернулся через левое плечо и вышел из комнаты, стуча каблуками по твердому полу. Тем не менее, все знали, что это лишь единственная битва в долгой кампании, и ее исход далеко не решен.

Елена понимала, что в поиске американского корабля было нечто большее, чем личная неприязнь Зинновия к Жану Лабаржу. Если «Сасквиханну» захватят с грузом мехов, Зинновий мог утверждать, что торговля велась при тайном попустительстве Ротчева, и велась нелегально. Более чем когда-нибудь она осознавала всю опасность их положения, поскольку если бы Рудаков не поддержал мужа, Зинновий мог предпринять решительные меры, чтобы освободиться от всякого вмешательства, а приказы не имели никакого значения, если их нельзя подкрепить силой.

Едва ли не дитя, когда она вышла замуж за графа Ротчева, Елена не была несчастлива. Александр был на тридцать лет моложе ее — умный, привлекательный мужчина, которого уважали за многие таланты и иногда — за язвительное остроумие. Она выросла, слушая разговоры о политике и интригах: играх, в которых ее муж был настоящим мастером.

Позади нее закрылась дверь, и она повернулась, чтобы приветствовать графа.

— Я рада, что ты вырвался из своего душного кабинета.

— Здесь хорошо. — Он глубоко вздохнул, затем взглянул на нее. — Думаешь, они его поймают?

— Нет... нет, не думаю.

— Я тоже. — Они прошли несколько шагов рядом. — Он умный, этот твой американец. Басх сказал, что у него много друзей по всем островам, а то, что Басх узнал, когда торговался с Лабаржем, доказывает, что он еще и чрезвычайно хитрый.

Где-то там, среди этих темных, таинственных островов, уже сейчас он может драться, умирать. Становилось холоднее, но ей не хотелось идти в комнаты... это был тот же воздух, которым дышал он; Сейчас он, наверное, стоял на палубе, глядя, как рядом проносятся волны.

— Мне здесь нравится, — сказала она вдруг.

— На Ситке?

— Я имею в виду всю эту землю: молодую и свободную.

— И варварскую.

— Конечно... мне нравится даже это.

— Похоже, во всех женщинах есть что-то первобытное и давнее. Женщины думают об основном. Любовь, замужество, дети.

— По-моему, лучших тем не придумаешь.

— Конечно. Так и должно быть, и нам, мужчинам, просто повезло, видит Бог. Идем внутрь?

— Скоро приду.

Он постоял возле двери, глядя на темный, зазубренный силуэт соснового леса на фоне ночного неба. Где-то внизу, в городе, кто-то уронил кусок железа, и он громго зазвенел о мостовую. Эта схватка с Зинновием может оказаться его последней. Он должен действовать хитрее... у этого человека есть связи, черт бы его побрал! К тому же он мстительный, а этим качеством Ротчев не обладал. «Ужасно жаль, — размышлял он, — что хорошие люди так плохо умеют защищаться, потому что иногда ненависть может оказаться прекрасным оружием». Выигрывает фанатик, фанатик веры либо человек абсолютно безжалостный. Он, Ротчев, слишком много думал о точке зрения соперника, он почти всегда видел обе стороны вопроса. Это не пойдет в том мире, где есть такие, как Зинновий.

Однако Зинновий был русским, а громче и увереннее всего русские разговаривают со слабейшими. «В основном, — подумал он, — мы нация тиранов и поэтов». Его собственная слабость заключалась в том, что он был больше поэтом, чем тираном.

Он снова посмотрел на Елену, стоящую у каменного парапета. В мире, из которого они вышли, это считалось бы абсурднейщей вещью, однако он любил свою жену. Он женился не по любви. Елена была прекрасна, богата, ее семья обладала влиянием в близком ему мире политики и интриг. Их брак заключался по расчету. Но граф когда-то был любовником, за ним числилось немало побед. Он знал все то, что может доставить женщине удовольствие. Ротчев задумчиво улыбнулся. Лучшими любовниками были те, кто на самом деле не любил, потому что если человеком руководят эмоции, он становится неловким.

Но удивиться пришлось ему. Граф обнаружил, что Елена — хотя он был уверен, что она не любит его — оказалась чуткой, заботливой и внимательной женой. Если бы Ротчев встретил ее лет двадцать пять назад, он могла бы полюбить его... но в то время он не мог себе позволить роскошь иметь такую жену!

Их жизнь была странно счастливой, и даже если Елена не любила его, то уважала и восхищалась им. Эти последние годы были самыми лучшими. Он не знал, когда полюбил свою жену, во всяком случае, это произошло, и теперь впервые он ощутил ее беспокойство, и граф догадывался о его причине.

Жан Лабарж был красивым мужчиной, и красота его была не той приторно-сладкой, которая отличала большинство офицеров царя, но суровой и даже грубой. Граф, считавшийся в свое время великолепным фехтовальщиком, победившим в четырех дуэлях со смертельным исходом, признавался себе, что не хотел бы встретиться с Лабаржем с рапирой в руке.

Этот человек мог убивать... не из злости, поскольку в нем не было жестокости, но просто потому, что он был бойцом — более, чем кто-либо из окружения графа.

— Елена, — повернулся он к жене, — ты когда-нибудь сожалела, что вышла за меня замуж?

Едва вымолвив эти слова, он понял, что произнес их зря. Неужели он похож на мальчика, чтобы, задав такой вопрос, получить более чем очевидный ответ?

Она повернулась лицом к нему.

— Нет, Александр, не сожалела и никогда не буду сожалеть.

Он с удовольствием обратил внимание на искренность в ее голосе.

— Боюсь, я был плохим мужем... слишком занятым. — Он раздраженно махнул рукой. — Очень часто брак в наших кругах — дело государственное. Мы едва знаем друг друга, пока не становится слишком поздно.

— У нас ведь никогда так не было, — протестующе сказала она. — И ты прекрасно это понимаешь.

Конечно, она была права. Между ними всегда существовало теплое, дружеское взаимопонимание, и в течение последних нескольких лет оно стало еще лучше. Им, действительно, повезло.

Он вспомнил как, увидел ее в первый раз. Он был молодым офицером Императорской армии и пришел к ним в гости, сопровождая ее дядю, Великого князя. Она была маленькой девочкой с большими, серьезными глазами, которая вечно сидела в углу и читала. В тот раз она подбежала к двери навстречу дяде вместе с огромным волкодавом, которого она назвала Товарищ. Вдруг увидев незнакомого молодого человека, она остановилась, борясь со стеснением и желанием поздороваться с дядей.

Граф Ротчев, увидя, что она боится, подошел к ней и низко поклонился.

— Принцесса, я ваш покорный слуга. И когда это хозяйки боялись своих слуг?

Тогда она засмеялась.

— Вы! Вы не можете быть слугой! С таким носом?

Они вместе рассмеялись, и с того дня они стали друзьями...

Сквозь сосны дунул ветер и пошевелил ее юбку.

— Холодно, — сказал он. — Я пойду в дом.

— Я сейчас... Хочется минутку побыть одной.

Закрыв за собой дверь на террасу, Ротчев подошел к шкафчику и налил бокал бренди. Он попробовал его, и теплота напитка прошла по его венам.

Теперь Зинновий: У этого человека были высокопоставленные друзья, но в Санкт Петербург вела не одна дорога. Был, например, тот мальчик, которого Зинновий приказал выпороть кнутами... разве у него не было дяди, кто властвовал в металлургии? Дядю выслушают при дворе. Да, так. К тому же они однажды встречались в Киеве — дядя был мужчиной с густой бородой по имени Зараски, который яростно протестовал против порки своего племянника. Мальчик едва не умер.

Таким образом, не будет вовлечен ни Великий князь, ни царь. Нет более верного способа заставить человека устать от вас, как беспрестанно просить о чем-либо или жаловаться. Цена политика в том, что он знает другие способы добиваться своих целей.

Неожиданно графу пришло в голову, что Зинновий, будучи тем, кем он был, и желая того, чего он желал, не позволит ему, Ротчеву, вернуться в Санкт Петербург.

Он спокойно просчитал ситуацию. Конечно, есть способы бежать, но он, к сожалениею, уже не молодой человек, да и все морские пути из гавани контролируются бароном Зинновием. Побег обычными способами для него невозможен, а все другие недоступны из-за угрозы здоровью. Это означает, что он должен приготовить рапорт немедленно, несколько копий, и проследить, чтобы по крайней мере две копии были благополучно тайно вывезены с Аляски, поскольку Зинновий наверняка будет проверять все способы связи.

Басх... вот и человек для этого дела. Басх презирал Зинновия и был также патриотом, достаточно умным, чтобы понять опасность, которую Зинновий представлял для законного бизнеса в Ситке. Более того, и это было важно, у Басха были свои крутые, преданные и надежные «промышленники». На него нельзя было напасть безнаказанно.

Через долгое время, когда его перо все еще скрипело, пробили часы.

Одиннадцать. Очень поздно.

Глава 20

Вскоре после полудня ветер стих, «Сасквиханна», едва подчиняясь рулю, держала курс к скалистому берегу. Жан надеялся поймать «бродячие» ветры, которые дуют из бесчисленных перерезающих горы ущелий. Дважды в течение вечера случались короткие шквалы с сильным дождем, но каждый раз шхуна продвигалась вперед.

Все свободные члены команды спали перед долгими вахтами, ожидавшими их впереди, перед тем, как они легли, каждому выдали порцию горячего рома. Ветер поднялся перед самым наступлением темноты. Едва двигаясь на четырех узлах, шхуна повернула в пролив Гидни Пасс.

Оба берега круто падали вниз с высоты трех тысяч футов. Крадясь вперед, «Сасквиханна» добралась до Залива Креветок и там бросила якорь до утра.

Ночью шел сильный дождь. Вахтенный сменялся каждый час; Жан не хотел попасть в беду из-за заснувших часовых. Вся команда спала в одежде, готовая приступить к действиям при первом предупреждении, а сам Лабарж спал под перевернутой китобойной лодкой.

Но даже смертельно уставший, он долго не мог заснуть. Холодный ветер не проникал через теплые одеяла, и Жан был рад, что захватил их. Однажды он услышал тяжелый треск наверху горы, а потом шум скатывающихся вниз скал и деревьев. Затем последовал короткий стук камней, и опять воцарилась тишина. К утру воздух потеплел, и поднялся туман, закрыв такелаж шхуны паутиной струящихся клубов. Груз «Сасквиханны» стоил по меньшей мере восемьсот тысяч долларов, а цены на рынке поднялись, его стоимость возрастет раза в полтора.

Наверное, после этой мысли он заснул, потому что когда проснулся, обнаружил, что небо окрашивается в светло-желтый цвет, а перед ним стоит вахтенный с горячей, дымящейся чашкой черного кофе. Прежде чем солнце поднялось на полнеба, они они обогнули мыс Кэрли Пойнт и вошли в узкий канал, пролегающий вдоль острова Белл Айленд. Ширина фарватера здесь приблизительно на протяжении восьми миль менялась от трех десятых мили до мили. Судя по записям Жана, глубина была достаточной, а берега окружающих островов пологими, но поскольку видимость была небольшой, они не имели никакого представления, преследовали их или нет.

Шхуна скользила сквозь туман словно призрачный корабль на призрачном море. Жан поднимался на палубу, когда его позвал Коль. Перед «Сасквиханной» лежал открытый канал, но справа открывался еще один, чуть шире первого.

— Что думаешь, Барни?

Коль потер шею.

— Можно только догадываться.

Они вместе прошли на нос и посмотрели на открывавшийся перед ними вид. Оба канала были закрыты туманом. Один мог быть выходом, второй — западней, но который? Следовало решать немедленно, однако Жан медлил, надеясь увидеть какую-нибудь отметинку, какой-нибудь намек на то, какое направление выбрать.

— Что говорит книга? — Коль обратил внимание на черную книгу, к которой иногда обращался за справкой Лабарж.

— Ничего не говорит. Человек, который рассказывал мне об этом канале, не плавал по нему, только пересекал, когда за ним гнались индейцы-тинглиты. Он попробовал воду на вкус, и она оказалась соленой.

Он вдруг окаменел, подняв руку.

— Тихо! Я что-то слышал! Как будто что-то уронили на палубу!

Все прислушались, напряженно всматриваясь в туман и тишину. Коль схватил его за руку.

— Капитан... посмотри!

Это был кусок льда, который образуется у берегов, он плыл из канала, лежавшего впереди, двигаясь по невидимому и сильному течению.

— Переложи штурвал, Нобл, — сказал Жан. — Мы пойдем по другому каналу.

Вдруг из тумана послышался крик.

— Вижу парус! Прямо по курсу! — Слова звучали на русском.

Как один человек, команда шхуны бросилась поднимать паруса. Смена курса привела их в густой, полностью закрывающий видимость туман, и «Сасквиханна», словно серый призрак, стала набирать скорость, а за ними слышался возбужденный разговор на русском.

— Гэнт, Бойар, Турк! — Лабарж развернул троих матросов. — Ложитесь с винтовками на корме. Готовьтесь к стрельбе, но ни единого выстрела без моей команды, поняли?

Он повернулся к Колю.

— Как они смогли увидеть нас, прежде чем мы — их?

— У них был человек на мачте.

За ними раздался неожиданный выстрел пушки, и они услышали, как ядро легло где-то далеко в лесу.

— Обстреливают другой канал, — сказал Гэнт. — Они не видели, как мы повернули в этот.

Через полчаса, быстро скользя сквозь туман, они услышали далеко позади другой выстрел. Сторожевой корабль, очевидно, пошел по другому, более широкому каналу. Однако шхуна шла в неизвестное, и никто на борту не смог бы с уверенностью сказать, где они находятся.

Внезапно «Сасквиханна» выбралась из тумана и все увидели прямо впереди громаду скалы, вздымающейся в небо на более чем двести футов!

Коль счастливо воскликнул:

— Капитан! — он схватил руку Жана. — Мы спасены! Это Эддистоун Рок, и мы не более, чем в двадцати милях от пролива Ревилладжиджедо Ченнел! Я был здесь больше десятка раз!

Далеко за ними патрульный корабль «Лена» под командованием Алексея Бончарова, с бароном Зинновием на борту, медленно проходил незнакомый пролив. Бончаров, зная нрав своего пассажира и старшего по званию офицера, становился все более и более беспокойным. Они шли против течения, и он был уверен, что течение не было приливным.

— По-моему, — начал он осторожно, — в конце этого пролива протекает река. Не думаю, что они пошли этим путем.

— Я вам говорю, что слышал их! — Голос Зинновия был яростно холоден. Они прошли еще одну милю, две мили. Бончаров был основательно расстроен. Опыт научил его, что преследование браконьеров было абсолютно бесполезным; нужно было ждать, пока не появится возможность поймать их в открытом море, а не бросаться, очертя голову, в узкие проливы, которые изобиловали опасностями. Но кто он, чтобы советовать своему начальнику, офицеру Императорского флота?

Тем не менее, когда туман рассеялся, они увидели две реки, вытекающие в пролив, который заканчивался тупиком, и ни следа «Сасквиханны».

Барон Зинновий побелевшими от гнева глазами смотрел на проплывающие мимо берега и реки, затем резко повернулся, спустился в каюту и не появился на верхней палубе до самой Ситки.

В каюте он налил себе бокал коньяку. Американец опять убежал от него, и тем не менее, он гнал прочь мысли о своей неудаче, как гнал мысли о всех своих неудачах. Он твердо решил для себя одно: нельзя позволить вернуться в Санкт Петербург ни Ротчеву, ни его жене, если уж на то пошло. Он повертел бокал в руке, зная, что должен действовать быстро и решительно. Он хотел возвратиться в столицу богачом, хотел основать капитал. Санкт Петербург — самое хорошее место для человека, у которого есть много денег, но без денег там делать нечего, без денег ты ничтожество.

Взять Лабаржа: у него на борту, должно быть, целое состояние в мехах! Шхуна была хорошо известна в здешних водах; Лабарж, наверное, рассчитывал наторговать огромное количество пушнины, если завел ее так далеко на север. Вот если бы он смог захватить корабль со всем его грузом...

Поль Зинновий явился в этот мир в захолустном, уединенном поместье, у родителей он был единственным ребенком. С детства он видел, как надсмотрщики его отца выбивали из крестьян работу с помощью кнута, Зинновий научился делать то же самое.

Зинновий вспоминал свою мать — тихую женщину в черном, двадцать лет прожившую в страхе перед мужем, и точно так же начавшую бояться собственного сына, когда тот подрос. В школе он был единственным представителем знати и тиранил всех остальных, однако отличался живым умом и сообразительностью, всегда получая хорошие отметки. Позже, в университете оценки Поля стали даже лучше, но здесь он впервые почувствовал неудовлетворение. Он больше не был первым. Там учились люди богаче и сильнее его; многие студенты жили в более обширных поместьях, имели влиятельных покровителей.

Высокий, красивый и несколько холодный молодой человек, Зинновий отталкивал от себя людей, а не привлекал их, и скоро узнал, что его отец — тиран на своих землях — был лишь провинциальным представителем поместной знати и не имел никакого влияния в Санкт Петербурге.

Прекрасный моряк и отличный офицер, Зинновий быстро получил повышение только благодаря своим способностям. Несколько друзей снабжали его деньгами, но скоро были забыты, став для него бесполезными. Поль Зинновий никогда не слышал о Маккиавелли, но знаменитый итальянец не смог бы научить его ничему новому.

Он читал лишь таблицы орудийной стрельбы, карты, книги и документы, которые могли помочь ему продвинуться по службе. Он был яростно гордым, без крупицы совести или преданности, и если человеку даны такие качества, значит, этот человек не знает страха. Его первая дуэль в университете, где поединки обычно велись до первой капли крови, закончилась смертью. Он легко пронзил своего соперника, и с того дня его стали бояться. Вторая дуэль на пистолетах с пьяным артиллерийским офицером также закончилась смертью. После этого ему устроили «дуэль по заказу». Молодой журналист писал статьи с критикой в адрес Военно-морского флота, и один из старших офицеров в частной беседе сказал, что если бы Зинновий был преданным флоту офицером, он возмутился бы. Зинновий возмутился и убил человека, не знавшего доселе иного оружия, кроме пера, пока на дуэли ему не вручили пистолет.

Всегда есть мужчины, которые восхищаются умением обращаться с оружием, и всегда есть женщины, которых привлекает репутация дуэлянта, хотя они не задумываются над тем, что она означает. Поль Зинновий был нужен некоторым влиятельным лицам, поэтому получил повышение. Он аккуратно и тщательно одевался и хорошо танцевал.

Когда Зинновий дежурил по Морскому департаменту, в Крондштате произошел мятеж. Простой взрыв яростного возмущения со стороны матросов, терпевших слишком большие лишения, Зинновий воспринял как начало революции. Действуя с беспощадной скоростью, решительностью и жестокостью, он самолично убил предводителя восставших и расстрелял еще троих. Начальник Зинновия объявил ему благодарность, но в частной беседе сказал: «Очень эффективно, но слишком много крови».

В этот период все книги по логике и философии в Росии были забыты, и хотя позже состоялась реформа, она была такой нерешительной, что всерьез ее даже не обсуждали. Цензоры строго просматривали все материалы, появляющиеся в печати. Это был период удушающей тирании и бесприкословного повиновения, именно такая атмосфера способствовала развитию и росту Поля Зинновия.

Однако новый царь Александр Второй не одобрял ненужной жестокости, его политика была более либеральной, чем ожидала Россия. Барон Зинновий наказал кадета плетьми, и в результате чуть не лишился офицерского звания, но вмешались нужные люди, и вместо этого он был отправлен на Ситку. Если он хорошо проявит себя здесь, то вернется с почестями. Ему были даны и другие, строго секретные инструкции.

Эти инструкции имели отношение к миссии графа Ротчева и будущих планов на получение лицензии для новой компании. Граф должен был показать себя в Ситке беспомощным, а если помешать ему не удастся, графа следовало уничтожить, причем таким путем, при котором не была бы заметна рука барона.

Что же касается Жана Лабаржа, думал Зинновий, его время тоже подойдет. Сам по себе он не имел никакого значения за исключением того, что работал на пользу Ротчеву, и поэтому Зинновий ненавидел его.

Он допил коньяк. Лабарж от него ушел, и тут уж ничего не поделаешь, однако в Ситке можно сделать многое. Он должен, действовуя осторожно, попытаться выбить почву из-под ног у графа Ротчева, и оставить его без власти.

Любая власть должна быть подкреплена силой. Если у власти отнять силу, не останется ничего, кроме имени и репутации, да и той немного. Поль Зинновий решил, что знает способ...

Глава 21

В последующие годы Жан Лабарж трижды выводил «Сасквиханну» к северному побережье Америки, и только в третьем походе столкнулся со сторожевым кораблем. Каждый рейс был тщательно спланирован заранее, курс проложен только после кропотливого изучения и анализа всей информации с Аляски. В первых двух рейсах они держались внутренних проливов, в третий — шли открытым морем до широты первой торговой фактории.

Вопреки обычной практике, принятой среди торговцев, они шли только по ночам, в первые, рассветные часы дня или последние часы сумерек, а днем отлеживались в крохотных, никому не ведомых заливах. Несмотря на все предосторожности, Жан опасался, что во многих деревнях были шпионы Зинновия, он догадывался об их присутствии.

Когда рейс заканчивался, он расплачивался с командой, причем каждый получал премию в зависимости от размера груза и той цены, которую он приносил на рынке. О Ротчеве или Елене новостей не было, хотя его матросы на берегу в портах захода собирали любые крупицы информации, и получали за это дополнительную премию.

Ходил слух, что граф еще в Ситке, но Жан ему не поверил. В последнем рейсе он купил золото у индейцев-скаютов.

После первого рейса в Ситку, он написал длинное посьмо Робу Уокеру, и через несколько месяцев получил очень серьезный ответ, в котором, в частности, говорилось:

«Твое письмо лежит передо мной, и если бы ты взглянул на него, ты бы увидел, что абзацы, касающиеся Русской Америки, которую ты называешь Аляской, подчеркнуты красными чернилами. Ты был бы еще более удивлен, если бы узнал, что тебя очень часто цитируют в кулуарах и конгресса, и сената. Ты рассказал мне очень многое о богатствах и территории Аляски, и о ее схожести с Сибирью. Нигде Соединенные Штаты не были так к проблемам Старого Света, как здесь, и пока Россия присутствует на Американском континете, над нами висит угроза. Я знаю... два наших правительства сейчас дружны, и надеюсь, что эта дружба будет продолжаться, но если вдруг отношения резко ухудшатся, в наших интересах, чтобы у русских не было опоры на Американском континенте. Жан, нам нужна Аляска!»

Март подходил к концу, когда Жан в отлично скроенном темно-сером костюме, зашел пообедать в ресторан Уинна Брэнча. Часть полудня и большую часть вечера он провел в офисе перестроенного склада, планируя новое путешествие на северо-западную оконечность континента. У Брэнча был большой салон на углу улицы Вашингтон и Монтгомери-стрит, меблированный со вкусом и элегантно. Почти сразу после открытия в нем стали собираться богатые и влиятельные люди Сан-Франциско. Вмещавший четыреста пятьдесят человек, ресторан был практически всегда полон.

Остановившись при входе, Жан обвел глазами толпу, ища знакомые лица. Его собственный столик, зарезервированный за ним по вечерам, был пуст. Капитан Хатчинс еще не пришел.

Недалеко от его столика сидели Ройл Вебер и Чарльз Люан. Жан был уверен, что Дюан по крайней мере покрывал тех, кто поджег склад, а возможно, и сам подстрекал к поджогу или был посредником между заказчиком и исполнителями.

Он направился к своему столику, но Ройл возгласом остановил его и пригласил присоединиться к ним. Поколебавшись, Лабарж внезапно вспомнил, что Вебер был агентом Ситки, и подошел к ним.

— Вы что-то хотели от меня?

Вебер при его тоне покраснел.

— Послушайте, Лабарж, у меня для вас новости.

— Какие новости?

— Садитесь, поговорим.

— Я постою или вы можете зайти ко мне в офис. Я не сяду, потому что мне не нравится ваша компания.

Дюан побледнел, затем начал было подниматься, но Вебер положил на его руку ладонь. — Забудьте, Чарли. Лабарж шутит.

Дюан с явной ненавистью смотрел на Лабаржа.

Он не шутит, — сказал он, — и мне не понравились ни его слова, ни тон, которым они были произнесены.

— С вашими связями, Дюан, вы давно должны были привыкнуть и к словам, и к тону.

Дюану отчаянно хотелось встать и двинуть Лабаржу в лицо, но память о том, что произошло с Бартом Фрилом и Янки Салливаном, была еще свежа. Он сам видел конец драки с Салливаном и знал, что ему не под силу связываться с Лабаржем.

Он пожал плечами.

— Веселитесь, если вам так нравится.

Лабарж повернулся к Веберу.

— Что бы это ни было, я выслушаю, только давайте побыстрее.

— Вам будет интересно услышать, что графа Ротчева срочно отозвали обратно в Санкт Перербург, и он выразил пожелание доплыть до Сибири на «Сасквиханне» вместе с вами.

— Письмо подписано Ротчевым?

— Да. Он хочет, чтобы вы привезли еще один груз пшеницы в Ситку, и тогда вам будет позволено взять обратный груз пушнины.

— Я подумаю.

Жан Лабарж подошел к своему столику и упал в кресло лицом к комнате. Это вполне могло оказаться западней, средством заманиьт его в Аляскинские воды, где «Сасквиханну» могли спокойно арестовать. С другой стороны, русским меньше всего нужен скандал на дальних берегах Аляски. Если подпись на запросе графа Ротчева была подлинной, он согласится. Граф явно не полагался ни на единый корабль под командованием барона Зинновия... Груз пшеницы принесет в Ситке хорошие деньги, а закупив на севере меха, он мог получить достаточно крупную прибыль... и он снова увидит Елену!

Или нет? Вебер ничего не сказал о княгине. Она могла опередить Ротчева и отправиться в Санкт Перербург раньше. Жан пожевал нижнюю губу, раздумывая над ситуацией... но у него нет причин отказываться... он едет.

Ситка нежилась в теплом утреннем солнце, когда Жан Лабарж прошел по проходу в бревенчатом складе. Многое изменилось. Оборудование износилось, одежда на людях — тоже, и было очевидно, что с родины приходит мало кораблей.

Вахтенным офицером был Данкан Поуп, и Коль вместе с Жаном сошел на берег. На улицах многие слонялись без дела. Большинство были крутые «промышленники», те же самые люди, которые зверствовали над местными и дрались с индейцами-тлингитами. Много было бывших заключенных, преступников, пригнанных из Сибири; другие приехали на Аляску с разных концов света.

Оставив Коля в городе, Жан стал подниматься к губернаторскому замку один. По обеим сторонам улицы выстроились лотки торговцев, индеанки с интересом поглядывали на него, а одна даже наклонила голову, словно кивая. Лабарж ответил на приветствие, если это действительно было приветствием.

Перед ним стоял замок Баранова. При мысли о том, что он может увидеть Елену, его сердце забилось. Он дурак, что вообще думает о ней, но факт оставался фактом: он не мог не думать ни о ком другом. И пока жив Ротчев, она не сделает ни единого движения, чтобы приблизиться к нему, да и ему не позволит.

Дверь открылась, как только он ступил на крыльцо, и слуга поклонился.

— Капитан Лабарж? Граф Ротчев ждет вас!

С клотящимся сердцем пройдя через фойе, Жан вошел в дверь и увидел, что Ротчев с протянутой рукой поднимается из-за письменного стола. Он выглядел постаревшим и более усталым.

— Мой друг! Мой дорогой друг! — Его искренность была очевидной. — Капитан, было время, когда я не ожидал увидеть вас опять, но это хорошо, что мы встретились! Поверьте мне, это хорошо!

Тепло приветствия затронуло в его душе ответную нотку, и Жан вдруг понял, что любит этого прекрасного старика с лицом ученого и всегда готовой вспыхнуть в глазах улыбкой.

— Я рад вернуться сюда, — сказал он просто.

— Вы привезли пшеницу?

— Да, и кое-что другое тоже. — Он в нерешительности помолчал. — Как поживает княгиня? Она здорова?

— Ждет не дождется, чтобы увидеть вас. Ты присоединишься к нам, дорогая?

Елена быстро повернулась от стола, где готовила чай, и он заметил, как прервалось ее дыхание, как быстро поднялась грудь и как мило и радостно она улыбнулась.

За чаем Ротчев все объяснил. Директором компании — или номинальным директором — был Зинновий. Послания Ротчева в столицу были перехвачены, и хотя к ним отнеслись с вежливым уважением, стало ясно, что отчет арестовали. Его требования на проезд в Россию отклоняли, объясняя все отсутствием кораблей.

— Я уверен, что единственная причина, по которой нас оставили в живых — страх наказания. Но, — он улыбнулся, — поверьте, наша радость по поводу вашего приезда относится именно к вам, а не к вашему кораблю, мы все счастливы снова видеть вас. Мы скучали, нам не хватало свежих лиц. Даже прелести Ситки стали надоедать из-за отсутствия новых впечатлений. — Граф стал объяснять, что после того, как Зинновию не удалось поймать Лабаржа, барон вернулся в Ситку и начал активно заниматься перестройкой жизни в колонии. Вначале это выглядело как желание увеличить действенность сторожевых кораблей, но скоро оказалось, что из замка стали исчезать верные люди, а их заменяли ставленники Зинновия. Письма из Санкт Перербурга убедили Рудакова, что здесь всем правит Зинновий и что бы ни написал граф Ротчев в своем отчете, все будет отвергнуто. Ротчев с женой были, по-существу, арестантантами и все корабли, входящие или выходящие из Ситки, проверялись представителями Зинновия. Вначале все делалось исподтишка. Зинновий либо избегал их, либо был излишне вежлив, но скоро устроил все так, что стал единоличным правителем.

— А как же жители Ситки?

— Большинство из них запугано, тем не менее, Зинновия они ненавидят. Сейчас, по-моему, барон беспокоится. Когда пришли приказы, отзывающие меня в Санкт Петерберг, он стал дружелюбным и чрезвычайно вежливым.

— Он знает, что я здесь?

— Он был разъярен... но даже он рад получить пшеницу в это время года, и я сказал ему, что не доверюсь ни одному кораблю, который находится в гавани Ситки.

Позже Ротчев вернулся за свой письменный стол и оставил их одних. Когда дверь закрылась, они долго стояли, глядя друг другу в глаза.

— Жан, Жан, — сказала Елена наконец, — ты не имеешь понятия, как мы скучали о вас!

— Мы?

— Александр тоже. Иногда мы думали о вас, как о нашем единственном друге. Вы не имеете понятия, что означает иметь кого-то, кто придет на помощь, если его позовут. Александр несколько раз так и сказал. Он... он не так молод, и не смог бы выдержать некоторые неудобства, связанные с путешествием в открытой лодке. Если бы не это, мы могли бы попытаться.

— Он плохо с вами обращался? Я имею в виде Зинновия?

— Он не осмелился. По крайней мере, пока не осмелился бы. Но подождите, пока вы с ним встретитесь. Он ведь изменился.

— Изменился?

— Возможно, снашивается внешняя сторона, но он стал более жестоким. Он не такой официальный, как был прежде, не такой аккуратный. Он много пьет, и ходит в «деревню» слишком часто, чтобы это приносило ему пользу. Как-нибудь ночью кто-нибудь его убьет. За последний месяц он ни с того, ни с сего застрелил одного индейца, а нескольких жестоко выпорол.

— Как насчет вас? Зинновий позволит вам уехать?

— Александр считает, что он не посмеет меня тронуть, но жаль, что я не разделяю его уверенности.

В комнате загустели тени, и Лабарж забеспокоился. Он подбирал команду не только за морские навыки, но и за умение драться; если они встретятся с людьми Зинновия, может разразиться беда.

— Я не могу остаться, сказал он, но даже не сделал попытки подняться. — Что будет, когда вы вернетесь в Россию?

— Мы не имеем понятия, что ждет нас в Санкт Петербурге. Александр полагает, что здесь можно сделать многое, но это потребует от человека особых качеств.

— И я никогда не увижу вас снова.

Она рассеянно коснулась чашки пальцами.

— Нет... если только вы не приедете в Санкт Петерберг.

Он рассмеялся.

— И что же я там буду делать? Я не придворный. Хотя, — он улыбнулся, — один американский моряк там хорщо пристроился — тот, которого звали Джонс.

— Джон Поль Джонс? По-моему, он лучше управлялся с кораблем, чем с императрицей. — Она повернулась к нему лицом. — Вы никогда не говорили о себе. Какой была ваша мать?

— Как можно ответить на такой вопрос? Она была маленькой женщиной с большими карими глазами. Она обычно брала меня с собой в болота и учила целебным свойствам трав. По-моему, она происходила из хорошей семьи, в свое время вполне обеспеченной. Она рассказывала мне о доме, в котором они жили: когда-то он был очень красивым, но потом постепенно обветшал.

Он помолчал.

— Она была уверена, что я стану большим человеком, и все твердила, что неважно, где начал человек свой путь, важно, куда он пришел. Она полагала, что болота были хорошим местом для начала. Может быть, она была права?

— А вы? Что хотелось вам, Жан?

— У вас есть муж, человек, которого я уважаю.

Она отбросила тему как несущественную.

— Я не это имела в виду. Но должно же быть что-то, чего желали добиться вы, чего вам очень хотелось?

— Наверное, есть. Раньше это было богатство, но больше оно меня не привлекает. Когда я впервые узнал об Аляске, я почувствовал, что это новая страна, богатая страна, где можно разбогатеть сразу. Однако потом я много думал, к тому же у меня есть друг, Роб Уокер, открывший мне глаза. Конечно, я хочу разбогатеть, но думаю о Томасе Джефферсоне. Мне хочется видеть Аляску частью Соединенных Штатов.

— Почему?

— Я слышал, как люди проклинают ее. Я слышал, как они говорили о волках, о морозе, о северном сиянии, но это не важно. Я хочу получить ее для своей страны, потому что в один прекрасный день она может понадобится ей.

В комнате стало совсем темно, а город превратился в бархатную черноту, где, как на небе, поблескивали множество огоньков. Внизу, в гавани, причальные огни кидали стрелы света в темную воду.

— Что теперь будет с вами, Жан?

— Что я хочу, я могу добыть вот этим. — Он поднял руки. — Там, где есть мех, я отхвачу себе кусочек, а где есть золото, то достанется и мне. Но этого недостаточно, все больше и больше мне хочется сделать что-нибудь достойное, то, что делает Роб.

— Расскажите мне о нем.

— Он маленький человек, то есть маленький ростом, как моя мать. Вряд ли он весит больше сотни фунтов. Но это единственное, что есть в нем маленького. По-моему, он сделает все для своей страны, он знает, как созывать людей, чтобы они работали вместе, как использовать их честолюбие, их зависть, алчность и даже ненависть. Смешно... Я помню его в основном как маленького, стеснительного мальчика, а сейчас — только подумать! — он стал большим человеком.

Вошел слуга и зажег лампы. Когда он вышел, она опять повернулась к нему.

— Вы можете получить все, чего Желаете, Жан. Странно, наверное, но Александр тоже хочет помочь вам. Мы должны поговорить с ним об этом.

— А что будет с нами?

Она положила руку на его рукав.

— Вы не должны об этом спрашивать, и не должны об этом думать. Для нас в будущем нет ничего, и ничего быть не может, если только... — она посмотрела ему в глаза, — если только не говорить, что я люблю вас.

Дверь открылась, и в комнату вошел Ротчев.

— Извините, капитан, если я заставил вас ждать. Вам следует возвратиться на судно.

Глава 22

Он шел через зал, когда дверь открылась, и в ней появился Поль Зинновий. Лабаржу достаточно было только одного взгляда, чтобы увидеть, что сказанное Еленой — правда. Зинновий сильно изменился. Теперь вокруг него был ореол хмурой жестокости. Мало что осталось и от былой безукоризненности формы. Китель был расстегнут, воротник распахнут. В одной руке он держал за горлышко бутылку, в другой — полупустой стакан, однако он не был пьян. С тех пор, как Жан видел его в последний раз, барон растолстел. На лице появились красные прожилки, а само лицо казалось тяжелее.

— Итак? Наш купчишка приплыл, чтобы подобрать крошки с русского стола? Наслаждайтесь ими, капитан, пока можете. Ручаюсь, что это долго не продлится.

— Возможно.

— Стало быть, забираете нашего Ротчева в Россию? И думаете, что таким образом покончите с Зинновием? — Он засмеялся. — Вам придется подумать дважды, друг мой. У меня здесь есть власть. У меня склад набит пушниной, у меня богатство. Думаете, я собираюсь легко терять все свое достояние плюс то, что оно будет означать для меня в Санкт Перербурге, ради одного человека? Или дюжины людей?

Жану не терпелось уйти, но барон словно околдовал его. Это была редкая возможность увидеть своего врага в открытую.

— Граф Ротчев — хороший человек, — коротко ответил он, — и очень близок к царю.

Зинновий улыбнулся.

— И теперь тоже? Сколь долго может длиться влияние и власть человека, когда он вдали от столицы? — Он потер два пальца. — Видите? У меня будет это. У золота очень красноречивый язык, понятный и при дворе, и в доме крестьянина. Очень многие люди стоят между царем и отдаваемыми им приказами. Что же касается Ротчева, — он пожал плечами, — если он вернется, то может стать опасен, и в таком случае...

Жан подскочил к Зинновию.

— На вашем месте, я бы этого не говорил.

В глазах Зинновия засветилось циничное удовлетворение.

— Вот оно как? О, не волнуйтесь, мой американский друг, я не произнесу ничего обидного ни для вас, ни для княгини. Но мне интересен сам факт, что вы готовы за нее драться. Рыцарство и все такое прочее. — Он слегка прищурился. — Мне интересно, что вы вообще способны драться. Вы всегда казались мне более приспособленным к бегству.

Жан резко повернулся и зашагал к двери. Здесь он ничего не достигнет, а его ждет корабль, который надо готовить к выходу в море. Перед ним лежал джолгий рейс, и ни Берингово море, ни Северная чась Тихого океана, не отличалась хорошим нравом. Он вышел и закрыл за собой дверь, чувствуя на себе глаза Зинновия.

На улице царила абсолютная темнота. Большинство фонарей в городе потушили. Жан Лабарж постоял наверху деревянной лестницы и посмотрел вниз, отнюдь не наслаждаясь предвкушением спуска в темноту. Не разглядел ли он огонек у последних ступеней?

Жан начал спускаться, когда тихий голос прознес:

— Капитан, подождите!

Он отошел в сторону, обернулся и увидел девушку, закрытую шалью.

— Это я, Дуня! Вам нельзя идти этой дорогой, по лестнице! Там, внизу, вас ждут русские моряки! Они хотят убить вас!

— Сколько их?

— Девять, возможно, десять. Я не знаю.

— А мои люди?

— Они все у шлюпки.

— Есть другая дорога? Где нас не смогут увидеть?

Она схватила его за рукав.

— Пойдемте! — Она быстро свела его вниз мимо бараков и дубильной мастерской, к углу склада. Здесь они скорчились в темноте, прислушиваясь к ночным звукам.

Было очень темно и очень тихо. Вода была серой с накипью белой пены у скал. Оттуда, где стояли Жан с Дуней, хорошо просматривался весь причал, и они ясно различали шлюпку с «Сасквиханны».

Теперь, когда они добрались до порта, девушка ждала его решения. Над ними высилось деревянное здание, и, оглянувшись, он увидел замок, вырисовывающийся на фоне неба. Несколько русских, становясь все нетерпеливее, будут ждать у спуска с лестницы, а несколько человек на всякий случай останутся на складе, чтобы наблюдать за шлюпкой. Но они не будут слишком бдительны, потому что основные события должны были развернуться у замка. Они будут прислушиваться к звукам с улицы.

Рассуждая таким образом, Жан пристально смотрел на шлюпку и увидел, как там двинулся человек. Рискуя многим, он тихо позвал. В шлюпке сидели Бен Турк и Гэнт. Оба знали зов гагары, и он попытался его воспроизвести. Человек в шлюпке привстал и прислушался. Жан крикнул еще раз, ему почудилось, что в шлюпке кто-то зашевелился. На секунду на весле блеснул лунный свет.

Он вдруг понял, что все это время держал Дуню за руку.

— Что будет с вами? — прошептал он. — С вами ничего не случится?

— Я знаю тут каждую тропинку.

— Вы уверены?

— Я здесь играла ребенком.

— Ваш отец должен был послать кого-нибудь другого. Вам нельзя в такой час находится в таком месте.

— Меня никто не посылал. Я... я просто пришла.

Он взял ее за плечи и мягко сжал.

— Спасибо... спасибо, Дуня. Но вам не следовало этого делать, вы слышите?

— Да.

Вдруг она поднялась на цыпочки и страстно поцеловала в губы, затем метнулась под его рукой и исчезла в ночи. Он некоторое время стоял, глядя ей вслед, затем понял, что в такой темноте и незнакомой обстановке бежать за ней бесполезно.

Шлюпка медленно приближалась, дрейфуя темной тенью на серой воде. Весла остановились и шлюпка подплывала с единственным звуком рассекаемой воды.

— Капитан? — тихо позвал Гэнт.

— Я здесь.

В этот момент где-то вдалеке раздался выстрел.

Жан Лабарж уже ступил к кромке воды, но остановился, прислушиваясь к малейшим звукам ночи. Где-то вдалеке койот пропел свою песню, жалуясь широкому, черному небу на несчастную судьбу. Плеснула вода, закапала с весел, а затем из замка прозвучал слабый женский крик.

— Ждите здесь, — приказал он Гэнту.

Развернувшись, он рванулся в темноту. Как ему удалось найти дорогу в лабиринте домов, для него осталось загадкой, но неожиданно для себя он снова оказался на Холме и, когда вошел в дверь, увидел, что граф Ротчев лежит на ковре, а из раны на боку течет кровь. Елена стояла возле него на коленях, в комнате суетились двое слуг.

Жан бросился к ним. Он был знаком с ранами не по наслышке, и теперь работал быстро. Остановив кровь и послав одного из слуг за врачом, он встал.

Дверь в покои Зинновия открылась, и вышел барон, глядя на раненого. Лицо его было бесстрастным, тем не менее в глазах сверкал огонек удовлетворения.

— Кажется, вы потеряли пассажира, капитан. Он может поправиться, но это потебует времени... долгого времени. — Он взглянул на Елену, потом на Жана. — А пока вы должны остаться здесь.

— Вы его застрели! Вы! — Лицо Елены побелело, глаза казались огромными. — Я добьюсь того, что вас за это расстреляют! Вы!.. Вы!..

— Естественно, у вас истерика, — Зинновий подтянулся. — И конечно, я отбрасываю обвинения. Несомненно, стрелял какой-нибудь индеец колюш, принявший графа за меня. — Он снова улыбнулся. — Я прощаю вас, княгиня, и уверяю, что будет сделано все возможное, повторяю, все возможное, чтобы граф выздоровел как можно скорее. Конечно, — он задумчиво поджал губы, — на это могут протребоваться месяцы и месяцы.

Повернувшись к Жану, он добавил:

— И конечно, Лабарж, нам не нужна здесь ваша шхуна. Совсем не нужна. Вы можете оставаться в Ситке до полуночи следующего дня. Если вы будете находиться в русских территориальных водах в течение четырех суток, я потоплю вас.

Когда он отошел, Ротчев открыл глаза. Граф бросил быстрый взгляд на Зинновия, чтобы убедиться, что тот не слышит, и прошептал:

— Берите ее и бегите. — Глаза его лихорадочно сверкали. — Отвезите ее к царю, моему другу. Я не могу идти... а он не станет слушать никого другого. Вы должны взять ее, капитан... и должны бежать как можно быстрее... прежде чем они поймут.

— Но!..

Протест Елены не был услышан. Голос графа стал тверже, глаза яснее.

— Твои вещи уже на борту шхуны, также как и мои. Идите, быстро!

— Оставить тебя? — запротестовала она. — Оставить тебя раненым? Возможно...

— Возможно, умирающим? Нет, я не умру, но если ты не уедешь, могут убить нас обоих. Мы знаем, что он готов на все... потому что это Поль. Я не смогу этого доказать, но это был он. Если ты убежишь, я буду в безопасности. Если останешься здесь... Если ты окажешься в столице, в безопасности рядом с царем... тогда он не осмелится ничего сделать из-за страха наказания. Ты — единственный шанс на наше спасение.

— Он прав, — сказал ей Жан. — И если мы отправляемя, то только сейчас, пока не догадался Зинновий.

Он провел ее, все еще слабо протестующую, к двери. Вдруг она повеонулась, подбежала к Ротчеву и упала рядом с ним на колени. Секунду она стояла так, затем поднялась и быстро направилась к двери. Когда они, торопясь, вышли на террасу, ко входу в замок подъехали слуга с доктором. Не теряя времени, Жан отвел Елену на тропинку, по которой уже дважды пробирася этой ночью.

Коль помог ей взойти на борт и прошептал Жану:

— Зинновий на «Лене». Что бы это могло означать?

— Груз в порту?

— В порту. А мы приняли на борт пушнину. Последний лихтер отошел час назад.

— Хорошо. Если только нам удастся погрузиться и выйти в открытое море. Как можно тише.

Его рукава коснулся Бен Турк.

— У нас соседи, капитан. Посмотри!

Паруса «Лены» на мгновение стали белыми на фоне ночи в тот момент, как от них отразился береговой свет. Зинновий выводил патрульный корабль в море, и не нужно было быть ясновидящим, чтобы догадаться о причине. Темная вода поглотит все улики того, что произошло с «Сасквиханной»; здесь, в гавани было слишком много свидетелей. Зинновий, несомненно, собирался потопить «Сасквиханну» и таким образом раз и навсегда покончить с проблемой, которую представлял для него Лабарж. Однако он не догадывался, что они отплывают так рано и что Елена находится на борту.

На склонах гор шевелился ветер, а по широкому небу проплывали облака. Причальные огни напоминали золотые кинжалы, направленные в темную воду. Сторожевое судно направилось по Среднему проливу между Поворотом и островом Каткен, однако полночь наступила совсем недавно, а шхуна уже двигалась.

— Он может сидеть и ждать, пока мы не появимся, — с несчастным выражением лица сказал Коль, — а когда выйдем в море и окажемся достаточно далеко от города чтобы там не услышали орудийные выстрелы, он нас потопит.

Жан Лабарж пока не думал о Зинновии: всему свое время. Сейчас он думал о канале, ведущем к северу, мимо индейских поселений и Ченнел Роке, где «Сасквиханна» стояла на якоре в свой первый рейс. Один из неуклюжих русских кораблей, лежащих в гавани, перекрыл этот путь. Зинновий спланировал хитро, должно быть, заранее: он перекрыл все выходы из гавани, за исключением того, через который ушла «Лена».

— Продолжай двигаться, — сказал он Колю. — Держи курс на выход мимо Алеутских островов, а затем, в последнюю минуту направлялйся в тот выход мимо русского корабля.

Канал, где стоял русский барк, был не более полутораста ярдов шириной, к тому же, побережье острова Японского изобиловало подводными скалами, но между этими скалами и русским кораблем оставалось некоторое пространство... очень узкое.

— У нас ничего не выйдет, — запротестовал Коль. — Дурацкая затея — там пройти.

— Делай, что я тебе говорю.

Ветер с гор набирал силу, паруса наполнились, и Коль прошел на мостик и взял штурвал у Нобла. Он неотрывно наблюдал за подходом к проливу мимо острова Алеутского. Несколько русских прогуливались по палубе стоящего корабля. В то время как Коль прикидывал расстояние, на его лбу появилась испарина. Проход был узким, слишком узким. Он яростно выругался, затем выпятил подбородок, крутанул штурвал и направил нос шхуны на русское судно.

Прошло несколько секунд прежде чем русские моряки поняли, что происходит. Один вдруг хрипло закричал на них и побежал на корму, размахивая руками и не отрывая глаз от шхуны, которая, казалось, хотела протаранить их.

— Так держать!

Лабарж отошел от поручня и, положив свои огромные руки на бедра, стал наблюдать за сужающимся проходом. Коль молча смотрел на него. По виду этого человека, нельзя было догадаться, что он сейчас ставит на карту свой корабль, жизни матросов и, по меньшей мере, рискует получить срок в русской тюрьме. Коль не мог знать, что во рту у Лабаржа так пересохло, что он не мог глотать, а сердце бешено стучало. Если бы он разворошил муравейник, движения и суматохи было бы значительно меньше, чем сейчас на борту русского судна. Люди кричали и размахивали руками, чтобы предупредить его, но «Сасквиханна» упрямо шла вперед.

— Гэнт! Бойар! Бегите с винтовками на нос и стойте там. Если кто-нибудь на барке коснется штурвала, убейте его на месте!

Наступал самый опасный момент. Если бы кто-нибудь переложил штурвал русского корабля, он мог бы полностью перекрыть канал и тогда столкновение стало бы неизбежным.

Расстояние сокращалось. Сто ярдов... семьдесят... пятьдесят! Человек, стоявший у фальшборта неожиданно побежал к носу, нырнул в черную воду и торопливо поплыл к берегу. Начали открываться люки, свет из них разливался по палубе, и в них появлялись кричащие люди, большинство которых смотрело в сторону моря.

Глаза Коля были прикованы к сужающемуся проходу.

— Капитан! — взмолился он.

Время, похоже, остановилось, когда шхуна приближалась к русскому барку. Сорок пять... сорок...

— Лево руля! — закричал Лабарж. Его горло настолько пересохло, что казалось, он задыхался. — Круче влево! Круче!

Коль вертел штурвал, к нему на помощь подскочил Бен Турк. Жан стоял, расставив ноги, наблюдая, как поворачивается нос шхуны. Он рисковал, наверное, слишком рисковал. Но Жан знал свой корабль, и «Сасквиханна» чутко слушалась руля, слушалась так, словно понимала, чего хочет ее хозяин. Нос стал разворачиваться быстрее. Жан жевал спичку и смотрел вперед на канал.

Тридцать ярдов... двадцать пять... двадцать... пятнадцать. Шхуна теперь шла вперед, но по инерции все еще разворачивалась кормой. Она... она пройдет! Вдруг неожиданный порыв ветра попал в паруса, и шхуна стала набирать скорость, проскользнув мимо кормы стоящего корабля меньше чем в десяти футах.

Рядом с левым бортом лежали подводные скалы, но «Сасквиханна» прошла мимо и гордо подняла бушприт навстречу открытому морю.

— Поднять паруса! — прокричал команду Лабарж, а потом прошел вперед, чтобы остаться одному, чтобы никто не видел, как трясутся у него руки. В тот момент он рисковал всем. Если бы чуть-чуть ослаб ветер, если бы шхуна не послушалась руля... но она прошла через испытание, как лучшая из лучших.

Через секунду он повернулся и возвратился на корму. Опасность еще не миновала. Если Зинновий узнает, что они отплыли сразу же за ним и проскользнули через заграждения, он может взять курс на север и обогнуть остров Японский, чтобы перерезать им путь. Только пока царила ночь, у них оставался шанс бежать.

— Барни, — Лабарж остановился рядом с Колем, который передал штурвал Ларсену, — ты говорил, что как-то вел корабль через пролив Нева.

Коль до сих пор не мог прийти в себя от потрясеня, вызванного почти неминуемым столкновением.

— Но это же было днем! — запротестовал он.

Жан усмехнулся ему в ответ.

— В следующий раз, когда будешь ошиваться на Торговой бирже, можешь похвалиться, что ты единственный, кто провел корабль через пролив Нева ночью!

Глава 23

Елена, завернувшись в темный плащ, вернулась на палубу. Она видела большую часть операции по спасению «Сасквиханны» из плена, а теперь смотрела, как работает команда. Она поняла, что в успехе шхуны был вклад каждого. Сейчас корабль несся под всеми парусами, подгоняемый хорошим ветром, а команда стояла настороже, готовая к любым неожиданностям.

— Пролив Нева, — терпеливо объяснял Коль, — это четыре мили чистого ада днем. Канал Уайтстоун, может быть, ярдов сорока шириной, а может быть, и меньше. Днем все опасные места можно увидеть: на подводных камнях много водорослей. А ночью ничего увидеть невозможно.

Лабарж знал, что первым побуждением Коля, когда кораблю угрожает опасность, — было обождать, уменьшить риск. Вторым побуждением было взвесить шансы, и, если ситуация позволяла, — рисковать.

— А если нам удастся пройти? Что тогда? — спросила Елена.

— Пойдем через пролив Перил в конце острова, затем по одному из каналов направимся на север.

— Одну штуку я могу про тебя сказать точно, — проворчал Коль. — Храбрости тебе не занимать.

— А еще у меня есть отличный корабль и отличная команда, — добавил Лабарж.

Вместе с Еленой они прошли на шкафут, где, разбиваясь о планшир, долетали мелкие брызки океана и оставляли на губах соленый привкус. Они молчали, слушая, как рассекает воду форштевень, как жалобно свистит ветер в такелаже, чувствуя, как напрягается шхуна, преодолевая сопротивление океана. Это были звуки моря, те звуки, которые мужчина вспоминает, лежа ночью без сна на берегу, и слышит в своей крови, чувствует глубоко у себя в подсознании, эти звуки на протяжении последних тысячетий звали человека в море. Ветер, шепчущий в такелаже, дул через ледяные степи и холодные арктические равнины, через пустые, одинокие, неизведанные моря, лежавшие, поблескивая серым цветом, под серым небом.

Никто из них не мог не осознавать, что если все пойдет хорошо, они будут вместе несколько месяцев. Теперь, впервые они определенно поняли, что им суждено проделать вдвоем длинное путешествие. Когда их глаза привыкли к темноте, они увидели белые шапки пены на темных, похожих на стекло, волнах и далекие, неизведанные берега, отвесно поднимавшиеся прямо из моря.

— Ты казался очень спокойным.

— Я не был спокойным, — признался Жан. — Я был испуган.

— Я должна рассказать эту историю моему дяде. Он будет в восторге. — Она сменила тему. — Пролив Нева... он очень опасный?

— Ты когда-нибудь ходила в незнакомом доме по темному залу, где в беспорядке расставлены стулья? Наш проход через пролив будет очень похож.

— Ты оставляешь его помощнику?

— Да... он в два раза лучший моряк, чем я. И пусть тебя не смущает то, что я проделал там, в порту: я ставил на неожиданность, на то, что они подумают, будто я не способен на такой риск. К тому же, у меня хороший корабль и хорошая команда, я знал, что они готовы ко всему. Но для каждодневного плавания Коль куда лучший моряк, чем я.

Они молча глядели на воду. Елена понимала, что Зинновий зашел слишком далеко, что отступать ему некуда. Хотя доказать, что именно он стрелял в Ротчева, невозможно, тем не менее, если эту историю услышит царь, дальнейшая карьера Зинновия окажется под угрозой либо его вообще уволят с государственной службы. Всегда легче объяснить исчезновение, чем избежать последствий преступления, у которого есть свидетели. Однако чем дольше Зинновий будет преследовать шхуну, тем больше шансов выжить у Ротчева, не опасаясь вмешательства врагов. И граф обязательно должен связаться с Басхом. У купца было столько же крепких ребят, сколько у самого Зинновия, он не станет колебаться, если потребуется пустить их в дело.

Еще долго после того, как Елена спустилась вниз, Жан оставался на палубе. Он прошел вперед, где впередсмотрящим на носу стоял Бойар.

— Тебе переходилось пересекать Сибирь, Бойар? Сколько времени нам на это потребуется?

— Кто знает? Может быть, три месяца. А может три года. Это долгое путешествие: почти шесть тысяч миль, а дороги плохие, тройки отвратительные, а люди либо равнодушные, либо преступники.

Три месяца... Вряд ли им придется надеяться на меньшее время, даже если Елена племянница царя. Для того, чтобы обеспечить сопровождение, им придется прибегнуть к помощи людей, которых они стараются избежать. Центральная контора Русской Американской компании располагалась в Сибири, многие государственные чиновники находились на откупе у компании.

Берега незаметно проскальзывали в темноте. У него было странное, волшебное чувство, когда он плыл этими каналами, незанесенными на карты и в большинстве своем неизведанными. Сколько человек, неизвестных потомкам, уже потеряли здесь жизнь? Здесь плавал капитан Кук, а до него — испанцы, русские корабли. Первые русские, пришедшие на эти острова, исчезли. В тинглитских деревнях ходила история, что вождь, одетый в медвежью шкуру, заманил их в лес, где их ждала засада. Вторая лодка, посланная с корабля на берег, чтобы узнать, что стало с первой, исчезла точно так же. Корабль ждал очень долго, затем ушел. Но к этим берегам ветрами и течением приносило китайские и японские рыболовные лодки, и часть людей, наверняка выжила. Какую странную жизнь они должны были вести, зная, что никогда не попадут на родину?

— Впереди начало пролива, капитан.

— Иди на корму и доложи мистеру Колю. Я останусь на вахте.

Он чувствовал запах сосен на ветру, услышал, как что-то упало в воду. За его спиной команда спускала паруса. Скала, обозначающая вход в пролив, четко обозначилась слева. Справа на подводных камням зло пенились волны.

Подошел Коль и сплюнул за борт.

— Слава Богу, пролив достаточно глубокий. Четыре фатома в самой узкой части, дальше — глубже.

Узкий канал Уайтстоун Нэрроуз закрылся за ними, как челюсти капкана. Теперь, когда они приблизились к лесу, стало прохладнее. Они слышали бормотанье ветра в вершинах сосен, однако «Сасквиханна» уверенно продвигалась вперед. Перед ними виднелся сероватый кусочек неба.

После того, как шхуна, как черепаха, проползла по узкому Нэрроуз, она, наконец, вышла в открытое море. Нева осталась позади... сколько длился проход?

— Почти два часа, — сказал Коль. — По Неве нельзя пройти быстро.

На палубу вышел Поуп, чтобы принять вахту. Он взглянул на сереющее небо — худой, молчаливый человек, который вечно казался раздраженным на все и вся. Он крепко выругался, когда узнал, что проспал проход через Неву, и снова выругался, когда Коль сказал, что на его вахту выпадает пролив Перил.

В конце концов, уставший больше, чем он подозревал, Жан спустился по трапу и постоял в отделанной деревом каюте, наблюдая за покачивающейся в такт кораблю лампой. За столом сидела Елена, перед ней стоял свежезаваренный чайник.

— Мистер Коль пошел спать. Садитесь. Вы, похоже, совсем выдохлись.

Он с благодарностью взял у нее чашку. По его телу медленно прошла волна теплоты, смывая холод и сырость в мышцах. Он заговорил первым — о предмете, о котором давно хотел завести речь.

— Вы кое-что можете для меня сделать, — сказал он. — Именно вы прежде всего. Мне хочется увидеть царя.

— Царя? Но почему?

— Может быть... я не знаю... он может рассмотреть продажу Аляски Соединенным Штатам. Если он согласится... ну, Роб Уокер может сделать остальное.

— Ничего не обещаю, но постараюсь.

Она молчала, и он видел, какими белыми были ее пальцы, сжимавшие кружку, заметил тени под глазами, тени, которые он не мог рассмотреть на темной палубе под облаками.

— Жан, Жан, — прошептала она. — Как жаль, что я не знаю, как он себя чувствует.

— С ним все будет в порядке.

Ротчев принял нелегкое решение, но он принял его без колебаний, точно зная, что надо делать. Вот еще одна причина, чтобы восхищаться мужем женщины, которую он любил... и у Ротчева был хороший шанс выжить. Жан был знаком с огнестрельными ранениями, и полагал, что такая рана — на уровне пояса с левой стороны тела — скорее всего, не затронула жизненно важные органы. Ротчев может выжить, получая здоровую пищу и нормальную медицинскую помощь.

— Куда мы плывем, Жан? Что нам делать?

— Самый короткий путь лежит через пролив Сейлбери, выводящий в Тихий океан, но нас могут от него отрезать, поэтому мы идем на восток через проход, который называется пролив Перил.

— Это опасно?

— Во всех таких проливах есть приливные и неожиданные течения. Вода накапливается в этих узких проходах, затем внезапно с грохотом сходит, к тому же большинство подводных скал там не нанесены на карты. К этому времени Зинновий, несомненно, снарядил на наши поиски другие корабли из Ситки.

Над ними раскачивалась медная лампа, в его койке за маленькой дверью мерно и легко похрапывал Коль. Голова Жана непроизвольно на один момент опустилась на скрещенные на столе руки и он тут же уснул. Ночь была длинной... длинной.

Снаружи небольшая волна перекатилась через нос и забурлила в шпигатах, скатываясь в море. Елена взглянула через стол на черные, вьющиеся волосы, отливающие в свете висящей сверху лампы, и протянула руку, чтобы коснуться их, но тут же отдернула, испугавшись собственного побуждения. Через секунду она встала, вышла в крохотную каюту, которая называлась ее кабиной и закрыла дверь.

Потом она долго стояла спиной к двери с закрытыми глазами, в то время как лучик света двигался взад-вперед по ее лицу. А затем воцарилась тишина, ощущаемая физически, потому что не было слышно ничего, кроме дыхания и негромких корабельных звуков.

Глава 24

В течение двух суток «Сасквиханна» кралась сквозь густой туман, уменьшавший видимость до нуля — сырой, пробирающий до костей туман, который закрыл шхуну непроницаемым облаком. Сторожевые корабли Зинновия находились где-то позад, поэтому у шхуны не было возможности развернуться и преждать непогоду, и она продолжала медленно продвигаться вдоль побережья, используя слабый ветер. Если повезет, они попадут в пролив Айси, а оттуда — в Тихий океан.

До них не долетало ни единого звука, кроме шороха волн. Туман поднялся, когда они находились поблизости от рифов Хоггат в проливе Дедмэн Рич, и им пришлось осторожно красться вперед к ближайшему мысу, обогнуть его и проплыть к юго-западу по направлению к Чэтем Рок. Каждая миля таила в себе опасность, потому что туман густо закрыл пролив, а приливные течения оказались очень сильными.

Когда туман на некоторое время чуть рассеялся, «Сасквиханна» обогнула еще один опознавательный знак, отмеченный в книге Лабаржа, и направилась на север. Лед становился все более толстым. Затем туман снова сгустился и стал еще холоднее и гуще, чем прежде. Несколько раз из-за него их крепко ударило о льдины.

Коль, завернутый в свитера и дождевик, присединился к Лабаржу на носу, в то время как вахтенный впередсмотрящий пошел отдохнуть и попить кофе.

— Нам лучше повернуть назад, капитан. Даже русские не будут плавать в таком тумане.

— Если похолодает, у нас начнется обледенение, — сказал Лабарж. — Черт возьми, Барни, если мы окажемся здесь, в проливах, в западне, нам конец!

Коль мрачно согласился.

— Если бы только выдалось пару часов солнца и хорошего ветра.

— Как по-твоему, сколько мы прошли с тех пор, как повернули в Стрейтс? — Я знаю столько же, сколько и ты. Мы двигались, но течение долго относило нас назад, к тому же из-за тумана у нас не было возможности замерить скорость.

— Ты знаешь эти воды?

— Нет. Но пролив Айси наверняка лежит где-то поблизости.

Матросы появлялись на палубе, как привидения, одетые в серый, клейкий туман. Призрачные хлопья тумана лежали на такелаже, с огромных парусов на палубу стекали капли воды. Берег скрывала такая плотная, белесая пелена, что взгляду не за что было зацепиться, чтобы отметить продвижение шхуны, Жан с Колем, стоя на носу, не видели дальше бушприта.

Положение ухудшало то, что из-за страха перед русскими сторожевыми кораблями они боялись подать звуковой сигнал. В любом месте пролива, в любую минуту из тумана мог показаться нос корабля, идущего встречным курсом. Если бы они смогли пройти через пролив Айси и Кросс Саунд, дальше их ожидал бы достаточно широкий проход к океану, чтобы проскользнуть, не опасаясь столкновения или встречи с русскими патрульными судами... если только шхуна не проскочила в тумане вход в пролив, в таком случае они попадут в окруженные ледниками тупиковые проливы к северу от Айси и Кросс Саунд.

Вдруг Жан поднял руку.

— Барни, кажется, я что-то услышал. Тихо!

Вначале они различали только привычный шум: негромкое посвистывание ветра в снастях, скрип корабельных досок — почти неуловимые звуки движущегося судна, но потом прямо по курсу послышалось шуршание прилива на каменистом берегу.

Затаив дыхание, они настороженно прислушивались. Недалеко находился берег, о который бились волны.

— Жаль, что нельзя стрелять, — обеспокоенно сказал Жан. — Эхо помогло бы определить расстояние.

— Только не в таком тумане. Кроме того, если я не ошибаюсь, у мыса Аугусты — низкий берег.

Словно чудом, туман рассеялся, и они разглядели низкий берег, о который разбивались мягкие волны, волны не рокочущие, а шепчущие среди черных скал. Жан внимательно осмотрел побережье, стараясь вызвать в памяти какую-либо информацию об этом районе. Он, кажется, припомнил, что мыс, который им предстояло обогнуть, чтобы повернуть в пролив Айси, был длинный и вытянутый, а здесь по правому борту насколько хватало глаз перед ними расстилалось открытое водное пространство.

— Ладно, — сказал он, — давай рискнем.

Когда он спустился вниз, в каюту, Елена читала. Она кинула на него быстрый взгляд, и, заметив выражение его лица, сказала:

— Вы взволнованы.

— Да... мы сменили курс, но я не уверен, правильно ли мы поступили.

— Ах, если только мы смогли бы узнать новости! — Она закрыла книгу. — Я очень стараюсь не беспокоиться, но я не могу не беспокоиться, Жан. Мне не следовало оставлять Александра одного.

— Вы оба попали бы в западню. Граф был прав, что заставил вас уехать, Елена.

Она налила ему еще одну чашку. Чай был обжигающе горячим и очень крепким. В этих холодных краях Жан научился ценить этот вкусный напиток, к тому же здесь все пили чай.

Вниз по трапу спустился Коль.

— Капитан? Мы повернули не туда. По правому борту земля.

— Близко?

— Это не пролив.

Он вышел на палубу, сжав кулаки в карманах куртки.

— Он слишком узкий, — сказал Жан, — при такой приливной волне мы не сможем развернуться, нас разобьет о скалы.

— Игра не стоит свеч.

Любое решение было лучше, чем никакое.

— Бросай якорь. Когда туман поднимется, мы отсюда смоемся.

— За последние две недели я навидался этих туманов.

— Хорошо, спускай шлюпку, займемся исследованиями. Видишь, туман стоит над водой на высоте фута в четыре. Они рисковали, и Жан понимал это. С наступлением темноты найти корабль будет почти невозможно. С другой стороны, им ничего не оставалось делать, как вернуться в пролив и Попытаться отыскать вход в Айси. Пролив? Скорее, узкий канал между островами. Они оттолкнулись от борта, и шлюпка медленно двинулась вдоль берега.

Прошло почти полчаса, когда стоявший на носу Бойар, сделал предупреждающий жест. При его сигнале все замерли и услышали шум. Где-то невдалеке насвистывал человек, затем что-то тяжело упало на палубу, и послышалось ругательство на русском.

Шлюпка продолжала дрейфовать, и тогда все увидели, как под кромкой тумана показался серый корпус русского патрульного корабля. Он стоял глубоко в устье пролива, перекрывая все пути отхода.

Кто-то заговорил на русском:

— Недалеко отсюда в проливе я видел поднятый кораблем ил. Нам нужно только подождать, пока рассеется туман, а потом они они в наших руках. Это пролив Тенаки, из него нет выхода, я прекрасно знаю это место.

По сигналу Жана весла тихо ушли под воду, и, развернув шлюпку, они направились обратно. Шхуна стояла дальше в проливе, вне слышимости русских.

Пролив Тенаки... что-то знакомое было в этом имени, что-то ему надо было вспомнить. Жан нахмурился, глядя в туман... о нем рассказал ему мулат, пришедший вдоль побережья вместе со стариком Джошуа Флинтвудом, бедфордским китобойцем. Поднявшись на палубу, Жан не терял времени зря.

— Идем к началу пролива. Там должен быть выход.

— Если и есть, — скептически сказал Коль, — нам лучше его отыскать, и побыстрее. Как только подниматся туман, «Лена» войдет в канал и расстреляет нас, как уток в тире.

— Да, пока у нас есть время. — Данкан Поуп сплюнул через поручни. — С их стороны будет глупо входить в канал при такой видимости.

Весь день они медленно крались вверх по проливу через висящий над водой туман, похожий на серые клочья ваты, и старались держаться как можно ближе к берегу, по мере продвижение команда постоянно замеряла глубину. Дважды они прошли небольшие открытые места в береговой линии, и оба раза оказались в заливе. Только в сумерках ближе к берегу тумана стало меньше, и они увидели вход в узкий канал, начало которого отмечала ильная отмель. Жану нужно было время, чтобы оценить создавшуюся ситуацию, поэтому он приказал встать на якорь.

— У нас нет никаких шансов проскользнуть мимо сторожевого корабля? — спросил Коль.

— Нет... нет, пока у него есть пушки. «Лена» стоит в начале пролива, прикрывая весь проход орудиями.

На берегу тумана было меньше. Он проплывал призрачными тенями мимо стройных, высоких сосен. Внезапно внимание Жана привлекла полузаросшая просека между деревьями, и у него возникла неожиданная идея.

— Спускай шлюпку на воду, Барни. Потом подбери четырех человек: мы идем на берег.

Оставив шлюпку на галечном берегу, Жан Лабарж повел своих людей в сторону прогалины. Справа и слева лес представлял собой сплошную стену, но прямо перед ними открывалось широкое, прямое пространство и они по тропинке отправились к нему.

Было очень тихо. В траве не шуршал ни ветер, ни маленькие животные. Только капли воды падали с листьев. Когда-то здесь была более широкая прогалина, на ней стояли лишь несколько больших деревьев, зато по краям росли великолепные многометровые сосны. Пройдя ярдов пятьдесят, они увидели еще один морской рукав. Жан спустиося и попробовал воду. Она была соленой.

Это был морской пролив, ведущий в северном направлении. Бойар переложил винтовку в другую руку и вытащил плитку жевательного табака.

— Эта штука, — сказал он, — должна выходить в пролив Айси.

Вода была достаточно глубокой лишь в нескольких ярдах от берега. У Жана появилась идея, и вначале она даже испугала его. Если помать высокий прилив... или даже без него... Нет, это дурацкая затея.

Он уселся на камень и набил трубку. Берег был пологим. Это была старая тропа, по которой индейцы много лет переносили свои каноэ и байдарки из одного пролива в другой. В обоих концах вода была глубокой, и ни в одном месте тропа не превышала высоты более шести футов над уровнем моря. Все говорило о том, что раньше уровень воды здесь был выше. Несомненно уровень упал, но проливы разделяли какие-то шестьдесят ярдов. Однако, шхуна — не каноэ, которое можно разобрать и нести на плечах.

Поднявшись на ноги, Жан медленно прошел обратно к «Сасквиханне», тщательно изучая землю. Самой большой проблемой оставался туман. Сколько он продержится? Сколько терпения у Зинновия, как долго он намерен поджидать шхуну? Маленькое изменение ветра или даже увеличение ветра снесет туман в море, оставив их на виду и совершенно беззащитными. У них было только одно орудие, правда, дальнобойное, а у патрульного судна их десять, к тому же Зинновий был морским офицером, привыкшим к командованию кораблем под огнем врага. Если дело дойдет до сражение, у них нет абсолютно никаких шансов; высокая маневренность шхуны не имела значения в узких проливах.

Прогалина была достаточно широкой, хотя им и придется свалить несколько деревьев. Осмелится ли он взять на себя такой риск? Викинги часто волокли свои корабли через узкие перемычки суши, а в Вест-Индии был пират, который... Дома Жан сам видел, как речные пароходы на Миссури переволакивали через отмели или косы — типичная ситуация для парохода, который идет вверх по течению.

— Ладно, Барни, — сказал он наконец, — вытаскивай тяжелый инструмент. Выведи на берег двенадцать человек с топорами, и быстро! Мы перетянем «Сасквиханну» волоком по прогалине.

Глава 25

Лес звенел от ударов топоров, а танцующий свет факелов отбрасывал странные тени на лес и туман. Первая пара полозьев уже стояла на местах, и двое самых умелых плотников ровняла кромки, делая их как можно более гладкими. Салазки загнали в воду, и поскольку наступило время прилива, команде не стоило большого труда завести на нее нос шхуны.

Шесть человек с жердями по обеим сторонам носа помогали заводить его в углубление салазок. Выровненные стороны густо смазали жиром, к большой сосне в глубине просеки принянули через два прочных каната и систему блоков железный трос. Нос вошел в углубление, и матросы на берегу, побросав жерди, бросились на нос шхуны, где был установлен ворот, чтобы помочь остальным, и принялись туго натягивать якорную цепь на барабан ворота. Двенадцать человек подталкивали шхуну жердями, а еще двое смазывали полозья жиром. Скоро судно стало постепенно продвигаться по салазкам.

— Я думал про тот, другой пролив, — неожиданно сказал Поуп. — Это, должно быть, тот же пролив, где находится деревня Хунах. Направление, вроде бы, правильное. Хунах — деревня вождя Катлеча, а он ненавидит русских.

Лабарж с минуту подумал. Он знал о Катлече; более того, он был одним из тех вождей, кому он посылал подарки, и из деревни которого вывез самую ценную пушнину.

— У меня есть идея, — добавил Поуп, — один из нас может пойти к нему. Нам пригодились бы человек тридцать-сорок его крепких парней.

— Ты его знаешь?

— Ну и вопросы ты задаешь, — развеселился Поуп. — Я же месяца два провел в его деревне и даже получил местную жену-индеанку. Может, мне стоило там и остаться.

— Возьми Бойара и бегом в деревню. Разузнайте все, что можете, а если вдруг получите помощь, быстрее давайте ее сюда.

Шхуна двигалась медленно, но все же двигалась. Натяжение тросов увеличилось в несколько раз, и шхуна по полозьям ползла вверх. Незанятые у ворота члены команды рубили и сучковали деревья, которые можно было использовать в качестве салазок.

Жан шагал рядом со шхуной с винтовкой в руке, но иногда брал топор и подменял кого-нибудь из матросов. Коль сам стоял у ворота... Скоро рассветет. Поднимется ли туман?

Теперь, когда «Сасквиханну» подняли из воды, у Лабаржа в случае нападения русских не оставалось другого выбора, как бросить ее и бежать в лес, а это означало, что шхуну уничтожат, а команда потеряет возможность вернуться домой.

Недалеко от шхуны находился покрытый лесом мыс, до которого легко можно было добраться по суше. Вместе с несколькими матросами Жан спустил с корабля свое единственное орудие и установил его на мысе, откуда легко простреливались любые подходы к началу залива. Несколько снарядов могут если не отогнать патрульный корабль, то, по крайней мере, на некоторое время задержать его.

К рассвету шхуну полностью вытащили из воды; ее вертикальное положение поддерживали крепления, ведущие к обеим сторонам просеки. Тянущую систему блоков передвинули дальше, и люди вновь встали на свои места у ворота. Гэнт начал запевать, и медленно, но уверенно матросы зашагали вокруг ворота, а шхуна дюйм за дюймом стала снова продвигаться.

К утру послышался неожиданный крик из леса, а потом — приветственный хор команды. Данкан Поуп с Бойером привели дюжих индейцев-тлингитов. Во главе их был сам вождь Катлеч. Он широко улыбался и держал перед собой вытянутую вперед руку — он как-то видел, что так делают белые — пальцами второй он гладил красную фланель рубашки, которую в прошлом году ему прислал из Сан-Франциско Лабарж. На поясе у него висел охотничий нож — тоже подарок Лабаржа — и Катлеч гордо его демонстрировал.

Измученных матросов сменили у ворота тинглиты. Оставшиеся индейцы тянули и толкали корпус корабля, а другие — убирали кусты и молодую поросль с его пути.

А туман держался — его серые, клубящиеся клочья, подобно призракам, цеплялись за деревья. Воздух был сырой и холодный.

Елена помогала коку готовить чай и бутерброды и разносила их и матросам, и тинглитам; завтрак они готовили у костра, разведенного на просеке. К полудню туман не рассеялся, а шхуна продвинулась на целый корпус.

Весь в поту, усталый, Жан с благодарностью принял чашку. Держа ее в обеих руках, он пытался отогреть онемевшие пальцы, было так холодно, что при дыхании шел пар.

— Елена, вы настоящая женщина, — сказал он. — Никогда не думал, что встречу Великую княгиню, разносящую чай моей команде.

— Почему бы Великой княгине не побеспокоиться о ее... — Она хотела сказать «мужчине», но вовремя спохватилась, — мужчинах, а также о женщинах?

Она обошла костер и подошла к Лабаржу.

— Жан, у нас получиться? Как вы думаете?

— Если рассеется туман — мы попадем в беду. В противном случае... Ну, дело у нас идет. По-моему, нам это удастся, иначе мы не стали бы и пытаться.

— У нас была другая возможность?

— Нет.

Шхуна двигалась теперь более уверенно. Индейцы привезли из деревни свой жир в бочонках, и теперь они доставали жир из байдарок и, не жалея, смазывали им салазки. «Сасвквиханна», когда ее вытащили из воды, казалась необычайно высокой. Один раз по просеке пронесся слабый порыв ветра, пламя костра заколебалось, и все замерли, затаив дыхание, но ветер стих, а туман продолжал держаться.

Жан возвратился к вороту и в течение часа мерно ходил вокруг. Когда его сменил Коль, он снова пошел проверять натяжку тросов и блоков. А также, на всякий случай, велел вырезать два прочных и длинных шеста. С их помощью он надеялся «перевалить» шхуну. Правда, он никогда не видел, «переваливают» ли такие большие корабли, но мальчиком не раз наблюдал, как на реке таким образом переправляют через пороги тяжело груженые баржи.

Тем не менее, когда шхуна доберется до дальнего конца просеки, ее нужно будет мягко спустить в воду. В уме он уже рассчитал таблицу приливов. Приливы и отливы чередовались через короткие промежутки времени, и это играло на руку Жану. Если туман продержится еще несколько часов, им удастся «перевалить» «Сасквиханну» через перешеек, если нет...

У костров собрались небольшие группы людей, чтобы получить свою порцию чая и тепла. Дважды Жан открывал бутылки с ромом и щедро разбавлял им кофе и чай. Весь день после полудня Катлеч сидел возле костра со своей кружкой кофе с ромом и вдруг неожиданно взглянул на Лабаржа, который, едва не падая от изнеможения, подошел к костру.

— Туман уйти, — сказал Катлеч. — Туман скоро уйти.

Жан взглянул на Коля, и лица их посерьезнели. Индейцы великолепно предсказывали погоду; если Катлеч прав, значит, их время подходит к концу. Он послал сообщение матросам, дежурящим у орудия, чтобы они приготовились к неожиданностям, затем велел принести винтовки из оружейного склада шхуны и роздал их, чтобы оружие всегда находилось под рукой.

Несмотря на усталость, люди стали трудиться с удвоенной энергией. Залив на другом конце просеки означал для них свободу; быть пойманными здесь означало смерть или еще хуже: сибирские лагеря. Тинглиты, исполненные своей вековой ненавистью к русским, работали на вороте с энтузиазмом. Это была медленная, до боли медленная работа, но шхуна шла вперед, и вода залива находилась уже совсем недалеко.

Но туман истончался...

Жан поглядел вверх и увидел звезду... затем еще одну... и еще...

— Поуп, — сказал он, — возьми нашего артиллериста, Гэнта и Турка и смени тех, что у орудия. Не рискуй понапрасну, но постарайся повредить патрульный корабль как можно серьезней. — Он в задумчивости помолчал. — Подождите, пока он не подойдет совсем близко, Поуп, и ради Бога, нанесите ему хороший удар.

Через час туман исчез и опустилась темнота. Матросы снова зажгли факелы и перенесли тяжелые блоки, выбрали и пометили деревья, за которые будут цепляться тросы. Переноска блоков теперь, когда работа была уже знакома, заняла меньше времени. Люди снова заняли места у ворота. Шхуна вновь двинулась вперед.

Взяв винтовку, Лабарж направился в сторону Тенаки. Рядом с ним шла Елена. Завернувшись в шубу, чтобы согреться от пронизывающего холода ночи, она не отставала от Жана, в ней не замечалось усталости, которую она должна была чувствовать.

— Мы сможем спустить шхуну в воду до рассвета?

— Если выдержат люди. Они почти на пределе. Как они работают, я не могу представить, а индейцы вообще никогда так не работают.

Полозья сломались, их переставили, чтобы не вырезать новые. Вокруг почти ничто не говорило о том, что здесь происходило: только срубленные кусты и примятая земля. Стоя рядом, они молча смотрели на темную воду залива. Кроме мягкого наката волн не было слышно ни звука, над ними распростерлось широкое, испещренное звездами небо. Шум работы — скрип блоков, стонущий звук обшивки шхуны и редкие крики мужчин — казались совсем далекими, они и были далекими. От воды тянуло холодом. Где-то в проливе выпрыгнула и опять шлепнулась в воду рыба.

— Даже если нам здесь что-нибудь удастся, — сказал Жан, — впереди у нас длинная дорога.

— Я буду в своей стране и, значит, в безопасности.

— Сибирь не Россия, — грубовато ответил Жан. — Вы знаете это так же хорошо, как я. Там полно преступников, воров, и разных продажных чиновников, для них не имеет ни малейшего значения, что вы — племянница царя... даже если они поверят вам, они испугаются того, что вы сможете рассказать.

— И все же это не причина, чтобы вы ехали вместе со мной.

— Я еду, поэтому не стоит забивать себе голову.

Они стояли, держась за руки, и смотрели на звезды над темной зазубренной линией сосен. Слишком мало было у них таких моментов, а жизнь без них — ничто. Их любовь не была похожа ни на какую другую, потому что они не могли говорить о ней, и оба боялись вспыхнувшего желания. Слово, случайное касание — им было надо так мало для счастья.

Приближаясь к освещенной факелами зоне, Лабарж неожиданно ускорил шаг.

— Что-то не в порядке, — сказал он.

Вокруг стояли люди с отяжелевшими от усталости мышцами, на их лицах читалось отчаяние.

Вперед вышел Коль.

— Капитан, — сказал он, — у нас неприятности. Осталось пятнадцать футов до противоположного уклона, а она не двигается ни на дюйм. У нас просто нет сил, чтобы перевалить ее через горбину. Мы застряли!

Он прошел вперед через срубленный кустарник и утоптанную землю туда, где на фоне ночного неба горой возвышался корпус, где высящиеся мачты были похожи на безлистные деревья.

Именно этого Жан и боялся. Мощь ворота и расположение блока давали людям возможность, медленно и натужно вращая ворот, дюйм за дюймом продвигать корабль вперед на хорошо смазанных жиром полозьях. Огромные блоки и тщательно спланированное их сцепление смогли учетверить их силу. Но теперь, около высшей точки просеки, человеческих усилий больше не хватало.

— Мы не можем сдвинуть ее с места, — сказал Коль. — Мы уже сломали пару рукояток ворота.

Взглянув на звезды, Жан увидел, что до рассвета еще оставалось несколько часов, но люди были измождены. Он догадывался, что надо делать, но для этого ему нужны были свежие силы. Несмотря на то, что туман пропал, что приход сторожевого судна был неизбежным, следовало сделать одну вещь.

— Барни, — сказал он через секунду, — пусть все устроятся поудобнее и отдохнут. Я сам буду стоять у орудия. Два человека будут дежурить возле корабля, остальные могут отдыхать до четырех часов.

— Бог свидетель, что им нужен отдых, — сказал Коль, — но что случится с «Сасквиханной»? «Лена» будет здесь на рассвете.

— Если она на рассвете снимется с якоря, ей понадобится больше трех часов, чтобы добраться сюда. Я буду у орудия. Если услышите выстрел, делайте, что я сказал. А мне на помощь пошлите четырех человек.

Коль сдвинул фуражку на затылок и начал было отворачиваться, но вдруг остановился и посмотрел на Жана.

— Капитан, мне казалось, что я больше тебя смыслю в морском деле, что только я и никто другой должен быть капитаном этого корабля, но поверь: теперь я знаю, кто из нас лучший. В этом рейсе ты провернул такие штуки, что мне и не снились.

— Спасибо, Барни.

Лабарж повернулся к Елене.

— Вам надо поспать и отдохнуть.

— Я иду с вами.

— Но, послушайте...

— Я иду с вами.

Они вместе прошли на мыс, где было установлено орудие, его темное дуло смотрело вдоль канала. Когда они подошли, дежурившие здесь встали.

— Пока все тихо, капитан.

— Отдыхайте... Подъем в четыре часа.

Матросы ушли, и Жан устроил для Елены место для отдыха, навалив между станинами лафета нарубленного лапника и постелив на него несколько одеял. Когда она удобно улеглась, он закурил трубку и расположился, приготовившись к долгим часам ожидания. Жан устал, но усилием воли заставлял себя не спать.

Где-то в глубине леса упала сосновая шишка, на воде всплеснула рыба, а высоко над деревьями пропела ночная птица. Все остальное поглотила тишина и темнота.

Земля под ним была мягкой, с тостым ковром сосновых иголок и сырой от тумана. В вершинах сосен зашевелился слабый бриз, и Жан услышал далекий звук мчащащегося ветра — странный, одинокий шум вечнозеленых лесов. Он некоторое время с удовольствием прислушивался к нему и к воде, журчащей по скалам. Это были древние, знакомые звуки.

— Это великая страна, — сказал он.

— Я люблю ее. И всегда буду любить.

— Я почти всю жизнь прожил рядом с лесом, — сказал он. — Я здесь как дома. Мне нравятся неизведанные земли.

Где-то далеко в соснах, стоящих на краю мира, начинался ветер, он стал подбираться ближе, будя к жизни все больше и больше деревьев, расшевеливая их мохнатые лапы, и пришел, наконец, на Аляску, двигаясь через леса, и рассеиваясь по прибрежным островам. Это был ветер, родившийся на одном конце земли и добравшийся до другого, и он был холодным.

Ветер зашелестел в соснах над проливом Тенаки и пошептался с деревьями над деревней Хунах, затем прошелся над обнаженным корпусом «Сасквиханны».

Жан слушал ветер.

— Тебе лучше заснуть, — сказал он Елене. — Скоро пойдет снег.

Глава 26

Жан неожиданно проснулся с чувством, будто что-то случилось. В соснах мягко и легко шел ровный снег, но не это разбудило его. Тихо, чтобы не потревожить Елену, он поднялся на ноги и растер их, чтобы восстановить циркуляцию крови.

Когда Жан смог двигаться бесшумно, он отошел от орудия и встал на маленькой полянке в лесу, настороженно прислушиваясь. Не раз он слушал полнейшую тишину, улавливая мельчайшие звуки... И теперь он услышал их.

Звук пришел издалека, но он не принадлежал лесу. Его шум он узнал еще будучи мальчишкой, а теперь слышал не бормотание ветра среди деревьев и не шелест опавшей листвы, а мерное приближение большой группы людей.

В холодные, зимние ночи звуки разносятся на удивительно большое расстояние, и люди были еще далеко: за несколько миль. Это были не индейцы, потому что даже большой отряд индейцев услышать невозможно; это были люди, непривычные к путешествию по ночному лесу.

Лабарж быстро понял, что означает это движение: Зинновий настолько уверился в том, что захватит «Сасквиханну», что высадил на берег матросов, чтобы перехватить его или кого-то из его команды. «Лена» несомненно двигалась сейчас вверх по течению и высаживала эти группы матросов, чтобы они заняли свои места на берегу. Нападение должно было произойти как с суши, так и с моря; очевидно Зинновий решил, что пленных или спасшихся не будет.

Вот этого Жан не предвидел, против этого маневра не имел никакого плана, тем не менее обязан действовать быстро. Нападение с суши лишит «Сасквиханну» команды: снайперы с деревьев могут снимать его людей, как уток.

Он быстро подошел к орудию и, наклонившись, коснулся плеча Елены. Она сразу же открыла глаза, полностью очнувшись ото сна. Он быстро все объяснил.

— Надо идти назад, и поскорее!

Она уже встала и поправляла одежду.

— Вы идите. Я останусь. «Лена» может подойти пока вас не будет, тогда я выстрелю из орудия. Это может остановить ее.

— Вы? Выстрелить из орудия?

Она засмеялась над его удивленным выражением лица.

— Вы забываете, Жан. Я дочь одного из Романовых, и являюсь почетным полковником одного из артиллерийских подразделений. Я несколько раз участвовала в салютах. Оно заряжено?

— Да.

— Тогда все, что я должна сделать — это навести его на цель и дернуть за шнур.

Он заколебался.

— Ладно, но как только придут люди, вы уходите, слышите?

Она встала по стойке смирно и отсалютовала.

— Есть, мой командир. Я возвращусь тотчас же!

Жан Лабарж пробрался через кустарник к умирающему костру и быстро растолкал Коля. Часовые разбудили команду и индейцев.

— Вначале они произведут разведку. Подойдя достаточно близко, они услышат звуки работы и пошлют людей узнать, что происходит. Мое мнение, что Зинновий остался на борту сторожевого корабля, в таком случае, прежде чем атаковать, матросы должны получить его приказ.

Даже если считать индейцев, враг превосходил их по численности. Если патрульный корабль достигнет начала протоки прежде чем «Сасквиханна» будет спущена на воду, шхуна будет уничтожена. К тому же у Лабаржа не хватало людей, чтобы защитить орудие от атаки с суши, хотя оно было единственным средством остановить «Лену», хотя бы ненадолго.

Сколько человек сошло на берег, они не знали, но предполагали, что намного больше их.

— У нас один-единственный шанс, — сказал им Лабарж через несколько мгновений, — спустить шхуну на воду и убираться отсюда к чертовой матери. Коль, возьми двенадцать человек, пусть вкопают эти жерди в землю и натянут тросы. Если мы сделаем так, что «Сасквиханна» «перепрыгнет» через самую высокую точку прогалины, остальное будет пустяковым делом.

Лабарж еще раньше объяснил Колю технику «прыжка». Две длинные жерди — такие же длинные, как мачты шхуны, и намного толще — вкапывались поочередно, одна за другой перед самым носом корабля. Натянули тросы, и люди встали у ворота.

Жан взял шестерых воинов-тлингитов к орудию, а Катлеч повел еще двенадцать в лес, чтобы атаковать тех матросов, которые шли по суше.

Оставив двоих у орудия, Жан с четырьмя двинулся в лес на помощь Катлечу. Елена уже возвратилась к «Сасквиханне».

На мгновение воцарилась тишина. На небольшом возвышении в лесу, на позиции, откуда просматривалось несколько направлений, ждал приближения врага Лабарж со своими воинами. Всего в нескольких ярдах от них Катлеч расставил своих людей по флангам приближающихся русских. За спиной Лабаржа слышались удары молота работавших.

Неожиданно между деревьями стали появляться люди. Вначале показались «промышленники», их было человек двенадцать. «Промышленники», знающие и понимающие лес, будут опасными противниками и хорошими бойцами. Жан быстро объяснил тлингитам, что этих надо убирать первыми.

«Промышленники» шли в авангарде отряда и теперь ожидали подхода матросов с «Лены». Затем совершенно неожиданно раздался глухой грохот их собственного орудия. Тлингиты, как один, приняли этот сигнал за начало боя и открыли огонь. Выстрел Лабаржа раздался лишь на долю секунды позже остальных. Упали четверо «промышленников» и один матрос, но люди Катлеча тоже стреляли, и, наверное, тоже попали в цель. Русские отступили в лес, однако Лабарж из своей тяжелой винтовки сумел ранить еще одного. Растворившись среди деревьев, русские открыли решительный ответный огонь.

Тлингитам не терпелось атаковать, но Жан приказал отходить туда, где стояло орудие. Как только они начали отступление, снова прогрохотало орудие, а затем ответный оглушительный бортовой залп «Лены». Орудия были нацелены высоко и снаряды просвистели по лесу, сшибая ветки и осыпав землю дождем падающих листьев.

Тлингит, находившийся рядом с Лабаржем — человек с худощавым, крепким телом и лицом, испещренном шрамами, — демонстрировал чудеса обращения с винтовкой. Жан видел, как тот выстрелил в, казалось, сплошную стену кустов, и оттуда лицом вниз вывалился «промышленник», начал было подниматься, но тлингит пригвоздил его к земле выстрелом в переносицу.

На некоторое время наступила тишина. Тлингитам не надо было давать советов, когда дело касалось боя в лесу, поэтому его индейцы рассыпались, заняв удобные позиции, прикрывавшие каждый подход к орудию.

Лежа плашмя на вершине небольшого возвышения, Лабарж увидел, что «Лена» находится ярдах в четырехстах, развернувшись поперек пролива. С ее позиции разглядеть прогалину было невозможно; исчезновение шхуны, вероятно, чрезвычайно удивило Зинновия. Один снаряд из орудия Лабаржа повредил фок-мачту патрульного судна. Пока Жан смотрел, по «Лене» ударил еще один снаряд и оторвал кусок фальшборта, рассыпав во все стороны обломки. С палубы корабля раздался крик боли.

Судя по звукам выстрелов винтовок, десантная группа с «Лены» отходила под прицельным огнем тлингитов, которые все до единого человека были отличными охотниками и снайперами. Из десяти или двенадцати «промышленников» с «Лены» по крайней мере пятеро были выведены из строя, а другим стало ясно, что индейцы в первую очередь стреляют именно в них. Для людей, которые воюют исключительно за деньги, это была не слишком утешительная мысль.

«Лена» принялась обстреливать лес, причем большинство снарядов было направлено на позицию орудия «Сасквиханны». Но орудие находилось за низким холмом, над которым возвышался только ствол, поэтому попасть в него было непросто.

Возвратившись к шхуне, Жан вскарабкался по веревочной лестнице на палубу и встал за ручку ворота. Медленно, с помощью огромных блоков, нос шхуны начал подниматься, одновременно двигаясь вперед. Дюйм за дюймом, фут за футом он полз, затем упал на полозья.

Уже были вырыты ямы для следующих огромных жердей, их быстро перенесли, вкопали и натянули на блоки канаты. Новое положение для «прыжка» было готово. Взглянув назад, Жан понял, что их время истекало, несмотря на прохладный день, у него на лбу выступил пот. Если «Лена» продвинется к началу пролива, она расстреляет безоружную «Сасквиханну» в упор.

— Ну, держись, Барни. Этот «прыжок» должен перенести нас через бугор. Лабарж быстро собрал команду и послал ее на шхуну. Он нашел Катлеча, лежащем в кустах с винтовкой наготове.

— Вы идете с нами? Мы должны уходить.

Катлеч покачал головой.

— Мы идти в горы. Сейчас мы все уходить, поэтому они никого не найти. Жан собрал тех из команды, кто не был занят на палубе, и они залегли у начала прогалины, чтобы не допустить высадки нового десанта. Укрывшись за кустами, они смотрели на патрульный корабль и ждали. За спиной слышался жалобный скрип блоков и стальных тросов, принимающих на себя тяжесть шхуны.

Теперь, когда замолкло орудие «Сасквиханны», «Лена» осторожно тронулась к началу пролива. На палубе двигался человек в форме, и Жан, положив винтовку на упавший ствол дерева, тщательно прицелился. Он глубоко вздохнул, затем легко выдохнул, и его палец напрягся на спусковом крючке. Винтовка подпрыгнула в его руках, и резкий грохот выстрела нарушил неожиданно наступившую утреннюю тишину. Человек на палубе дернулся, схватился за тросы и медленно сполз.

Вся его команда немедленно открыла огонь по «Лене». Матроса у штурвала, в которого целилось несколько человек, отбросило назад и он упал. Еще один матрос прыгнул к штурвалу, но «Лену» уже резко развернуло, потому что она дала бортовой залп, однако снаряды были потрачены зря: все они разорвались глубоко в лесу.

Позади раздался призывный крик Коля, и Жан вскочил на ноги.

— Быстро! — закричал он. — Бежим!

Только один остался лежать. Лабарж нагнулся к нему, это был Ларсен; рубашка шведа пропиталась кровью. Он посмотрел на Жана.

— Это была хорошая драка.

Жан посмотрел на обычно цветущее лицо Ларсена.

— Ты ходил со мной во все рейсы, я возьму тебя и в этот.

— Беги... они скоро придут.

Лабарж оторвал взгляд от шведа, торопливо оценивая ситуацию. Было слышно, как на «Лене» спускают шлюпки, это означало, что высаживается десант и атака последует немедленно. Он нагнулся, чтобы поднять Ларсена и увидел, что тот мертв.

Секунду он смотрел на убитого моряка, затем, услышав повторный крик, вскочил и побежал, слыша, как стонет и скрипит обшивка шхуны, в то время как она под собственной тяжестью начала двигаться вниз.

Люди в испуге отпрыгнули. Мгновение все висело на волоске: часть сооружения, поддерживающего шхуну, оторвалось и теперь, если не освободить ее от оставшейся части, «Сасквиханна» либо перевернется на бок, либо сойдет с полозьев.

Все это Лабарж увидел, подбегая. Бросив винтовку, он схватил у ближайшего человека топор и одним мощным движением вспрыгнул на полозья. Со всей силы размахивая топором, он принялся рубить металлический трос, соединявший шхуну с оторванной частью крепления. Он снова и снова бил топором. Где-то позади он услышал выстрелы. Над ним высился нос «Сасквиханны». Наконец, топор ударил в последний раз, и трос разлетелся. Лабарж скорее упал, чем спрыгнул на землю и, бросив топор, побрел за винтовкой.

Последние из команды бежали рядом со свисающей с борта веревочной лестницей. Позади, во главе растянувшегося в цепь штурмового отряда, к ним бежал Зинновий. С кормы шхуны уже слышались одиночные выстрелы. «Сасквиханна» ползла вперед со скоростью идущего человека. Жан выстрелил в сторону нападавших и прыгнул к веревочной лестнице. Он поймал ее и начал карабкаться, остановившись на полпути, чтобы сделать еще один выстрел. Он покрепче ухватился за лестницу левой рукой, прицелился, почувствовал сильный удар в бок и выстрелил.

Внезапно Жан ощутил слабость. Он ухватился за лестницу повыше и подтянулся. К нему протянулись руки, казавшиеся такими далекими. Теперь шхуна двигалась быстро. Он собрался с силами и подтянулся еще выше. Кто-то потащил его вверх за винтовку, которую он все еще прижимал к себе, кто-то схватил за рукава, воротник и потянул его вверх.

Над ним ярко сияло солнце, а затем оно погасло, и он услышал винтовочные выстрелы, смешанные с шумом бурлящей воды. Он почувствовал, как его опускают на палубу, и больше он не чувствовал ничего.

Глава 27

Под серым небом серую воду рябил холодный ветер. Голые мачты шхуны, голые крыши домов, голые берега — унылый вид не согревал взгляд. На палубе Жан Лабарж, все еще бледный от потери крови, стоял, ожидая, пока в лодку загрузят багаж.

— Отвези меха в Кантон, — посоветовал он Колю. — У тебя не полный груз, но меха отличные, и ты должен неплохо заработать. Затем возвращайся в Сан-Франциско и доложи Хатчинсу. Теперь ты капитан.

— А ты?

— Буду действовать по обстоятельствам. Когда привезу Великую княгиню Гагарину в Санкт Петербург, вот тогда и буду строить планы. Могу вернуться этим путем, могу поехать через Атлантику и восточное побережье.

Колю все это не нравилось. Он так и сказал.

— Прошу прощения у леди, но, капитан, на русских нельзя полагаться. Это подозрительный народ, а у барона Зинновия здесь много друзей на берегу. Если он сам не отправится за вами, то пошлет корабль с приказом о твоем аресте.

— Об этом я позабочусь, когда подойдет время, — сказала Елена. — Полагаю, мы справимся и с бароном Зинновием.

— Надеюсь, так оно и будет, — мрачно произнес Коль. Лучше возьми с собой Бойара, капитан. Он будет рад приехать в Польшу и знает все эти края.

Лабарж взглянул на Бойара.

— Хочешь поехать с нами?

— Если можно... да.

— Поднимай свои вещи на палубу, и побыстрее.

На серых склонах за городом и на затененных сторонах домов рядом с причалом пятнами лежал снег. Ставший вдруг благородным Данкан Поуп помог Елене спуститься в лодку. Его обычно кислое лицо выражало крайнюю степень страдания, он с трудом подыскивал слова.

— Я... я никогда раньше не знал Великую княгиню, — наконец удалось произнести ему, — и... и вы ведете себя, как Великая княгиня.

Она подарила ему очаровательную улыбку.

— Спасибо вам, мистер Поуп! Большое вам спасибо!

Прощаться собралась вся команда. Один за одним они кивали ей, и только Бен Турк оказался более воспитанным и пробормотал что-то неразборчивое.

— Береги ребят, Барни, — сказал Колю Лабарж, — и «Сасквиханну». И еще: на моем письменном столе лежит письмо для Роберта Уокера. Отправь его, ладно?

Море немного штормило, но моряки налегли на весла, и шлюпка пошла к берегу. Гэнт, командовавший шлюпкой, поглядел на Бойара.

— Будь осторожен, приятель. Не забывай, что ты поляк.

— Здесь мне лучше забыть об этом, — сухо сказал Бойар.

Жан Лабарж обернулся и посмотрел на «Сасквиханну», испытав тот же восторг, как и в первый раз, когда увидел ее в заливе Сан-Франциско.

На берегу не было ничего примечательного: графитно-серая полоса побережья с пятнами снега и побитые непогодой дома. Это был Охотск, он находился на побережьи Сибири — в самом конце света. Их ожидало путешествие в Санкт Петербург длиной более пяти тысяч миль и большая часть этого пути изобиловала опасностями.

Днище шлюпки заскрежетало по береговой гальке, из нее выскочил моряк и подтянул шлюпку повыше. Жан выпрыгнул на серый песок и помог выйти Елене.

Он повернулся к команде и пожал всем руки.

— Возвращайтесь на борт, ребята, и позаботьтесь о моей шхуне.

За прибытием наблюдали несколько человек, завернутые в бесформенную одежду, однако никто к ним не подошел. Когда шлюпка ушла, оставив на берегу троих человек, местные разошлись, явно решив, что интересоваться больше нечем. Взяв Елену под руку, Жан направился вверх по берегу, к грязной улице, по обеим сторонам которой стояли поблекшие дома из некрашеной древесины или из бревен, все как один — унылые и непривлекательные. Не чувствовалось ни теплоты, ни гостеприимства.

У Елены были документы, которые она часто использовала, путешествуя инкогнито. Эти документы были выписаны на Елену Мирову, гувернантку из Санкт Петербурга. У нее были и собственные документы, но, как она объяснила Жану:

— Никто не поверит, что племянница царя может путешествовать без свиты или багажа. Власти наверняка задержат нас для расследования, а оно может длиться месяцами и привести к массе неприятностей. И оно наверняка привлечет внимание всех союзников барона.

— Тогда вы должны пользоваться другими документами.

— Жан, — Елена посмотрела на него, — есть еще одна возможность избежать пристального внимания. По-моему, будет лучше, если все поверят, что я — ваша жена. Мы недавно поженились, и это объяснит разные фамилии в документах. В таком случае будет меньше вопросов.

— Я согласен с мадам, — сказал Бойар. — И если мадам не станет просить у властей вооруженный экскорт, я предложил бы двинуться в путь как можно скорее.

На противоположной стороне улицы на некотором расстоянии остановился человек квадратного сложения в тяжелой серой шинели и принялся наблюдать за ними. Бойар тревожно взглянул на него, затем поднял чемоданы и торопливо направился дальше по улице. Человек в шинели бесстрастно смотрел на них, пока все трое не вошли на почту.

Бойар подождал у двери и увидел, что наблюдавший перешел улицу и скрылся в здании управления полиции. Бойар оглядел голую, неудобную комнату, в которой они стояли. За конторкой никого не было, как и во всей комнате.

— Подождите здесь, — сказал он, выскользнул в дверь и крадучись пошел по улице.

Медленно текло время. Пламя в чугунной печке почти не давало тепла. Они молча глядели друг на друга. Первый раз в жизни Жан почувствовал себя неуверенно. Он здесь столького не понимал. Дрожа в застылом холоде почты, они ждали, чтобы кто-нибудь пришел. Прошло полчаса прежде чем Бойар вдруг открыл дверь и поманил их.

— Пошли быстрей, — позвал он. — Мы уезжаем немедленно!

Бойар поднял их чемоданы и направился к двери. Он прошел по улице несколько шагов, затем свернул в мрачный переулок и подошел к низкому сараю, где человек пристегивал трех лошадей к странного вида экипажу.

— Они вольные, — тихо объяснил Бойар. — Это свободные лошади, не приписанные к почтовой системе. Кучер — местный крестьянин, который хочет подработать.

Экипаж оказался тарантасом — тяжелой, в форме лодки повозкой на четырех колесах с массивной крышей, которая в непогоду могла закрываться. Тарантас был подвешен на двух продольных осях, соединенных с передней и задней осью и служивших своего рода рессорами на вечно плохих дорогах России. Обычно путешественник укладывал багаж на дно, укрывал его соломой, а солому — одеялами и шкурами. Затем садился сам, облокачиваясь спиной о подушки. Кучер сидел спереди и с помощью четырех вожжей правил тремя лошадьми.

Они наскоро уложили багаж, а Бойар принес из дома несколько одеял и медвежью полость с запашком. Забравшись в повозку, они разложили одеяла, затем Бойар залез на сидение рядом с кучером, тот собрал вожжи и крикнул: — Ну, родные!

Застоявшиеся лошади рванули с места. Когда они выехали на улицу, полицейский чин, которого они видели раньше, незаинтересованно глянул в их сторону и вошел в помещение почты. Затем полицейский немедленно выскочил и закричал им вслед.

Бойар заметил это, а кучер — нет. Бойар поднял палец к губам. Звенела упряжь, стучали колеса на ухабах, звенели колокольчики в дугах над спинами лошадей — естественно, кучер ничего не услышал.

Выехав на дорогу, кучер подстегнул лошадей. Их копыта выбивали четкий ритм на полузамерзшей дороге, они неслись по пустой земле в никуда. Однако пустая, открытая земля расстилалась не намного миль. Дальше лежала тайга — самый большой в мире хвойный лес — дикая, одинокая местность, покрытая лесами и болотами, где жили крестьяне и ссыльные, сбежавшие осужденные и преступники.

Эта дорога была знаменитым трактом, ведущим из Сибири в Пермь, где начиналась собственно Россия. Путешествия на почтовых перекладных были легкими, хотя путешественников нередко останавливала полиция. Все, что требовалось для проезда по почтовой дороге была подорожная — документ на лошадей. Можно было всю дорогу проехать в одной и той же повозке — меняли только лошадей. Путешествие на «вольных», однако, часто было надежнее и быстрее, потому что крестьне лучше ухаживали за своими лошадьми.

Было морозно, но здесь царил не пронизывающий холод, а влажный холод поздней весны. Земля, по которой они проезжали, была просторной болотистой равниной с порослью ольхи и ивы — мелкой порослью, больше похожей на кусты, чем на деревья. Елена придвинулась поближе к Жану, и они откинулись на вещевой мешок, который Жан положил к спинке заднего сидения, чтобы не сидеть, а полулежать в повозке.

Бойар повернулся, чтобы сказать, что едут они не на почту, а в усадьбу[16], где, он знал, есть свободные перекладные. Если все пойдет так и дальше, они смогут проделать весь путь, не приближаясь к почтовым станциям.

Занавесь повозки была открыта, поэтому Елена с Жаном смотрели на земли, через которые проезжали. Временами холодные порывы ветра шевелили занавеси, и Елена прочнее вжималась в одеяла, поближе к Жану. Время от времени они дремали, разговаривали, смотрели на пролетавшую мимо дорогу.

В постоялом дворе, куда они, наконец, приехали, были высокие деревянные ворота, за которыми расположилось несколько бревенчатых сооружений, гораздо менее впечатляющих, чем ворота. Когда они подъехали, к ним вылетели две дико лающих собаки. Ворота открылись внутрь, и появился мужчина с мальчиком.

Путешественникам наскоро подали поесть: черствый черный хлеб, маринованные грибы, вареную рыбу, землянику и чай.

— Вон тот ест слишком хорошо, — полушепотом сказал Бойар Жану. — Нам нужно быть осторожными.

Их хозяином был крепко сложенный, сильный человек с окладистой бородой. Его улыбка была широкой, но глаза — твердыми и расчетливыми. Эти глаза заметили их теплую одежду, чемоданы в повозке и несколько раз, явно заинтересованные, возвращались, чтобы посмотреть на Елену. Он говорил с Бойаром на русском, и Бойар перевел:

— Он предлагает, нам переночевать... По-моему, это будет неразумно.

— Поблагодари его, — сказал Жан, — и передай, что мы спешим.

Когда они встали из-за стола, чтобы вернуться в повозку, их хозяин разговаривал с незнакомцем, который подошел после их прибытия. Хозяин также поговорил с их кучером. Это был новый кучер — мальчик едва ли шестнадцати лет с болезненным, злым лицом и бегающими глазами. Его волосы были непричесанными и неподстриженными, а одежда — грязная и дурно пахнущая. Один раз, когда повозка была уже в пути, он оглянулся на них с таким злобным выражением, что Елену передернуло.

— Мне это не нравится, — прошептала она, — я боюсь!

Перед ними расстилалась дорога, которая углублялась в лес, состоящий из редких сосен. Лес этот становился все гуще и гуще, по мере того, как их трясло по ухабам грунтовой дороги. Снижающиеся облака становились все темнее, а ветер сносил по замерзшей дороге все больше опавших листьев. По сторонам дороги лес был таким же ужасающе мрачным. Елена заснула, прислонившись к плечу Жана, и постепенно он сам расслабился и начал подремывать, по-настоящему засыпая в перерывах между встрясками тарантаса, способным выдержать дорожные ухабы.

Его разбудили, потряхивая за ботинок. Жан открыл глаза, сразу же заметив, что повозка движется шагом, а кто-то прижимается к нему. Затем услышал шепот и понял, что это был Бойар.

— Капитан?

— Да?

— Мы в опасности. Наш кучер... По-моему, он намерен с кем-то встретиться в условленном месте.

Окончательно проснувшись, Жан сел. Он что-то коротко прошептал Бойару и тот пересел на свое прежнее место. Упали несколько капель дождя, затем дождь прекратился. Не было слышно ни звука, кроме скрипа упряжи и стука самой повозки. Жан осторожно вытянул из-под пальто револьвер и ждал, прислушиваясь. Вдруг тарантас остановился.

Бойар задал вопрос и мальчик что-то сердито ответил. Бойар приказал ему двигаться дальше, но мальчик заупрямился. В тусклом свете Жан уловил отблеск на дуле револьвера, и тарантас поехал дальше. В этот момент Жан уловил за спиной стук многих копыт в лесу. Повозка набирала скорость. Елена проснулась, зашевелилась и тоже прислушалась.

И как по мановению волшебной палочки в облаках появился просвет, и сквозь него засияла луна. Они увидели, что со всех сторон повозку окружают всадники.

Жан не стрелял из опасения, что конные могут оказаться командой казаков или невинными путешественниками. Внезапно раздался голос — голос хозяина постоялого двора, где они останавливались в прошлый раз. Бойар что-то резко сказал, и, должно быть, подкрепил слова тычком револьвера, потому что щелкнул кнут, и лошади побежали быстрее.

Всадники зло закричали. Лабарж поднял револьвер и возможно тщательнее прицелился — насколько позволял тарантас, перескакивающий с камня в ухаб и снова на камень — в плотного всадника, скачущего впереди и правее других, который, вероятно, и был корчмарем. Жан выстрелил, всадник дернулся в седле, упал головой вперед и исчез под копытами скачущих позади лошадей. Лабарж быстро выстрелил еще дважды в темную массу бандитов, скученных узкой лесной дорогой.

Нападавшие остановились, изумленные неожиданными выстрелами и, остановившись, проиграли скачку. Лабарж неторопливо перезарядил оружие. У него был еще один револьвер, спрятанный под пальто, а также маленький двуствольный пистолет в нарукавной кобуре.

Кучер был напуган, но продолжал гнать лошадей. Тем не менее, было уже за полночь, когда тарантас остановился у следующего постоялого двора. Жан на негнущихся ногах выбрался из повозки, а Бойар тут же встал рядом с ним.

Вокруг них собрались люди с фонарями, и Бойар приказал им сменить лошадей, да побыстрее. Он так и не убрал револьвер в кобуру, и вид оружия подчеркивал срочность его приказов. Время от времени люди поглядывали на мальчика, который, стоя в стороне, не отрывая глаз смотрел на Лабаржа и Бойара. Один из русских что-то прошептал, но мальчик коротко ответил, и тон его не был дружеским.

В доме Жан выбрал место у стены напротив двери и, вынув револьвер, положил его на стол рядом с тарелкой. Эти люди были знакомыми или соучастниками нападавших, и он хотел показать, что готов ко всему.

Комната была длинной и узкой с полом из неструганных досок и балочным потолком. С одной стороны находился очаг. Дом, как две капли воды походил на жилище фермера с Дальнего Запада. Им принесли еду и горячий чай. Обслуживающий их человек явно очень заинтересовался револьвером.

— Какое оружие! — воскликнул он. — Никогда прежде не видел такого оружия!

— У меня их два, — ответил Жан. — И мне повезло.

— Повезло? — Тонкое лицо человека застыло. Он посмотрел на Лабаржа. — У вас были неприятности?

— Нас пытались ограбить.

В комнате находилось еще трое и везший их мальчик. Никто не произнес ни слова, пока Лабарж не спросил про лошадей.

Корчмарь пожал плечами.

— Прошу прощения. У нас не будет лошадей до утра, но будет лучше, если вы переночуете здесь. Мы...

— Мы уезжаем сегодня. — Жан поднял чашку левой рукой и через стол посмотрел на хозяина постоялого двора. — И в ваших же интересах немедленно запрячь лошадей — и лучших лошадей.

— Но это невозможно. — Корчмарь протестовал слишком бурно. — Это...

— Если вы думаете, что бандиты до сих пор следуют за нами, — холодно сказал Лабарж, — вы ошибаетесь. Их предводитель мертв.

— Мертв?

Корчмарь быстро и озабоченно взглянул на мальчика, лицо которого побледнело под слоем грязи.

Присутствующие потрясенно уставились на Лабаржа. Он поставил чашку и поднял револьвер. Вся комната немедленно пришла в движение.

— Вы, — сказал Лабарж хозяину, — идете с нами. Остальные остаются здесь. Хорошенько подумайте, прежде чем выйти на улицу. Нам все равно, скольких вы здесь похороните.

Бойар пошел с корчмарем в конюшню и вывел трех серых лошадей в прекрасном состоянии. Они торопливо запрягли их, а затем Жан приказал хозяину позвать своего кучера. Последнее, что они увидели — это небольшая группа людей, глядящих им вслед.

Впереди дорога вилась по трудной местности, но серые радостно шли галопом, дыхание паром вырывалось из их ноздрей, их копыта весело цокали по замерзшей земле. Примерно через час пошел снег.

Глава 28

В повозке было тесно, поэтому Елена и Жан все время наталкивались друг на друга, в то время как тарантас трясся по ухабистым и разъезженным дорогам из льда, замерзжей земли и снежных заносов.

Их кидало и бросало на сидении, пока не начинала болеть каждая мышца. И все это время возгласы, крики, щелчки кнута и ругательства кучера смешивались со звоном колокольчика под дугой.

Иногда они выезжали из леса и шли галопом вдоль заснеженных полей или проезжали по деревням, где все собаки, заслышав звон колокольчика, выскакивали облаять их, однако проезжавшая тройка неизменно рассеивала сбежавшуюся стаю. Внутри повозки пассажиров мотало из стороны в сторону, подкидывало и бросало.

Наконец, в самом начале вечера холодного дня они въехали в еще одну деревню. Главная улица была похожа на обыкновенный переулок, в котором пролегала колея глубиной в фут или чуть больше, с обеих сторон улицу окружали дома, выстроенные из бревен или некрашеных досок. Они располагались скатами крыши к дороге, рядом с каждым стояли массивные деревянные ворота. В конце улицы лошади сами свернули к одним из таких ворот.

Затем началась перебранка — громко кричал кучер, а в ответ раздавались приглушенные протесты изнутри, и, наконец, после нескончаемых пререканий ворота распахнулись, и они въехали во двор, по сторонам которого стояли конюшни, крытые дерном, а напротив — открытый сарай с целой коллекцией древних повозок — странное и удивительное собрание средств передвижения исчезающей эры, такой далекой, что о времени ее начала можно было только догадываться.

Жан скорее выпал, чем вышел из тарантаса, и потянулся, возвращая к жизни побитые и истерзанные мышцы. Лицо Шина Бойара застыло от холода, а когда Жан помог выйти из повозки Елене, она взглянула на него с очаянием, смешанным с веселым удивлением, словно посмеиваясь над их положением. С трудом они подошли к маленькой двери дома, который, казалось, не предлагал ничего, кроме защиты от мороза.

Когда под рукой Жана дверь открылась, в лицо им ударила волна зловонного воздуха. Какую-то секунду они колебались, но пронизывающий холод не оставлял выбора. Они вошли.

Три маленьких окошка с серыми от грязи стеклами выходили на дорогу, которую они только что проехали. По внутренней стене протянулась длинная деревянная скамья. Перед ней стоял тяжелый стол, а за ним — несколько табуреток. В противоположном углу была огромная печь из побеленного кирпича, а от верха печки до стены пролегала полка около восьми футов шириной из того же побеленного кирпича. На этих палатях спала вся семья, включая гостей, которые могли оказаться в доме.

Вошла полногрудая девушка с двумя тяжелыми русыми косами и стала расставлять на стол тарелки. По совету Бойара они привезли свой собственный чай и сахар — обычай путешественников в России — поскольку чай, который подавали на тракте, едва ли можно было пить. Пища на столе состояла из яиц, черного хлеба, какого-то очень горячего и густого зеленого супа и масла.

— По-моему, нам надо ехать дальше, — посоветовал Бойар. — Я уверен, что это честные люди, но если мадам не устала...

Елена с улыбкой взглянула на него.

— Если вы можете ехать дальше, то смогу и я!

— Через сколько времени вы попытаетесь установить контакт со своими друзьями?

— В Перми... а до нее еще очень далеко.

Снаружи мороз был жутким. Тройка галопом взяла с места, затем перешла на ровную рысь. Деревня осталась позади, и они выехали на широкую равнину, покрытую рощами деревьев. Небо посерело и помрачнело, в течение нескольких часов кучер то и дело поглядывал на него. Затем, повернувшись к пассажирам, произнес: — Пурга!

Масса облаков над вершинами деревьев, казалось, опускалось все ниже, мороз усиливался. Елена крепко прижалась лицом к руке Жана. Нигде не было видно ни единого дома, деревья росли все плотнее, местность становилась все более непроходимой и глухой. Здесь землю продували великие ветры, и деревья под ними росли небольшими, принимая самые причудливые формы. Начал падать снег — сначала несколько снежинок, затем все больше и больше, пока все вокруг не закрыла белая движущаяся пелена. Бойар задвинул занавеси, и внутри тарантаса стало темно. Это было все равно, что ехать в могиле. Однако ветер поддувал под занавеси, и теплее не становилось. Кучер сидел молчаливо, сгорбившись и, казалось, не чувствуя мороза.

Жан наклонился к Бойару.

— Нужно найти убежище. Метель может усилиться!

Тарантас сбавил ход до шага, кучер с трудом находил дорогу. Лабарж знал, что пурга — это ужасная черная метель Сибири, которая вырывает с корнем деревья или срывает крыши с домов. Путешествие в таких условиях станет невозможным. Температура уже упала гораздо ниже нуля и становилось все холоднее. Однако кучер явно направлялся в знакомое ему место. Наконец, когда ветер почти достиг скорости урагана, он повернул лошадей в темный коридор деревьев, через который ветер продувал в полную силу. Сквозь на мгновение открывающиеся занавеси показывались сгибающиеся вершины леса. За ними на дорогу упало с корнем вырванное дерево. Временами им казалось, что ветер приподнимает повозку, но лошади уже перешли на бег и шли под прикрытием холма. Наконец они остановились у окошка, через которое пробивался тусклый свет.

В бревенчатой стене, построенной у основания скалистого холма, было две двери: одна для людей и вторая, побольше, для лошадей и повозок. Жан Лабарж, поддерживая Елену, открыл дверь, и они вошли внутрь.

Жан обнаружил, что они находятся в пещере. За бревенчатой перегородкой слышалось, как Бойар с кучером распрягают лошадей. Единственный свет исходил от огромного очага, в котором догорал огонь. Здесь стоял стол, два стула, лежали остатки порванной упряжи. На одной из лежанок они разглядели человека.

Найдя огарок свечи, Жан зажег спичку и поднес ее к фитилю. Кверху рванулось пламя, раскачиваясь, как танцор, в тяге очага. В комнате царил ледяной холод, дров не было. Подойдя к лежанке, Жан опустил свечу и посмотрел на человека.

Лицо его было белым, череп был туго обтянут кожей, а глубоко запавшие глаза широко раскрыты. На секунду Жан подумал, что человек мертв, но потом увидел, что его губы двигаются.

Дверь в перегородке открылась и вошел Бойар с кучером. Бойар держал в руках чай, сахар и другие припасы, приготовленные для чрезвычайных обстоятельств.

— Поставь чай, — сказал Лабарж Бойару, — у нас здесь человек в очень плохом состоянии.

— Нет! — Кучер схватил Лабаржа за руку. Он говорил хриплым голосом по-русски. — Это заключенный. Сбежавший каторжник.

И тут только Жан обратил внимание на цепь, свисающую из-под рваного одеяла. Приподняв его, он увидел, что на запястьях и лодыжках бедняги были железные кандалы, соединенные тяжелой цепью, свисающей с пояса.

Приблизив свечу, Лабарж снял одеяло и осмотрел человека. Его грязная рубашка была покрыта пятнами крови; он был дважды ранен. Первая пуля лишь оцарапала ребра, хотя и вытекло много крови; другая пуля пробила грудь. Здесь тоже было сильное кровотечение, однако при дыхании Жан не заметил пузырьков крови и, значит, легкое задето не было.

— Вы ничего не должны делать, — настаивал кучер. — Если вас поймают, вас ждет каторга на соляных копях. Пусть лучше умирает.

— К черту с этим. — Лабарж повернулся. — Шин, как чай?

— Скоро будет готов... и закипает горячая вода для ран.

Сбежавший каторжник с благодарностью принял горячий чай. Он осторожно попробовал его, затем отпил снова. Лабарж чистой тряпкой промыл раны. Очевидно, вторая пуля прошла насквозь и кроме потери крови не причинила никакого другого вреда. Тем не менее, без помощи человек скончался бы, а без тепла замерз.

Дважды Бойар выскакивал в ночь и возвращался с огромными охапками дров. Скоро в очаге заревело пламя. Только через час Лабарж закончил промывать, лечить и бинтовать раны. К этому времени Бойар приготовил бульон, а Елена накрошила туда хлеба. Большой ложкой она накормила человека, который почти не сводил глаз с ее лица и только изредка переводил их на Лабаржа.

Кучер сидел сгорбившись около огня, отведя взгляд, не желая участвовать в этом преступлении. Однако время от времени он выходил за дровами. Наконец, он направился к одной из лежанок и, завернувшись в свой тулуп, мгновенно заснул. Бойар собрал еще немного дров, поел и последовал его примеру.

Каторжник уснул, и Елена села рядом с Лабаржем у потрескивающего пламени. Укрывшись одеялом, они сидели и смотрели на огонь очага. Изредка ветер пригибал пламя, шипел заносимый ветром снег на горящих бревнах и не было слышно ни звука, кроме похрапывания спящих мужчин.

Под одеялом Елена нашла руку Жана и, прислонившись к поставленному на бок стулу, они заснули.

Глава 29

Метель бушевала три дня без перерыва, но в пещере благодаря огню было тепло. На расстоянии нескольких шагов от входа всегда можно было набрать достаточно дров.

С каждым днем кучер, Ляков, становился все испуганнее. Он явно хотел как можно скорее уехать, уехать прежде чем поисковый отряд придет за Марченко — так звали каторжника. Он рассказал, что бежал из колонны заключенных в сильную метель, но его успели ранить двумя пулями. Из последних сил он дополз до пещеры.

— Я знал о ней еще мальчиком, — сказал он Жану и Елене. — Здесь было место, где скрывались преступники. — Он перевел взгляд на Елену. — Это было до того, как я служил в армии.

— В каком полку?

— В Семеновском, Ваша светлость. Я часто стоял на посту в Петергофе и Зимнем дворце.

Значит, он знал Елену, и это объясняло тот странный взгляд, каким он смотрел на нее в первую ночь. Он, вероятно, узнал ее сразу.

— Очень важно, — тихо сказала ему Елена, — чтобы я добралась до Санкт Петербурга. — Она говорила так тихо, чтобы ее не смог услышать кучер. — Еще важнее, чтобы о моем приезде не прознали сибирские власти.

Бледные губы улыбнулись.

— Я всего лишь бедный заключенный, мадам. Я никого не видел... Я только бродяга-охотник, который забинтовал свои раны и ушел... кто знает куда?

К вечеру третьего дня ветер стих, и Лабарж приказал Лякову готовить тарантас к выезду утром.

Ляков посмотрел на каторжника.

— А что с ним? — спросил он. — Мы передадим его полиции?

— Самое безопасное для всех нас будет молчать. Это дело полицейских. Они станут задавать вопросы, много вопросов. Если кто-то вмешивается в их дела, это им не нравится.

Рассвет был серым и холодным. Пока Бойар помогал Лякову запрягать лошадей, Лабарж подошел к лежанке и протянул Марченко горсть рублей.

— Это должно помочь. Я советую вам уходить отсюда, даже если придется ночевать в снегу. Мы оставили на столе немного чая и кусок сыра с хлебом.

Стоял пронизывающий холод. Сначала повозка тронулась с трудом, но лошади застоялись в пещере и скоро перешли на рысь. Несколько раз им приходилось останавливаться и убирать с дороги упавшие деревья. Через пятнадцать миль от пещеры они доехали до первой остановки, где быстро сменили лошадей и двинулись дальше на свежей тройке и с новым кучером. Когда они отъезжали, Лабарж, оглянувшись, увидел, что Ляков смотрит им вслед.

— Вы беспокоитесь о Марченко?

— Я надеюсь, ему удалось сбежать. Надеюсь, удалось.

— Он был очень слаб.

— Но у него сильное сердце.

С таким всегда есть шанс выкарабкаться из любой ситуации. А что стало бы с ним? Хватило бы у него силы духа пережить то, что пережил Марченко? Смог бы он выжить? Сохранил бы он желание бежать? Если Ляков пойдет в полицию...

Как бы искупая вину за прошлое, погода изменилась к лучшему: облака уплыли, и появилось солнце. Была весна, и на склонах холмов кое-где стали появляться клочки зеленого цвета на преобладающем фоне серого и коричневого. Дважды они меняли лошадей, каждый раз предпочитая оставаться с «вольной» системой перекладных лошадей. Конечно, эти кучеры были известны полиции, но проследить передвижения человека в этом случае было гораздо труднее, чем в почтовой системе. Часто «вольные» кучеры неделями не возвращались в родные деревни, а это означало, что допросят их несколькими неделями позже.

Деревни были похожи одна на одну, как две капли воды: всюду серые дощатые и побитые непогодой бревенчатые стены. Немногие, кто попадался им на пути, были с головы до ног завернуты кто во что горазд.

Цвет степи изменился на светло-зеленый с золотисто-желтыми пятнами цветов горчицы и лютиков. Кучер съехал с покрытой грязью дороги и поехал быстрее, давя под колесами траву и цветы. Он был молодым человеком, этот кучер, и настроение у него было прекрасное. Он ехал и пел, и, казалось, знал всех встречных. Он что-то кричал им, и они кричали в ответ. Несколько раз они обгоняли вереницы телег, чьи возницы медленно и тяжело шли рядом, а временами несколько миль подряд они проезжали по степи, цвет которой был голубым от незабудок. Тонкие белые березки густо покрывали склоны далеких холмов, и все время появлялись деревни, где стояли дома с покосившимися ставнями и осевшими воротами. Они ехали дальше и дальше, меняя тройки и кучеров, пока не потеряли чувство времени и позабыли все, остались лишь крутящиеся колеса и нескончаемые крики кучеров, которые яростно хлестали, обхаживали, хвалили, ласкали и ругались на своих лошадей.

От Тюмени до Екатеринбурга по краям дороги стояли двойные ряды великолепных берез футов восьмидесяти высотой, посаженных так близко, что их ветви, переплетаясь, образовали живой коридор, закрывающий своим зеленым потолком солнце. Этот участок дороги, сказала ему Елена, был известен как «Екатерининская аллея», потому что деревья были высажены по приказу Екатерины Второй, а сейчас, почти через сто лет, они укрывали путешественников тенью.

Домишки крестьян походили друг на друга своей унылостью, и были бы вовсе неразличимы, если бы не цветы в окнах. В деревнях редко встречались деревья или трава, но в окнах они видели герань, олеандры, чайные розы и фуксии.

Затем подошла ночь, когда они ночевали в двухэтажном кирпичном доме у реки, вывеска которого гласила: «Комнаты для проезжающих». Лабаржа разбудила на рассвете чья-то рука на плече, он проснулся и увидел склонившееся над ним тонкое, мертвенно-бледное лицо совершенно незнакомого человека. Лабарж быстро приподнялся, и человек отступил. Жан оглянулся на дверь смежной комнаты, где спала Елена.

— Все в порядке, — сказал человек. — Знаешь, приятель, я ничего не тронул, а что касается сударыни, то я никогда не беспокою женщин. Все что угодно, только не это, друг.

— Что вы здесь делаете? Как вы сюда попали?

Незнакомый парень стоял, усмехаясь, широко расставив ноги. Его нос походил на огромный клюв, морщинистая шея была, как у стервятника, а маленькие голубые глаза искрились циничным юмором.

— Ты спрашиваешь, как я сюда попал? Через дверь, приятель, через эту самую дверь. Замки? У меня, знаешь, нет для них времени, а желания стучаться в твою комнату в такой час не имею. Дураки, знаешь, могут выглянуть, и чего доброго, начать думать.

— Что вы хотите?

— Вот это по мне. Мне нравятся люди, которые сразу переходят к делу. Но штука не в том, что я хочу, а в том, что вам требуется. Полиция, приятель. Она охотится за вами. За тобой, за сударыней и за моряком, что с вами едет.

— За моряком?

— Точно... я сразу его приметил. Ты тоже выходил в море, приятель. Я и сам не новичок на корабле, провел семь лет на борту шхуны, приписанной к Ливерпулю. Там и выучил английский. Но на твоем месте, я бы встал.

Жан вскочил с постели и быстро оделся. Он не имел понятия, кем был этот человек, однако предупреждение было предупреждением, а то, что полиция искала его, было более, чем вероятным.

— В чем дело? — спросил Лабарж. — Почему вы думаете, что меня ищет полиция?

— Так уж получилось, приятель. Я не люблю полицию, чтоб им провалиться. Время от времени она доставляла мне неприятности, поэтому когда я вижу человека в черном пальто, вижу широкие челюсти и узкий череп, я говорю себе: «Это полицейский». И начинаю прислушиваться к тому, что он говорит. А он расспрашивает, ищет людей, описание которых один к одному схожи с вашими. Я видел, как вы приехали, знаю, где остановились, ну и подумал, что вам с сударыней будет интересно об этом узнать, поэтому и пришел.

— Где сейчас этот полицейский?

— Ест. Ест больше, чем съел я за последние несколько недель, набивает свое жирное брюхо в городе, и когда закончит, попьет чайку и поковыряет в зубах, то отправится за вами.

— Нам понадобятся лошади для нашего тарантаса.

— Вас перехватят на дороге, приятель. Оставьте свою повозку здесь. Лодка лучше, и я уже договорился за вас с одним человеком. У него баржа, он оставит нам местечко.

— Нам?

— Послушай, приятель, здесь нет ничего, о чем бы я пожалел, и мне тоже лучше убраться отсюда поживее. С наличными мне бы это удалось, а если я поплыву вместе с вами, то мог бы и помочь. — Он подмигнул. — Я из тех, кто верит, что с людьми, которые помогают господам, не случится ничего худого.

Жан неторопливо и тщательно проверил револьверы. В его планы не входило быть захваченным полицией. Он заткнул за пояс оружие.

Человек с большим носом и искрящимися глазами взглянул на револьверы, затем на Жана Лабаржа. Он вдруг подумал, что не хотел бы смотреть в дула этих револьверов, которые находятся в этих руках.

— Вы говорите «господам»?

— Думаешь, я не заметил твою спутницу? И, если позволено будет сказать, ее изысканную красоту...

В дверь вошла Елена, одетая для путешествия. Она выглядела веселой и взволнованной.

— Благодарю вас за прекрасные слова!

Головорез поклонился, глаза его засверкали.

— Я всего лишь сказал, что вы госпожа, а что касается вас, сударь, каждый может видеть, что вы джентльмен. — Он наклонил голову в сторону Жана. — И, может быть, даже солдат, но боец в любом случае. Можете мне поверить, я знаю, что говорю.

Когда в комнату вошел Бойар, Лабарж торопливо объяснил ситуацию, и незнакомец вывел их через черный ход, через двор и провел в один из сараев, которые окружали дом. Там он отодвинул доску в стене, и они очутились в переулке, заканчивающимся в поле, за которым текла река. Шагая по скрытой за деревьями тропинке, они подошли к реке и поднялись на баржу.

Сидящий на швартовой тумбе человек встал, выбил трубку и тоже поднялся на борт. Он отчалил, в то время как какой-то краснолицый парень затащил доску, служившую трапом.

— Я бы на вашем месте спустился вниз, — сказал он Лабаржу. — Вы слишком хорошо одеты, чтобы сойти за людей, плавающих на баржах.

Каюта была тесной, но чистой, там стоял разведенный самовар. Когда они выплыли на середину реки, вошел их новый спутник и стал готовить чай.

— Мурзин, так меня зовут, — сказал он. — Хорошее имя, короткое и удобное. — Это был высокий, костлявый человек, слегка сутулый и такой худой, что у него, должно быть, просвечивали все ребра, но его тонкие руки были ловкими и проворными. — Меня называют вором, и это правда. Я обкрадываю путешественников.

— У нас вы ничего не украли, — сказала Елена. Жан видел, что этот человек ей понравился, да и ему тоже.

Мурзин озорно усмехнулся.

— Потому что вас разыскивает полиция. Я не гажу в своем гнезде и не ворую у своих. Ну да, я знаю, вы двое — господа, однако из него, — он указал пальцем на Лабаржа, — вышел бы хороший вор. Может быть, это еще одна причина, почему я вас не ограбил. Если потребуется, он запросто убьет. Похоже, он не будет ждать или колебаться. — Мурзин остро глянул на Лабаржа. — Поэтому-то вас и ищут?

Жан решил быть откровенным.

— У нас с сударыней есть враги, которым было бы выгодно, чтобы мы не добрались до Санкт Петербурга. Может быть поэтому, хотя, кажется, от этих врагов мы ускользнули. Может быть потому, что там, — он качнул головой в сторону оставшейся позади Сибири, — мы помогли сбежавшему заключенному. Кучер мог донести на нас в полицию.

— Может оно и так... они этого не любят, совсем не любят.

Он отпил чая.

— Значит, до Санкт Петербурга? Кажется, я ваш человек. Я могу помочь. — Он снова отпил чая. — Знаете, у нас собственные дороги. Дороги, про которые не знает полиция.

— Сколько?

— Любой другой запросил бы пятьдесят рублей, но вы дадите мне столько, сколько посчитете нужным, когда мы приплывем.

Мурзин хитро посмотрел на них.

— А когда приплывем, куда вы направитесь?

— У нас есть, куда ехать, — сказала Елена.

— Так куда же? Вот что я скажу...

Елена посмотрела в глаза Мурзину.

— Есть история, как король Ричард положился на грабителя, я тоже положусь на вас. Мы поедем в Петергоф.

Глаза Мурзина разгорелись.

— Я знаю эту историю. Это ведь был Робин Гуд? Значит, вы поедете в Петергоф? Да... да, так и сделаем. — Его глаза зажглись жестоким, циничным удовольствием. — Петергоф! Какое место для вора! Там можно грабить и грабить!

Глава 30

Холодный лунный свет отражался в Неве, когда их карета катила по молчаливым улицам. Они давно оставили баржу, и с тех пор несколько раз меняли средства передвижения. Сейчас не слышалось ни звука, кроме цокота копыт лошади.

Откинувшись на подушки кареты, Жан Лабарж смотрел на широкие проспекты и величавые здания, удивляясь, как мог он, рожденный в болотах Сасквиханны, выросший до торговца пушниной на северо-западных островах континента, попасть в это место. Он ехал по улицам города Петра Великого рядом с племянницей царя, а через несколько дней, самое большее через несколько недель, увидит самого царя.

Наконец, они вышли из кареты перед дворцом Ротчевых. Странная группа: Шин Бойар — польский промышленник с Аляски, Мурзин — вор и бродяга, Жан Лабарж — купец и искатель приключений и Великая княгиня Гагарина — жена графа Ротчева и, по слухам, самая красивая женщина в России.

Она позвонила. Они молча ждали, и долгое время изнутри не слышалось ни звука. В конце концов, после третьего звонка дверь чуть приоткрылась.

— Алексис! Открой! Это я!

Старик с неуклюжей торопливостью отпер дверь и встретил их, пятясь и кланяясь; с его лица не сходила улыбка. Однако, взглянув на трех мужчин, вошедших за нею, он заколебался.

— А что с хозяином? С ним все в порядке?

— Он в Ситке, Алексис, лежит раненый. Граф послал меня, чтобы повидать Его Императорское Величество, а эти люди доставили меня домой. Мы хотим есть, Алексис, и приготовь постели для моих спутников. Быстренько, потому что мы замерзли.

Старик заторопился прочь, и огромное здание где-то в своих глубинах зашевелилось и задышало, просыпаясь ото сна. Когда Бойара и Мурзина проводили в другую половину дома, к слугам, Елена провела Жана в гостиную, где пылал камин. Туда им принесли еду и чай. Жан смотрел, как играет пламя в темных волосах Елены.

— Кажется, теперь я буду редко тебя видеть, — несчастливо сказал он.

— У нас будет достаточно времени.

Жан, держа в руках бокал бренди, подошел к камину, и она встала рядом с ним. Какой же он был высокий!

— Жан, нам надо действовать быстро. Неизвестно, что они предпримут, поэтому я немедленно должна добиться аудиенции у дяди Александра. Как только я это сделаю, постараюсь договориться, чтобы он принял и тебя. Это будет нелегко, Жан, потому что он занятой человек. Но, мне кажется, я смогу.

— Мне нужна одежда. Завтра подыщу портного.

Она засмеялась.

— Тебе не надо искать портного, Жан. Он сам придет сюда. Я скажу Алексису, и портной придет тогда, когда тебе удобно.

Елена вышла из комнаты, и он остался наедине с портретами и весело потрескивающим пламенем в широком камине. Потолок был высоким, и и трепещущие отблески огня играли на лицах людей, изображенных на портретах. Еда была отличной: холодная говядина, сыр и бутылка кларета. Здесь все было странным и отличалось от того, что он привык видеть дома.

Вернувшись, Елена опять подошла к нему.

— Итак... наконец мы дома.

— Ты сомневаешься, что нам все удастся?

— Не совсем. И все же иногда... Жан, я оставлю Мурзина с собой. Он мне нравится.

— Он вор.

— Конечно. Но я почему-то думаю, что он не будет воровать, пока работает на меня. По-моему, у него собственное понятие о чести.

— Да, я знал таких людей. Впрочем, они встречаются редко.

— Жан. — Елена в нерешительности замолчала. — Я никогда не забуду, что ты для меня сделал... для нас. Ты не имеешь представления, какой далекой отсюда кажется Ситка, хотя это тоже Россия. Как будто этот город находится на краю Земли. Без тебя нам, мне и Александру, бы вряд ли что удалось.

— От этого мне еще тяжелее... нельзя красть у друга жену. Во всяком случае, я так не делаю.

— Ты не можешь украсть меня, Жан. Он мой муж.

Они помолчали, глядя на огонь.

— Трудно поверить, что когда я уеду из Санкт Петербурга, я никогда не увижу тебя снова.

— Я вернусь в Ситку. Я должна вернуться к Александру.

— Не надо, Елена. Тебе нельзя. Поверь, если ты уничтожишь Зинновия, он перед своим концом уничтожит тебя. Я это знаю точно. Человек, которого я видел в ту ночь, не остановится ни перед чем. Тебе нельзя снова попадать ему в руки... нельзя.

— Я должна... Я должна вернуться к мужу.

— Придет день, — медленно сказал Ла Барж, — придет день, и я убью Зинновия... или он убьет меня.

— Тогда убей его. Я не хочу, чтобы ты умирал.

— Какой смысл жить, когда женщина, которую любишь, не с тобой. — Он говорил со злостью. — Я дурак, Елена. Страшный дурак.

Они стояли вместе, не отрывая глаз от огня в камине. Языки пламени стали меньше, угли мерцали красным, все время меняя оттенки. Они повернулись, глядя друг другу в глаза, затем Жан привлек ее к себе, и они долго стояли, крепко обнявшись. Наконец, Елена отступила.

— Спокойной ночи, дорогой, — мягко сказала она. — Спокойной ночи, я... — Она быстро отвернулась и вышла из комнаты.

Прошел месяц. Царь отдыхал в Крыму и должен был скоро вернуться; до тех пор не оставалось ничего — только ждать. От графа Ротчева вестей не было, но его друзья действовали. Однако вскоре стало очевидным, что у барона Зинновия достаточно властные покровители, по крайней мере один из них занимал высокий пост в министерстве. Утверждение Елены, что барон Зинновий пытался убить ее мужа, было встречено с вежливым недоверием даже близкими знакомыми. Чиновники были обходительными, но все дела терялись в бесконечной веренице бюро и департаметов, которые лежали между приказами и их исполнением. Могущественное влияние Русской Американской компании блокировало каждый шаг Елены.

Нет отсрочек, более приводящих в ярость, чем отсрочки бюрократов. Она знала, что многие чиновники считают ее красивой женщиной, которая вмешивается в дела, ее не касающиеся. Отчеты, которые она привезла с собой, ждали возвращения царя; больше делать ничего не оставалось.

— Они знают, кто ты, Жан, — предупредила Лабаржа Елена, — и сделают все возможное, чтобы ты не увидел царя. Будь осторожен, потому что друзья барона хитры и сильны. Их ничто не остановит.

Россия во времена царствования Александра II с нетерпением ожидала грядущих перемен. Император изучал планы отмены телесных наказаний как в армии, так и в гражданской жизни. Он знал, что подошло время социальных реформ, в этом отношении он хотел поднять Россию до уровня западных стран, однако необходимо было действовать не торопясь. Для многих престиж и авторитет значили больше, чем прибыли, другие возражали против реформ, как возражали бы против всего, что меняло status quo[17], придумывая всяческие уловки дабы не допустить никаких перемен.

Акционеры Русской Американской компании находились среди тех, над кем царь должен был одержать победу, и они понимали свою силу, понимали, что могут поторговаться. Они использовали эту силу, чтобы сохранить существующую ситуацию в Русской Америке, утверждая, что далекая Ситка может подождать, важнее провести реформы у себя дома.

Александр II знал, что должен действовать осторожно. Он отменил многие ограничения для евреев и предложил самоуправление для финнов, но, как ни странно, самую непримиримую оппозицию он встретил в лице либералов, требовавших, чтобы он делал больше и быстрее. Их ничто не могло удовлетворить, кроме решительных изменений, а такие изменения в данных обстоятельствах были невозможны.

Жан Лабарж, прибыв в Россию, лишь догадывался об этих фактах, однако Елена скоро познакомила его с положением в своей стране. Затем им повезло в первый раз.

Елена встретила Жана, когда он однажды после полудня вошел во дворец.

— Жан! Он здесь! Царь вернулся и согласился на аудиенцию!

— Когда?

— Послезавтра вечером. Будет поздно, поэтому он примет нас в Петергофе в личных покоях.

Жан знал, что это редкая привилегия и без помощи Елены ему никогда не удалось бы сделать такого. Теперь они смогут помочь графу Ротчеву и может быть у него останется время поговорить об Аляске.

За полмили от них сидел за своим письменным столом худощавый стройный человек с седеющими волосами и холодными глазами, прикрытыми очками в квадратной оправе. Он был высоким, даже сидя он казался высоким. На столе не лежало ничего, кроме листка бумаги, на который он время от времени поглядывал. Раздался стук в дверь.

— Войдите!

В комнату вошел юноша в форме морского офицера, осторожно прикрыл за собой дверь, подошел к столу, щелкнул каблуками и отдал честь.

— Лейтенант Ковальский, — сказал человек с холодными глазами, — мне доложили, что вы застрелили на дуэли троих, а двоих убили шпагой.

— Да, ваше превосходительство.

— Лейтенант, в нашем городе находится иностранец, очень опасный для России. Он вмешивается в наши дела и угрожает карьере морского офицера, чья роль неоценима для России. Иностранец, о котором я веду речь, договорился о личной аудиенции у царя. Будет неразумно, если эта аудиенция состоится, однако царь дал слово. Вы понимаете?

Лейтенант Ковальский все отлично понял, как и раньше, когда получил приглашение от старшего по званию явиться по этому адресу. Существовали враги государства, которых следует уничтожить, и не всегда бывает удобным отдать их под суд. Он также понимал, что сидящий перед ним человек контролирует многие пути к власти и богатству и что одно его слово...

— Иностранца зовут Жан Лабарж. Он американец и в настоящее время живет во дворце Ротчевых.

Глаза Ковальского вспыхнули и погасли. Он видел этого иностранца. Высокий, темный человек со шрамом... что-то в нем было такое... впервые он почувствовал неуверенность при мысли о дуэли, однако глупо было бы волноваться. Он один из лучших стрелков из пистолета в России. Перед приходом сюда ему сказали, что его могут перевести в армию, присвоив временное звание полковника, и что это только начало.

— Это надо сделать немедленно, вы понимаете? Аудиенция состоится послезавтра вечером.

— Благодарю за доверие, Ваше превосходительство. Я свободен?

— Возьмите вот это, — человек за столом вынул из ящика длинный конверт и протянул его Ковальскому, — и просмотрите наедине, когда выйдете отсюда.

Человек снял очки и положил их на листок бумаги, дотронувшись большим и указательным пальцем до переносицы.

— Еще одно, лейтенант. Вы не должны промахнуться. Понимаете?

— Конечно.

Ковальский вытянулся по стойке смирно, четко повернулся кругом через левое плечо и вышел из комнаты. Выйдя на улицу, он остановился у освещенного окна и вынул из конверта пару документов. Первым оказалась дарственная на небольшое поместье в Польше, это место он хорошо знал. Он взглянул на дату и увидел, что срок дарственной наступает через несколько дней и что документ вступает в силу только в том случае, если его представит в поместье лично полковник Ковальский.

Он криво усмехнулся. «А если меня убьют?..» Ответ был очевиден. Ковальский пожал плечами. Неважно. Его не убьют. А вот он не в первый раз убьет человека по заданию.

Глава 31

Место для дуэли выбрали в предместье Санкт Петербурга недалеко от небольшого замка. Жан вышел из кареты и беззаботно зашагал по траве под деревьями парка к маленькой поляне. Рядом с ним шел граф Феликс Новиков, любезно согласившийся быть его секундантом.

Вызов на дуэль был явно подготовлен заранее. В компании Новикова, который был другом Елены и всей семьи Ротчевых, Жан пошел в модное кафе. Через некоторое время туда вошли несколько русских офицеров, и, проходя мимо их столика, один из них нарочно толкнул Жана. Затем этот офицер повернулся и, глядя в глаза Жану, произнес: «Свинья!»

Новиков хотел вмешаться, но увидел, что Лабарж улыбается.

— Свинья? — переспросил он. — Как поживаете, господин Свинья? А меня зовут Лабарж.

На мгновение русский застыл, к его лицу прилила кровь. Затем кто-то засмеялся, и его лицо исказилось от гнева. Он поднял руку, чтобы дать Лабаржу пощечину, однако Жан был не в том настроении, поэтому он ударил первым, быстро и сильно. Ковальский, полуоглушенный, упал на пол.

В кафе воцарилась тишина. Офицеры, пришедшие с Ковальским, были шокированы. Новиков схватил Жана за рукав.

— Пошли! — прошептал он. — Нам нельзя здесь оставаться. Быстрей! Новиков сразу узнал Ковальского, ему была известна репутация лейтенанта. Граф понимал, что ссора спровоцирована и должна закончиться узаконенным убийством.

Жан направился к выходу, когда Ковальский, шатаясь, поднялся на ноги.

— Подождите! — хрипло прокричал он. — Пождите, черт вас возьми!

Лабарж повернулся к нему лицом. Ковальский выпрямился. Он был в форме полковника русской армии.

— Мои секунданты...

— Пришлите их. Пришлите, полковник, и я повторю то, что говорю вам сейчас. Если вы вызываете меня на дуэль, выбор оружия остается за мной, а я выбираю револьверы на расстоянии тридцати шагов. По команде мы идем навстречу друг другу и кончаем стрелять лишь тогда, когда один из нас не будет в состоянии продолжать.

Ковальский хотел было что-то сказать, но не смог. Все шло не так, как он надеялся. Ему сказали, что Лабарж — американский бизнесмен, не знающий, что такое дуэль. Он... и вдруг Ковальский понял условия поединка. Он был потрясен. Они должны будут идти навстречу друг другу, стреляя! Ковальский никогда в жизни не стрелял из пистолета на ходу.

— Вы не откажетесь быть моим секундантом, Феликс? — спросил Лабарж.

— С удовольствием, Жан! С удовольствием!

Ошеломленный вызовом Ковальского Новиков увидел, какое впечатление произвели на того условия Лабаржа, и немедленно осознал, что Ковальский был обеспокоен. Вероятно, неожиданным согласием Лабаржа и его хладнокровием. К тому же, как для Ковальского, так и для Новикова было очевидным, что если два человека приближаются друг к другу, стреляя, один из них обязательно будет убит. Не один превосходный стрелок по неподвижной мишени оказывался беспомощным, стреляя в движущуюся цель на ходу. А понимать, что при каждом шаге твоя опасность увеличивается во много раз... Многие дуэлянты, прекрасно владеющие определенным видом оружия, могут действовать с полным самообладанием только в том случае, если уверены в победе, но при дуэли на пистолетах на близком расстоянии даже новичок имеет шанс убить противника.

Позже, выйдя из кафе, Новиков, которому было двадцать пять лет, посмотрел на Жана с неприкрытым восхищением.

— Вам приходилось стрелять из пистолета? Я имею в виду на дуэли?

— На западе Америки каждый мальчишка начинает носить оружие как только становится мужчиной, обычно в пятнадцать-шестнадцать лет. У меня были дуэли, но неожиданные, без предупреждения, и всегда с людьми, привычными к револьверу.

Граф Феликс Новиков был взволнован. От Шина Бойара он кое-что узнал о Жане Лабарже, узнал о его жизни на западе — о ней Бойару тоже рассказывали, — о браконьерской торговле мехами в водах Аляски. Лабарж случайно услышал, как Новиков пересказывает его приключения друзьям, и не стал возражать. Он знал, что пройдет немного времени и эти истории дойдут до Ковальского.

Когда Лабарж с Новиковым прошли парк и вышли на поляну, Жан секунду подождал, обежав глазами расстояние, которое им предстояло пройти на дуэли. Ему не хотелось попасть ногой в яму или споткнуться о неожиданное препятствие. Но трава была ровной и хорошо постриженной. Жан считал, что если Ковальский привык стрелять из стойки, он постарается выиграть дуэль первым выстрелом из начальной позиции.

Ковальский был нервным и раздражительным. Лабарж казался ему профессиональным дуэлистом, хотя ни один профессионал, находящийся в здравом уме, не стал бы предлагать такие условия. Впервые в жизни Ковальский плохо спал перед поединком.

Секунданты отмерили расстояние, и противники заняли позицию ярдах в тридцати друг от друга.

Полковник Балачев стоял по стойке смирно посередине между дуэлянтами и немного в стороне от линии огня.

— Желает ли кто-нибудь из вас извиниться?

— Нет. — Голос Лабаржа звучал спокойно. — Я не желаю.

Он стоял, не шевелясь, ожидая начала поединка. Рот его пересох, в желудке затаилась неприятная пустота. Это ожидание было хуже всего, но он точно знал, что ему надо делать.

— Нет. — Ковальский говорил с уверенностью.

— Я начинаю считать, — отчетливо произнес Балачев. — Буду считать до трех. При счете три вы начинаете стрелять и начнете двигаться навстречу друг другу, стреляя по своему разумению до тех пор, пока кто-либо из вас окажется не в состоянии продолжать. Вы меня поняли?

Оба противника кивнули.

Солнце еще не поднялось над деревьями; на траве лежала роса. Где-то в листве зашуршала птичка, а за полем в тишину раннего, ясного утра ворвалось карканье вороны.

— Один!

Жан ощутил, как по шее потек ручеек пота. Ковальский стоял к нему боком с поднятым в классическом стиле револьвером. Он начнет стрелять как только поднимет оружие на уровень груди, но Жан отступит чуть в сторону перед самым выстрелом. Если он начнет шагать с правой ноги, а Ковальский в это время выстрелит, Жан окажется вне линии прямого полета пули... во всяком случае, он так надеялся.

— Два!

Неожиданно вблизи закаркала ворона, и Жан увидел, что Ковальский вздрогнул, ему показалось, что противник чуть не выстрелил, но вовремя остановил себя. Жан почувствовал, как собирается пот на лбу, он надеялся, что капли не попадут ему в глаза. На ноге у него начала дергаться мышца.

— Три!

Жан Лабарж шагнул вперед и немного в сторону правой ногой и рядом с ним свистнула пуля. Ковальский умел стрелять, но на этот раз промахнулся.

Держа револьвер чуть выше пояса, Жан быстро зашагал в сторону русского. Утро было очень тихим и он слышал, как шелестит трава под его ботинками. По щеке стекла струйка пота, и в это время тишину утра разорвал второй выстрел. Прошла лишь доля секунды, однако он шел. Он почувствовал, как пролетела мимо вторая пуля, потом понял, что это должна быть третья, потому что он уже слышал грохот второго.

Он шел быстро, считая каждый шаг; на седьмом он откроет огонь. Жан ощутил удар попавшей в него пули и услышал свист еще двух, пролетевших рядом, а затем сделал седьмой шаг и выстрелил.

Жан стрелял с бедра, плотно прижав локоть к телу, чтобы при отдаче оружие было устойчивее, и мягко нажав на спуск. Он почувствовал, как подпрыгнул в руке револьвер, и отвел курок для второго выстрела.

Ковальский пошатнулся, потом колени у него подогнулись, револьвер выпал, и он начал падать. Он упал на траву спиной, тяжело ударившись о землю ногами. Он был мертв.

Лабарж посмотрел на человека, которого послали, чтобы убить его. Он осторожно опустил курок и по привычке затолкнул револьвер за пояс. Новиков бросился к нему с протянутой для поздравления рукой.

— Чудесно! Чудесно! — Новиков был взволнован. — Я никогда не видел ничего подобного! Он стрелял, а вы шли!..

Балачев поднял револьвер Ковальского и посмотрел на цилиндр.

— Пустой! — Он посмотрел на Лабаржа неверящими глазами. — Сударь, разрешите поздравить вас! Впервые вижу пример подобной храбрости! Впервые, сударь!

— Благодарю вас.

Жан старался держаться прямо, несмотря на начинающуюся боль. Стала намокать кровью рубашка.

Когда они уселись в карету, Жан сказал: — Прямо домой, и не останавливайтесь.

Новиков пристально посмотрел на него, обеспокоенный необычным тоном, затем внезапно встревожился.

— Вы ранены! Он попал в вас!

— Отвезите меня домой.

Когда карета остановилась на обочине, Жан вышел и держась неестественно прямо, зашагал к двери. Он слышал, как Новиков расплачивался с кучером, потом дверь открылась, и он, ничего не видя, ступил в холл. А потом ноги его подкосились, и Жан почувствовал, что падает. С лестницы послышался визг. Последнее, что он помнил, — это кинувшаяся к нему Елена.

Он очнулся, лежа на постели под пологом, глядя в собравшуюся над собой темноту. Повернув голову, он увидел, что на другом конце спальни, возле занавешенных канделябров сидит, читая книгу, Елена. Он долго смотрел на нее, на ее красивые губы и гордые линии лица, смягченные сейчас тенями комнаты, точно так же, как иногда они смягчались солнечным светом. Он не заговорил — у него не было никакого желания говорить — а лишь лежал, думая о ней и обо всем, что произошло с тех пор, как они встретились на мокром от дождя причале в Сан-Франциско. Теперь это казалось ему очень далеким: Тихий океан, просторы Сибири — все было далеко. Прошло несколько месяцев, как они оставили раненого Александра Ротчева в замке Баранова, и вот он сам ранен и по той же причине.

— Я тяжело ранен?

Елена уронила книгу и бросилась к нему.

— Жан! О, Жан! Ты пришел в себя!

— Похоже на это. Я ведь не тяжело ранен, правда?

— Нет... пуля прошла насквозь, и никто об этом не знал, никто даже не догадался, что он в тебя попал. Доктор говорит, что рана тканевая, но ты потерял много крови, одежда вся промокла, особенно снизу. Но никто ничего не знает.

— И не должны знать. Какой сегодня день?

— Тот же самый... сейчас почти полночь. Я ждала, пока ты придешь в сознание, прежде чем предупредить царя.

— Незачем предупреждать. Мы поедем на аудиенцию.

— Но ты ранен! Ты не можешь ехать!

— Хочешь поспорить? — Он усмехнулся ей. — А если думаешь, что я ни на что не способен, попробуй сесть рядом.

Она быстро отодвинулась.

— Жан! Ты не должен так говорить. — Она посмотрела на него возбужденными, счастливыми глазами. — Ты так меня испугал! Когда ты упал, я подумала, что ты умираешь.

— Могу я попросить немного бренди? Оно пошло бы мне на пользу.

— Конечно! О чем я только думаю! Но потом ты должен отдохнуть.

Нигде в мире нет стольких фонтанов или фонтанов стольких форм, и когда их включают одновременно, как сейчас, все живописные парки наполнены чудесным и таинственным плеском воды, создающим свою собственную загадочную музыку. От фасада старого дворца, где Елена и Жан остановились на широкой террасе, к берегу моря вела широкая аллея с вереницей фонтанов и каскадов. И везде чувствовался аромат лилий.

На террасе дворцовый оркестр играл Бетховена. С террасы, где они остановились, открывался изумительный вид — красота позолоченных скульптур подчеркивалась искристым серебром фонтанов. Подойдя к балюстраде, оба молчали, поглощенные великолепием момента. За их спинами сиял огнями Петергоф. Они повернулись к дворцу, наблюдая за приезжающими: высокими стариками в сверкающих позументами мундирах с пышными бакенбардами, молодыми людьми с аккуратно постриженными усами, офицерами и знатью.

Аудиенция будет личной, но во время бала. Стоя у балюстрады, Жан наслаждался величественным видом и был рад, что все случилось именно так. Он никогда больше не сможет увидеть такого. Жан слушал приглушенные разговоры и приветствия и был представлен многим людям, чьи имена он так и не разобрал, но чьи титулы звучали потрясающе. Все они стремились поговорить с великой княгиней Гагариной о ее жизни на Аляске, все интересовались о графе Ротчеве и втайне любопытствовали, понял Жан, его присутствием здесь.

Сознавая красоту девушки, стоящей рядом с ним, более, чем прежде, сознавая ее положение в обществе, слушая музыку, глядя на фонтаны, чувствуя запах лилий, он не мог не сравнить все это с палубой «Сасквиханны», когда шхуна скользила по темным водам пролива Перил Стрейт. Он не мог не вспомнить пожилого человека, лежащего в замке Баранова, чье будущее и чья жизнь зависели от предстоящего разговора.

— С тобой все в порядке, Жан? — Елена с волнением смотрела на него. — Может быть, нам не следовало приезжать.

— Ерунда. Никогда не чувствовал себя лучше.

И он не солгал. Да, сквозь него прошла пуля, он ощущал боль и одервенелость в груди и боку. Однако Жан страдал куда больше от менее серьезных ран, и хотя он ослаб, его огромная жизненная и физическая сила, приобретенная годами путешествий и жизни на природе, делали эту рану незначительной. Он слегка улыбнулся, думая о Хью Глассе, который полз миля за милей по равнинам Небраски после того, как его подрал гризли, о знакомом траппере, прожившим две недели в дикой местности при том, что он не мог ходить из-за полученных ран и сломанной ноги, которую вправил он сам.

К ним поспешил с другого конца террасы граф Новиков, одетый в голубой с золотом мундир, рядом с ним шел высокий, молодой гусар в белом и золоте с пурпурным доломаном, перекинутым через плечо.

— Капитан Лабарж, я хотел бы представить вам моего друга, Великого князя Волконского.

Необычно красивый юноша, Великий князь, показался Жану почти мальчиком, у него были гладкие белокурые волосы и лицо греческого бога.

— Очень рад, сударь! Весь Санкт Петербург только и говорит о вашей дуэли с полковником Ковальским, — возбужденно сказал он, — и о том, как вы позволили ему расстрелять все патроны, прежде чем выстрелили сами один единственный раз! И при этом вы шли навстечу ему! Замечательно, сударь! Замечательно!

— Благодарю вас.

Смущенный, Лабарж взял Елену под руку и быстро ускользнул. Когда они остались на минуту одни, он повернулся к ней.

— Они считают, что я сделал это, подчиняясь законам чести, — сухо сказал он, — что я нарочно дал ему возможность стрелять в меня. Мне не нравится, когда обо мне думают то, чего не было на самом деле. Я не спешил, потому что хотел убить его с первого выстрела.

— Однако ты дал ему эту возможность.

— Елена, — Жан мягко улыбнулся, — мне не хочется, чтобы ты понимала меня неправильно. Эти мальчики полагают, что я действовал по чести. На самом деле с той минуты, когда Ковальский бросил вызов, я рассчитал каждое свое движение, чтобы поставить его в невыгодное положение. Его беда в том, что он стреляет лучше, чем планирует.

На бал прибыло две тысячи гостей, тем не менее снова и снова глаза присутствующих обращались к Лабаржу. Его рост, широкие плечи, темное лицо пирата со шрамом — все привлекало внимание к человеку, который убил дуэлянта с дурной славой.

Император и Императрица открыли бал официальным полонезом, и скоро Жан, несмотря на рану, тоже оказался среди пар танцующих. Он чувствовал себя хорошо... немного дрожали ноги от слабости, но чувствовал он себя хорошо. Однако, подчиняясь мягкому движению пальцев Елены, он вышел из зала и последовал за нею в большой парк.

Темные дорожки были тихими, доносилась лишь далекая музыка, да журчали поблизости фонтаны. Они шли под руку под огромными черными деревьями.

— Жан, всего через несколько минут мы увидим Его Величество. Когда во время последнего танца мы менялись партнерами, мне передали, чобы я была готова. Аудиенция пройдет в павильончике, построенном Петром Великим.

В парке никого, кроме них, не было. Жан в темноте двигался осторожно, ему везде чудилась опасность.

Когда они подошли к дорожке, ведущей в павильон, по ступенькам спустился человек. Он был высоким, с бородой и в мундире. Человек быстро и проницательно взглянул на Лабаржа.

— Идите, пожалуйста, за мной.

Они прошли через маленькую дверь, и Жан оказался в длинной комнате с большим камином и несколькими картинами на стенах, на которые он почти не обратил внимания. Перед ним стоял Александр II, царь всея Руси.

— Итак, капитан Лабарж, вы отмечаете свое прибытие в мою столицу, убив одного из моих офицеров!

Жан Лабарж слегка поклонился.

— Только потому, Ваше Величество, что в противном случае я не смог бы явиться на аудиенцию!

Глава 32

В тоне Александра чувствовалась ирония. Он обратился к Елене.

— Нам следует оставить этого джентльмена с нами, Великая княгиня. Он не только хороший стрелок, но и остроумный собеседник.

Царь, высокий человек с умными серыми глазами, некоторое время задумчиво изучал Жана, затем сказал: — Вы навещали наши тихоокеанские колонии, сударь. Что вы о них думаете?

— Думаю, они слишком далеки от Санкт Петербурга, Ваше Величество.

— Другими словами, вы согласны с отчетом, посланным мне графом Ротчевым?

— Я не видел отчета, Ваше Величество, видел только Русскую Америку и полагаю, что если частная компания управляет какой-либо территорией, она будет заботится лишь о своих собственных прибылях, а не о благе этой территории.

Александр резким движением опустился в кресло.

— Садитесь, капитан. — Он указал на кресло напротив. — Елена? — Когда они уселись, он произнес: — А теперь, сударь, расскажите о ваших путешествиях на Аляске.

Лабарж быстро обдумал ответ. Он мог солгать и разрисовать Аляску как никому не нужную колонию; он знал, что это мнение многих высокопоставленных лиц не только в Росии, но и в Соединенных Штатах. Или он мог рассказать правду, положившись на ум царя, который должен понять, что богатая, но незащищенная колония непременно будет захвачена врагами. Он решил, что честность — лучшая политика. К тому же не исключено, что царь многое знает об Аляске.

Он начал со своих первых впечатлениях о полуострове, вкратце рассказал о покупке мехов, о том, как получил информацию о рыболовстве, строевой древесине и залежах угля. Он также упомянул о расходах на разработки, удаленности от рынков сбыта и своих путешествиях. Единственное, о чем он умолчал, было золото.

— Вы торговали на Аляске вопреки запрету Русской Американской компании? — требовательно спросил царь. Выражение его лица было холодным, ничего не говорящим.

— Да, Ваше Величество.

Александр поднял бровь и взглянул на Елену, которая с трудом удержалась от улыбки.

— Вы стреляли в русский военный корабль? Вы нарушили его требования спустить паруса?

— Я сделал это считая, что военный корабль действовал по приказу компании, а не Вашего Величества. К тому же, — добавил он без малейшего намека на улыбку, — я был уверен, что он меня не догонит.

Александр рассмеялся.

— Вы откровенны, сударь.

— Чего можно достичь ложью? Я полагаюсь на рассудительность Вашего Величества, а также на понимание того, что капитан корабля часто находится в таком же положении, как глава государства. Он должен принимать на себя ответственность, а иногда действовать смело и решительно.

Александр постучал пальцами по столу. Жан почувствовал, что царь в принципе с ним согласен, и его можно убедить. Он решил высказаться.

— Ваше Величество, в Соединенных Штатах говорят, что вы самый просвещенный монарх в Европе; говорят, что вы планируете освободить крепостных. Знаете ли вы, что индейцы Аляски, свободные испокон веков и до тех пор, пока Русская Американская компания не пришла на Аляску, эксплуатируются больше, чем ваши крепостные?

Он секунду помолчал.

— Я торгую пушниной. Я знаю, каковы доходы от этой торговли. Знаю, что имею весьма существенную прибыль от каждого путешествия на полуостров. И все же, как я понимаю, Русской Американской компании, чтобы выжить, приходится просить субсидии у государства.

Лицо Александра затвердело.

— Вы предполагаете, что акционеров компании обманывают? Что она грабит государство?

— Я только говорю, что каждое мое путешествие было успешным. Путешествия десятков других торговцев, у которых я покупаю меха, были успешными. Однако Русская Американская компания, хозяин Аляски, теряет деньги.

Александр встал и медленно зашагал по комнате. Затем остановился и задал Лабаржу вопрос о пшенице. Жан объяснил как можно короче, рассказал, как у него сгорел склад, ни на что не намекая и никого не обвиняя. Рассказал о своей поездке на север и покупке и доставке пшеницы. Царь начал расспрашивать подробности, особенно интересуясь местностью, по которой ехал Жан, и опасностями, которые его подстерегали.

— Ну что ж, капитан Лабарж, — наконец сказал он, — вы выполнили слово, данное графу Ротчеву, хотя при этом немало рисковали. — Он помолчал. — Вы долго пробудете в Санкт Петербурге, капитан?

— Нет, Ваше Величество, я возвращаюсь немедленно. Моим единственным желанием было доставить княгиню домой и, если возможно, поговорить с вами.

— Понимаю... и что вы надеялись получить от разговора со мной?

— У меня было желание предложить Вашему Величеству продать Аляску Соединенным Штатам.

Если Александр удивился, он никак не показал этого. Возможно, об этом упоминала Елена, возможно, царь сам предвидел это предложение, либо оно могло встретиться в отчете, присланном графом Ротчевым.

— И вы, частное лицо, полномочны вести переговоры?

— Нет, Ваше Величество. Но, — добавил он, — у меня есть друг в Вашингтоне, который готов действовать от имени правительства. Его зовут Роберт Дж. Уокер, он бывший министр финансов Соединенных Штатов и бывший сенатор от штата Миссиссиппи. Я знаю, что он сам вынашивает подобные планы, и каждый день связывается со своими сторонниками.

Александр сменил тему разговора, и они около часа спокойно разговаривали об условиях на Аляске, быстрой экспансии Соединенных Штатов на запад и строительстве железных дорог.

Царь неожиданно встал.

— Капитан, я отнял у вас много времени. Благодарю за разговор и особенно за то, что благополучно довезли до дома княгиню, мою племянницу.

— Благодарю вас, Ваше Величество.

— Что же касается ваших предложений, я их хорошенько обдумаю. Не исключено, что они будут приняты.

Снаружи, в парке, царила приятная прохлада. Они долго стояли, наблюдая за отблесками света в искрящейся воде фонтана и слушая журчание каскада, спадающего в море. Из дворца доносились звуки музыки. Танцы продолжались, хотя им казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как они покинули дворец.

— Что теперь?

— Сан-Франциско. Но на этот раз я, кажется, поплыву через Атлантику и повидаю Роба Уокера.

— Я возвращаюсь в Ситку.

Он резко обернулся.

— Елена, ты...

— Считаешь меня дурочкой? Но там Александр, и моя обязанность — быть рядом с ним. Стал бы ты думать обо мне лучше, если бы я осталась дома?

— Возможно, чуть хуже о твоей преданности мужу, но лучше о твоем здравом смысле. Это небезопасно, Елена.

— Неважно. Я должна вернуться.

Глава 33

Жан Лабарж осторожно шел по грязной, покрытой выбоинами улице. Он прибыл в Вашингтон чуть менее часа назад и был поражен видом столицы. Тяжелые армейские фургоны разбили мостовые и превратили бульвары и авеню в реки грязи. Здесь и там негры с досками под мышкой за незначительную плату помогали выходящим из экипажей и карет пассажирам добраться до тротуара или пешеходам перейти улицу. Экипажей было мало, найти их было трудно, и часто они застревали на улицах, а пассажиры оставались в безвыходном положении или должны были пробираться по грязи до тротуаров.

Не дожидаясь кеба, Жан наконец дошел до впечатляющего особняка, который Роберт Уокер сделал своим временным пристанищем. Он поднялся по ступенькам, счистил грязь с ботинок и позвонил в дверь.

Открывший ему невысокий, приземистый негр сразу узнал имя Жана, как только тот представился.

— Миста Лабарж, сэр? Вот уж миста Роберт обрадуется! Точно ведь обрадуется.

Человек, сидевший за письменным столом в комнате с высокими потолками, был небольшого роста и худощавым. Он поднял взгляд при звуке открывшейся двери и внезапно вскочил на ноги.

— Жан! — сказал он. — Жан Лабарж!

— Привет, Роб.

Они крепко пожали друг другу руки, с их лиц не сходила улыбка. Давно же они не виделись.

— Когда ты приехал?

— Около часа назад. Я снял номер в гостинице «Уиллард».

— Зря ты так сделал, мог бы остановиться у меня.

Они прошли в комнату, и Жан отдал шляпу и плащ негру. Роб взглянул на широкие плечи Лабаржа и его безупречно сшитый костюм.

— Виски?

— Да, спасибо.

Роб налил виски.

— За Медовое дерево!

Жан усмехнулся. — За Медовое дерево!

Он разом выпил половину и поставил стакан на стол.

— Всегда о нем думаю. Интересно, кому-нибудь достался весь этот мед?

— Понятия не имею, Жан, но знаю, что ходили разговоры об осушении нашего болота и его вырубке.

— Тогда я не хочу туда возвращаться.

С полчаса они разговаривали на разные темы, затем Роб закурил сигару.

— Ну, ладно, Жан, рассказывай. Расскажи мне о России.

Уже светало, когда Роб вдруг встал.

— Жан, ты устал. Сможешь придти поужинать завтра вечером? — Он посмотрел на часы. — То есть сегодня вечером. Я хочу познакомить тебя со своими друзьями.

— Конечно.

— Тебе следовало предупредить меня о своем приезде. «Уиллард» — это хорошо, но...

— Для меня так лучше. Я обедаю с другом. Ты его, наверное, знаешь. Сенатор Билл Стюарт.

— Из Невады? Слышал, очень способный человек.

— Мальчиком он одно время перегонял скот, а однажды гнал стадо прямо по нашей дороге Милл Крик.

— На чьей он стороне?

— Ты про Аляску? Я уверен, он за покупку. Стюарт перебрался в Калифорнию одним из первых и является убежденным сторонником расширения наших территорий.

— Ты должен познакомиться с Самнером. Он выступает против нас, но в последнее время, по-моему, начинает колебаться. Жан, я хочу, чтобы ты поговорил с ним, я хочу, чтобы ты рассказал Самнеру об Аляске. Насчет Сьюарда можно не сомневаться. Он с самого начала был на нашей стороне, вероятно, раньше меня; пока я собирал сторонников, он служил мишенью для насмешек. Газеты называли предполагаемую покупку «Глупостью Сьюарда», «Ледяным царством Сьюарда», но он обнаружил, что большая часть аргументов против Аляски та же, что использовалась противниками покупки Луизианы. Сьюард откопал все эти старые аргументы и опубликовал их.

— Пройдет ли это, Роб? Купят ли Аляску?

Уокер пожал плечами.

— Кто знает? Лично я верю, что купят. Я верю, что несмотря на оппозицию, договор будет ратифицирован, но нам придется здорово за него подраться. Самнер не уверен в необходимости преобретения Аляски, но готов выслушать доводы; я кое-что скажу тебе про него, Жан. Он любит факты. Он хочет знать все, и когда говорит, любит приводить факты. Если мы дадим их в достаточном количестве, думаю, он встанет на нашу сторону.

Площадь, на которой стоял особняк, была темной и пустынной. Когда за Жаном Лабаржем закрылась дверь, он медленно пошел по городу. Несколько раз он останавливался, чувствуя на лице изморось, глядя на широкие авеню. Темнота скрыла грязь, и усаженные деревьями улицы были прекрасны.

Роберт Уокер не пошел спать. К волнению от встречи со старым другом добавилось понимание, что именно Жан Лабарж и никто другой, способен склонить чашу весов в пользу ратификации договора. Его присутствие здесь, возможность для сенаторов поговорить с человеком, который видел Аляску, была как никогда кстати. Сама драматическая личность Лабаржа наверняка убедит многих колеблющихся. Он хорошо и легко говорил, но, прежде всего, знал все, что можно знать об Аляске.

Сидя за письменным столом, Роберт Уокер обдумал ситуацию. Как бы ни был Уокер рад вновь увидеть друга детства, он сразу понял, что необходимо использовать пребывание Лабаржа в столице, и знал, что Жан обязательно согласится помочь ему. Менее колоритная фигура была бы менее полезной, но смуглый, привлекательный Лабарж со своим романтическим шрамом, его рассказы о торговле пушниной и об островах, его недавний визит ко двору русского императора и предваряющаяя его дуэль — все это, несомненно, должно произвести впечатление.

С самого начала политической карьеры Роберт Дж. Уокер посвятил себя своей стране. Он был американцам, полным идей, которые в то время будоражили умы многих его сограждан. Он хотел, чтобы Соединенные Штаты владели всем континентом, а покорение континента казалось легкой задачей для людей, пересекавших равнины на крытых грубой тканью фургонах, разведывавших новые тропы и строивших на пустом месте целые города.

Уокеру не пришлось проделать трудное путешествие на запад, однако он многое узнал от Жана Лабаржа. Он не помогал превратить шальную шахтерскую деревушку в поселок, живущий по закону и подчиняющийся закону, однако знал, как это делалось, и все это приносило маленькому человеку, выросшему на берегах речушки Сасквиханна, неописуемое радостное возбуждение.

Как предвидел Муравьев, Соединенные Штаты были намерены рости территориально. В документах Уокера хранилось письмо Муравьева императору:

...Невозможно было не предвидеть быструю экспансию мощи Соединенных Штатов в Северной Америке; невозможно было не предвидеть, что эти Штаты, обеспечив себе плацдарм на Тихом океане, не превзойдут вскорости другие державы и не овладеют всем северо-западным побережьем Америки... Нам не надо сожалеть, что двадцать лет назад мы не смогли утвердиться в Калифорнии. Рано или поздно мы потеряли бы ее... глупо не понимать, что рано или поздно мы потеряем свои северо-американские владения. Россия так же неизбежно сохранит влияние над всей Восточной Азией.

Уокер задумчиво посмотрел на потухшую сигару. Странно, что человек, подобный Лабаржу, совершенно не интересующийся политикой, тем не менее стал ключевой фигурой в политической игре. Этот человек, несомненно, будет забыт историей, однако в этот важный момент он обладал информацией, которая может склонить сенат к историческому решению, к тому же он достаточно драматическая личность, чтобы к нему прислушались.

Его, Уокера, называли управленческим гением партии. Для многих людей, незнакомых с международными проблемами, этот термин мог бы показаться менее, чем лестным, однако Уокер предпочитал его всем иным. Он знал, как собрать голоса, в чем нуждались штаты и свободные территории, знал, что искусство управления государством состоит в нахождении общей точки зрения для разных политических течений и что выдающийся государственный деятель — это, прежде всего, выдающийся политик. Недостаточно иметь дар предвидения или четкую программу. Недостаточно быть сильным, искренним, честным. В демократическом обществе нужны также голоса избирателей, а чтобы выполнить обещанную программу, необходимо найти способ перетянуть на свою сторону голоса тех, кто не имеет предвидения, и даже тех, кто не отличается преданностью своей стране.

Соединенные Штаты должны получить Аляску и не только, как колонию, а как полноправный штат. Завоевать землю не означает просто владеть ею; земля должна быть заселена и удержана.

Первым, кого Жан встетил, когда вошел в комнату, был Сьюард; Лабарж сразу узнал его по описанию. Сенатор стоял около камина, катая во рту незажженую сигару. Его мягкие, седые волосы были взъерошены, на сатиновом желете белел просыпавшийся сигарный пепел.

Когда их представили, Сьюард вяло пожал Жану руку и взглянул на него своими умными, проницательными глазами.

— О вас много сейчас говорят, мистер Лабарж. — Он пожевал сигару. — У вас есть перед нами одно преимущество, сэр. Вы видели Аляску.

— И говорил с царем.

— Вы много на себя берете, мистер Лабарж. Кто уполномочивал вас вести переговоры?

Несмотря на резкие слова, в его тоне не чувствовалось враждебности. Жан ответил, не задумываясь, с улыбкой на лице.

— Ну конечно, вы, сэр. Уокер сказал, что несколько лет назад в речи, произнесенной в Сент Поле, вы обратились к русским: «Идите стройте свои сторожевые поселения на всем побережье Ледовитого океана, все равно они станут поселениями моей страны.»

На мгновение в глазах Сьюарда блеснул смех.

— У мистера Уокера отличная память, и вы этим пользуетесь, мистер Лабарж.

Жан скорее ощутил, чем увидел, что к ним присоединились несколько человек. Одним из них наверняка был Чарльз Самнер, потому что затем Сьюард произнес: — Расскажите нам об Аляске, Лабарж. Расскажите, что вы видели.

Роберт Уокер быстро оглядел комнату. Здесь находилось более десятка человек, занимавших ключевые позиции в сенате, они могли поддержать или сорвать ратификацию договора. Очень многое зависело от следующих нескольких минут. Он вдруг пожалел, что здесь нет Фессендена. Один из самых красноречивых ораторов в сенате, Фессенден отчаянно противился покупке Аляске.

Лабарж как бы невзначай повернулся спиной к камину. То, что он собирался сказать, предназначалось не Сьюарду, поскольку Сьюард с самого начала был твердым борцом за Аляску; он должен убедить других. Чарльз Самнер больше всего на свете любил факты, чтобы затем использовать их в своих речах; к его словам в сенате прислушивались.

— Что может за несколько минут рассказать человек о такой обширной земле, как Аляска? Я видел ее меха, мили и мили строевого леса, ее золото, ее железо, ее рыбу. Я охотился на бесчислеснных животных и бродил по долинам, таким же плодородным, как и любые другие на планете.

Жан вынул из кармана кусочек металла, завернутый в обрывок шкуры. Это был золотой самородок, купленный давным давно у траппера.

— Посмотрите на это. Золото... и его там много. Но поверьте мне, джентльмены, золото не первое из богатств Аляски.

Примерно с час Лабарж говорил, отвечал на вопросы и рассказывал истории о своих приключениях в Русской Америке. Он говорил о жестокостях промышленников и привел цифры, свидетельствующие о доходности торговли пушниной. За сорок лет Русская Американская компания вывезла более 51 тысячи шкур морской выдры, 291 тысячу лисы, 319 тысяч бобра и 831 тысячу шкур котика.

— И это, джентльмены, не принимая в расчет то, что вывозят наши и британские корабли. Только я на своей шхуне вывез больше 100 тысяч шкур, много китового уса и моржовых бивней, индейских одеял и даже золота.

Гости разошлись поздно, и наконец Уокер и Лабарж остались одни.

— Кажется, — сказал Уокер, — благодаря тебе мы получили несколько новых союзников, и несомненно, наши сторонники воспользуются твоими аргументами. Какие у тебя планы?

— Завтра уезжаю. Мне надо думать о «Сасквиханне». — Он взглянул на Уокера. — Когда, ты думаешь, все будет закончено?

— Ты о покупке Аляски? — Уокер пожал плечами. — Конгресс редко что-нибудь делает быстро, Жан, к тому же, у этого плана есть враги. Некоторые считают, что мы зря потратим деньги, а генерал Бен Батлер угрожает сорвать ратификацию, откопав какие-то давние претензии к России. Обсуждение может занять месяцы, а то и годы.

— Понятно. — Жан встал. — Роб, я напишу тебе из Сан-Франциско. Мне не терпится вернуться домой.

— Ты сказал, княгиня Гагарина возвращается в Ситку?

— Я беспокоюсь, Роб. Я тоже должен быть там. Если Зинновий решил рисковать всем и стрелял в Ротчева, он не станет колебаться, если потребуется уничтожить их обоих. Как ты говоришь, политика — дело неспешное, и хотя княгиня передала царю отчеты своего мужа, могут пройти месяцы, прежде чем кто-то что-то сделает. Будут отсрочки, колебания, споры... об этих уловках ты знаешь больше меня... а тем временем Ротчевы будут находиться в Ситке.

Секунду оба смотрели друг на друга, затем Уокер положил руку на плечо Лабаржу.

— Жан... будь осторожен.

— И ты тоже.

Когда Жан вышел на улицу, шел снег — легкий, нежданный снег, который таял, опустившись на мостовую. Лабарж быстро скрылся в темноте.

Роберт Уокер вернулся в свой кабинет. Теперь он мог действовать, теперь у него были факты, цифры, аргументы. «И мы выиграли Самнера, — подумал он. — А Самнеру очень понравится поспорить с Фессенденом.»

Итак, завтра...

Глава 34

Барон Эдуард Штокль прибыл из Санкт Петербурга в Нью Йорк 15 февраля 18967 года. Поправляясь от серьезной раны ноги, он оставался в Нью Йорке две недели, однако за это время успел связаться с Робертом Уокером. Он приехал, чтобы подготовить соглашение о продаже Аляски.

Проект договора был представлен кабинету министров 15 марта, а 29 марта Штокль получил известие от царя, что договор одобрен. Хотя новости пришли очень поздно, барон немедленно сообщил их Роберту Уокеру, и они вместе поехали к Уилльяму Сьюарду, государственному секретарю. Работа продолжалась всю ночь.

Пока «Сасквиханна» готовилась к выходу в море, Жан Лабарж прочитал в газете «Альта Калифорниан», что договор «вряд ли будет обсуждаться на нынешней сессии сената, скорее всего его отложат до следующей зимы».

Сьюард усилил кампанию по обработке общественного мнения. Теперь редкая газета не выходила без статьи, посвященной Аляске, а Жан продолжал писать своему другу, поставляя новую информацию об удерживаемой русскими территории. 4 апреля появилось сообщение о том, что сенат ни за что не ратифицирует договор, однако письмо Роба было оптимистическим. Получив его, Жан вышел в море на «Сасквиханне».

Недалеко от мыса Кларкс Пойнт в Сан-Франциско у причала несколько дней стоял быстроходный шлюп, и за все это время с его борта не сошел ни один человек. Через час после того, как «Сасквиханна» прошла Золотые ворота, Ройль Вебер заглянул в бар Дэнни О'Брайена.

Многое изменилось. Янки Салливан покончил с собой после угрозы виджилантов линчевать его. Чарли Дюана под конвоем отвели к кораблю и отправили в Нью Йорк, да и самому О'Брайену было о чем беспокоиться. Тем не менее, память у него была хорошей, и та ночь, когда он стоял со спущенными брюками и слышал, как падают на пол пуговицы от жилетки, не выходила у него из головы.

Владелец салуна отошел от бара и тяжело сел в кресло напротив Вебера. Вебер уселся поудобнее и улыбнулся.

— Ну, Дэнни, долго же мы ждали!

— Начнем сейчас?

— "Сасквиханна" вышла из порта сегодня после полудня.

Дэнни обернулся и жестом подозвал смуглого человека, без дела стоящего возле бара, и когда тот наклонился, что-то сказал ему. Человек немедленно бегом выскочил в дверь. Меньше чем через час шлюп отчалил и направился на север, в Ситку.

— Жаль, что я не могу быть там. Хотелось бы мне посмотреть на его лицо.

Вторым портом захода «Сасквиханны» был узкий залив Куцнаху Инлет. Судя по полученной информации, там было безопасно. Со времени последней остановки шхуны в Куцнаху не заходил ни один корабль, а мехов было много. Лабаржу предстояло взять на борт богатый груз. Когда «Сасквиханна» бросила якорь, к ней тут же устремилось множество байдарок.

Несколькими днями раньше в порт Ситки вошел быстроходный шлюп, но направился он не к причалу, а к «Лене», где пришвартовался борт к борту. В течение часа из порта выскользнули и "Лена, и «Кронштадт»; «Лена» пошла на север, обогнув остров через пролив Перил Стрейт, а «Кронштадт» лег курсом на юг и у мыса Пойнт Оммани повернул на север. Шлюп, взяв у «Лены» воду и провизию, даже не пришвартовался у причала и сразу отбыл в Соединенные Штаты из страха, что слух о его прибытии обежит все острова.

Погода была хорошей. Бен Турк, Гант и Бойар сошли на берег, чтобы поохотиться в холмах близ залива. Коль тоже отправился на берег. Утром торговля шла достаточно бойко, но к этому времени стала ослабевать. Жан Лабарж спустился в свою каюту и вытянулся на койке.

Жан дремал, когда с палубы вдруг раздался дикий крик, а затем оглушительный взрыв, он спрыгнул с койки и тут же потерял равновесие — прогрохотал второй взрыв. Бросившись к трапу, он услышал с палубы крики агонии, и шхуну вновь сотрясло. Жан выскочил в облако дыма и пламени. Фокмачта лежала в груде спутавшихся снастей и расщепленных рей. На корме Данкан Поуп и Бен Нобл готовили пушку, а около них у разбитого штурвала лежал в луже крови индеец.

Выход из пролива перекрыла «Лена». С первого взгляда Лабарж понял, что положение их безнадежно. Другого выхода из пролива не было, а в самом проливе глубина была недостаточной для маневрирования шхуной. Прежде чем они смогут пробиться в открытое море, ее разнесут на кусочки.

— Рубить якорь! — закричал он. — Поставить кливер!

Над головой провизжал снаряд и разорвался где-то в лесу. Шхуна начала медленно двигаться. Если бы они смогли обогнуть мыс Терн Пойнт... У Жана не было надежды сохранить корабль, все, что он хотел, — это дать команде возможность спастись в холмах. Там, с помощью дружественных им индейцев, они могли прятаться до тех пор, пока не выберутся на большую землю.

Поуп выстрелил из орудия, и Лабарж с удовлетворением увидел, что снаряд разорвался на палубе сторожевого судна, разнеся в щепки шлюпку, порвав паруса и снасти. «Лена» придвигалась ближе, готовясь разнести «Сасквиханну» залпом из всех бортовых орудий.

От штурвала оставалось достаточно, чтобы обеспечить управление кораблем, и Лабарж начал было разворачивать шхуну, когда в нее попал новый снаряд; Жан почувствовал, как содрогнулась «Сасквиханна» от страшного взрыва на носу. Затем обстрел прекратился. Их орудие тоже перестало стрелять, и обернувшись, он увидел, что Поуп лежит распростершись на палубе со снесенным черепом. Его схватил за руку Нобл.

— Нам надо бежать, сэр! — прокричал он. — Они догонят нас через несколько минут!

«Лена» спустила две шлюпки, которые неумолимо приближались к «Сасквиханне», от которой остались одни обломки.

Лабарж изумленно оглянулся. Поуп был мертв, еще один человек лежал у бизань-мачты. Шхуна беспомощно дрейфовала, однако течение — пусть даже небольшое — сносило ее вглубь залива. Жан припомнил, что приливные течения здесь были ужасно сильными.

Пролив был перекрыт. Единственный выход перегораживала «Лена», а ее шлюпки подходили все ближе. Делать больше ничего не оставалось.

— Всем покинуть корабль, — сказал он. — Добирайтесь до берега.

— А как же вы? — запротестовал Нобл.

— Я пойду за вами, — ответил Жан. — Поторапливайтесь!

Он повернулся к трапу и поспешно спустился в жилой отсек. Впервые он осознал, как сильно повреждены борта «Сасквиханны»: на полу кают-компании собиралась вода. Он засунул за пояс револьвер, взял куртку. Рядом, за бортом послышались вслески и крики — команда прыгала в воду. До берега здесь было не больше пятидесяти ярдов.

Он торопливо поднялся по трапу и, подойдя к борту, оглянулся, чтобы последний раз посмотреть на «Сасквиханну». Фокмачту снесло снарядом, ее обломки тянулись за шхуной в массе беспорядочно перепутанных снастей и парусов. Корма была разрушена полностью, а палубу буквально разнесло на кусочки. Поуп с Сайксом были убиты в первые минуты обстрела. К счастью, большая часть команды успела добраться до берега. И все же... «Сасквиханна»... Он чувствовал себя так, словно предает старого друга. Он бросился к борту.

Под собой на расстоянии футов двадцать он увидел русскую шлюпку, а в ней — человек десять матросов, шестеро из которых держали его на прицеле. На корме сидел улыбающийся барон Поль Зинновий.

Прыгнуть за борт означало умереть, а Жан не собирался умирать.

Лодка пришвартовалась к борту шхуны, и русские матросы кинулись на палубу. Двое схватили его и связали за спиной руки, отобрав револьвер.

Зинновий ходил по кораблю, с любопытством его разглядывая; он даже не взглянул на Лабаржа. Остальные спустились в трюм осмотреть груз.

Когда Жана посадили в шлюпку, один из матросов показал на него и сказал другому: — Каторжник.

Лабарж знал это слово, оно означало смерть заживо; так называли заключенных на рудниках Сибири.

Прошел месяц, прежде чем новости достигли Роберта Уокера, он начал действовать немедленно. Договор о продаже Аляски повис в воздухе, барон Эдуард Штокль волновался. Он хотел вернуться в Россию либо получить назначение в Париж или Вену, но все зависело от этой миссии. А теперь всплыло это дело с Лабаржем, а он был другом — очень близким другом — самого Уокера, более того, его знали Сьюард, Самнер и все прочие.

Ратификации договора было недостаточно, необходимо было выделить ассигнования на покупку. Штокль много наблюдал за работой сената и знал, что вопрос о продаже Аляски может быть провален на этом этапе. И если существовал человек, способный повернуть голосование в другую сторону, то это был Роберт Уокер. Почему этот проклятый Зинновий не мог держать свои корабли в Ситке?

Штокль сидел в гостиной Уокера. Хозяин, человек небольшого роста со скрипучим голосом, взглянул на него.

— Есть какие-либо новости о Лабарже?

Лицо барона слегка потемнело. Он надеялся, что Уокер не станет затрагивать этот вопрос.

— Мы делаем все все от нас зависящее, однако...

— Возможно ли устроить пересылку такого заключенного? Предполагая, что он в Сибири?

— О каторжнике по фамилии Лабарж нет никаких сведений, — запротестовал Штокль, — равно как и о его аресте. Я убежден, что все это дело — игра чьего-то воображения.

— Сэр, — голос Уокера звучал холодно, — человек, чье письмо лежит на моем столе, безукоризненно честен, он партнер Лабаржа и мой друг. Русские корабли не только обстреляли американское судно, но и забрали весь его груз. Это, сэр, пахнет пиратством.

У барона Штокля были друзья в Русской Американской компании, однако барон Зинновий не входил в их число. Тем не менее, старый дипломат был достаточно осведомлен о том, чем занимается в Ситке Зинновий; нехорошо, если новости об аресте Лабаржа долетят до царя. Штокль знал, что после возвращения княгини Гагариной в Санкт Петербург поднялся немалый шум, который утих только через некоторое время. В настоящее время приказы о большой чистке в Ситке были с осторожностью похоронены в Министерстве внутренних дел. Там должны были назначить ревизора для расследования деятельности компании, однако до сих пор ничего не сделано не было.

— Не вижу, какая польза от пересылки арестанта, если он так и останется арестантом.

Уокер отмел этот вопрос.

— Я слышал — поправьте меня, если я ошибаюсь, — что в Ситке используется труд заключенных.

Барон Штокль чуть не улыбнулся. Значит, вот что придумал этот лис! Может быть, Уокер не зря женился на внучке Бенджамина Франклина...[18] Заключенный, переведенный в Ситку, в день перехода власти наверняка будет освобожден американцами.

Это была весьма стоящая идея, а о пересылке каторжника барон Штокль договориться мог. В Министерстве внутренних дел сидели влиятельные люди, которым подчинялся Зинновий и которые были заинтересованы в том, чтобы Лабарж так и остался каторжником, однако каторжника можно перевезти в другое место, не вызывая неудовольствия этих людей. Штокль мог устроить все так, чтобы не ставить под угрозу свое будущее.

Уокер не знал лишь одно, но об этом Штокль не собирался ему рассказывать. У Зинновия были все шансы быть назначенным ревизором на Аляску.

— Вполне вероятно, что в Ситку, как вы предполагаете, будет послан корабль с заключенными... Как обстоят дела с голосами по ассигнованиям на покупку Аляски, мистер Уокер?

Они проговорили далеко за полночь, взвешивая все за и против.

Штокль гладил больную ногу и вполголоса ругался. Жаль, что Зинновий направился прямо в Сибирь, без захода в Ситку, и всех заключенных сгрузили там и передали полиции. Вероятно, даже Зинновий не знал, где сейчас Лабарж и что с ним стало.

Через несколько дней Штокль снова ненадолго встретился с Уокером за стаканом шерри.

— Между прочим, — Штокль уже поднялся с кресла, готовясь уходить, — из переданного мне я понял, что в конце месяца из Охотска отправляется конвой заключенных из двадцати человек.

— Я надеюсь услышать от вас новые известия. Есть среди них мои знакомые?

— По крайней мере один, — ответил Штокль, — в этом я уверен.

Они расстались, и барон ушел. У него не было причин считать себя виноватым. Лабаржу не повезло, и барону было искренне жаль Роберта Уокера. Хороший человек, этот Уокер, гений в разработке политических кампаний, взять хотя бы подписание договора об Аляске. Пусть Сьюард и был ключевой фигурой, но именно Уокер собирал голоса, лоббировал и делал всю грязную работу, чтобы обеспечить покупку полуострова.

Уокер должен быть доволен. В остальном дело было безнадежным. Каторжника Жан Лабарж увозили из сибирской сковородки прямо в пламя, ожидавшее его в Ситке.

Глава 35

Елена смотрела в окно своей комнаты в замке Баранова на раскинувшиеся перед ней город и гавань, где яркое солнце лежало на воде и отражалось в снежном покрове безмятежно-красивой горы Эджкам. Замок Баранова преобразился, он больше не был таким суровым и мрачным, как прежде. В заботливых руках князя Максутова и его жены он стал теплым, гостеприимным и даже веселым.

С нижних парапетов все так же зловеще смотрели на город восемьдесят орудий, но в заливе стояло гораздо больше кораблей, некоторые из них — американские.

Глупо было приезжать сюда, однако, если намек Роба Уокера в присланном ей письме основывался на фактах, то скоро в Ситку переведут Жана Лабаржа. Она не могла освободить его, но могла через князя Максутова сделать его жизнь сносной.

Они, на самом деле, были не так уж близко знакомы, однако Елена догадывалась о чувствах Жана; она также знала — слишком хорошо знала — о своих собственных чувствах по отношению к нему. Но что с ним сделала тюрьма? Елена видела людей, которые возвращались из Сибири, некоторые после каторги и бесчисленных наказаний едва сохраняли человеческий облик. И все же в Лабарже было что-то непоколебимое, сломать его будет не так просто.

Между ними ничего не было, тем не менее Елена помнила теплоту в глазах Жана, пожатие его руки, прикосновения его тела в трясущемся, подпрыгивающим на ухабах тарантасе.

Елена впервые полюбила мужчину и потеряла его. Ее муж больше походил на доброго отца — нежного, ласкового и заботливого, и она любила его за это. Но ее отношение к мужу было несравнимо с чувством, которое она испытывала к высокому, смуглому человеку с пиратским шрамом на лице. Несколько месяцев разлуки с ним казались ей вечностью.

Если это было глупостью, значит она дурочка, однако Елена снова проехала через всю Сибирь и пересекла океан просто в надежде, что Жан будет здесь, в надежде, что она не стала ему безразличной.

Князь Максутов часто удивлялся, зачем Елена вернулась в Ситку. И князь, и княгиня пытались угадать причину ее приезда, стараясь разговорить ее, но ответы и реплики Елены были сдержанными.

Русская Американская компания все еще продолжала свою деятельность в Ситке, хотя договор с ней не был продлен. Что-то надвигалось, какая-то перемена, о которой Елене ничего не удалось узнать. Пока ей удалось обнаружить, что план продажи Аляски потерпел неудачу в последнюю минуту. Ходили слухи о переговорах и ходили слухи о провале переговоров.

Как только исчез Жан, Елена стала переписываться с Робертом Уокером. В своем последнем письме он намекнул, что Лабаржа, как заключенного, могут перевести в Ситку. Она знала, что отсюда легче организовать побег и была вполне готова принять участие в его подготовке.

Шхуна, пришедшая только вчера вечером, принесла известие, что сегодня в порту Ситки пришвартуется русский корабль, и Мурзин уже спустился в город, чтобы завести там связи. Если кто-нибудь и мог помочь Жану сбежать из-под стражи, то это был бывший вор, этот жилистый человек с узким лицом, который так и не оставил Елену.

За завтраком она была веселой, оживленно болтала о Санкт Петербурге, царском дворе, о симпатичном графе Новикове и последнем бале в Петергофе. Елена рассказала Максутовым о Сан-Франциско и его прелестных зеленых холмах, иногда закрытых пеленой дождя. Она говорила обо всем, кроме корабля, который с каждым часом, с каждой минутой приближался к Ситке. Он даже сейчас мог проходить в залив мимо живописных островов, которые так напоминали Елене острова Адриатики. Да, море там было теплее, но никак не красивее, чем здесь.

Она медленно спустилась по ступеням, не желая выдавать свое волнение. Если Жан был на борту этого корабля, она поможет ему бежать, бежать до того, как в Ситку прибудет ревизор. Максутов сказал, что тот скоро должен прибыть, но никто не знал когда.

— Елена, — предложила княгиня Максутова, — почему бы нам не пойти в чайную и не посмотреть, как разгружаются люди с корабля? Они будут подниматься в город, и мы сможем увидеть, как они выходят из порта.

Елена тут же встала, ей даже показалось, что встала она слишком поспешно.

— С удовольствием. Мне бы хотелось прогуляться, — сказала она. — Мне бы очень хотелось прогуляться.

Хотя из чайной им почти ничего не было видно, Елена заставила себя спокойно ждать, зная, что любые новости в первую очередь будут известны здесь, будут известны задолго до того, как они достигнут замка Баранова.

Официантка выглядела возбужденной.

— Они выгружают на берег заключенных! Они будут работать в городе!

— Ирина, — Елена больше не могла ждать, — давайте спустимся и посмотрим на них!

Вначале шли солдаты, затем медленным, ровным шагом, в колонну по двое, брели одетые в серую робу заключенные; они раскачивались на ходу, словно подчиняясь единому неслышному ритму.

Первыми шли рыжебородый гигант и худощавый человек с искривленным лицом. Глаза их не привыкли к солнцу, они щурились и мигали, долго простояв в темном складе. Один человек выделялся своим ростом даже несмотря на то, что шел он с опущенной головой. Это мог быть Жан.

— Елена! — Ирина поймала ее за руку. — Посмотри! Разве он не великолепен?

Заключенный выпрямился и теперь нес свои цепи по этому городу, где его когда-то знали, как другие носили бы почетные награды. У него отросла лохматая борода и длинные волосы... он очень, очень похудел! Однако он не потерял прежней уверенности и шел гордо, с высоко поднятой головой и ясными глазами. Как она могла вообразить, будто его можно сломать или приручить! Его нельзя было подчинить, он останется таким всегда.

Он шагал рядом с человеком меньшего роста, тоже бородатым, но Елена смотрела только на Жана. Она подошла к краю тротуара, надеясь, что он увидит ее, узнает, что она здесь и что она поможет ему.

— Жан! — она, должно быть прошептала его имя, потому что Ирина вдруг обернулась и посмотрела на нее.

— Вы с ним знакомы?

Глаза Ирины сверкали от возбуждения и любопытства.

— Да... да, знакома. Я хорошо его знаю. Я люблю его.

— Вы могли бы не говорить этого. Я вижу. — Ирина снова посмотрела на Жана. — Да, без этой бороды, постриженный... — Она бросила взгляд на стоящую рядом Елену. — Поэтому вы и вернулись? Вы знали, что его переведут в Ситку?

— Я вернулась с надеждой, — ответила Елена.

Жан зябко повел плечами под тонким пальто. Он посмотрел на толпу зевак и вдруг увидел Елену.

На секунду, сбив шаг, он остановился. Глаза их встретились над головами собравшихся людей, и неожиданно на его лице расцвела широкая улыбка; Елена рванулась вперед, но Ирина схватила ее за руку.

— Нет! Нет, Елена! Вы не должны! Я устрою...

— Если хотите что-то устроить, — издевательски прозвучал холодный голос, — устраивайте побыстрее. Завтра он идет под суд.

Барон Поль Зинновий растолстел, его жирная шея не вмещалась в тесный воротник мундира, взгляд стал циничнее и жестче.

— Что вы здесь делаете? — требовательно спросила Елена. Она вспомнила, что его отозвали назад в Сибирь, в Якутск, через несколько месяцев после ареста Жана.

— Так я же ревизор, — сказал он, — в мои обязанности входит исправлять допущенные ошибки, судить провинившихся и увольнять бездарных чиновников, но прежде всего судить.

— Разве вам недостаточно того, что вы с ним сделали? И со мной?

— С вами? — Его брови вопросительно поднялись. — С вами, княгиня?

— Вы убили моего мужа. — Елена говорила медленно, с презрением; она услышала, как приглушенно вскрикнула Ирина. — Я не в состоянии доказать это, но вы убили его, мы оба это знаем.

— Слабость женщин — в чрезмерном воображении, однако если желаете познакомиться с реальностью, можете придти как мои гости на суд над Жаном Лабаржем за кражу, контрабанду и убийство.

Глава 36

Зал суда был до отказа набит любопытными. Поскольку в Ситке было мало развлечений, суд, проводимый бароном Зинновием в качестве ревизора, вызвал необычайный интерес. И человека на скамье подсудимых горожане знали очень хорошо, по крайней мере, по имени — как и самого барона Зинновия.

Лабарж сидел, закованный в цепи, внутри небольшого огороженного пространства. Ему разрешили побриться и как следует почистить одежду. Здесь и там в толпе присутствующих Жан замечал знакомые лица, но выражение их не было ни доброжелательным, ни сочувствующим. Здесь он был один.

Однако, Елена была здесь. Означало ли это, что граф Ротчев так и не покинул Ситку? Или возвратился, как и Зинновий?

Он заметил в гавани американские корабли, но палубы их были пустынны, американцев на берегу он также не заметил.

Мысли его вернулись к Ротчеву. Если граф находился здесь, сделать что-либо для Жана он все равно был не в состоянии, Лабарж понимал это, потому что достаточно долго пробыл в Сибири, чтобы узнать власть ревизоров. Аппеляция после суда ревизора может быть подана лишь в Министерство внутренних дел либо самому царю, и даже в этом случае она сперва рассматривалась Министерством.

Сибирь заставила его страдать, но только на протяжении нескольких месяцев, а перевод в Ситку придал ему надежду. Если у него не останется другого выхода, он убьет Зинновия. Ему не нужно было никакого оружия — у него есть руки, и как только он сожмет их на горле барона, ничто, ничто на свете его не остановит. Он убьет Поля Зинновия.

Это будет до смешного просто. Жан увидит, где сидит Зинновий, а в конце заседания подсудимому придется подняться, чтобы выслушать приговор. Охранники встанут позади, однако расстояние между ним и Зинновием будет небольшим, поэтому солдаты не станут стрелять из страха попасть в барона. Потом его, конечно, застрелят, но это лучше, чем попасть обратно в Сибирь. Или под кнут.

И все же Уокер постарается освободить его. Роб должен знать, что с ним произошло, и будет действовать без промедления. У него, бесспорно, есть какой-нибудь план, он работал над ним и продолжает работать сейчас, но уже слишком поздно. Теперь решение за ним, за Лабаржем, он сделает все, что может.

Он увидел, как князь и княгиня Максутовы заняли свои места, вместе с ними сидела Елена. Ее лицо было бледным, темные круги под глазами свидельствовали о бессонной ночи. Максутова показал Жану один из охранников. Князь занял должность директора Русской Американской компании и губернатора колонии. Но даже он может быть смещен ревизором. Тюремный «телеграф» принес слух, будто компания настояла, чтобы ревизором послали Зинновия, поэтому один из высокопоставленных лиц Министерства внутренних дел, являющийся ее акционером, назначил барона на это место, чтобы тот уничтожил все следы взяточничества, жестокости и открытого воровства чиновниками компании.

Во рту у Жана пересохло. Он устал, а в зале суда было душно. Его одежда пропахла тюрьмой и немытыми телами. Значит, вот он — конец всех его мечтаний, надежд и стремлений. Ротчева, единственного друга в Ситке, в зале не было. Елена не могла ему помочь, а Басха он тоже здесь не заметил, вероятно, купец вернулся в Сибирь. Жан был один... один.

Что же можно сделать? Знакомый с русским судопроизводством, Лабарж знал, что суд здесь — не суд, а оглашение преступлений обвиняемого и зачтение приговора. Сам факт того, что был созван суд, означал приговор арестанту.

Голоса в просторном зале затихли, встал секретарь, за ним поднялись все присутствующие. Барон Зинновий, сверкающий великолепным мундиром, занял место за столом.

— Суд начинает работу, — провозгласил он.

Секретарь откашлялся. Все наклонились вперед, чтобы не пропустить ни слова.

— Обвиняемый, встаньте!

Жан Лабарж поднялся, в тишине громко зазвенели цепи.

— Вы, Жан Лабарж, обвиняетесь в следущем: в незаконной торговле с народом тлингит на русской территории; в отказе подчиниться команде спустить паруса, отданной сторожевым кораблем флота Его Императорского Величества; в открытии орудийного огня по судну флота Его Императорского Величества «Лена», в результате чего погибло три матроса; в краже пушнины, принадлежащих Русской Американской компании; в сопротивлении при задержании...

Монотонный голос секретаря повторял длинный список обвинений, некоторые из которых содержали долю правды, однако большинство которых были ложными, тем не менее секретарь продолжал бубнить и бубнить.

За столом судьи барон Зинновий набил трубку и подумал, что секретарь зануда и дурак, но зачитать обвинения необходимо. Зинновий подавил зевок. В переполненном зале было душно. Он ожидал, что процесс станет его триумфом, однако Лабарж до сего времени не показал и следа слабости или страха. Все это дело предстояло быть чудовищно скучным. Ему следовало застрелить американца при аресте, тогда не пришлось бы торчать здесь.

Елена слушала с полузакрытыми глазами, страшась взглянуть на любимого человека, не желая ощущать тяжелое напряжение зала, жар тел толпы собравшихся. При таком наборе обвинений бесполезно подавать аппеляцию, бесполезно надеяться на побег. Монотонный голос смолк. В зале воцарилась тишина.

Из задних рядов кто-то крикнул: — Это все вранье!

Барон Зинновий даже не поднял голоса.

— Арестуйте этого человека, — сказал он, затем повернул голову к Лабаржу. — Желает ли обвиняемый сделать какое-нибудь заявление перед оглашением приговора?

Давным-давно, много лет назад Жан смотрел в дыру от сучка в дощатой стене и видел первый, серый свет рассветного утра. Та ночь для него была очень, очень тяжелой, Но он ни на секунду не сомневался, что помощь придет, потому что его друг, Роб Уокер, побежал за нею, а Роб не мог подвести. Теперь он снова смотрел на дыру от сучка в стене под стрехой и видел, как падает сквозь нее солнечный лучик. Он не отрывал от нее взгляда, вспоминая то далекое утро. Жан улыбнулся.

Зинновий за своим столом нахмурился, взгляд его стал жестче. С какой стати этот идиот улыбается? Он сошел с ума? Разве он не понимает, что будет означать для него приговор? Что аппеляция станет невозможной? Лабарж медленно поднялся на ноги.

— Вы хотите, чтобы я сделал заявление, — сказал он ровным, низким голосом, который постепенно набирал силу. — Что бы я ни говорил в ответ на ваши ложные обвинения, все будет вами же отброшено. Я признаю себя виновным по некоторым пунктам. — Жан широко улыбнулся. — Я признаю, что покупал меха у индейцев-тлингитов за справедливые цены; я признаю, что скрылся от патрульного корабля, потому что скрыться от него было до смешного легко, но... — его глаза поднялись к лучику света, падающего из-под стрехи.

Озадаченный выражением лица Лабаржа, Зинновий проследил его взгляд и пришел в еще большее недоумение, увидев, что тот смотрит на дыру в стене.

Вдруг Жан понял, что надо говорить, он сейчас рискнет, однако этот риск ничего не будет ему стоить.

— Я признаю некоторые из предъявленных мне обвинений, — повторил он, — но я отрицаю, что совершал преступления. Барон Зинновий, я отрицаю ваше право как русского официального лица проводить процессы на территории Соединенных Штатов!

— Что? — Зинновий даже привскочил с кресла. — Что за ерунду вы несете?

— Люди Ситки! — Лабарж неожиданно обернулся к залу. — Вы теперь находитесь на свободной земле Соединенных Штатов Америки! Договор о продаже ратифицирован и подписан царем, поэтому теперь эта территория принадлежит Соединенным Штатам Америки, и царь объявил амнистию, освободив всех заключенных, находящихся в данное время в Ситке!

Все присутствующие в зале поднялись, громко приветствуя это заявление. Зинновий что-то кричал с раздувшимся и побагровевшим от гнева лицом. Вдоль прохода, угрожая зрителям, побежали солдаты. Толпа постепенно затихла. Жан остался стоять, его сердце тяжело билось. Он затеял колоссальный блеф и должен довести его до конца.

На внешнем рейде гавани стояли американские корабли, они-то и подсказали ему идею. Жан знал, что у морских купцов всегда был острый нюх на события, и это, вместе с непоколебимой верой в своего друга, заставило его вести большую игру.

Зал успокоился, Зинновий выпрямился в кресле.

— Обвиняемый, я приговариваю вас...

— Вы находитесь вне своей юрисдикции, барон Зинновий. — Голос Лабаржа звучал спокойно, но донесся до самых дальних уголков. — В настоящее время Ситка является территорией Соединенных Штатов, и если приговор приведут в исполнение, вы сами по закону нашей страны предстанете перед судом.

Зинновий заколебался. Он дрожал от ярости, тем не менее, барон всегда был осторожным человеком, и сейчас остатки здравого смысла охладили его гнев. Лабарж выглядел слишком уверенно. Если продажа действительно состоялась, и особенно если деньги еще не уплачены, а он приговорил американского гражданина, тогда ему обеспечен бесплатный билет в Сибирь, откуда его не вытащат даже могущественные покровители. К тому же здесь присутствовала княгиня Елена, которая доложит императору каждую деталь процесса, и поэтому он не сможет отрицать, что не знал о продаже полуострова.

Зал суда наполнился возбужденным шепотом. Когда Зинновий увидел, сколько радостных волнений принесли новости, его снова охватил гнев. То здесь, то там мелькало хмурое лицо, но подавляющее большинство было счастливо. Некоторые из русских улыбались только потому, что были рады видеть его унижение. Чепуха... Просто попытка Лабаржа отложить вынесение приговора... А что если это правда?

Эта мысль его не утешила, Зинновий знал, что если необходимо, высокопоставленные друзья отдадут его на растерзание. Но как заключенный узнал, что договор ратифицирован?

И в тот момент, когда барон отрицал такую возможность, он сам ответил на свой вопрос. В тюрьме те же порядки, как в армии, иногда рядовой состав знал такие вещи, о которых командиры полков узнавали гораздо позже. Это был «телеграф», устный «телеграф», который невозможно выключить или остановить. Вероятно...

— Приговор будет оглашен завтра после полудня, — внезапно произнес он, вставая. — Верните обвиняемого в тюрьму.

Глава 37

Жан проснулся ночью. Вернувшись в свою камеру, он упал на нары и заснул, как мертвый, но сейчас ему не хотелось спать. Жан лежал, прислушиваясь к ночным звукам, потому что он был охотником, потому что всегда прислушивался к тихим и незначительным звукам. Он встал и подошел к узкому окну.

На небе сияли звезды, те же самые, на которые он смотрел из Великих болот. Не сглупил ли он, полагаясь на человека, находящегося за много сотен миль от Ситки? Закричала ночная птица, и ветер тихо зашептал о высоких горах в ветвях сосен; этот ветер пришел с далеких ледников, он ласкал беспокойные морские волны и дул в его маленькое окно.

В коридоре послышался шум, чьи-то шаги. Он быстро повернулся, зная, кому они принадлежат. В замке заскрежетал ключ, дверь приоткрылась, и прежде чем она распахнулась достаточно широко, он уловил запах духов.

— Жан?.. Жан!

Затем она очутилась в его объятьях, и они прижались друг к другу, прижались так сильно, что ей стало больно.

— Жан! О, Жан! Я ужасно боюсь!

Елена неожиданно отодвинулась. Охранник все еще стоял в дверях, тактично повернувшись к ним спиной.

— Жан, это правда? Соединенные Штаты действительно купили Аляску?

— Елена, — он говорил тихо, так, чтобы не услышал охранник, — мне известно не больше тебя. Это блеф.

— Конечно, — добавил он, — я знаю Роба. Я знаю, что если кто и может протолкнуть такую сделку, то это он. Когда я увидел в гавани американские корабли, просто чего-то ждущие... во всяком случае, я ничего не теряю.

Она в нерешительности помолчала, боясь сказать ему самое страшное.

— Жан, Роб Уокер писал мне. Он делал все возможное, чтобы найти и освободить тебя. Именно поэтому я здесь, но в последнюю минуту план рухнул. Договор не ратифицировали.

Он упрямо покачал головой.

— Не верю. Если договор существует, если сошлись на цене, тогда Уокер должен собрать необходимые голоса. Нет, Елена, если договор составлен и представлен в сенат, значит, его ратифицировали.

— Нет, Жан! Ты не должен полагаться на договор! Тебе надо бежать!

— Нет. Мне кажется, Зинновию только и нужно, чтобы я попробовал сбежать... Тогда меня застрелят, и его проблема будет решена. Неужели ты не понимаешь, что он ждет нашей встечи? Что он нарочно не препятствовал ей в надежде, что ты принесешь мне что-либо, например, какое-нибудь оружие? Нет, я остаюсь. Если граф Ротчев может помочь...

— Жан, — она вдруг почувствовала ком в горле, который мешал говорить, — Жан, Александр умер около года назад. Он умер до того, как я вернулась в Ситку.

— Умер? — Это слово не укладывалось у него в голове. Но если он мертв, значит, она свободна... свободна!

Свободна... Они могут быть вместе. Они могут принадлежать друг другу. Ничто не стоит между ними. Но только завтра его или возвратят в Сибирь, или повесят.

Импровизированный зал суда был забит до отказа. Секретарь занял свое место. Напротив Жана, там, где она могла смотреть ему в глаза, сидела Елена, рядом с ней были князь и княгиня Максутовы. В переполненном зале мелькало много знакомых лиц. Жан на секунду остановил взгляд.

Барни Коль... лицо его было серьезным, на поясе под одеждой явно выделялось оружие. Бок о бок с ним с жестким выражением лица сидел Гант.

Внезапно Жан почувствовал волнение. Значит, они спаслись... Никого из них Зинновий не знал, и они были здесь. Это означало, что после нападения на охрану, они смогут скрыться на «Сасквиханне».

Его глаза обыскивали толпу. Бен Турк... Рядом с ним Шин Бойар. В зале находилось несколько других чекловек, которых он не знал, но мог бы побиться об заклад, что они американцы; все эти люди выглядели как сан-францисские матросы, явившиеся сюда прямо с набережной; они были разместились по периметру зала. Коль сидел сразу за охранником, Бойар рядом с другим. Похоже, они намеревались освободить его, тогда не обойдется без стрельбы, если только у них не было другого плана, хорошего плана.

В зал суда вошел барон Поль Зинновий. Он прошагал к столу и уселся с холодной, собранной уверенностью. Если он и заметил в толпе незнакомые лица, то никак этого не показал.

Поднялся секретарь.

— Жан Лабарж, встаньте и выслушайте приговор!

Жан Лабарж встал, и барон Зинновий взглянул на него поверх бумаг, которые держал в руке. Он улыбнулся, наслаждаясь моментом.

Вдруг за дверьми послышался шум и движение, шепот, громкий возглас, затем дверь распахнулась и вошел человек в гражданской одежде, за которым следовала шеренга американских солдат в голубых мундирах.

Человек прошел мимо Лабаржа и остановился перед Зинновием, чье лицо посерело.

— Барон Зинновий? Я бригадный генерал Ловелл Х. Руссо, специальный представитель Соединенных Штатов для принятия территории Аляски у правительства России.

От дверей к генералу подошел русский офицер, встал по стойке смирно и поклонился.

— Капитан Алексей Печуров, — представился он. — Специальный эмиссар Его Величества, Императора Всея Руси.

Барон Поль Зинновий откинулся в кресле, его лицо ничего не выражало.

Капитан Печуров протянул Зинновию конверт.

— Здесь мои и ваши приказы, Ваше Превосходительство. Вам надлежит вернуться в Охотск и там ожидать милостей Его Императорского Величества.

Зинновий встал.

— Конечно, но сейчас мы проводим процесс и...

Печуров отмахнулся.

— В честь сего великого дня Его Императорское Величество объявил всеобщую амнистию. Прощение всем, находящимся под судом или ожидающим суда в Русской Америке. Они свободны, вы также свободны от этих неприятных обязанностей!

Жан Лабарж повернулся навстречу Елене, увидев, что она бежит к нему с другого конца зала, затем вокруг него собралась команда «Сасквиханны».

Утро было светлым и чистым. Бригадный генерал Руссо и генерал Джефферсон К. Дэвис, за которыми выстроились двести американских матросов, солдат и морских пехотинцев, замерли по стойке смирно. Напротив них стояли сто русских солдат в серой форме с красными кантами. Заиграла музыка, и офицеры с обеих сторон поднялись по ступеням к замку, где их ждал князь Максутов. Они повернулись лицом к площади перед замком, и капитан Печуров спустился на несколько ступенек и занял место рядом с генералом Руссо.

Когда спускали русский флаг, князь Максутов тихо всхлипывал. Некоторые русские в собравшейся толпе гражданских открыто плакали.

На шест поднялся американский флаг, и в заливе прогремел салют с корабля «Оссипи».

В задних рядах горожан рядом с Еленой стоял Жан Лабарж. Когда поднимался флаг его страны, Жан прошептал: — Знаешь, о чем я сейчас думаю? Я вспоминаю мальчугана, выросшего на болотах Сасквиханны, мальчугана, маленького ростом, но гиганта во всех других отношениях. Нам до него никогда не дорасти. В будущем о нем могут забыть или исказить его поступки, но всегда останутся люди, которые ни за что не забудут того, что он сделал.

Елена сжала его руку.

— А что насчет другого мальчугана?

— У него теперь есть все, — он мягко взял ее под руку, — о чем можно мечтать.

Они стояли, глядя на трепещущий под ветром флаг и слушая приглушенный гром орудий в заливе, эхом отзывающийся от близких гор, а на вечной вершине Эджкам горделиво сияло солнце.

Примечания

1

Кристофер Карсон — известный американский первопроходец и разведчик неосвоенных белыми территорий.

2

Мера емкости, ок. 36,4 литра.

3

Американские первопроходцы и исследователи.

4

Имеется в виду третий президент США Томас Джефферсон (1801 — 1809 гг.

5

Индеанка, женщина.

6

«Комитет бдительности», неофициальная организация, бравшая на себя обязанности по поддержанию порядка и наказанию преступников при отсутствии или бездеятельности правоохранительных органов.

7

Губернатор Сибири.

8

Член «общества друзей» — религиозной секты, основанной в 1650 г. в Англии. У членов этой секты нет формального вероисповедования, обрядов, священнослужителей и т.д., они полностью отрицали насилие. В связи с гонениями эмигрировали в Америку.

9

Клеменс Меттерних — князь, австрийский политический деятель. 1773 — 1859 гг.

10

Исп. Набережная.

11

Квартал в Сан-Франциско, где проживала знать.

12

Исп. пастух, ковбой.

13

Пролив, открывающий вход в гавань Сан-Франциско.

14

Исп. Иди с Богом.

15

Капитан Джеймс Кук (1728 — 1779 — английский навигатор и исследователь южной части Тихого океана, Северного Ледовитого океана и побережья Австралии и Новой Зеландии.

16

В оригинале — ферма.

17

Существующее положение вещей (лат.).

18

1706 — 1790 — американский государственный деятель, философ и изобретатель/

Content

Луис Ламур
Ситка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Примечания