Сан-Антонио

Причесывая жирафу

Глава 1

– Дамы и господа, примат, которого вы здесь видите, вопреки всякой очевидности, не обезьяна. Разве обезьяны разговаривают? Нет, дамы и господа! А это странное существо говорит, и мы представим вам доказательство этого.

– Послушай, – сказал я, обращаясь к мохнатому существу, сидящему посредине площадки, – скажи несколько слов нашей дорогой публике.

Огромное существо, бородатое, толстокожее, с длинными волосами на затылке и с голой верхушкой черепа, с налитыми кровью глазами, с толстыми губами, с испорченными и вставными зубами, с мощными мускулами, огромным животом и тяжелыми веками, – это существо подняло голову и сказало:

– Какая сегодня забавная публика!

Совершенно необъяснимая, эта не слишком умная фраза вызвала бурю аплодисментов.

Тогда чудовище подняло тяжелую, покрытую вьющимися волосами голову.

– Все в порядке, парни! – заявило оно. – Не надо проводить манифестации в публичном месте. Не забывайте, что мы находимся посредине площади, и, если поднимется купол, вас обрызгает свет звезд!

Снова гром аплодисментов.

– Однако то, что он говорит, – верно, – заметила одна дама, сидящая внизу.

Она оказалась итальянкой.

Я вмешался:

– Безусловно, мадам, этот индивидуум говорит как любой из нас. И он думает. Он умеет считать! Хотите доказательства?

Я нагнулся к монстру:

– Сколько будет пятью шесть, джентльмен?

Его брови нахмурились, а взгляд помрачнел.

– Двадцать девять! – наконец ответил он.

– Вы немного недосчитались, джентльмен. Это будет тридцать!

– А удержание в пользу фирмы, дружок? – заметил примат. – Ты это будешь выкладывать из своего кармана?

Смех среди публики.

– Вы можете убедиться, дамы и господа, что этот джентльмен не лишен чувства юмора. Вывод: это действительно человек.

– Если у какой-нибудь красотки есть сомнения на этот счет, – заявил монстр, – она может прийти ко мне в фургон после представления, и я совершенно бесплатно докажу ей, что я мужчина.

Снова бурные аплодисменты.

Я поднял обе руки в положение «я вас понял».

– Леди и джентльмены! – продолжал я. – Если я заостряю ваше внимание на том, что присутствующий здесь индивидуум – самый настоящий мужчина, настоящего телосложения, то это лишь потому, и вы сами убедитесь в этом, что его поведение и поступки в еще большей степени, чем его внешность, могут заставить вас сомневаться в этом.

Этого мужчину зовут Беру. Ему сорок лет, и его родители были совершенно нормальными людьми. Его отец был сельским полицейским, мать сиделкой. Его младший брат работает в береговой охране, а он, дамы и господа, – кладезь! В первый раз в жизни вы будете присутствовать при совершенно уникальном номере – булимии. А точнее так: присутствующий здесь Беру способен проглотить все что угодно, за исключением металлических предметов. При этом, когда я говорю о металле, я делаю исключение для ртути, которая в соединении с любым вином – особенно «Божоле» – является его весьма любимым напитком. Ртуть для него – настоящее лакомство, и он каждое воскресенье ломает дюжину градусников и поглощает из них ртуть для возбуждения аппетита.

Он держит рекорд Европы по булимии всех категорий сидячего положения с тех пор, как один раз поглотил: тридцать две дюжины устриц вместе с раковинами, два женских зонтика, шляпу кюре, пластинку Жана Клода Паскаля, французско-русский словарь, очки авиатора, тачку навоза, две восковые свечи, шесть дохлых крыс, три горшка хризантем и фотографию Бриджит Бордо!

Я перевел дыхание, в то время как публика бушевала. Толстяк скромно кланялся. Я прочистил горло:

– Особ, желающих предложить феномену предметы для поглощения, просят спуститься на площадку. Месье Беру голоден. Дамы и господа, ведь он ничего не ел в течение двадцати минут! Это значит, что то, что вы предложите ему, будет с радостью принято.

Я вытер мокрый от пота лоб и ободряюще посмотрел на зрителей.

Они шепотом совещались.

Наконец, один из зрителей отважился и протянул что-то вроде миниатюрной лопатки.

– А что это такое? – спросил я, разглядывая предмет.

– Шадела, – ответил проявивший инициативу. Я по-прежнему ничего не понял, хотя меня считают очень образованным для моего возраста.

– А что вы называете шаделой, дорогой месье?

– Это печенье Боржуана.

Я вам не сказал, что в этот вечер наш цирк давал представление в Боржуане (департамент в Ивер), на полдороге между Лионом и Греноблем, и что толстяк и я в первый раз предстали перед публикой.

Его Величество проглотил печенье в два глотка. Зрители аплодировали слабо, так как не находили в этом ничего особенного. Они сами в юном возрасте проделывали то же самое.

– Это безделица! – сказал я. – Ну же, дамы и господа, немного воображения, пожалуйста! Булимик в нетерпении. Если вы не успокоите его аппетит, он начнет пожирать центральную мачту, и купол цирка обвалится на вашу голову!

Подошел молодой человек, развязывая на ходу галстук. Не говоря ни слова, он протянул его Ненасытному.

Беру жадно схватил его.

– Очаровательно, – сказал он. – Он полосатый, а я такие обожаю.

Он с аппетитом съел галстук, в то время как в рядах зрители дрожали от восторга.

Я бросил взгляд на кулисы. Среди людей, обслуживающих арену, я заметил крепкую фигуру месье Барнаби, директора цирка.

Он был одет в большой фланелевый костюм и огромную ковбойскую шляпу. У него были вьющиеся бакенбарды и большой, заросший шерстью нос. Он курил сигару лишь немногим короче Вандомской колонны. Этот вечер был испытательным: если номер пойдет, он нас оставит у себя, если же мы провалимся, то можем рассчитывать на его прощальный поклон. Вот почему толстяк должен был сделать все возможное для нашего успеха.

Разделавшись с галстуком, он затем уничтожил горшок с цветами под овации публики.

– Вот это называется немного закусить после галстука! – бросил я.

Один тип, несколько жирноватый, подошел со своей каскеткой. Беру осмотрел ее.

– Она, кажется, как раз в меру жирная, – сказал он. Он вцепился в нее крепкими зубами. Но это – лишь манера выражаться, так как его «универсальная молотилка» была более похожа на старый гребень, чем на колье из жемчуга.

Я остановил его на втором закусе.

– Спасибо, джентльмены! – сказал я. – Демонстрация замечательная.

– Я хочу закончить козырек, – запротестовал Беру, – я обожаю его хруст.

Теперь публика заторопилась, неся разные штуки. Маленький старичок принес свою палку, одна дама фотографию своей свекрови, ребенок протянул программу вечера, а старая англичанка, протиснувшаяся на арену, дала толстяку кусок пудинга собственного производства.

Огромный монстр стоически принимал все: пудинг, трость, фотографию, программу. Он съел также подошву от ботинка, лист бумаги, велосипедное седло, живую жабу, блюдечко, баранью кость, двадцать восемь метров карамелек, пакет ваты, экземпляр ежемесячника «Дом и сад», букет гвоздик, лифчик, шерстяной носок ручной вязки, две пряжки от пояса, пару подтяжек, игру в таро, кость цыпленка, шестнадцать гашеных марок, Полное собрание сочинений Жана Кокто, чучело белки, коробочку ароматной мази, нечто вроде амулета, солнечные часы, пакет корма для попугаев, дипломатическую ноту, четырнадцать призывов о помощи, «Вальпургиеву ночь», служебную лестницу, три толстенных книги, два луча солнца…

Триумф, друзья! Иступленный восторг! Никогда ни Сара Бернар, ни Элвис Пресли, ни Робинзон или Спингбоки не знали подобного успеха.

Толстяк, когда он в ударе, если его не остановить, способен проглотить цирк, Боржуан и весь департамент Ивер целиком! В своем порыве, проглотив вселенную, он может проглотить и самого себя!

Да, в этот вечер Беру был чем-то вроде конца света, или еще похлеще.

По сравнению с ним водородная бомба – маленький смирный кролик.

Мы выиграли, ребята! Я понял это по широкой, во все лицо, улыбке мистера Барнаби.

Когда мы покинули арену, директор бросился к нам и стал с завидным рвением растирать бицепсы толстяка.

– Черт возьми! – закричал он. – Это самый исключительный номер из всех, которые я когда-либо видел! – Он быстро увел нас к своему роскошному фургону.

О нем мне следует вам рассказать, братцы. Это Версаль среди фургонов. Внутри он весь из мрамора, в нем есть центральное отопление, кондиционированный воздух, ванная комната с плавательным бассейном вместо ванны, гостиная двенадцать на шестнадцать метров, спальная комната, обтянутая тисненым бархатом, кухня, по сравнению с которой кухня Раймонда Оливера похожа на печку в кемпинге, и холл, полный доспехов и тигровых шкур.

Барнаби выразил нам свое удовлетворение. Беру получил комплименты и принял их со своей обычной скромностью. Мадам Барнаби, самая что ни на есть законная супруга большого босса, была в восторге от подвигов юного героя и с вожделением смотрела на него своими студенистыми глазами. Эта «красивая» светловолосая кукла была примерно с полтонны весом и с лицом столь же выразительным, как банка яблочного компота. Она подмазалась голубым, зеленым, розовым, красным и, вероятно, использовала для этого мастерок каменщика.

Бриллианты, которые она таскала на себе, гарантировали устойчивость бюджета семьи минимум лет на двадцать, серьги напоминали люстры в салоне Гранд-отеля в Париже, а браслеты были таковы, что она не в состоянии была протянуть руку без опоры на треногу от пулемета. Что касается ее ожерелья, то оно было похоже на цепь землемера, сделанную из массивного золота.

– Нет ли у вас питьевой воды? – спросил Беру, всегда готовый на флирт.

– Зачем? Вас переутомил ваш номер? – забеспокоился наш уважаемый патрон.

– О! Ни в коей мере, – запротестовал Напыщенный. – Только там была старая англичанка, которая сунула мне кусочек невероятного пудинга.

К вашему сведению, я бы отправил в туалет всю британскую кухню, не прикоснувшись к ней, а особенно этот пудинг, растертый с калом. К тому же он, кажется, заплесневел. Короче, он потревожил желудок Беру.

Толстяк отправил себе в желудок большую порцию бикарбоната и, проглотив лекарство, заявил, что теперь уже все газует, что и доказал, переключившись на шампанское.

– Если бы у вас нашелся небольшой бисквит, – обратился он к мадам Барнаби, – я был бы не против его съесть.

Это заявление полностью убедило директора, и он заговорил о нашей работе.

Мы были ангажированы на неплохой кусок в сто тысяч франков за представление. Я же, кроме работы конферансье, должен был еще причесывать жирафу и сторожить слона, и, будучи всегда в превосходных отношениях с жирафочками и любя слоновую кость, я охотно принял это условие.

Нам предстояло золотое будущее, вроде вышитого платья мадам Барнаби.

Когда мы чокались бокалами, в дверь постучали. Метрдотель заявил нам, что какой-то журналист просит об интервью.

Это был хороший признак.

Барнаби излил смех, как лопнувший томат.

– Пусть немедленно войдет!

Появился парень с бархатными глазами, который оказался не кем иным, как моим другом Марком Перри из «Дофин Либерс». Это старый приятель, который знает меня отлично.

– Вот так сюрприз! – воскликнул он со своей обычной манерой. – Когда я увидел тебя на арене, я стал страшно икать.

Я выдал ему такой выразительный взгляд, что он был ошеломлен.

– Старина Марк! – закричал я, кинувшись ему на шею.

Сжимая его в объятиях, я шептал в его отверстия для окурков:

– Ни слова о том, что я флик, я потом тебе все объясню.

Перри – это тип, у которого столько сообразительности, что он не знает, куда ее девать. Он оставался таким же невыразительным, как рыбье филе в стеклянной банке.

– Вы знакомы? – удивился Барнаби.

– Мы – земляки, – объяснил я.

Марк сжал губы и заявил:

– Ваш номер, парни, исключительный! Соединенные Штаты широко распахнули бы для вас двери!

– Падре ди дио! Не сейчас, – запротестовал Барнаби. – Мы с этими господами проделаем тур по Европе: Италия, Швейцария, Германия, Голландия…

Мы откупорили две бутылки «Поммери». Марк, у которого палец был всегда на спуске фотоаппарата, сделал несколько снимков толстяка в домашней обстановке.

Потом мы покинули нашего дорогого директора, чтобы вернуться в наш собственный фургон.

Очутившись в нашей усадьбе на колесах, Марк Перри тяжело оперся о стену.

– Ну и свиньи, – пробормотал он, – я надеюсь, ты расскажешь свою историю вдоль и поперек, а?

Я упал в кресло, уронив на ковер руки, как брошенные весла (хорошая метафора, а?).

Что касается толстяка, то он убирал в шкаф свои брюки из кожи, а также панталоны и пиджак из медвежьей шкуры.

– Послушай, мой дорогой Марк, – сказал я, – я буду с тобой откровенен, потому что ты мой друг. Но если, к несчастью, ты напишешь хоть ничтожную долю истории прежде, чем я дам тебе зеленую улицу, я заставлю тебя проглотить свою авторучку и газету, в которой будет напечатана твоя статья. Сообразил?

Марк провел рукой по вьющимся волосам и пожал плечами.

– Угрозы ни к чему, – сказал он. – Достаточно обращения к моему благоразумию.

– Благодарю, братец.

Я вытащил из-под дивана бутылку виски.

– Вот, пропусти в себя глоток этого супергорячего, пока я расскажу тебе обо всем. Ты – работник прессы и, вероятно, находишься в курсе всех краж картин, которые произошли в различных музеях?

– Да, месье, – ответил Перри, вливая себе за галстук, который он по ошибке забыл надеть, сто грамм чистого солодового продукта. – Ты имеешь в виду того, кого мои парижские коллеги назвали Арсеном Люпеном Музеев?

– Совершенно точно. В Лувре украли Мане, в Тулузе – Коро, Фрагон украден в Марселе, Сезанн – в Жесе в Провансе и Фра-Анжелико – в Лионе. Хорошенький счет, понимаешь?

– Понимаю. Ты производишь следствие?

– Уже два дня.

– И ты нашел след?

– Не знаю.

Марк нахмурил брови.

– Нехорошо скрывать от меня, Сан-Антонио.

– Я ничего от тебя не скрываю. Я сказал грустную правду: я не знаю, нахожусь ли я на следе или нет.

– Но тогда что же ты делаешь в этом цирке?

– Я принюхиваюсь. Арсен Люпен Музеев действует с исключительным мастерством, никогда не оставляя ни малейшего следа. Но я вывел одно заключение, которое может оказаться полезным.

– Не дай мне умереть от любопытства, – умолял Марк. – Я чувствую, что сейчас это случится.

– В каждом городе, в котором происходили кражи, цирк Барнаби давал представление именно в тот день, когда исчезали картины.

Перри упал на диван и звонко поцеловал бутылку виски.

– Кроме шуток?

– Да. Может быть, дело идет о простом совпадении, заметь это.

– Нет, – тихо возразил Перри, – пять совпадений… это слишком!

– Я тоже так подумал, и тогда мне в голову пришла мысль пожить немного внутри цирка, чтобы поближе познакомиться с поведением каждого его участника.

– И ты нанял булимика, чтобы он помог тебе?

– Совсем нет, этот проклятый господин, которого ты видишь, одетый в халат и поглощающий сэндвич, не кто иной, как мой сотрудник, главный инспектор Александр-Бенуа Берурье.

Беру поклонился: он заканчивал день легким ужином.

– Беру, – пояснил я, – всегда обладал исключительным аппетитом, а в настоящий момент у него еще завелись солитеры. Когда мы искали возможность проникнуть в цирк, у него появилась эта идея. Судя по тому, как идут дела, надо думать, что он попал в яблочко.

Марк был восхищен.

– Цирк отправляется в Италию? – спросил он.

– Да, сын мой. Италия – это страна музеев. Я надеюсь, что мы там что-нибудь да засечем.

– Ты будешь держать меня в курсе дела?

– Обещаю.

– Ты только подумай, как будет отлично, если я первым сообщу о затравленном зайце.

– Ты сможешь это сделать, когда я раскрою это дело, но в настоящий момент мы играем в молчанку.

Мы еще немного поговорили, но в конце концов Марк поднялся с дивана. Он уже подошел к двери, когда заметил, что потерял электрическую лампочку от своего фотоаппарата. Он встал на четвереньки, чтобы поискать ее, но толстяк сконфуженно пробормотал:

– Прошу прощения, господин журналист, но мне кажется, что я ее съел.

Глава 2

Я не знаю, парни, жили ли вы когда-нибудь в цирке. В сущности, с вашими идиотскими башками, в этом не было бы ничего удивительного.

Я отлично представляю вас в зверинце, братцы, между американскими мангустами и шимпанзе. Вы очаровательны в вашей красивой клетке! Вам меняют подстилку два раза в день, так как обслуживание там роскошное! А кроме того, плохо верится, но у публики доброе сердце.

Даже трудно себе представить, что они могут швырнуть вам на угощение. Но пусть не это вас соблазняет, а чудесная жизнь без забот и огорчений!

Мы поочередно давали представления в следующих городах: Тур-де-Нин, в Понде Боавуази, в Бойро и в Гренобле. Так как в последнем имеется музей, я ожидал новой кражи, но как бы не так: было полное спокойствие. Повсюду толстяк производил фурор со своим номером булимии. В нем пробудился огромный талант!

Время от времени, будучи в особенном ударе, он ошеломлял нас, поедая червяков, промокательную бумагу или зонтик, но это была лишь забава, если я могу так выразится. (А почему бы я не мог так выразиться? Вы не можете запретить мне это.) В каждом городе, где мы выступали, нас ожидал триумф. Нашему появлению предшествовала необычайная реклама. Все ждали толстяка, а журналисты осаждали его, лишь только появлялся Барнаби. Его заставляли давать автографы, восхищенные дамы приносили ему в фургон лакомства: бараньи кости, битую посуду и тому подобное.

Примите во внимание: все эти вещи богаты кальцием.

Его Светлость существенно изменился. Теперь, став звездой, он свысока посматривал на меня и принимал позы. Скоро мне придется им заняться!

Однажды вечером, это было, кажется, в Шамбери, он сказал мне:

– Я заявляю тебе, Сан-Антонио, что я собираюсь подать Старику заявление об отставке.

Я нахмурил брови.

– В самом деле?

– Да, месье. Ты отлично понимаешь, что мне нет никакого основания тянуть лямку в течение долгих лет, тогда как здесь я за два дня зарабатываю столько, сколько за месяц службы в полиции.

– Как хочешь, толстяк.

– Это тебя огорчает? – обеспокоился Ужасный.

Так как я не ответил, он продолжал:

– Понимаешь, Сан-Антонио, нужно обеспечить себе старость. Мне нужно кормить жену, а она ест почти столько же, сколько я, ты же знаешь.

– Есть только одна вещь, которую я понимаю, Беру: мы начали следствие, и мы его закончим. Когда следствие будет закончено, ты сможешь делать все, что захочешь.

Он нахмурился.

– Судя по тому, как сейчас идет дело, это твое следствие еще не скоро будет закончено.

Тут он сказал сущую правду. Все, казалось, идет хорошо в этом цирке. Каждый выполняет свою работу как можно лучше.

Теперь разрешите мне, раз уж мы заговорили об этом, рассказать вам о номерах, составляющих программу.

Там были знаменитые клоуны Вома и Ранго; знаменитые антиподисты (эпитеты взяты из программы) Градос; мадам Кавальери со своей легкой кавалерией; профессор Пивуникони, престижератор; мисс Мугуэт и ее слоны; Эксобрутос на воздушной трапеции и Спранет, первый жонглер мира.

Вот это спектакль!

Вначале нас приняли очень мило, но после огромного успеха Его Величества люди стали сторониться нас. Тем более, что Барнаби изменил порядок номеров. Отныне в звездах вместо Эксобрутоса ходил Беру. Все они были очень недовольны и старались нам напакостить. Только мисс Мугуэт была любезна с нами. Во-первых, потому, что я занимался ее животными, и, во-вторых, потому, что она не осталась равнодушной к моему шарму. В особенности, когда я устремлял на нее свой чарующий взгляд.

Это была совсем еще молоденькая девчонка, натуральная блондинка с голубыми глазами, выразительными губами и высокими скулами. Поверьте мне, ее мамаша не поскупилась на ее грудную клетку, а также на ее возможности отдавливать подушки. Я уже давно решил предложить себе эту богиню, и, уверяю вас, скоро это произойдет.

Итак, в течение доброй недели мы блуждали по юго-востоку Франции без малейших происшествий. Наконец мы приехали в Италию. Я вел себя весьма скромно. И не потому, что я не хотел привлекать чьего-либо внимания. Единственным интересным фактом было то, что ни одна картина после Лиона не была украдена. Может быть, Арсен Люпен Музеев уже заполнил свою коллекцию и отказался от краж?

Цирк Барнаби раскинул свой шатер на площади Равиоло Ракуи в окрестностях Турина.

Время проходило тихо и скучно. Беру храпел в фургоне в ожидании часа представления, а я, взобравшись на высокую лестницу, расчесывал жирафу Зо.

С моего насеста открывался обширный вид. Зо, доброе животное, на самом деле менее опасна, чем можно было бы предположить.

Я привел ее в приличный вид и собирался слезать, когда увидел, как на площадь въехала американская машина и остановилась у края нашего шалаша. Из нее выдавился шофер в белой блузе и голубой кепи и подошел к фургону-кассе, в котором мадам Барнаби продавала билеты.

Я подумал, что это какой-нибудь представитель пьемонтского капитала послал своего слугу за билетами для своих щенят.

Но вместо того, чтобы оторвать ему билеты, мадам Барнаби указала ему на фургон Градос.

Шофер направился туда и постучал в дверь. Ему открыли, и он вошел.

Вы меня, надеюсь, знаете? А если вы все же не знаете, то пойдите и сварите себе два яйца, утренний соня.

С безразличным видом я приблизился к машине, чтобы взглянуть на нее. Интересно, что понадобилось ее владельцу? Путешественники, как говорят журналисты, лишены поэзии, и у них нет привычки принимать важных визитеров.

Машина – «кадиллак», если вам это нравится, а если не нравится, я ничего не могу поделать, черный снаружи и белый внутри. Приписана к Турину. Номерные знаки у нее посеребренные, руль из позолоченного серебра, а колпаки колес из золота. Роскошная машина, можете себе представить. Украшения внутри машины были из платины. Заднее сиденье отделено от переднего литым стеклом, чтобы не смешивать тряпки с портфелем.

Мне бы хотелось, чтобы вы увидели внутренность этой машины! Сколько угодно холодной и горячей воды! Погребок для вин! Телевизор, магнитофон, машинка для поджаривания хлеба, сушилка для волос, гимнастический зал, бильярдная, теннисный корт. Утонченность зашла слишком далеко. Имелась даже статуя Виктора-Эммануила в углу салона, не знаю во сколько раз больше натуральной величины. Короче говоря, эта машина была не для всех.

Шофер вышел из фургона в сопровождении Донато Градос-старшего, одетого в темно-синий костюм. Кроме того, на нем была надета белая рубашка из шелка и галстук тоже из белого шелка. В бутоньерке у него был искусственный цветок. У него был очень элегантный вид, и он шел с профессиональной легкостью, так как, по заверениям злых языков, он самый настоящий пед.

Донато и Поль Градос создали вдвоем экстраординарный номер.

Донато устроился на заднем сиденье «кадиллака», который тут же отъехал, подняв тучу пыли. Да, мои красавицы, ваш Сан-Антонио был немного растерян. О чем же подумал дорогой комиссар? С каких это пор ливрейные шоферы занимаются доставкой артистов цирка? Нужно было разузнать по этому поводу все.

С безразличным видом я подошел к фургону Градос и бросил взгляд в любовное гнездышко этих господ.

Это была настоящая бомбаньерка: стены, обтянутые материей, мебель из красного дерева, а на полу – персидские ковры. Поль – блондин, волосы у него достигают шеи. Он был одет в кружевной халат.

Я не знаю, где он покупает губную помаду, но она замечательно придает его губам естественный красный цвет.

Поль – фламандец, в то время как Донато увидел свет в Неаполе.

В тот момент, когда я рассматривал их дворец, Поль писал за маленьким секретером в стиле Карла X, куря сигарету с золотым ободком.

Решив приглядывать за этими типами, я отправился наводить блеск на бивни слонов при помощи замши. Мисс Мугуэт караулила меня поблизости, и не успел я проникнуть в детскую ее игрушек, как она появилась. На ней были парчовые брюки, белый свитер и улыбка – тоже белая. (Здесь белое – это не цвет, как утверждают шахтеры и продавцы угля.) – Я помогу вам, – заговорила она, – так как Ипполит находится в дурном настроении.

Ипполит – это ее самый большой слон, бестия в пять тонн весом и с отмахивателями от мошек столь же огромными, как занавес оперной сцены.

Она гладила его хобот, в то время как я чистил его бивни. Ипполит, в сущности, добрый толстяк, в стиле Беру, но иногда он взрывается и тогда становится невыносимым.

Я спросил у Мугуэт, что заставило ее заняться дрессировкой слонов, и она ответила, что в этом виноват ее папа. Ее родитель сперва занимался демонстрацией блох, но после того, как он стал плохо видеть, он стал заниматься дрессировкой более крупных животных – сперва собак, затем тигров и, когда зрение его стало еще хуже, слонов. Рабочая драма! После его смерти Мугуэт продолжала предприятие – шесть индийских слонов в полном расцвете сил.

Когда клыки Ипполита приобрели требуемую белизну, я решил, что настало время заняться его хозяйкой.

Я приблизился к ней с четко выраженным видом, что должно было дать ей понять о моих намерениях.

– Ему повезло, вашему слону, – проговорил я глубоким голосом.

– Почему? – пролепетала она.

– Потому, что вы его хозяйка. Мне бы очень хотелось быть на его месте.

– Какой же вы нахал! – запротестовала Мугуэт.

Моя рука обвилась вокруг ее гибкой талии (некоторые мои сотрудники прибавили бы «как лиана», но я предпочитаю воздержаться от этого).

– Я ваш главный и самый замечательный слон, – прибавил я, лаская ее талию.

Я не знаю приходилось ли вам обнимать молодую женщину среди полдюжины взрослых слонов. Должен вам заявить, что это впечатляюще.

– Эй, хватит лапаться, Джумба! – закричала она.

– Это не Джумба, – прошептал я, опрокидывая ее на сено.

Я не стану терять времени, описывая вам все номера высокой эквилибристики, которые мы продемонстрировали. К чему это, раз вы все равно не поймете. Но девочка Мугуэт, между нами и зверинцем будет сказано, не боялась таких упражнений.

Когда она вышла из помещения, в котором живут ее слоны, на ее одежде была солома, и если у кое-кого после этого сено оказалось в ботинках, то у нее оно было на волосах.

Я нашел Беру занятым поглощением спагетти. Это было что-то вроде тренировки желудка. Он воодушевляется перед представлением.

Сидя в баре, я ожидал возвращения американской машины, но вместо этого увидел Донато, вышедшего из такси и присоединившегося к своей «подружке».

Я не безумно богат, но охотно бы отдал свой текущий счет в банке, чтобы узнать, куда он ездил. Так как это было пока невозможно, я стал наблюдать, что же произойдет дальше. Что-то говорило мне, что сегодня еще будут новости. Вы знаете, что предчувствие в нашем деле – это самое главное. Если бы у фликов не было чутья, 98 из 100 преступлений были бы не раскрыты.

Когда наступил вечер, я устроился в углу парка и наблюдал за приходом и уходом каждого. Так как парень Беру выступает в конце программы, то я мог себе это позволить.

Представление открыла мадам Кавальери со своими дрессированными рыжими лошадьми. Приятная особа эта мадам Кавальери! Она немного угловата для своего возраста. У нее двенадцать детей и больной муж, который ничего не делает. Его добрая жена воспитывает детей, а со старшими из них делает номера.

Потом наступила очередь Спранета. Дьявольский жонглер! Единственный жонглер в моей памяти, который одновременно жонглирует перьями павлина и тяжестями в пять килограммов.

Он имел большой успех. Этот Спранет – англичанин. Жил он с одной дамочкой, которая старше его, – Дафке. Она совершенно не говорит по-французски и ревнива, как тигрица. Пока ее ростбиф проделывает свои номера, она стоит за занавесом и наблюдает за ним, чтобы ему не пришла в голову мысль сделать глазки какой-нибудь хорошенькой зрительнице. Когда он заканчивает номер, она вытирает ему лицо махровым полотенцем, на котором изображена королева Англии на лошади, и утаскивает его домой, как паук муху.

После Спранета выступал Пивуникони, иллюзионист. У него вид и осанка дипломата. К тому же, он во фраке! Другого такого нет среди специалистов по номеру с голубями. А номер с таинственным сундуком – его гвоздь. Он запирает туда мадемуазель Лолу, его ассистентку и подружку. Доброволец из публики перевязывает сундук вдоль и поперек. Сундук ставят на подставки. Пивуникони делает магические жесты – и все закончено! После этого развязывают сундук: Лолы там больше нет. Она уже сидит в фургоне и приготавливает себе какао.

Потом появились Вома и Ранго, известные клоуны. Их номер – сплошное веселье! Если бы я был автором сюжетов их номера, я бы просыпался ночью, чтобы сказать себе, что я гений. Вамо появляется после Ранго. Он приближается к нему и говорит:

– Как поживаешь, Водеполь?

Тот отвечает:

– Как видишь, Турабрас!

Это уже страшно смешно, не правда ли?

Но подождите, это еще не конец. Вамо протестует против имени Турабрас. Другой говорит, что не верит его протестам и считает их хитростью. Вы продолжаете улавливать? Будет жалко, если вы пропустите это. Вамо говорит, что нет никакой хитрости. Тогда Ранго заявляет, что его зовут не Водеполь. И тут, можете мне поверить, что все присутствующие смеются.

Номер клоунов закончен. Первое отделение заканчивается выступлением Градос.

Во время представления я, как охотничья собака, не переставая сновал между ареной и фургонами, незаметно наблюдая за артистами и рабочими сцены. Я особенно внимательно следил за Градос, так как до сих пор не разобрался в случае с «кадиллаком».

Когда они закончили свой номер, я стал бродить вокруг их фургона. Эти добрые ребята стали обедать, болтая, как попугаи. Успокоенный их поведением, я направился к толстяку, чтобы велеть ему приготовиться к выходу, так как после слонов мисс Мугуэт, после Эксобрутоса, после еще одного выступления Пивуникони (на этот раз он должен изображать факира), и после еще одного появления клоунов – наступит его очередь выйти на арену. Несколько стаканов лимонада, чтобы растянуть брюхо, ложка висмута, чтобы успокоить желудок, и он готов. В куртке из шкуры пантеры и с бородой пещерного человека, он был великолепен. Его мускулистые руки производили впечатление. Это замечательный и благородный обжора, вызывающий своими способностями гром аплодисментов.

Я выступил со своей болтовней на кухонном итальянском языке, и сеанс начался. Беру набивает свой желудок поношенным ковриком, подсвечником, произведениями Данте, генуэзским хлебом, старым аппаратом для проделывания дыр в макаронах, шляпой борсальера, папской булой, марсельским мылом, видом Флоренции, носом венецианской гондолы, неаполитанским заливом, портретом Муссолини в полный рост, старым футбольным мячом…

Судя по аплодисментам, по эту сторону Альп его успех стал еще значительней. Его с триумфом носили на руках. Директор фабрики по производству макарон предложил ему контракт на год, чтобы он служил им для рекламы. Вы ухватили, наконец, ситуацию?

Как обычно, после представления Беру раздавал автографы. Потом он вернулся в фургон, испытывая легкую тошноту из-за пера на шляпе борсальера, которое щекотало его желудок. Мы выпили по два или три скотча и растянулись на кроватях, удовлетворенные исполненным долгом.

Только я закрыл свои прекрасные глаза, как шум заставил меня вздрогнуть. Беготня, восклицания и даже проклятия, должен вам сказать!

Я встал, натянул брюки, сделал театральное лицо и вышел наружу.

Парень, обслуживающий сцену, проходил мимо фургонов, и я его спросил:

– Кондагтучр веталаскгал?

Это – на его языке, так как я бегло говорил по-молдавански.

– Убит какой-то мужчина, – ответил он на моем языке, а не помолдавански. Вежливость в ответ на вежливость.

– А кто он? – вздохнул я.

– Ркпеис налаг кр ноиг, – сказал он, что, как известно каждому, означает «я этого не знаю».

Я поспешил по направлению к тому серому зданию, где столпился народ. С большим трудом растолкал зевак. Какой-то тип лежал там лицом к земле с ножом между лопатками. Сразу видно, что он не из цирка. Флик в униформе, очень недовольный, жестикулировал около умершего.

Неожиданно появился месье Барнаби в черном бархатном жилете, отделанном золотом.

– Что это такое? – спросил он, перевернув мертвого носком ботинка.

Почему у меня, когда я увидел это бледное лицо, создалось впечатление, что я его уже где-то видел? Между тем, это безусловно был итальянец, и в этом не могло быть сомнений. Его волосы были цвета блестящей ночи, а широко раскрытые глаза еще сохраняли выражение, свойственное только заальпийской расе, – выражение мулов. Но я никак не мог вспомнить, где я видел этого бедного парня. Может быть, я ошибаюсь… но… Я нагнулся над ним и, сунув два пальца в наружный карман пиджака, вытащил разорванный билет в цирк Барнаби.

– Это был наш клиент, – сказал я. – Кто его обнаружил?

– Ил сон ко ки, – проговорил парень, присматривавший за конюшней, кореец.

– Ах, так это ты. Как это произошло?

Он объяснил мне, что нес пищу для слонов. Когда он тащил большую охапку сена, то обо что-то споткнулся, и это что-то оказалось господином, заколотым в спину. Он сразу же привел охрану, и вот…

Я дотронулся до типа: он был теплым. Я посмотрел на часы. Они показали мне, что сейчас было 12.45, другими словами, без четверти час! Представление было закончено ровно в полночь. На то, чтобы разойтись, толпе потребовалось около пятнадцати минут. Значит, парень был убит менее, чем полчаса назад. И это произошло тогда, когда на площади уже никого не было, в противном случае, если там кто-нибудь и был, он должен был уйти раньше моего дружка.

Я у мамы дурачок.

Заключение: этот бедный парень болтался вокруг цирка по неизвестной мне причине. Может быть, он кого-нибудь ждал?

Я вздрогнул. Так и есть, я знаю, кто это такой. Это шофер «кадиллака», который сегодня утром приезжал за Донато Градос. Сейчас на нем нет ливреи, что и объясняет, почему я сразу не узнал его.

Я направился к фургону, в котором жили эти месье-дамы, и постучал. Мне никто не ответил. Увидев открытое окно, я взобрался на колесо и заглянул внутрь. Луч моего карманного фонарика осветил хорошо убранное, но пустое помещение.

Скажите, дорогие, разве что-нибудь проясняется? Я занимаюсь делом об украденных картинах – и вот попадаю в историю с убийством. Потрясающе! Затруднение состоит в том, что я нахожусь на чужой территории, и мое звание комиссара здесь совершенно бесполезно. Здесь я лишь работник цирка, причесывающий жирафу, а также конферансье, представляющий публике обжору. Но это не мешало моему серому веществу работать. Я готов держать пари на что угодно и даже на что-нибудь менее ценное, что автор убийства – Донато. Зарезав парня, он убежал со своей «подружкой» Полем, чтобы сфабриковать себе алиби, и теперь, вероятно, сидит в какой-нибудь коробке в Турине.

Я осмотрел часть салона, а затем приложил все свои усилия к секретеру. У всех секретеров есть свои секреты, вы ведь знаете об этом, а? Я уже написал как-то, что не существует парня, который лучше меня мог обнаружить эти секреты. Ведь это моя основная работа.

Через некоторое время обнаружился потайной ящик. Он находился в глубине столика. Чтобы его обнаружить, надо было сперва вынуть настоящий ящик, а затем в глубине образовавшегося проема найти небольшое отверстие и сунуть туда палец.

Сунув палец в отверстие, я тем самым привел в движение скрытый механизм, и ящик открылся.

В нем лежали две большие спичечные коробки. Внутри их я нашел пачку иностранной валюты: доллары, английские фунты, швейцарские франки. Все вместе составляло примерно 300622 старых франка. Внутри ящика лежало также два маленьких мешочка, содержащих белый порошок. Я сразу догадался, что это кокаин. Один из господ нюхает его. А может быть, оба?

Я взял из секретера ручку и написал на одном из пакетиков печатными буквами следующее послание:

«Я знаю обо всем. Встретимся завтра вечером после представления на пустыре за площадью».

Закончив писать, я положил все на место и быстренько смылся.

Ажиотаж на площади все продолжался. Встревоженные шумом, доносившимся снаружи, местные жители проснулись и вышли, чтобы посмотреть, что же произошло. Толпа собралась просто невероятная, и санитарной машине, приехавшей за трупом, было очень трудно пробить сквозь нее себе путь.

Я мысленно пожелал своим итальянским коллегам хорошенького удовольствия. Оно лежало там, на площади, похожее на мешок с загадками. Тип, занимающийся отпечатками пальцев, на этот раз получит нелегкую задачу.

В нашей хате Беру спал сном праведника.

Этот баобаб неплохо устроился! Его храп колыхал зеленое покрывало, подаренное нам мадам Барнаби.

Я свистнул, и его мотор стал работать менее интенсивно, а это, в свою очередь, дало мне возможность улечься спать.

Глава 3

– Ты отправляешься в свет? – удивился Его Величество.

– Ты даже не представляешь, как верно сказал, – ответил я, завязывая шелковый галстук с черными полосками поверх крахмальной рубашки. – Я иду в большой свет.

– Ну, а куда? – настаивал Беру.

– Профессиональный секрет, толстяк.

– О, понятно! Ты подцепил роскошную мышку!

– Остудись! Я объясню тебе как-нибудь позднее.

Я быстро направился в путь, но чей-то голос произнес мое имя, и я повернулся, чтобы улыбнуться мисс Мугуэт. Сегодня утром она была очень шикарна, моя маленькая куропаточка – укротительница крупнокопытных хоботных. На ней была клетчатая юбка и черный полувер, из под которого здорово выпирала ее грудь.

– Вы направляетесь в город, Тони?

– Йес, мисс.

– Вы возьмете меня с собой?

Я удержался от того, чтобы нахмурить брови, так как это могло ее шокировать.

– Я очень хотел бы этого, моя крошка, но я должен повидать одну из моих теток, которая живет в монастыре, так что…

– Злюка! – бросила она.

Я не люблю таких, которые навязываются. Эта девочка, видимо, принадлежала к этой опасной категории.

– Я поведу вас погулять днем, – пообещал я.

Я уже собирался смыться, но около нас остановился «фиат-1500», набитый легавыми. Один тип, темный, как слива, с бархатным взглядом, выпрыгнул из машины.

– Куда вы идете? – спросил он меня по-итальянски.

– На рыбную ловлю, – ответил я по-французски.

Он поднял вверх правую бровь, что округлило его глаза.

– Да ведь мы знакомы! – закричал он.

Я сделал ему знак молчать, потому что здесь присутствовала мисс Мугуэт. Я тоже узнал прибывшего: это был комиссар Ферна-Брасса. Он отвел меня в сторону. Это очень удобное место, надо вам сказать!

– Сан-Антонио! – закричал он.

– Милый мой коллега, здесь я лишь служащий, – ответил я. – Но я думал, что вы в Риме.

– Я попросил перевести меня сюда, так как моя жена не выносит его.

– Счастлив это слышать.

– Но как это случилось, что вы?..

– Секретная служба, – прошептал я. – А вы проводите следствие по делу об убийстве сегодняшней ночью?

– Совершенно точно. А есть связь между ним и вашим делом?

– Я еще ничего не знаю. Но я, со своей стороны, суну вас в это дело.

Он помахал своим красивым пальчиком перед моим красивым носом.

– Вы просто сама скрытность! – пошутил Ферна-Брасса.

– Что вы! Если бы я знал что-нибудь, я бы вам сказал. Я даже не знаю личности убитого. Вы хорошо бы сделали, если бы осветили мой путь своим фонарем знаний.

– Наш фонарь светит только нам, – проворчал Ферна-Брасса. – Но я добрый. Убитый – это некто Джузеппе Фаролини. Он работал шофером у синьора Кабеллабурна, фабриканта, производящего электрические кофеварки.

– Грациасс, комиссар. Будем держать друг друга в курсе наших расследований. Не хотите ли пообедать вместе сегодня вечером?

– С удовольствием. Вы что, хотите вытянуть из меня все сведения относительно этого дела?

Он засмеялся, открыв рот так, что стали видны все его ослепительные зубы.

– Свидание в восемь часов у Квамода, в ресторане де ля Виа Расурелла.

После этого я покинул его.

Легкими шагами я направился к ближайшей автобусной остановке и сел в автобус, который за несколько монет довез меня до центра города. Проболтавшись некоторое время, я в конце концов нашел то, что искал: лавку, торгующую театральным реквизитом.

Лавка была темная и вонючая. Там распоряжался старик, которому надо было бы приделать к ногам колеса, чтобы он мог свободно двигаться – до такой степени он был жирный и неповоротливый.

Я ему наврал, что мне нужно идти на званый обед, и перерыл все его барахло, чтобы выудить то, что изменило бы мою приятную внешность.

Большие черепаховые очки с большими стеклами, каучуковые шарики для того, чтобы засунуть их в нос, – и вот я стал совершенно неузнаваемым. Арсен Люпен не смог бы сделать этого лучше. Я заплатил и быстренько смылся. Потом я зашел в почтовое отделение и стал листать телефонный справочник, чтобы узнать адрес синьора Кабеллабурна. Я легко нашел его потому, что он был напечатан как афиша, крупными буквами.

Фабрикант жил в районе Ризото, самом фешенебельном в Турине. Такси сверхбыстро доставило меня туда.

Отличная лачуга, дети мои!

Фасад весь из розового мрамора, подъезд в два раза импозантнее, чем в Фонтебло, а окна такие же большие, как в галерее Лафайетт.

Я появился в фальшивой бороде и больших фальшивых очках, и это совсем не придавало мне радости. Я также не был горд своим гримом. В нем я был немножко похож на господина, который ходит продавать овощеварки к маркизу Сен-Глингляни.

Слуга в ливрее открыл мне дверь. Он был худой, волосы на голове у него были совершенно белыми. Вид степенный. Можно было подумать, что его накрахмалили.

Он спросил меня, что мне угодно. Я ему ответил, что мне срочно нужно поговорить с синьором Кабеллабурна.

Тогда он сказал мне, что это трудно сделать, так как синьор находится в Соединенных Штатах Америки уже десятый день и вернется он не раньше конца месяца.

Так как я немного растерялся, слуга спросил, не из полиции ли я. Только такой старый раб, как он, может так хорошо распознать социальное положение парня. Несмотря на мой французский акцент, он унюхал, кто я такой, этот протиральщик ковров.

Я принял удивленный вид.

– Из полиции, мой боже! – воскликнул я. – Фатально! Прийти из-за убийства шофера в частный дворец и зацапать шикарную туринскую курочку! Ведь я думаю, мадам Кабеллабурна здесь, а?

Я изобразил на своем загримированном лице улыбку, способную растопить Монблан.

Он колебался.

– Синьора еще в своей комнате. Как о вас доложить?

– Вы ведь слышали о Сан-Антонио, не так ли? Вы ведь знаете, какое у него чутье? Скажите синьоре, что я пришел от ее друга Донато, – проговорил я с редким апломбом.

Он нахмурил брови еще больше, так, что они составили прямую линию. Потом указал мне на банкетку, покрытую шкурой пантеры, и исчез.

Я чувствовал, что побледнел до колен, мои дорогие. Вы представляете себе: проникнуть в частный дворец, да еще наврать одной из самых замечательных дам Пьемонта.

Время, казалось, текло бесконечно медленно. Наконец мой протиральщик ковров вернулся.

– Пожалуйста, следуйте за мной! – предложил он слегка смягчившимся голосом.

Вы понимаете всю важность происходящего, мои дорогие? Раз синьора соглашается принять неизвестного, который представился ей приятелем Донато, значит, она знакома с Донато. Интересно, скажу я вам.

Лакей подвел меня к лестнице из белого мрамора, по сравнению с которой лестница в опере казалась дешевкой.

Мы поднялись по ней и вошли в широкий коридор, устланный персидскими коврами. Стены были обтянуты белым бархатом с вышивкой из золота. Роскошь!

Мой ментор провел меня в будуар, в котором можно было делать все что угодно, но только не сердиться на бедность обстановки. Стены были покрыты шведской кожей. Кажется, в Италии это стоит дорого, так как привозить ее приходится издалека!

Мебель была английская, в стиле «регент». Я уселся в кресло и стал ждать дальнейших событий.

В воздухе веял тонкий аромат духов, и меня обволакивала успокаивающая теплота. На стенах висели картины Пикассо, Сагана и Бутони розового цвета.

Тяжелая, обитая железом дверь бесшумно отворилась, и ваш дружок Сан-Антонио совсем ошалел! Вы уж меня простите за выражение, дети мои.

Даже в Италии такого каждый день не увидишь.

Представьте себе особу лет тридцати пяти (на которые она не выглядела), сложенную как Венера в молодости. Эта куколка была блондинкой, вернее, ее волосы были белокуры белокуростью итальянок, у которых волосы не были темными, с большими черными глазами, длинными ресницами, с кожей цвета охры, с губами, созданными, чтобы говорить «ты», и длинными ногами американской кинозвезды.

Какое необыкновенное зрелище! На даме было белое шелковое дезабилье, схваченное на поясе золотым шнурком.

Когда она шла, ее одежда немного распахивалась, приоткрывая выше колен ее феноменальные ноги.

Она привыкла производить эффект. Я это понял потому, что она дала мне несколько секунд, чтобы я успел прийти в себя, прежде чем спросила голосом, который привел меня в неописуемое волнение:

– Кто вы такой?

– Мое имя вам ничего не скажет, – пролепетал этот бедный кретин Сан-Антонио.

– Это не основание для того, чтобы скрывать его от меня, – заметила восхитительная дама.

Разве тут не скажешь? Ошибки нет, я нахожусь в высшем свете. Мне нужно было надеть перчатки цвета свежесбитого масла шапокляк.

– Меня зовут Бенвенутто Челлини, – ответил я.

– И что вы хотите?

– Я пришел от Донато.

– Какого Донато?

– Того, который выступает в цирке, – ответил я и стал пунцовым.

Внезапно между глаз у меня появилась складка.

– Я не понимаю.

– Вы слышали о цирке Барнаби? – спросил я, очаровательно улыбаясь.

– У меня имеются большие основания для этого, потому что мой бедный шофер был заколот сегодня ночью именно возле этого бродячего балагана.

Я проглотил слова «бродячий балаган» и продолжал:

– Именно по поводу этой драмы я и пришел. Донато и его друг очень обеспокоены. Они сами не могут непосредственно войти с вами в контакт и поручили мне попросить вас прийти повидать их сегодня вечером после представления на пустыре за площадью.

Видимо, я начал слишком сильно.

Синьора открыла большие, как фонари, глаза.

– Но что вы мне тут рассказываете, месье! – воскликнула она с латинской живостью. – Я ничего не понимаю из того, что вы мне говорите! Я нахожу ваш визит просто подозрительным.

Вместо того чтобы протестовать, я подошел неслышными шагами к двери, в которую вошел, и резко распахнул ее.

Лакей, сидевший на корточках за дверью, влетел в комнату и растянулся на полу.

Я подобрал его вставные зубы и сунул их ему в руку.

– У тебя может случиться воспаление уха, дружок, так вот: нет ничего более предательского, чем замочная скважина. Если хочешь начать заниматься шпионажем, нужно сперва излечиться от астмы: твое дыхание слышно даже в Ватикане.

Очень сконфуженный, он ушел.

Синьора, которая присутствовала на этом спектакле, выдала мне улыбку, не лишенную беспокойства.

– А теперь, – сказала она, – может быть, вы объяснитесь?

Я пожал плечами.

– Что мне объяснять, синьора? Я только лишь повторил слова моего приятеля Донато. Это скромный человек, и он мне больше ничего не сказал.

Она покачала своей прекрасной золотой шевелюрой. Чем больше я смотрел на эту Офелию, друзья мои, тем больше мне хотелось провести с ней конец недели в укромной гостинице. У нее есть все, чтобы сгладить монотонность воскресенья.

– У меня есть желание сообщить о вас в полицию, – произнесла она, прямо глядя мне в глаза.

– Вам виднее, мадам, – не дрогнув проговорил я.

– Это все, что вы имеете мне сказать? – спросила она.

– По поручению Донато – да. Но со своей стороны я мог бы добавить несколько слов, если вы мне позволите.

– Я вас слушаю.

– Вы самая прекрасная женщина в Италии, синьора, – сказал я, страшно сожалея о том, что я так обезобразил свою прелестную внешность.

Она слегка вздрогнула от негодования.

Я сломался пополам в светском поклоне и вышел.

Лакей, стоящий в конце коридора, посмотрел на меня ледяным взглядом, но все же проводил меня до двери, держась на некотором расстоянии от меня.

Забавный домишко! Демарш, который я только что предпринял, – это просто идиотство с моей стороны. Ничто не доказывает, что мадам Кабеллабурна связана с Градос. Это просто фантазия моего разгоряченного мозга. Но потом я утешил себя мыслью, что, если она придет в назначенное место, я всегда смогу сделать небольшой сюрприз моему знаменитому коллеге, комиссару Ферна-Брасса. Ну что ж, поживем – увидим.

А пока надо, как говорится на юридическом языке, продолжать дело. Когда часы пробили восемь раз, я нашел Ферна-Брасса в ресторане. Он был здесь хорошо известен, и на него были устремлены все взоры.

– Итак, стрелок! – бросил он мне с акцентом, который я не собираюсь воспроизводить.

– Итак, большой шеф!

После того, как мы с легкостью поглотили по два «винано», мы заказали специальные деликатесы.

– Как ваше следствие? – спросил я.

– А ваше?

– О своем я сообщу завтра утром, так как ожидаю новостей еще сегодня. А как по вашему мнению, кто убил шофера?

– Если вы хотите знать мое личное мнение, то это сделал кто-то из служащих цирка, Сан-Антонио. За этим персоналом никто не следит. А разные преступники, бегущие от закона, нанимаются работать в цирки: это позволяет им переходить границу без особого риска. Я думаю, что это произошло так: шофер ждал свою подружку. Увидев его одного, да к тому же стоящего в тени, один из ваших бродяг решил его потрясти, а чтобы он не рыпался, воткнул ему нож в спину.

– А разве жертва была ограблена?

– Нет, что верно, то верно. Убийцу, несомненно, потревожили. По моему мнению, никто не стал бы так рисковать, не зная ради чего.

– А вы у всех проверили алиби? – небрежно спросил я.

– Да. Но это было не очень просто. Большинство артистов уже легли спать, во всяком случае они так утверждают, и по этой причине ничего не слышали.

– А вы их всех проверили?

– Да, всех.

– И все находились в своих фургонах?

– Не все. Пивуникони, маг, и его ассистентка отправились обедать в ночную коробку. Я проверил: это правда. А Градос давали частное представление в одной коробке, где их все хорошо знают.

Я вздрогнул.

– Тоже проверено?

– Да, синьор комиссар. На этом представлении они исполняли свой номер.

Я не стал расспрашивать об этом более подробно, чтобы не навести Ферна-Брасса на след, но мне стало грустно. Своей башкой, сделанной во Франции, я считал, что убийца – это Донато. И вот эта теория разрушена. Я все более сожалел о своем посещении дворца Кабеллабурна.

Мы с моим коллегой весело провели время, вспоминая о хороших временах и прежних делах. Потом я отправился к французскому Гаргантюа, переваривающему все что угодно, даже обиды.

Я нашел Беру лежащим на кровати без движения. Он меняется на глазах, храбрец.

– Тебе что, не по себе, козленок? – заметил я.

– Это из-за завтрашнего дня, – ответил он.

– Причем тут завтра?

– Завтра воскресенье.

– Ну и что из этого?

– Завтра состоятся два дневных представления, так заявил патрон.

– Я понимаю твое опасение, толстяк, я сочувствую тебе. Но ты будешь пожирать поменьше дряни в каждом представлении, чтобы уравнять твои возможности, вот и все.

– Это-то все ерунда, – воскликнул он, – но у меня не будет времени для обеда между вторым дневным и вечерним представлениями!

Пока он натягивал на себя костюм, в котором ему предстояло выступать, я отправился пошататься около Градос. Этот милый дуэт уже закончил свой номер. Донато присыпался тальком, в то время как Поль раскладывал пасьянс. Обнаружили ли они мою записку? Без сомнения. Если они пользуются наркотиками, они должны были открыть ящик. Я заметил, что жесты их были мертвыми, нервными, ну и, потом, они не разговаривали, что противоречит их обыкновению.

– Шпиончик! – произнес вдруг чей-то голос у меня за спиной.

Я повернулся: это была Мугуэт. По-прежнему следит за мной, эта трусиха, с тех пор как я опрокинул ее на сено.

– Вы обещали пойти со мной погулять сегодня днем, – сказала она.

– Простите меня, мое нежное сердечко, но меня задержала тетя.

– Если вы хотите, чтобы я вас простила, поведите меня ужинать после представления.

Это предложение не обрадовало меня.

– Сегодня вечером это невозможно, – проговорил я, принимая без особого труда огорченный вид.

– Почему же, скажите на милость? – спросила девочка.

Эти мышки всегда такие. С того момента, как вы сыграли свою арию, они начинают смотреть на вас, как на свою собственность.

– Я должен приготовить своего партнера к трем завтрашним представлениям, – пожаловался я.

– Как это так – приготовить?

– Удаление нечистот, промывка желудка, массаж, пульверизация, быстро перечислил я. – Вы должны понять, что такой тип требует особенно деликатного обращения! У него такой вид, как будто он может проглотить горы, но это только благодаря особому уходу за ним. Я меняю его воздушный фильтр каждые четыре представления, это только один из приемов. Одновременно я проверяю дыхание и глотательные способности. Потом, нужно также, чтобы у него хорошо работали суставы, к тому же, пищевод легко засоряется. Если бы я каждый день не прочищал его кишечник специальным раствором, он не выдержал бы и десяти дней. Я с радостью занялся бы чем-нибудь другим. Публика глупа, она аплодирует тому, что Беру съедает матрац или мельничку для перемолки перца. Но, без сомнения, никто не подозревает, какую нужно тратить энергию и какую массу забот преодолеть, чтобы это проходило гладко.

Она была поражена.

– Никогда бы не подумала, – пробормотала она. – Хорошо, тогда когда же?

– Я приду к вам в фургон, мое нежное дитя. И не запирайте дверь, потому что я приду без предупреждения.

После этого я сделал кое-что, что превратило ее нервы в вазилин, и побежал искать Беру, так как теперь была его очередь.

Глава 4

Выйдя на сцену под аплодисменты, Толстяк снова обрел свою форму.

Нужно сказать, что его выступление в этот вечер останется в анналах истории.

Разве не удалось ему тогда проглотить Полное собрание сочинений Даниеля Рола, переведенное на итальянский язык?

Мне бы хотелось, чтобы оно было напечатано на папиросной бумаге, но где там, заальпийская публика не ошибалась и с энтузиазмом приветствовала этот геройский поступок.

Восхищенный и наполненный сознанием собственного достоинства, знаменитость удалился в свой фургон походкой гладиатора, одержавшего победу над соперником.

Там он повалился на кровать и вздохнул.

– Решено, – сказал он, – я покидаю полицию. Видишь ли, Сан-Антонио, когда находишь свое истинное призвание, нужно его использовать. Я завтра же отправлю Старику мои удостоверения и телеграфирую Берте, чтобы она приехала ко мне. Думаю, что после небольшой тренировки она сможет работать со мной на сцене. Я представляю себе это в таком аспекте: я беру на себя такие вещи, как старые тюфяки, кожу кроликов, прикроватные ступеньки, разбитые суповые миски, а Берта, у которой деликатный вкус, получит более приятные вещи, такие, как кость отбивной котлеты, коробки от сигарет, дохлых крыс и другие игрушки, усек? Вечно в дороге – Берте это понравится. А потом, успех – это воодушевляет, надо признаться. Когда она увидит, как публика аплодирует, она войдет во вкус. Она захочет стать Бриджит Бордо цирка, понимаешь?

– Как хочешь, Толстяк, – пролепетал я, удивленный до глубины души его решением.

После этого я вышел, старательно засунув за пояс своего маленького друга «ты всегда убиваешь».

Вечер был свежий, и никогда не знаешь, что может произойти.

Я пересек площадь и сделал большой круг, чтобы проникнуть на пустырь.

Этот пустырь, надо сказать, не такой уж пустынный, потому что на нем сооружается здание этажей в шестьдесят.

Гигантские краны выделялись своими черными каркасами в светлой ночи. Иногда появлялась луна из-за туч и освещала своим белым и призрачным светом эти блоки из цемента и железа.

Никого на горизонте. Ваш дорогой Сан-Антонио внимательно осмотрел окрестности, потом, приняв решение, взобрался на один из кранов и спрятался в высоко расположенной кабине. Оттуда, где я находился, открывался замечательный вид: я возвышаюсь над местностью и вижу расположенный за пустырем цирк и фургон, в котором живут его работники. Отсюда они похожи на стадо скота.

Пробило десять минут первого. Придут ли сюда мои голубчики? А если да, то что я должен делать? Я нацепил на себя фальшивую бороду и фальшивые очки и стал ждать.

Прошло около четверти часа. Ничего не случилось. В застекленной кабине крана у меня появилось ощущение, что я – это сторож маяка, и что я изолирован от света. А огни Турина, которые сверкают вдалеке, – это огни большой земли, отделенной от меня морем.

Внезапно что-то заставило меня вздрогнуть: это была машина. И не какая-нибудь тачка, а красивая «ланчия», белая, как первое причастие.

Она остановилась на краю пустыря. Фары машины погасли, но дверцы не открывались.

Через некоторое время одно стекло слегка опустилось, и небольшой дымок вылетел из машины.

Кто бы это мог быть?

Я подождал еще немного, а затем решил, что нужно отправиться на разведку. Я подумал, что лучше подождать, пока луна не спрячется за большим облаком, чтобы не привлечь ничьего внимания. Но это облако было такое же толстое, как Беру, и оно перемещалось так же медленно, как мысли в мозгу жандарма.

Я был весь в нетерпении.

Решено: как только это случится, я катапультирую к «ланчии», чтобы проинтервьюировать ее пассажиров.

Наконец, луна пожелала мне доброго вечера и нырнула в серое облако. Теперь тебе играть, горячо любимый Сан-Антонио!

Я открыл дверь кабины, и моя нога уже стала шарить в поисках первой ступеньки, как произошло что-то новенькое.

На большой скорости появляется черная машина и со скрежетом тормозов останавливается подле «ланчии». Оттуда вышел какой-то парень. По причине так недавно желанной, а именно спрятанной за облаком луны, я смог разглядеть лишь силуэт типа. На нем была шляпа с широкими полями и темный плащ. Он подошел к «ланчии» со стороны, где находился водитель, и я различил бормотание голосов. Потом тип в шляпе с широкими полями отошел от белой «ланчии» и вернулся на свое место в черном автомобиле, который, вероятно, тоже был «ланчией», но многоместного типа.

Черный автомобиль тут же исчезает, ведомый другим человеком. Со стороны белой «ланчии» не доносится ни звука.

Ее водитель по-прежнему ждет. Зачем подходил к нему человек в шляпе? Хорошо, значит, я задам ему еще на один вопрос больше.

На этот раз я спустился по железной лестнице и быстро направился к машине, опасаясь, как бы она не уехала у меня из-под носа.

По мере того как я приближался к ней, я убедился, что ее водитель это водительница, и что эта водительница не кто иная, как синьора Кабеллабурна.

Итак, еще один нюх знаменитого Сан-Антонио функционировал не впустую.

Гимн восторга в моей голове трансформировался в похоронный марш, когда я увидел, что восхитительная блондинка получила порез ножом на горле. Ее роскошное манто покраснело от крови, и скорняку Кабеллабурна пришлось бы очень потрудиться, чтобы вернуть ему презентабельный вид.

Что касается семейного врача, то его обязанности будут намного проще, потому что будут касаться лишь разрешения на похороны, написанного на роскошной бумаге. Действительно, эта дама мертва. Ее взгляд полон изумления. Она совсем не ожидала того, что ей воткнут кинжал в горло.

Ваш дорогой Сан-Антонио выглядел как выжатый лимон, из которого выпустили весь сок. Уведомить полицию? Естественно. Но сотрудники Ферна-Брасса подымут дьявольскую возню в окрестностях цирка.

Я оставил мадам Кабеллабурна в ее красивом гробу и устремился к фургону Градос. Нужно будет наблюдать за их реакцией, когда они увидят эту дорогую мадам. Впечатление от этого будет настолько сильным, что мне не придется особенно тормошить их, чтобы заставить говорить.

Все тихо у месье-дам. Не спят ли они случайно? Я постучал в стекло двери фургона. Никого. Вот как! Эти малютки отсутствуют!

Я собирался пойти обратно, но потом решил, что будет интересно узнать, находится ли еще мое послание в потайном ящике. Все-таки возможно, что они его не обнаружили. Мой «Сезам» отрыл мне дверь, и я вошел в их фургон.

Быстро подойдя к секретеру, освещенному только светом от уличных фонарей, я вытащил потайной ящик. Он пуст. Абсолютно пуст! Заключение, мои друзья, таково: они прочли мое послание. Они, безусловно, имеют отношение к смерти очаровательной синьоры Кабеллабурна.

Мне кажется, что я поднял большой камень, из-под которого закопошились тараканы.

Быстрым шагом я направился из фургона и по дороге обо что-то споткнулся. Не было никакой возможности сохранить равновесие, и я упал на землю. Когда я говорю «на землю», это только фигуральное выражение, потому что я упал на человека. На человека теплого, но неподвижного.

Сдерживая биение своего сердца, я осмотрел этого человека. Проклятье! Донато Градос тоже зарезан. И на это, братцы, было неприятно смотреть. Я предпочитаю любоваться Ледовитым океаном или фотографией генерала Спрунтца.

Мои открытия на этом не заканчиваются. На кушетке лежал друг Поль тоже приконченный. Голова раздроблена тупым твердым предметом. Все это означает, что Барнаби лишился одного из своих лучших аттракционов.

Я произвел быстрый осмотр домика на колесах. За исключением двух трупов, все было в порядке. Можно сказать, дети мои, что ситуация становится все более интересной. За несколько минут очаровательный Сан-Антонио оказался в отвратительном обществе трех трупов. Это много для одной ночи. Слишком много!

Я разбудил толстяка, который храпел как мотор у Феррари. В эту ночь у него были все основания храпеть, потому что один из зрителей заставил его проглотить вентилятор.

– Эй, это ты? Я забыл что-нибудь съесть? – подскочил обжора.

– Забудь ненадолго про свою коробку для рагу! – сказал я. – Здесь происходят невероятные вещи.

Я рассказал ему обо всем происшедшем, и он внимательно слушал меня, почесывая волосатое ухо.

– Скажи пожалуйста! – пробормотал он, когда я закончил. – Если начнут так уничтожать каждое представление, это будет здорово! Один труп в прошлую ночь, а сегодня уже три. Это многообещающе!

– Влезь первым делом в свои брюки и ботинки, а потом пойдешь со мной!

– Куда это?

– Я хочу скрыть труп мадам Кабеллабурна.

– Как это – скрыть?

– Я тебе объясню. Пошли…

Толстяк привык слушаться. В эту ночь он не говорил о свей отставке: он был возбужден предстоящей акцией.

Мы подошли к «ланчии» и вынули мертвую молодую женщину, один за ноги, а другой под мышки.

– Куда мы положим ее? – поинтересовался Его Величество.

– Помоги мне втащить ее в кабину вон того крана. Завтра воскресенье, и раньше понедельника ее не обнаружат.

– А чем это тебе может помочь, если ее найдут не сразу?

– Парни, которые ее укокошили, будут задавать себе вопрос, что же случилось. Они ожидают, что это убийство поднимет много шума. И так как ничего не случится, они придут к фатальному заключению и захотят проверить это. Не существует ничего опаснее такого любопытства.

Было очень тяжело тащить по такой лестнице труп, но Беру сильнее, чем двенадцать быков. После десяти минут усилий мадам Кабеллабурна была устроена в кабине.

Кто-то, кто придет сюда работать в понедельник, невольно позовет свою маму. И боюсь, что его голова не скоро придет в порядок.

– А тачка? – спросил толстяк, указывая на белую машину.

– Это западня, дорогой.

– Не соображаю…

– Это то место, на которое убийцы придут завтра посмотреть, я гарантирую это тебе.

– Мы спрячем и тех двух?

– Нет. Я даже уведомлю об этом полицию.

– Я пойду вместе с тобой, – решил Толстяк. – Я не знаю, что сегодня со мной случилось, но я чувствую себя немного не по себе и думаю, что свежий воздух принесет мне пользу.

Мы направились быстрыми шагами к центру города. На одной из улиц один из кабачков был еще открыт, и внутри какой-то тип играл в окружении табачного дыма на гитаре. Влюбленная парочка молча смотрела на него. Один пьяница повалился на стол, а хозяин занимался прогнозом на завтрашний футбольный матч.

Я попросил у него бутылку «Кианти» и разрешения позвонить по телефону.

Получив и то и другое в минимальное время, я направился к кабине.

Трубку снял сам комиссар Ферна-Брасса. Он зевнул чуть-чуть громче, чем львы в нашем цирке.

– Говорит Сан-Антонио, – сказал я ему. – Как я вам и обещал, у меня есть для вас новости.

– Какие новости?

– Позвоните в морг и сделайте две заявки, а потом приезжайте в цирк, где я буду иметь удовольствие обо всем вас осведомить.

Тут я сразу же повесил трубку.

Ферна-Брасса был не очень-то доволен: не рабочие часы, особенно в субботу вечером, – это не радует.

Тем не менее, немного позднее он подъехал со своими ребятами, и забавный цирк начался внутри цирка.

Я сказал ему, что подозревал обоих еще во Франции. Я хотел кое в чем убедиться, и потому вошел к ним в фургон, чтобы проверить, находятся ли они дома, и нашел их обоих укокошенными.

– Я очень бы хотел, чтобы вы не упоминали обо мне в своем отчете, дорогой коллега, – попросил я. – Вас известил анонимный звонок, идет?

– Нет, – мрачно проговорил он. И тут же начал причитать:

– А я завтра должен был пойти к одному из моих приятелей, падре ди дио! И вы ничего больше не видели?

– Нет, ничего.

– Вы никогда ничего не видите, ни черта не знаете, так почему вы звонили по телефону, чтобы предложить мне два трупа на воскресенье? Если бы вы сказали мне, что подозреваете Градос, я бы наблюдал за ними, и сейчас они бы не были трупами.

Надо было позаботиться, чтобы он не слишком во мне разочаровался, мой заальпийский товарищ.

Меня охватывает ужас, когда кто-нибудь дует на мой слишком горячий суп.

– А почему вы подозревали Градос? – вдруг спросил он.

– Потому что мой двадцать первый палец сказал мне об этом, – ответил я, повернувшись к нему спиной.

После этого я отправился дрыхнуть, считая, что мое ночное время было хорошо заполнено, так же, как и весь предыдущий день.

Глава 5

На следующее утро светило солнце. Это согрело меня от ногтей на ногах до корней волос. Первый взгляд я бросил на «ланчию», стоящую у края площади, второй – на кран, торчащий высоко в безоблачном небе.

До четырех часов утра в нашем лагере был переполох. Двойное убийство внесло растерянность в наши ряды. С большим самообладанием месье Барнаби телеграфировал импресарио в Париж, чтобы тот прислал ему со следующим самолетом замену антиподистам.

Члены труппы и служащие решили совместно купить венки на похороны.

Италия занимает одно из первых мест в мире по похоронным венкам. Ни в одной стране на них нет таких сногсшибательных цен.

Бедные Градос, им повезло в несчастье: их могила будет похожа на декорацию Шителее. Вы не находите, что это очень лестно для артистов?

Когда чисто выбритый и благоухающий я вышел из фургона, то столкнулся с Мугуэт. Эта красотка пришла отчитывать меня.

– Вы должны были прийти ко мне сегодня ночью, – сказала она. – Я несколько раз заходила в ваш фургон, но тут никого не было.

Голос у нее был какой-то странный, взгляд тоже. Короче, она была не такой, как всегда.

– Со всеми этими происшествиями, – вздохнул я, – мы провели забавную ночь!

Некоторое время она оставалась молчаливой, потом небрежно спросила:

– Вы предложите мне кофе?

– С радостью, дорогая.

Я подхватил ее за крылышко и увлек в ближайшую пивную, так как не хотел далеко удаляться.

Проходя мимо, я оглядел фургоны. Кажется, все хотели отдохнуть после этой ночи. Ставни мадам Кавальери были закрыты, то же самое было у Эксобрутоса и Вома Ранго. Только из фургона Пивуникони шел дым. Сам фокусник тоже пускал дым около входа.

– Первая сегодня? – спросил я.

Он протянул руку, державшую сигарету, и – «пфф» – она исчезла. Пивуникони подошел ко мне и вытащил ее из внутреннего кармана моего пиджака.

– Простите, что я не аплодирую вам, – сказал я ему, – но у меня руки заняты.

Улыбка у него скептическая. Этот тип считает себя лучшим из всего, что только есть на земле. Ставлю фотографию вашей тещи против луны, что, когда он заходит в Пантеон, он машинально ищет свою гробницу. Чтобы лучше пояснить вам, скажу, что все внутри его фургона, представьте себе, увешано его портретами. Он вешает их на перегородки фургона, чтобы смотреть на них при пробуждении. И самое забавное – что он сам их написал. Кто часто пишет сам свой портрет, тот хорошо себя знает. Он изображает себя факиром, магом, гипнотизером. Иногда, когда ему кажется, что портрет на него не похож, он на место нарисованного приклеивает свою фотографию, после чего снова начинает писать. Маньяк!

– Я совершенно не выношу этого типа, – поведала она мне, – это старая свинья. Каждый раз, когда ему удается прижать меня в темном углу, он забавляется тем, что заставляет исчезать различные вещи, которые он потом находит в моем лифчике или под моими подвязками.

Я улыбнулся.

– Разумная хитрость, – одобрил я. – Нужно будет как-нибудь и мне поупражняться в этих манипуляциях. Мне кажется, что у меня это отлично выйдет.

Мы устроились за небольшим столиком, и воспитательница слонов сразу же сунула свои ноги между моими.

– Вы очень таинственный человек, – сказала она.

– Почему, дорогое сокровище?

– Просто так, – ответила она, приняв независимый вид.

Я не очень-то люблю такие разговоры и поэтому попросил у официанта газету.

– Дневную? – спросил он меня по-итальянски.

Он появился со специальным выпуском воскресной газеты.

Я уже собирался отложить газету в сторону, когда увидел эти заголовки, и стал интересоваться только этой страницей. Два заголовка пылали на ней, как на афише: УБИЙЦА ИЗ ЦИРКА НАНОСИТ ДВОЙНОЙ УДАР СЕГОДНЯ НОЧЬЮ ОГРАБЛЕН МУЗЕЙ БЛЕКОРАДЖИ Тут, мои ангелочки, я набросился на сообщение. Я прочитал:

«Гастролеры похитили картину Рафаэля, представляющую Франциска I. Одно из лучших полотен мастера после „Эмери“…»

В сущности, в заметке совершенно отсутствует объяснение, каким образом грабитель проник в музей. Кража была обнаружена в три часа утра хранителем музея, синьором Туттикуанти, у которого в этот день гостили немцы, которым он хотел дать полюбоваться Рафаэлем.

Мимоходом заметим, что дело идет о белой эпохе и что белые Рафаэли особенно редки. Благодаря этому ночному визиту синьор Туттикуанти и обнаружил кражу. Он тотчас же вызвал стражу. Было произведено расследование, но безрезультатно. Накануне, в восемнадцать часов, полотно было на месте, в галерее, а в три часа его уже не было. Вот и все.

В заключение редактор газеты заметил, что в этом похищении замешан мифический Арсен Люпен Музеев, который недавно действовал во Франции.

Я лично был с ним вполне согласен.

Мисс Мугуэт после того, как прочла газету через мое плечо, сказала, что ее больше интересовало убийство, и это было совершенно естественно.

– Вам тоже кажется, что убийца принадлежит к персоналу цирка, как это думает полиция? – спросила она.

– Возможно, – ответил я.

И я продолжал читать статью про убийство. Меня особенно интересовал конец. Редактор закончил так: «Наши сердца сжимаются при мысли, что такие замечательные артисты, которым мы еще вчера аплодировали, вычеркнуты из списка живых».

В задумчивости я отодвинул газету.

– Ваш кофе остыл, darling, – сказала девочка, которая, оказывается, умела говорить на многих языках.

Я выпил его.

– Что, если бы мы немного прогулялись по городу? – предложила она свою лапку в мою руку.

– Не сегодня утром, – возразил я.

Она была недовольна.

– Почему?

– Потому что я должен пойти на службу, ведь сегодня воскресенье.

– Я пойду к мессе вместе с вами.

– Но я отправлюсь не на католическую службу, прекрасная возлюбленная с возбуждающей грудью. Я принадлежу к религии нумизматов, и только они допускаются туда. Это драконовский закон, но это так.

Мисс очень рассердилась.

– Безусловно, – прошептала она, – я в конце концов подумаю, что я не в вашем вкусе.

– Вот нелепая мысль! Моя обожаемая, я люблю вас. Что касается слонов и их очаровательной воспитательницы…

Поцелуй в шею закрепил это заявление.

– Только не устраивай осложнений, моя прелесть. Мы знали, оба, захватывающие минуты, и меня не очень бы убедило, если бы мы пережили бы их снова вместе.

После этого мы вернулись в лагерь.

Этот курятник по-прежнему волновался. Месье Барнаби изображал из себя Карла V. Он заявил, что он сам, лично, со всей своей кожей и костями, заменит Градос. Он, оказывается, вспомнил номер своего дебюта, который состоял в глотании огня.

У моего Беру был такой замкнутый вид, как у запломбированного вагона с золотом. Он отказался от завтрака, что вызвало мое беспокойство. Я предложил позвать врача, но он отказался, говоря, что дело лишь в скоропроходящем недомогании.

– Послушай, Толстяк, – сказал я ему. – У меня для тебя есть работа. Ты будешь наблюдать за «ланчией».

– Как, по-твоему, я должен буду это делать? – поинтересовался он.

– Мы передвинем фургон так, чтобы он оказался около «ланчии», и ты будешь смотреть на нее. Все те, которые подойдут к ней, чтобы заглянуть внутрь, будут находиться под подозрением. Следовательно, ты должен будешь захватить их и заставить терпеливо дожидаться моего возвращения.

– Решено, – вздохнул Толстяк.

Я подошел к начальнику по хозяйственной части и пояснил ему, что мы хотели бы поменять место жительства нашего фургона, так как сейчас мы находимся слишком близко от львов, а львы здорово зевают, что вызывает неудовольствие моего коллеги.

Парень согласился и отправился за трактором, чтобы можно было маневрировать. И никакой проблемы.

Добившись того, что нужно, я, Сан-Антонио, откланялся и направил свои стопы к Тортиколи, в коробку городских проституток.

Здание помещалось позади железнодорожной станции, в точности около депо грузовых вагонов.

Когда я появился, там, естественно, было пусто. Только двое парней играли в холостяков; один из них блондин, другой – рыжий. Оба молоды и оба красивы.

В то время как я появился, они подметали танцевальную площадку, работая под музыку. Мальчики поставили пластинку буги-вуги, и мое появление помешало им и заставило нахмуриться.

– Сейчас закрыто, синьор, – известил меня рыжий.

– Я знаю, – ответил я. – Я прибыл сюда не для того, чтобы выпить.

Блондинчик подкрасил себе губы и спросил, приближаясь ко мне и положив руку на бедро:

– Тогда зачем же?

– Эй! Минутку, Папа Пий XI, – прервал его рыжий.

Если я не поостерегусь, меня могут назвать президентом туринских педерастов. Вы уже видите меня возвращающимся в Париж в твидовой юбке и в зеленом козырьке, парни? Заметьте, я ничего не имею против твида, но юбки всегда стесняли меня во время бега.

Все это показывало, что эти «барышни» нашли меня по своему вкусу. Да, вкус у них действительно был! Теперь рыжий тоже начал выворачиваться, как мог. Пожалуй, здесь в скором времени будет из-за меня драка!

– Я французский журналист, – сказал я им. – Моя газета послала меня сюда по поводу убийства, которое произошло сегодня ночью.

– Какого убийства?

Они не притворялись, бездельники.

Я рассказал им про убийство Градос, и эти малютки залились слезами. А потом они стали возмущаться. И тот и другой. Рыжий помчался покупать газеты, чтобы узнать все подробности, а блондин стал осаждать меня вопросами. Я защищался, как мог.

– Кажется, прошлой ночью они приходили сюда, чтобы показать номер в Тортиколи? – спросил я.

– Да, – ответил блондин. На самом деле его звали Антуаном. – И это было замечательное зрелище. Они были голыми, лишь с листиком плюща на одном месте. Когда я вспоминаю их загорелые тела, то думаю, падре ди дио, разве возможно подобное? Скажите, разве возможно, чтобы их убили?

Я с полной уверенностью мог его заверить, так как имел грустную привилегию обнаружить их.

– Скажите мне, дорогой друг, – спросил я, – я полагаю, что Градос были здесь не одни?

– Да.

– И вы знаете этих друзей?

Внезапно недоверие промелькнуло в его глазах. Он с подозрением посмотрел на меня. Он даже не знал, следует ли ему отвечать.

Я вытащил билет достоинством в тысячу лир, такой же большой, как афиша цирка, и дал на него посмотреть моему блондину. Это целебное средство, действующее безотказно.

Очаровательный тип колебался.

– Как зовут этих друзей? – спросил я.

Его рука дрожала. Он посмотрел на улицу, на которой увидел возвышающегося товарища с газетой под мышкой. Тогда он быстро схватил банкноту и прошептал:

– Это маркиз Умберто ди Чаприни.

– Где он живет?

– У него свой частный дворец около парка Астопуненио.

– Большое спасибо, – сказал я ему по-французски.

Рыжий вошел, рыдая над газетой. Я оставил парней наедине с их печалью. Это их личное дело.

Я остановил такси и сказал, чтобы меня отвезли в музей Блекораджи. Он был осажден прессой и публикой. Я подошел к легавому, который сторожил вход, и показал ему свою полицейскую карточку, пояснив, что я его французский коллега, присланный из Парижа, чтобы наладить контакт с фликами Турина.

Этот тип пропустил меня.

Галерея, из которой был украден Рафаэль, – самая замечательная в музее. В ней находились замечательные картины, но отсутствие Рафаэля заметнее присутствия других полотен. Отсутствие всегда заметно. Вот, например, когда у вас тридцать два зуба, лишитесь хотя бы одного из них все это заметят.

Пустая рама Рафаэля имела идиотский вид: одна, без картины, на белой стене. Это очень грустно, но это так.

Стоя посреди группы репортеров, синьор Туттикуанти рассказывал о том, как он обнаружил пропажу картины. Я присоединился к репортерам, чтобы тоже послушать.

Хранитель рассказывал, что ни одна из дверей не была взломана. Накануне вечером начальник охраны, синьор Грозопино, сделал обход, удостоверился, что все картины находятся на своих местах, закрыл двери и окна, которые все снабжены специальной сигнализацией, и проверил, все ли посетители покинули музей.

При обходе его сопровождали сторожа Купетадиане и Саффило. Все эти три персоны присутствовали здесь и с жаром подтвердили все сказанное.

Я отделился от основной массы, чтобы произвести быстрый осмотр музея.

Последний, кроме окон, располагал лишь двумя выходами: главным подъездом и незаметной дверью, которая ведет в квартиру хранителя.

Замки на дверях были внушительными. Спрятаться здесь было невозможно, так как вся мебель музея состояла из банкеток, покрытых лаком. Если бы кто-нибудь спрятался под одной из них, его бы немедленно обнаружили. И, к тому же, нужно было бы, чтобы этот кто-нибудь вышел из музея до того, как обнаружили пропажу картины, а синьор Туттикуанти настаивал: когда он обнаружил пропажу, все выходы были крепко заперты.

Вот еще одна тайна: как грабитель вышел из музея? Если это была бы единственная кража, я заподозрил бы хранителя, потому что он был единственным, кто мог проникнуть ночью в галерею, но после всех тех краж картин, которые произошли во Франции, его виновность оказывалась весьма сомнительной.

Я ушел так же скромно, как и появился, и вернулся в цирк.

Было уже поздно – 12 часов, – а первое воскресное представление было назначено на 13.45.

Белая «ланчия» стояла по-прежнему на своем месте.

Я бросился в наш фургон и увидел Толстяка, сидящего верхом на стуле и устремившего свой взор в окно.

– Ничего нового, Беру?

– Вещи! – ответил он, что в переводе с языка Беру означает «ничего».

Он в ворчливом настроении. Он провел утро, сидя неподвижно и уставившись в одну точку, и по его телу стали бегать мурашки, а в глазу начинался ячмень.

– Иди завтракать, я тебя заменю.

– Не голоден, – бросил он.

Я задрожал.

– Ты сказал?..

– Я сказал, что у меня нет охоты жрать. Это что, непонятно сказано, а? Видимо, вчера я слопал что-то не совсем свежее.

– И ты не сможешь проделать свой номер?

– Разумеется, смогу. Ведь есть разница между желанием жрать и возможностью жрать, а? Просто я не хочу жрать, заполнять свой желудок перед тем, как выйти на сцену.

– У тебя плохой вид.

– Это потому, что я недостаточно двигаюсь. У тебя тоже видик… Боже мой!..

Толстяк так подскочил, что его сиденье упало вместе с ним. Он лежал на полу на своем толстом заде и выглядел как упавшая груша.

Он поднял руку и замахал ею.

– У тебя закружилась голова? – обеспокоился я.

– Нет! Это «ланчия»! Скорее! Она только что отъехала!

Он не успел окончить своей фразы, как я уже выскочил наружу.

Глава 6

Беру не солгал: в самом деле, белая «ланчия» покойной мадам Кабеллабурна удалялась с площади.

Я был в ярости. Если бы, по крайней мере, здесь был мой «ягуар», я мог бы помчаться за ней. Что делать? Что не делать? Куда идти? Куда не идти?

Я с беспомощным видом смотрел на удаляющееся белое пятно. Потом мое напряжение разрядилось тройным сальто-мортале.

Тяжелый грузовик, нагруженный лесом, въехал на площадь, на минуту загородив въезд на нее.

Ваш Сан-Антонио взял ноги в руки и показал мировой рекорд в беге по мусору на восемьсот метров.

Я бежал настолько быстро, что зебры в клетках потеряли сознание от стыда за свою медлительность.

Грузовик разворачивался с трудом. У него был прицеп, и это страшно мешало ему маневрировать.

Тип из «ланчии» сообразил, что происходит. По-видимому, он видел в зеркальце, как я побежал за машиной. Он догадался, что я поймаю его прежде, чем путь будет свободен, и решился на маневр: проехал немного задним ходом, потом развернулся так, чтобы ехать в противоположном направлении, и вот он уже помчался прямо на меня.

Я приготовился к бою и достал своего приятеля «ты всегда убиваешь», но было очень трудно проделать это одновременно со скачком на три метра в сторону. И тут «ланчия» как бомба промчалась мимо меня, мимо моего удрученного носа.

Согласитесь, что позволить надуть себя подобным образом недостойно супермена моего класса!

Наполненный яростью, я стал галопировать в новом направлении, и то, что я увидел, когда уже совсем задыхался, было похоже на чудо.

Посредине шоссе стоял Толстяк, крепко держась на своих тумбах. Автомобиль мчался на него, громко гудя.

Я спросил себя, не собирается ли он одной рукой удержать «ланчию», мчащуюся со страшной скоростью?

Но нет: у него что-то было в руке, какой-то небольшой предмет, который он бросил в ветровое стекло машины.

Стекло разлетелось на куски, а Беру нырнул в сторону, чтобы избежать удара.

Машина, весьма опасно раскачиваясь, ударилась о фургон с тиграми и разнесла его в щепки.

И тигры, немного ошеломленные, но очень довольные, решили, что раз сегодня воскресенье, то им можно пойти познакомиться с окрестностями Турина.

Если вы хотите изучать зоопарк на свободе, то стоило приехать сюда ради этого!

Пятнадцать тигров, и все – бенгальские, на свободе – это такой спектакль, который не скоро забудешь.

Они бросились в разных направлениях, вызвав такую панику, о которой можно было только мечтать.

Работники конюшни попрятались за фургонами, а флики, которые производили следствие, бросились плашмя на животы под теми же самыми фургонами. Они были недостаточно проворны для того, чтобы залезть внутрь.

Беру поднялся: оказалось, что у него ободран кончик носа. Бедный козленочек даже стал плохо говорить по-французски из-за своего носа!

– Ты видел это представление? – восхищался он. – Само провидение положило эту большую гайку на моем пути.

– Ты этой своей гайкой поднял большой шум, – сказал я и указал ему на больших кошек, убегавших в разные стороны. – Их не приведешь обратно, купив потроха и говоря им «кис-кис».

Толстяк пожал плечами.

– Я совсем не имею ничего против того, чтобы они находились на свободе, – уверил он меня. – Мне неприятно смотреть на зверей в клетках.

– Если бы то были канарейки, я не стал бы утверждать обратное, но с этими бестиями нужно ожидать больших неприятностей.

Обмениваясь такими комплиментами, мы приблизились к «ланчии». Теперь она была больше похожа на груду железа, чем на «ланчию». Весь перед был разбит, а колеса разлетелись в разные стороны.

С помощью силача мне удалось открыть дверцу и вытащить останки небольшого человека лет пятидесяти, сморщенного, как аккордеон. На шее у него висел руль, что мало украшало его для выхода в свет, а в груди у него торчала тяга рулевого управления.

Несмотря на эти легкие повреждения, я не думаю, чтобы жизнь его находилась в опасности. Тем не менее, хотя он даже и не потерял сознания, я не считал, что он был в состоянии поболтать со мной сейчас за чашкой чая.

Несколькими секундами позднее двенадцать пожарных машин, шестнадцать автобусов полиции и санитарная машина прибыли на площадь.

Обстоятельства вынуждали мертвых от страха пожарных ловить тигров, а санитарная машина прибыла за похитителем «ланчии».

И был парень, который производил больше шума, чем все объединения «Пежо», – это Барнаби, хозяин цирка. Оба его утренника пропали, и, возможно, вечернее представление тоже, если к тому времени не удастся изловить кошек.

Префектура полиции отдала распоряжение, как о крайней мере, о закрытии всех публичных мест и сборищ больше одного человека до тех пор, пока тигры не будут посажены обратно в клетки.

– Пусть говорят, что хотят, – сказал Беру, – но это цирк, а в цирке всегда бывают настоящие спектакли.

Он был удовлетворен, храбрец. Утренники отменены, и это его устраивало. У него будет время немного прийти в себя. Я же подвожу итог всему, что произошло.

После нашего приезда в Турин начались различные происшествия.

Убийство шофера, а также и его хозяйки, потом Градос, кража Рафаэля, потом «ланчия» и бегство тигров.

И все это за какие-то двадцать четыре часа: нужно быть справедливыми, парни, и не упрекать меня в бездеятельности. Согласен, что в этой истории вижу не больше, чем крот, запертый в темной комнате фотографа в безлунную ночь. Но я разбираюсь в обстановке.

Я посоветовал Толстяку отдохнуть, а сам устремился в госпиталь Чипескобианико, чтобы узнать, что же случилось с похитителем «ланчии» и освободителем тигров.

У меня появилась счастливая возможность для этого, так как я обнаружил Ферна-Брасса у изголовья раненого.

– Вот как! Вот как! – проговорил он по-итальянски. – Как мы часто встречаемся, значит, этот господин интересует вас?

– Немного, племянничек! А вас тоже?

– Я хотел увидеть его и поговорить с ним, потому что это мой старый знакомый Альберто Ризотто, вы не слышали?.. Опытный похититель машин.

Разочарование сковало мою речь. Я очень рассчитывал на него, и вот, оказывается, что он простой воришка.

Я отвел своего коллегу в сторону.

– Вы уверены, что это именно тот тип?

– Я совершенно уверен в этом. Он крадет машины, чтобы разбирать их на части: снимает колеса, руль, покрышки… Он немало на этом зарабатывает: сбывает все это торговцам запасными деталями для автомобилей.

– Вы разрешите мне допросить его?

– Действуйте!

Я подошел к кровати. Ризотто тяжело дышал.

– По чьему поручению вы украли эту машину? – спросил я, погрузив свой ясный взор в его расширенные страданием глаза.

– Ни для кого я эту машину не крал. Я просто хотел совершить на ней небольшой вояж.

Я повернулся к Ферна-Брассу.

– У него есть обыкновение принимать фликов за простофиль?

Мой коллега был совсем не недоволен: он посмотрел на меня с саркастической усмешкой.

– Послушайте, старина, – проговорил я, до такой степени резким голосом, что он резал мне губы. – Я крупное лицо во французской полиции, и если вы мне немедленно не ответите на мой вопрос, я подам на вас жалобу за попытку убийства, так как вы пытались раздавить меня!

Он позеленел.

– Мой синьор! Как раз наоборот, я сделал все возможное, чтобы избежать этого.

– Нужно будет убедить в этом судей. Там будет ваше слово против моего, и, если судить по вашей репутации, оно будет иметь ценность не большую, чем использованная туалетная бумага. Вам слово, старина!

Он посмотрел на Ферна-Брасса. Мой коллега отвел взгляд.

– Я жду, – сказал я. – Подав жалобу, я сделаю все необходимое для того, чтобы представитель департамента иностранных дел моей страны действовал так как нужно! Вы выйдете из госпиталя, чтобы надолго попасть в тюрьму!

Он провел языком по губам.

– Сегодня утром мне позвонили по телефону в бар, в котором я обычно завтракаю.

Ферна-Брасса подошел заинтересованный, с неудовольствием констатируя тот факт, что я проделал хорошую работу и получил сведения там, где он ничего не обнаружил.

– Что это был за звонок?

– Мне сказали, что если я интересуюсь «ланчиями», то имеется одна, брошенная около цирка.

– Кто вам это сказал?

– Мужчина.

– Но что это был за мужчина?

– Я не знаю, падре ди дио! Я клянусь, что не знаю! Это был человек, который должен был знать меня, потому что он назвал меня по имени. Он сказал мне следующее: «Альберто! Если ты любишь „ланчии“, то имеется одна отличная возле цирка. Забрать ее очень просто». Потом он повесил трубку.

– И вы не знаете его по голосу?

– Нет, синьор, клянусь вам.

Я повернулся к Ферна-Брассу.

– Странно, не правда ли?

Но у меня в голове уже началась работа. Мой расчет был правильный. Я правильно сделал, что удалил труп из машины, чтобы подловить убийц. Только я имею дело с профессионалами. Они заподозрили что-то и не пожелали сами приблизиться к машине, отсюда и эта дьявольская хитрость с Ризотто.

Я пожелал Ризотто скорейшего выздоровления и подошел к Ферна-Брассу.

– То, что сказал Альберто, очень меня беспокоит, – уверял меня заальпийский комиссар.

– Ах, что?

– Представьте себе, эта «ланчия» принадлежит мадам Кабеллабурна, жене индустриального деятеля, у которого работал шофер, убитый прошлой ночью.

– Не может быть!

– Однако, это так. Мадам Кабеллабурна ушла из дома вечером и до сих пор не вернулась. Ее дворецкий очень беспокоится. Кажется, ее вчера навестил какой-то незнакомец. У него была борода, толстые очки с оправой… И он говорил по-итальянски с ужасным акцентом. Это вам ни о чем не говорит?

Его глаза пытливо уставились на меня.

– Ровно ни о чем, – уверил я его. – У меня нет знакомых с бородами.

– О! – вздохнул Ферна-Брасса. – Борода и очки легко надеваются и легко снимаются.

Он протянул мне руку.

– Простите меня, но у меня свидание с моим большим начальством. Они очень недовольны. Эти убийства, да еще эта кража в музее – это слишком много для одного воскресенья. Парк Астопуненио в Турине – это уменьшенный и более рафинированный Булонский лес. Флора здесь очень разнообразна.

Роскошные здания расположились по краям парка.

Собственный дворец маркиза ди Чаприни выполнен в стиле Медичи и называется «Вилла Катерин», что доказывает вам, что я не лгу.

Прежде чем посетить эту роскошную обитель, я на какой-то момент заколебался. Но ни мужчины, ни принципы, ни даже стихии не в состоянии остановить победный марш вашего горячо любимого Сан-Антонио.

Только мышка с роскошной фигуркой могла бы задержать меня, знаменитого комиссара, вы ведь это знаете. Но никаких мышек поблизости не было. Вот почему я подошел к двери и позвонил.

Тип, который открыл мне дверь, в молодости, может быть, и неплохо выглядел, но теперь у него был восковой цвет лица, стеклянный взгляд и он был страшно худым. Если бы он приклеил на свое удостоверение фотографию селедки, то ни один таможенник и ни один флик этого бы не заметили.

Вместо губ у него под носом была черта, как будто проведенная карандашом, а лоб у него надвисал над остальным лицом, как козырек. На голове у него было четыре волосинки.

– Я хотел бы встретиться с маркизом, – сказал я, прижимая тыльные стороны ладоней к бедрам, чтобы показать, что у меня хорошие манеры.

Бывшая мумия подняла веки и обволокла меня взглядом, более ледяным, чем брачная ночь на Шпицбергене.

– О ком я должен доложить?

– Мое имя Петер Сан-Антонио Авантибра Бамусиса, – сказал я. – Я вам сообщил свои имена только для того, чтобы у вас не выскочили пломбы, мой дорогой. Вам будет достаточно сказать маркизу, что я приятель Градос и что мне нужно передать ему нечто в высшей степени важное.

Синьор лакей проводил меня в салон, меблированный в стиле Виктора-Эммануила Второго, и попросил меня подождать. Я устроился на банкетке и стал ждать.

Я не знаю, чем занимался маркиз, но он не торопился принять посетителя. Возможно, он находился за столом и не хотел сразу покидать своих гостей.

Меня охватило приятное оцепинение, и вот уже ваш Сан-Антонио задремал, как служащий министерства во время своей работы.

Но я не полностью погрузился в сон. Мои мысли бодрствовали и продолжали работать.

Я подумал о том, что мне редко приходилось распутывать такой клубок. Все эти убийства и кражи картин составляли такой огромный мешок загадок, что его трудно разгадать.

Какая связь существовала между Градос и мадам Кабеллабурна? Какая связь существовала между Градос и шофером Кабеллабурна? Какая связь существовала между Градос и маркизом Умберто ди Чаприни?

Парень, обладающий большим количеством мозгов, чем другие, и способный ответить на эти вопросы, автоматически имел бы право на мою благодарность, на обеспеченную пенсию и на роскошный завтрак каждое утро.

Тяжелая дверь отворилась, и странная персона появилась на пороге. Хотя он был молод, вы затруднились бы определить дату его рождения.

У него очень длинные руки, его аристократическое лицо было розовым и напудренным. Волосы были платиновые и завиты как у куклы. На нем был надет дорогой костюм из черного бархата и рубашка, отделанная кружевом на воротнике и манжетах. Вместо галстука на шее болталась красная бархатная лента. Покрой костюма был устаревший.

Можно было подумать, что он собирается играть в «Богеме» в Ла Скала.

У меня было некоторое подозрение в отношении красноты губ, черноты бровей и синевы в веках.

Такого педа, как он, не фабрикуют даже в Сан-Этьене.

Он обласкал меня плотоядным взглядом, потом подошел танцующей походкой и сел около меня на банкетку.

– Вы хотели побеседовать со мной? – пролепетало это прекрасное дитя.

– Ну, можно сказать и так.

– Беседовать! Безусловно, нет. Это не в моих возможностях, так как для этого нужно время и желание.

– Действительно, маркиз, – ответил я.

– Меня зовут Умберто, – продолжал маркиз. И добавил:

– Мои друзья зовут меня Тото.

– Это редкая привилегия, – серьезно проговорил я, отодвигаясь на шесть сантиметров, так как Тото касался меня.

Я попал в забавное положение, мои овечки! По счастью, он – маркиз, и это позволит мне выйти, пятясь задом, так что не нужно бояться его заигрываний.

Он прибавил голосом, который заставил меня задрожать:

– Вы случайно не француз?

– Да, – ответил я. – А как вы догадались об этом, монсиньор?

– Ваш заальпийский акцент восхитителен, – проворчал Умберто, лаская мне щеку легким прикосновением руки.

Он улыбнулся.

– Таким образом, милый друг, это Градос послал вас ко мне?

– Это они были причиной моего визита, – ответил я.

– Вы с ними друзья?

– Да, монсиньор.

– Почему вы не приходили вместе с ними ночью к Тортиколи?

– Я был слишком занят в цирке. Дело в том, я причесывал жирафу, а какой-то бездельник спрятал мою лестницу. Мне пришлось обходиться собственными средствами.

– Но ведь это опасно! – процедил Умберто.

– Нельзя, конечно, страдать головокружением. Но у меня крепкая голова.

– А как сегодня поживают мои милые Градос?

Я открыл свой клюв так же широко, как ворона, которая захотела сыра.

Этот типчик блефует или на самом деле не знает о том, что случилось с Градос? Если он играет комедию, поверьте мне, это было очень хорошо сделано, так как в его взгляде скорее сквозило откровенное простодушие.

– Вы не читаете газет, Тото? – резко спросил я.

– Напротив, я читаю «Римскую газету».

– И только?

– А к чему этот вопрос?

Разумеется, если он интересуется только римской чепухой, он еще не узнал о новости, происшедшей этой ночью.

– Сегодня ночью с Градос произошел несчастный случай, монсиньор.

– Святая девственница! – воскликнул он на языке Данте. – Во время их номера?

– Нет. В фургоне. Их оглушили!

– Оглушили? Но это невероятно!

– Увы, это так.

– И это серьезно?

– Исключительно серьезно, потому что они умерли!

Мой маленький маркиз издал слабый крик и потерял сознание. Я бросился к нему. И мне известно, что делать в таком случае, так как я читал романы княгини Сожор. Я взял его за руку и похлопал по ней.

– Маркиз! Маркиз! Придите в себя, моя дорогая!

Эффект не заставил себя ждать. Ди Чаприни открыл свои красивые глаза и сказал умирающим голосом:

– Где я?

Я ответил, что он у себя. Он бросил взгляд на стену и, увидев портрет своего прадедушки, пришел в себя.

– Вы, значит, так любили их? – прошептал я.

Вместо того, чтобы ответить, он вздохнул на языке Д'Анунцио:

– Я что, должен говорить обо всем сам?

Надо было думать, что между ними троими была большая любовь. Меня беспокоила только одна штука: Градос были людьми из цирка. Они не должны были бывать в Турине больше одного-двух раз в год, и их сношения с маркизом должны были быть лишь эпизодическими. Откуда же такая сильная печаль, вернее, такое сильное волнение?

Моя мысль закрутилась. Я посмотрел на свои ногти, подул на них, как это делал один американский актер в Вестерне, когда его зацапал шериф, и потер их о лацкан.

– Я один из первых прибыл на место происшествия, – сказал я. – Донато был еще жив и смог сказать мне…

Я старался не смотреть на маркиза, но в то же время очень пристально следил за ним в зеркало. Мне кажется, парни, что он покраснел под слоем румян и, видимо, задавал себе вопрос, что же мне нужно, так как наступил момент перейти к основному.

– Он рассказал мне о некоторых вещах, – бросил я.

– Ах, да? – пролепетала эта кукла.

Я молчал. Это было угрожающее молчание, тяжелое молчание. Парень Тото больше не пытался поближе удостовериться, хорошо ли я выбрит. Ему стоило огромных трудов проглотить слюну. Он также не говорил ни слова, это очень удивительно с его стороны.

Наше молчание напоминало салон.

– Это ужасно, – выдавил Умберто без малейшего выражения.

Он еще надеялся, что я заговорю, но я почувствовал, что он дошел до предела и воздержался от этого.

– Что же вам сказал этот бедный Донато?

– Я вам сказал: кое-какие вещи.

– Какие вещи?

Я проделал с ногтями ту же операцию, но на другой руке.

– Знаете, Тото, когда человек, на которого напали, делает перед смертью заявление, то его следует передать только полиции.

Он глубоко вздохнул, как ребенок, который долго плакал.

– Сколько? – жалобным тоном спросил он.

Магическое слово! Сколько в нем самоотречения! Высшая самоотверженность! Самопожертвование! «Сколько»! Сколько за то, чтобы секрет был сохранен! Сколько за то, чтобы быть спокойным?! Чтобы мерзость была скрыта, порок был неизвестен, честь женщины спасена!

– Это зависит от вашего доброго сердца, – ответил я, приветливо улыбаясь.

У бедного монсиньора изменился цвет лица. Можно было подумать, что он спал в экспрессе.

– Пятьсот тысяч лир!

– Вы принимаете меня за нищего, Тото. Лира – такая жалкая монета.

– Тогда сколько же вы хотите?

Его жалкое представление о лире и его предложение указывало на то, что чего он опасался было не таким уже серьезным. Но, может быть, он скупой?

– Десять миллионов, – брякнул я наугад, – и это моя последняя цена.

– Нет, пять миллионов, а это как раз та сумма, которую я дам полицейским, чтобы замять дело, так что видите…

Я дал ему небольшого тумака и вытащил удостоверение.

– Полюбуйтесь немного на этот пейзаж, Умберто.

– Полиция! – воскликнул он. – Французская полиция! Но что все это означает?

– То, что вы все мне объясните, дорогой маркиз. Донато, увы, был уже мертв, когда я его обнаружил, но я вам сказал неправду, чтобы узнать правду. Итак, вы скажете мне всю правду. Если вы этого не сделаете, я устрою такую бурю с громом, что вам вашими пятью миллионами придется успокаивать журналистов.

Бедное создание разразилось конвульсивными рыданиями. Оно стучало ногой, терло лицо и проливало горькие слезы на шелк дивана.

– Вы очень злой, очень отвратительный полицейский, – сетовал Умберто.

– Вместо того, чтобы изливать свою экспансивность, вы бы сделали лучше, если бы осведомили меня. Если вы будете говорить серьезно, я сделаю так, что вы окажетесь в стороне от этого отвратительного дела, и это даже не будет стоить вам ни одной лиры.

Наводнение слез сразу прекратилось.

– У меня есть ваше честное слово?

– Вы его имеете, но никому об этом не говорите: оно было последним, что у меня оставалось. Итак, прекрасный блондин?!

– Ну вот… я… у меня период депрессии, и, чтобы подбодриться, мне необходимо немного допинга…

Я немедленно вспомнил о двух пакетах с белым порошком в потайном ящике Градос. Это осветило все.

– Они снабжали вас наркотиками?

– Да. Каждый раз, когда они проезжали через Турин, они привозили мне наркотики. И не дорого, потому что они были настоящими друзьями.

Я задумался.

– А где вы были в эту ночь, маркиз?

Он возмутился:

– Ведь не можете же вы подозревать меня в том, что я их убил! Не забывайте, что я маркиз ди Чаприни.

– Э, нет! – проворчал я. – Вам совершенно не нужно кричать об этом, Тото. Бесполезно повышать голос, я не вижу причины, почему бы мне не подозревать в убийстве маленького маркиза, начиненного наркотиками и хвастающего тем, что дружит с торговцами наркотиков.

Это удручило его и он заплакал.

– О! Как вы жестоки со мной!

– Ответьте на мой вопрос, прошу вас!

– Эту ночь я провел здесь с моими желанными друзьями. Я могу сообщить вам их имена, и, надеюсь, они вас убедят.

– Я тоже надеюсь на это, но только ради вас. А что, Градос были крупными перевозчиками наркотиков?

– Я этого не знаю.

– Но-но, без вранья, я этого не терплю. А если я недоволен, то я сержусь, и не скрываю, что когда я сержусь, то начинаются неприятности.

– Но я действительно не был в курсе их дел.

– Забавно! А у них было много таких клиентов, как вы?

– Я вам клянусь, что не знаю. Но это возможно, ведь они работали в цирке. Я абсолютно ничего больше не могу вам сказать. Я не могу…

– С кем, помимо вас, они виделись в Турине?

Красивая «маркиза» пожала хрупкими плечами. Она, вероятно, очень не дурна в вечернем наряде.

– Я не знаю.

– С синьорой Кабеллабурна? – наугад спросил я.

Он нахмурил брови.

– Возможно! Я действительно слышал, как в ту ночь Донато звонил этой даме.

– Откуда он звонил?

– Отсюда. Они пришли выпить по стаканчику после выступления у Тортиколи. Донато попросил у меня разрешения позвонить по телефону, а так как телефон находится в соседней комнате, то я отлично слышал, как он вызывал синьору Кабеллабурна.

– Что он ей сказал?

Тото наморщил лоб. Он не очень-то хорошо знает. В то время он, вероятно, баловался с другим Градос, и голова его была занята совсем не этим!

Мы продолжаем.

– А он ничего не сказал, вернувшись после того, как позвонил? спросил я.

Очаровательный маркиз колебался.

– У него был озабоченный вид, и он сказал своему другу: «Джузеппе еще не вернулся».

Я порывисто схватил ди Чаприни за руку.

– Повторите!

– Он сказал: «Джузеппе еще не вернулся», – заявил Тото.

Не знаю, помните ли вы еще, банда бездельников, что убитого шофера звали Джузеппе Фаролини.

– А что ответил Поль?

– Ничего. Это, казалось, не слишком его обеспокоило.

– А вчера вы опять виделись с Градос?

– Нет, я был в Милане. Но они должны были прийти сюда вечером.

– Вы знакомы с Кабеллабурна?

– Я встречался с ним на приемах.

– Какого рода эти люди?

– О, он крупный делец. Он очень богат. Его жена…

Его жена – тоже, вероятно. Хотя она уже мертва.

– Ну, что же его жена? – спросил я.

– Она, казалось, скучала в жизни.

– И она пользовалась наркотиками?

– Я могу в это поверить, – ответил Тото.

Мой мизинец сообщил мне, что мне больше нечего вытянуть из этого херувима. Я встал, чтобы выйти.

– Вы сообщите об этом итальянской полиции? – спросил он.

– Нет, моя прелесть, – ответил я маркизу. – Только не исключено, что итальянская полиция сама додумается до этого. Она захочет спросить людей, с которыми общались Градос после их приезда в Турин, ну, а так как вы находитесь в их числе, то не исключено…

Он улыбнулся:

– Это относительно наркотиков?

– Я вас понял. Но это зависит целиком от вас. Вам нужно сыграть так, чтобы ваш нос был чист, если можно так выразиться.

Я ушел. А как вы думаете, кого, выходя, я встретил на пороге?

Моего дружка Ферна-Брасса. По его лицу я понял, что наши встречи начинают становиться все менее и менее сердечными.

– Что вы тут делаете? – первым разразился он.

– Я собираю милостыню для церковного прихода, – ответил я. – Вам нет нужды идти туда, так как мне здесь уже подали.

С этими словами я прошел прочь, адресовав ему приветливую улыбку.

Глава 7

То, что больше всего взволновало туринцев, – это не убийство Джузеппе Фаролини и не убийство Градос или герцога де Гиза. Их также не волновала кража знаменитой картины, хотя она и произошла при таинственных обстоятельствах.

Нет, то, что больше всего заставляло течь чернила и слюну – это бегство пятнадцати тигров. Смерть не кусается, если можно позволить себе такую фантастическую шутку, на одну картину стало меньше, что не так уж ужасно, даже если она изображала Фернанделя, а вот пятнадцать бельгийских тигров питаются не бананами. Таким образом, каждый в этом доблестном пьемонтском городке думал об этих котах и о своих детях, а также о том, что они представляют для сбежавших из клеток тигров приятную закуску.

Пожарные, техники, повозки, берсельеры, полицейские и жандармы с вертолетами объединились и выступили для действий.

Когда наступил черный вечер, четырнадцать хищников были водворены на свои места, но пятнадцатый отсутствовал.

Месье Барнаби, который надеялся на возможность устройства вечернего представления, должен был разочароваться. Пока хоть один тигр будет находиться на свободе, все представления будут отменены. Более того, префектура приказала ему покинуть город.

Бедный человек не знал больше, к какой груди прильнуть. Он заперся в своем фургоне-дворце и там хлестал виски и бил свою жену: все как в старое доброе время начала его карьеры.

Когда я постучал в дверь его усадьбы, он был в брюках для верховой езды и фуфайке.

– Кто это там? – заорал Барнаби.

Я вошел. Он одарил меня мрачным взглядом, как конголезский студент-путешественник.

Его белокурая половина гадала на картах, чтобы провести время. Она подарила мне чисто золотую улыбку всех своих зубов. Тридцать третий был табурет, на этот раз из дерева.

– Дорогой патрон, – начал я. – Я хотел бы поговорить с вами.

– У меня нет настроения разговаривать, – предупредил меня босс.

– Так говорят, когда находятся в мрачном настроении, но очень быстро обнаруживают, что разговор облегчает, – уверил я. – Не хотите ли поговорить о Градос?

– О них уже нечего говорить, потому что они мертвы, – упрямо ответил месье Барнаби.

Аргумент действительно весомый, так же, правда, как и жена патрона, но он меня не обескуражил.

– Два убийства под сенью цирка – это многовато, вы не находите?

Он ответил, что единственное, что его интересует, так это пятнадцатый тигр, и, исходя из этого, его мало интересует, живы или мертвы его сотрудники. Это означает на языке более стильном, чем мой, что это стоило бы шелка, как заметил бы червь, выползая из испорченного кокона.

– Я хотел бы доверить вам небольшой секрет, месье Барнаби, – сказал я.

Он зажег сигару длиной 70 сантиметров, выпустил облако дыма, которое не осудил бы поезд и проворчал:

– Вы что, принимаете меня за кюре?

– Не совсем так. Но вы – мой патрон, и, в таком случае, я должен вам все сказать, чтобы быть уверенным, что ничего от вас не скрываю, не так ли?

– Ладно, говорите! – пригласил Барнаби.

– Представьте себе, что я услышал разговор между комиссаром Ферна-Брассом и одним из его подчиненных…

Это его заинтересовало. Глаза у него полезли на лоб, и он пробормотал, держа во рту сигару:

– Да, ну а дальше?

– Комиссар говорил своему парню, что Градос были замешаны в грязное дело с продажей наркотиков и вскоре цирку не поздоровится. Они готовятся к узаконенному обыску вашего учреждения. Итальянские легавые, не знаю, известно ли это вам, лучшие в мире по производству обысков. Они дьявольски ловкие! Они даже раскрошат вашу сигару, чтобы увидеть, нет ли внутри чего-нибудь недозволенного. Можете мне поверить.

Я замолчал и, скрестив руки на коленях, стал смирно ждать.

Мое заявление произвело эффект, который на театральном жаргоне принято называть «пустотой». Барнаби продолжал тянуть свою сигару, в то время, как его мадам продолжала раскладывать карты на маленьком зеленом коврике. Можно было подумать, что достойная пара ничего не слышала.

Прошло довольно много времени, потом Барнаби сгреб с десертного столика стакан и поставил его на стол с сухим стуком. Он налил мне довольно внушительную порцию, проделал то же самое со своим стаканом и поднял его.

– Твое здоровье, сынок! – сказал он.

Я, в свою очередь, выпил, не спуская с него глаз.

Карты мадам Барнаби производили легкий шелест. Она открыла трефового короля и приятно улыбнулась ему, как будто принимала высокого гостя.

– Это все, что ты имеешь мне сказать? – в упор спросил большой босс.

Я отметил, что он сказал мне «ты». Мне кажется, что в его мнении я поднялся на несколько ступенек выше.

– Нет, это не все, патрон.

– Валяй, рассказывай!

– Я не хотел бы, чтобы вы плохо приняли то, что я вам скажу.

– Опорожняйся, я выдержу.

– Так вот. Я подумал, что, если вам будет неприятен этот обыск, я смог бы найти возможность скрыть компрометирующие вас предметы.

– Что такое ты мне рассказываешь?! – раздраженно проворчал он.

В первое мгновение я подумал, что он даст мне по роже, так как, в сущности, то, что я предложил ему, оскорбительно. Но нет, он только возмущен. Нужно сказать, что за время своей бродячей жизни он насмотрелся грубостей. Люди его ремесла не водят знакомств с детьми из циркового хора.

Я встал, чтобы уйти.

– Спасибо, паренек, – пробормотал он, протягивая мне свой отросток с пятью ветками.

Я ушел. Одна попытка ни к чему не привела: я не создавал себе иллюзий. В нашей проклятой работе много приходится делать впустую. Незачем оплакивать ни свои подошвы, ни труды, ни слюну. Либо ты уничтожишь препятствия, либо на тебя сядут. Короче, нужно иметь легкую руку и бронированную спину.

День заканчивался мрачно. Я смотрел на кран, на самую его макушку, которая вырисовывалась на усталом небе, и не мог удержаться от дрожи при воспоминании о той, что находилась в кабине. Завтра утром, когда рабочие займут свои места, поднимется дьявольский шум. Да, журналистам Турина не легко с такими парнями, как мы! Завтра они смогут поместить фотографию самой красивой девочки Пьемонта в «Унита».

Я решил совершить прогулку в компании Толстяка. Он вел слишком сидячий образ жизни, мой парень. Нужно его немного развлечь.

Я нашел его, развалившегося в кресле, с иллюстрированным журналом под названием «Зигото» в руках. На прекрасно оформленных страницах с красочными иллюстрациями повествовалось о приключениях исследователя двенадцати лет от роду, потерянного в экваториальном лесу с единственными предметами цивилизации – свистком и пилкой для ногтей.

– У тебя есть новости? – спросил Его Величество.

Он доволен и на него приятно в связи с этим смотреть.

– Есть кое-что. Пойди побрейся, Толстяк, мы оплатим себе небольшую вылазку в город, чтобы немного развлечься.

Он приятно удивился, потом покачал головой.

– Ты считаешь, что мне нужно побриться?

– У тебя такой вид, что тебе нельзя будет посетить приличное общество.

– Но завтра ведь я должен проделывать свой номер!

– Ты проделаешь его бритым, это только поднимет твой престиж перед дамами.

Он с недовольным видом прошел в нашу туалетную комнату. Пока он приводил себя в порядок, я сменил рубашку и галстук.

Не прошло и десяти минут, как я услышал страшный шум в ванной, смешанный с шумом текущей воды. Можно было подумать, что там происходит водное сражение. Беру закричал как помешанный, потом дверь раскрылась, и он вышел злобный, сося свой палец.

– Падаль! – проворчал он. – Кажется, я порезал палец!

– Что произошло?

Он приложил свой порезанный палец к губам, чтобы я замолчал и соблюдал тишину.

– Пойдем, посмотрим!

Я вошел в ванную комнату. Великолепный тигр, самый крупный из зверинца Барнаби, лежал на полу, скрестив лапы.

– Но ведь это пятнадцатый праздношатающийся! – воскликнул я. – Тот, которого не нашли.

– Замолчи, – сказал Беру. – Я поместил его здесь для того, чтобы мы имели покой.

– Как это – покой?

– Пока его не найдут, не будет представлений, соображаешь? Вот потому я и спрятал его. Но когда я вошел, чтобы побриться, месье захотел сделать мне неприятности! Я сказал: «Не надо, Лизаветта!» Я этой бестии дал на завтрак жареный бифштекс с луком. Мне противна неблагодарность…

Он нагнулся к хищнику и немного потрепал его.

– Ты видишь, Медор, когда хочешь сделать Беру неприятности, делаешь хуже себе. Ты хотел меня цапнуть, так что заслужил трепку.

Тигр ворчал, но это было не от страха. Покоренный силой и авторитетом Толстяка, он сжался в комок.

Толстяк одним движением задвинул его под умывальник.

– Ну, усатый, устраивайся там. Мне нужно прихорошиться.

Я покинул этих двух друзей. Как сказал кто-то, Беру не перестает нас удивлять.

Чья-то тень обрисовалась на стеклянной двери. Тень вошла, трансформировалась в комиссара Ферна-Брасса. Вид у него был неприветливым и недовольным, он явно был недоволен жизнью. Он жевал кусочек дерева, а мелкие кусочки выплевывал на пол.

– Итак, коллега, – спросил я его, – есть свежие новости?

– Я хотел бы знать, что сказал вам маркиз! – заявил он, вытирая свой красивый нос итальянского флика.

– Он мне ничего не сказал.

– …?!

– Это восклицание мне кажется очень подходящим. Этот благородный парень самый настоящий пед.

– Похоже на то, что в ту ночь, когда их убили, Градос закончил вечер у него, а?

– Я тоже узнал об этом, потому и хотел расспросить маркиза. Но он мне показался чистым… как снег!

Ферна-Брасса сомневался.

– Вы многое от меня скрываете, – проскрежетал он.

Я хлопнул его по спине.

– Не делайте такой ошибки, друг. Ведь мы, в сущности, работаем на один дом. А есть новости относительно украденной картины?

Он покачал головой.

– Не я занимаюсь этим делом, у меня и без того слишком много забот.

Я немного помолчал, а потом последовал совету, данному мне моей интуицией.

– Почему бы и нет? Обшарьте цирк быстро и глубоко.

Он посмотрел на меня таким горячим взглядом, что я, должно быть, даже загорелся.

– Что это вы мне тут рассказываете?

– Прочешите все частым гребешком: фургоны, зверинец, клетки, ящики с сеном. Может быть, вы получите хороший сюрприз.

– Но мне нужен мандат на обыск! Сегодня воскресенье, и судья…

– Я уверен, что если вы отправитесь к Барнаби и попросите у него разрешение на обыск, объяснив ему, что таким образом он избегает неприятностей, если согласится, то он позволит вам действовать.

Ферна-Брасса молча смотрел на меня. Его взгляд смягчился. Он кончил тем, что слегка фыркнул и прошептал:

– Очень хорошо. Я надеюсь, ваш совет хорош.

Он вышел.

Почему я так сделал? Только Бог это знает. Вечно этот древний инстинкт, который толкает меня на действия прежде, чем я подумаю.

В ванной комнате Беру громко пел. Золотое сердце и шкура коровы. Душа архангела в теле трубочиста. Спасибо, Беру! Это было великолепно!

Вскоре он появился: прекрасен, как новобрачный, одет в желтую рубашку с фиолетовыми полосами и бутылочно-зеленый костюм.

– У меня не совсем бархатная кожа, – уверял он, проведя своей мужественной рукой по щеке, – так что девушкам надо будет остерегаться, тем более что мы находимся в стране, которой я не посвящал время. Я слышал, что малютки здесь знают разные трюки. Как твое мнение, Сан-Антонио?

Мое мнение? Я не имел времени высказать его, так как к нам в сарай, как пуля, влетел месье Барнаби. Он был бледен, как баклажан, и его толстые губы дрожали от волнения.

– Что-то идет не так, патрон? – спросил я. – Или неисправность в коробке передач?

Он замолчал, так как из ванной комнаты послышалось мяуканье тигра.

– Что я слышу? – пробормотал он.

– Это я зевнул, – заявил Беру, старательно воспроизводя мяуканье тигра.

Он очень способен к иностранным языкам, этот Мастер. Рев слона, рычанье льва, песнь лебедя не являются для него загадками.

– Ну, я пойду немного принаряжусь, – решил он и быстро скрылся в ванной комнате.

Он исчез, и вновь послышался шум потасовки. Мой дорогой товарищ занимался укрощением нашего милого постояльца.

Но оставим тигра, чтобы вернуться к нашим братишкам, как говорила Жанна д'Арк.

Барнаби, этот демонстратор акробатов, казался здорово расстроенным.

– Укромное место, о котором ты мне говорил, где оно находится? небрежно спросил он.

– Это зависит, – прервал я его, – от того, большие ли предметы надо прятать.

– Большие.

– Но какой величины?

Он поднял руку на расстоянии одного метра и тридцати двух сантиметров от пола.

– Есть вещи такой высоты, – не смущаясь ответил он.

Но вещь такой величины не может быть картиной. В таком случае, что же это такое?

Действительно, в цирке Барнаби происходят странные вещи и сборище в нем тоже довольно-таки странное.

– Это твердое или мягкое?

– Твердое.

Можно сказать, игра в догадки. Я еще мог бы спросить его: не кладет ли оно яйца, не выкрашено ли в зеленый цвет, есть ли у него шерсть, говорит ли оно «мама», не колется ли, не поет ли, не моется ли, а если моется, то моется ли водой, есть ли у него ослиные уши, лазает ли оно по стенам, тяжелое ли оно, говорит ли по-английски, можно ли его разрезать ножницами, как оно пахнет, есть ли такое же у генерала де Голля, есть ли у него два таких же, есть ли у него три, может ли оно быть выше головы, видно ли это в темноте, мажет ли оно пальцы, носит ли оно бороду, летает ли, растет ли это в садах, есть ли на нем ручные часы, похоже ли оно на Франко, или же у него умный вид, мог ли написать его Пикассо, пользуются ли им вдовы, хранится ли это под целлофаном, имеет ли оно право на сидячее место, дорого ли оно стоит, производится ли это во Франции, боится ли оно сырости, находится ли это в свободной продаже во всех больших аптечных магазинах…

Да, я мог бы обо всем этом спросить, а также еще о многом другом, но решил воздержаться от этого.

– Я думаю, нам надо выйти из цирка, – сказал я. – Положите это в багажник вашей машины, дайте мне ключи и бумаги на нее и скажите, куда я должен все это отвезти.

Но, как говорил Ван Гог, он слушал не тем ухом.

– Ты шутишь! А если тебя обыщут?

– Меня не станут обыскивать.

– Почему же, скажи на милость.

– Потому что комиссар Ферна-Брасса был любовником моей сестры, и я табу в его глазах. Он сделал ей шесть маленьких детей, и он знает, что я могу испортить его карьеру, устроив скандал. Вот почему я могу позволить себе быть хитрым.

Барнаби улыбнулся.

– О, понимаю! Ну, что ж, раз дело обстоит так, мы сделаем, как ты говоришь. Когда это будет погружено, вы уедете, а я буду ждать вас за две улицы отсюда и сам займусь выгрузкой. Банко?

Он крепко пожал мои пять.

– Встретимся через три минуты перед моим фургоном. Нужно действовать быстро. – Он ушел, а я отправился за Храбрейшим.

– Беру, – начал я ему, – есть срочное дело. Ты помчишься к ближайшей стоянке такси, сядешь в такси и отправишься за две улицы отсюда и там будешь ждать кремовый «кадиллак» патрона. За рулем буду я. Потом появится папаша Барнаби и заменит меня за рулем своей тачки. С этого момента ты и начинаешь действовать. Осторожно последуй за ним и запомни то место, куда он приедет. Потом срочно возвращайся, и мы проведем конференцию. Усек?

– Что это еще за махинация? – возмутился Необъятный. – А как же мой деликатный вечер, который пропадает в этой беготне?

– Я все объясню тебе потом. Что же касается твоих развлечений, то ты их получишь, только потерпи немного. Я тебе обещаю это.

– Ты допустишь ошибку с моим котеночком, пока меня не будет, беспокоился он.

– Можешь не беспокоиться и прояви ловкость, Толстяк. Нельзя, чтобы Барнаби тебя увидел.

– Я сделаю это, как для себя.

Я побежал к фургону патрона. Он как раз запирал багажник с таинственным грузом. Он нервничал, король тепленькой вещички. Да, это верно, мы оба хозяева этой вещи, он и я.

– Ты думаешь, что сможешь проехать, сынок? – беспокоился он.

– Раз я вам сказал, босс, все будет в порядке!

– Если тебе это удастся, ты получишь хорошенький подарок. Барнаби обещает тебе это.

– Идите и ждите меня, и не заботьтесь об остальном, – сказал я.

Он был похож на продавца старых машин.

– Если у тебя нет возражений, сынок, то хозяйка поедет с тобой.

Слышите, друзья? Вот что может расстроить мои намерения и рискует все испортить. Но разве была возможность отказать?

– Конечно, у меня нет возражений!

Выход мадам Барнаби из фургона не был замечен. Я хотел бы, чтобы ее можно было увидеть на фотографии в журнале, а также, чтобы ее можно было отправить со следующим автомобилем.

Она похожа на новое средство передвижения. На ней было надето вышитое серебром платье в стиле Жанны д'Арк. Оно было похоже на чешую. На ней также были серебряные босоножки, накидка из серой норки, покрытая сверху донизу бриллиантами.

Когда она шла, можно было подумать, что это идет большая люстра из галантереи зеркал. На ней была положена вечерняя косметика, и это было настоящим произведением искусства. Духи, которыми она надушилась, вызывают желание отправиться на каникулы на борту фургона. Она даже вставила свою праздничную искусственную челюсть, которую она употребляет для икры, жирной печенки и светских поцелуев.

– Значит, это нечто вроде похищения? – жеманилась эта ужасная женщина, повалившись на кожу «кадиллака».

– Если можно так сказать, то что-то вроде этого, – согласился я и прибавил, быстро стрельнув на нее глазами:

– Увы! Это только мечты, прекрасная мадам!

Я заслужил вздох. Поверьте мне, эта малютка охотно позволила бы увезти себя.

С безразличным видом я опустил электрофицированные стекла «кадиллака», чтобы не задохнуться. Я не знаю, где мадам Барнаби берет свои духи, но уж во всяком случае не на улице Фабурш-Оноре. Она, вероятно, собирает их с самого дна цистерн.

– Со всеми этими неприятностями, – ворковала эта голубка, – мой муж не может сомкнуть глаз, а так как он достаточный эгоист, то не дает спать и мне. Я, вероятно, очень осунулась, да?

Она осунулась, но это произошло вследствие похудения на пятьдесят лишних килограммов жира.

Я заверил ее, что у нее шелковистая кожа и лицо мадонны, что привело ее в восторг.

Я довел свой «контр-миноносец» до опушки цирка. В лагере царила странная атмосфера. Начало манежа, конец забастовки, проект всеобщей мобилизации создают подобный же климат.

Меня остановили двое легавых в полной амуниции.

– Здесь проехать нельзя! – изрекли они.

– Почему? – спросил я у них.

– Сперва надо осмотреть машину.

У матушки Барнаби начались судороги, от которых задрожала вся машина.

– Позовите комиссара Ферна-Брасса, – предложил я.

– Но мне дано распоряжение не получать приказы от кого-либо иного, возразил верзила с темными усами.

– От меня – нет, но от него – да. Позовите его, и он даст вам распоряжение.

Церберы начали совещаться. Потом один из них закричал:

– Синьор комиссар!

Появился Ферна-Брасса.

Его люди стали ему объяснять, почему его потревожили. Он выслушал их и пробормотал, саркастически глядя на меня.

– Никаких исключений, все должно быть осмотрено.

Я спокойно покинул тачку. Теперь создавалось уж слишком много шума. Я взял Ферна-Брасса под руку.

– Кроме шуток, коллега, – сказал я, – я играю в слишком крупной игре в данный момент. Все вы рискуете шлепнуться на землю.

– Что такое вы тащите в этой машине?

– Дело в том, что я сам этого не знаю, но клянусь вам, что, если вы отмените свое распоряжение, я вскоре буду знать это и скажу вам.

– Ладно, – проговорил мой коллега. – Но это в последний раз я оказываю вам доверие. Если вы будете продолжать действовать один, вы пожалеете об этом.

Он бросил приказ своим служащим, которые с сожалением отошли от машины.

Я бросился к рулю и постарался как можно быстрее увеличить между нами дистанцию.

– Что вы ему сказали? – поинтересовалась матрона.

– То, что было нужно, как вы сами могли убедиться. Нет, вы подумайте, эти флики считают, что им все разрешено. Почти у всех под носом насилуют вашу сестру и еще хотят быть со мной хитрыми!

Я испытывал все же некоторое беспокойство относительно этой легковерной дамы, но эта сдобная булочка думала только о своих ключах от багажника и готова была даже сосать их, как будто это были не ключи, а лапки лангуста.

Я спилотировал эту добрую машину до назначенного места. Синьор Барнаби шагал журавлиными шагами, с руками, засунутыми в карманы, с сигарой, всунутой в его большую пасть, и был похож на столб на сельской площади. С беспокойным видом он бросился ко мне.

– Ну, как?

– Все о'кей, босс, – ответил я ему, так как он прекрасно понимал по-английски.

Тут вмешалась его увешанная бриллиантами матрона.

– Он был потрясающ! Эти бродяги хотели обшарить машину, но он освободился от них.

Тут хозяин цирка засиял, как прожектор охранников во время беспорядков в тюрьме.

– Это хорошо, сынок, это тебе зачтется. – Потом он добавил:

– Теперь ты можешь слезать, я сяду на твое место.

Немного недоверчив, не правда ли? Но это было еще не все.

– Вот хозяйка для начала предложит тебе стаканчик, не так ли, дорогая?

Нежная Лолита поспешила выйти из машины, в восторге от предложения. Что же касается циркового деятеля, то он сразу же, без всяких церемоний, отъехал.

Он спешил спрятать свой груз и нашел идеальный способ помешать мне проследить за ним: он навязал мне на шею эту добрую женщину.

Итак, мы остались вдвоем на краю тротуара, она и я. Я с беспокойством осмотрелся вокруг. Издалека виднелась его кремовая машина, а за ней следовал другой фургон. Беру находился на тропе войны. Он маневрировал на высшем уровне, так как я ничего не заметил во время короткого разговора с Барнаби.

– Куда мы идем? – жеманно спросила она.

На ней надет вечерний наряд, и ей хочется в нем показаться. Кольчуга из чистого серебра, серьги из чистого углерода, роскошный мех – все это она напялила не для того, чтобы чистить на кухне овощи. Что ей было нужно, так это роскошную коробку с фонтаном, освещенную свечами.

– Я оплачу ваш стакан в каком-нибудь кабаре, – решила она.

Бедная малютка, она принимает меня за глупого козленка. Как будто какая-то «мадам» могла «платить» за стакан Сан-Антонио.

– А как же ваш муж? – заметил я. – Он далеко поехал?

– Не особенно, но только он рискует задержаться там. Пошли!

Она протянула свое крылышко и потащила меня. У нее сила, как у докера, у этой Лолиты. Когда Барнаби женился на ней, она, вероятно, исполняла на ярмарках роль женщины-силачки.

Через несколько минут ходьбы мы уже спускались по нескольким ступенькам в коробку в стиле Сан-Жармен де При. По-итальянски – Стромболи.

Она заслужила свое имя: в этой коробке пахло горячим. Там находилась только молодежь, танцующая твист.

Наше появление позабавило общество. Попадая в такие места, я чувствую себя так же хорошо, как человек в скафандре верхом на лошади.

Мы забились в дальний угол и заказали шампанское.

– Побыстрей! – как говорят у нас во Франции.

Мадам Барнаби начала меня обрабатывать. Она уверяла меня, что у меня самые красивые глаза в мире и что братья Лиссаж предложили бы мне целое состояние за то, чтобы я у них выступал.

Потом она взяла меня за руку и сказала, что у меня горячие руки, в чем я и сам не сомневаюсь. В-третьих, Лолита утверждала, что такие губы, как мои, самые чувствительные из всех встреченных ею. И как бы я мог сомневаться в этом, когда 17.894 женщины и 33 мужчины говорили мне уже об этом.

Ее ужасное колено прижималось к моему, ее пальцы лежали на моих, ее щеки находились около моих щек, ее бочонок был около моего бедра, ее дыхание находилось у меня в носу, а ее ужасные духи пахли понемногу повсюду.

– О, дорогой, – говорила она, закрывая глаза, – как приятно прожить хоть одно мгновение около вас.

Она прочитала это в «Изнасилованной и довольной», страница 122; шестая строка сверху. Она выучила эту фразу наизусть, чтобы при случае воспользоваться ею.

Вокруг нас происходило большое оживление. Молодые люди окружили нас большим кругом и стали бросать нам «лацци». Я поймал три дюжины, потому что это всегда может пригодиться, но потом я обнаружил, что не составляю исключения, как предмет шуток, и накинулся на самого здорового из них. Он выплюнул зуб в довольно-таки приличном состоянии, и все тут же замолчали, чтобы хорошенько рассмотреть его. Сразу же наступила тишина. Лолита еще сильней прижалась ко мне.

– Ты сильный, знаешь, – просюсюкала она.

Маленький Сан-Антонио тогда сказал себе, что хорошее всегда вытекает из плохого. Что, если я воспользуюсь расположением Лолиты, чтобы вытянуть у нее из носа зелень, как говорят в Йоркшире, в котором большинство людей говорят по-английски. Это хорошая мысль, не правда ли?

– Вы уверены, что месье Барнаби надолго задержится? – спросил я, лаская кончиками губ белокурые усы моей партнерши.

– Ну, да.

– Он поехал к друзьям?

– Да.

Я подождал чуть-чуть, потом позволил себе вольность. Сквозь серебристое платье я ущипнул ее за сильно натянутую подвязку. И сразу шутливым тоном спросил:

– Что же такое ваш муж увез с такими предосторожностями?

Она собиралась ответить, но не смогла. Кто-то схватил наше ведерко с шампанским и вылил его содержимое на наши лица.

Я задыхаюсь и отряхиваюсь, в то время как Лолита, со своей стороны, старается делать то же самое.

Я оглянулся и увидел мисс Мугуэт, стоящую со злобной миной у нашего столика.

– Отвратительная личность! – выругалась она. – С такой старой шкурой, как эта! Разве это не стыдно?

Мамаша Барнаби вытерла лицо салфеткой, которую ей дал метрдотель. Ее красное, охра, зеленое, голубое, черное, белое – все смешалось. И вот она превратилась в радугу. В радугу, которой никак не удается отдышаться. Радугу, потерявшую вставную челюсть. Так как она слишком сильно жестикулировала, ее платье объявило о своей несостоятельности.

Произошло нечто, похожее на взрыв в подъемнике.

Раздался глухой шум, похожий на шум бадьи, выбрасывающей свое содержимое. Это ее левая грудь выпала на стол.

К нашему столику устремились официанты. Самый коренастый из них изображает Жана Вольжана и подсовывает под грудь руку, чтобы с усилием запихать ее обратно. Остальные следят за этим его маневром.

Дама из вестибюля прибежала с норковой накидкой, которую она стыдливо накинула на беспорядок в одежде мадам Барнаби.

Во время этого базара мисс Мугуэт продолжала действовать. Она бросила мне в лицо все, что могла схватить: стаканы, блюдца, пепельницы, бутылки. Ей не удалось ослепить меня, хотя она даже бросила в мое лицо пригоршню пуговиц от мужских брюк.

Оркестр играл итальянский гимн, чтобы попытаться успокоить умы.

Напрасно!

Патрон появился из своих апартаментов, где его массажист занимался массированием его престательной железы. Половина его тела была одета, остальное было абсолютно голым. На нем надет очень красный полувер, он стал ругаться по-египетски, по-арабски, по-албански, по-неаполитански, но в особенности по-итальянски. Потом он схватил сифон и стал поливать нас.

Мадам Барнаби (для близких Лолита) получила струю в декольте. До этого там уже поместились двенадцать льдинок и два бокала шампанского. Она решила, чтобы упростить проблему, лишиться сознания, и ей удалось это сделать в тот момент, когда официантам удалось совладать с ее левой грудью, связать ее, надеть на нее путы и водворить на место.

Если говорить о борьбе по правилам и без правил, то это относилось ко второму типу. Я бы сказал, что правильнее назвать это битвой, но битвой без правил.

Вечно у меня заботы о правде, даже в такой момент!

Один англичанин, выигравший сражение, стал бить патрона по лицу на основании того, что поведение последнего было недостойным.

Кстати, естественно, что полиция тоже решила заглянуть в эту коробку.

Шесть верховых карабинеров, трое на мотоциклах и эскадрон из аэропорта примчались на шум, и, в конце концов, нашли дверь погреба, через которую проникли и мы.

Нас эвакуировали на тротуар: мадам Барнаби, мисс Мугуэт и меня самого.

Ночь была прекрасной: на небе сверкали звезды и сияла луна.

Сидя на мусорном ящике, мадам Барнаби бросила сквозь ворчание:

– Как это все прекрасно!

– Замолчите, старуха, – оборвала ее мисс Мугуэт. – И вам не стыдно?

Лолита выглядела теперь отвратительно.

– Вы можете взять своих слонов под мышку и отправляться искать другую работу в другом месте, – заявила она.

– Ах, да! – сказала мисс Мугуэт. – А вам, если я поговорю с вашим мужем, может быть придется искать другого мужа в другом месте. Мне кажется, ему не понравится эта штука, вашему Барнаби.

Такие разговоры продолжались в течение семи минут, двух целых и двух десятых секунды.

В конце концов мне удалось успокоить дам. Голос рассудка, даже если он говорит в нос и заикается, приходит к тому, что доходит до слушателей.

Наконец наступило спокойствие.

– Каким образом получилось, что вы пришли в эту коробку? – спросил я Мугуэт.

– Я следила за вами, – ответила она.

– Следили?

– Да. Вы покинули «кадиллак» патрона, чтобы остаться с этой образиной… Тогда мне захотелось узнать, что вы будете делать вдвоем. Я никогда такого от вас не ожидала! Такой красивый мужчина!

– Но ведь между ней и мной ничего нет! – протестовал я.

– Могло быть, – возразила Мугуэт.

– Никогда бы не было, – гарантировал я. – Я слишком уважаю мадам Барнаби, чтобы дать волю той пожирающей меня страсти, которая наполняет мою душу…

Говоря это, я подмигнул Мугуэт. Она успокоилась, и мы вернулись в лагерь без затруднений и никого не встретив по дороге. Это подтверждало тот факт, что препятствия плохо приживаются в итальянском климате.

Глава 8

Барнаби, король цирка, еще не вернулся, что избавило его достойную супругу от тяжелых объяснений по поводу ее потрепанного вида. Я оставил даму моей мечты в мрачном раздумье и увлек Мугуэт к своему фургону, чтобы упрочить свое прощение.

Перед тем как переступить порог, мисс Каприза начала кривляться, говоря, что у нее к этому не лежит сердце и тому подобное.

Я ей ответил, что это совершенно не имеет значения, хочется ли ей или нет, лежит ли у нее к этому сердце или нет: важно все остальное, кроме сердца. А так как остальное у нее было, то она согласилась войти.

Я закрыл дверь и собрался зажечь торшер, но моя кокетка остановила меня.

– Нет, darling, – пропела она по-рязански, – пусть останется благоприятная темнота, чтобы наши дрожащие тела могли без ограничения сливаться.

Она была права. Люблю девушек, говорящих ясно.

Я провел ее к дивану и уложил ее на него. Там я и любил ее.

Зная, какие вы все испорченные, я не сомневаюсь, что вы ожидаете самых детальных описаний наших сношений. Если бы я не удержался от этого, вы бы кончили тем, что стали бы находить удовольствие в самих моих рассказах. Поэтому я не буду показывать всю порнографию в цвете. Иначе о чем потом мечтать? Когда имеешь, как это бывает и с остальными, под носом лакомый кусочек, долго не размышляешь.

Постойте, но, если даже я вам скажу, что сделал ей «болгарский водоворот», вы не поймете, в чем дело, согласны? И тем не менее, я ей сделал «болгарский водоворот», и также «сигару Фиделя», и затем «турецкий волчок», затем «противоатомное убежище», не забывая также и множество других вещей. Она была довольна. Она мне это говорила, она мне это прокричала, она мне это вопила, она меня уверяла в этом, она мне это доказывала, она мне это повторяла по-английски, по-немецки, по-шведски, жестикулируя между движениями. Словом, замечательная партнерша!

Воспитание слонов воспитывает женщину! В этом я не ошибаюсь.

Когда я покинул мадемуазель, ноги ее были в форме восьмерки, глаза в форме ноля, а тело в форме лебедя.

Как умирающий Гете, она потребовала света, и получила его. Шатаясь, она отправилась в ванную, чтобы подмазать губы черным, а глаза красным. Тут я заметил на полу странный предмет: это были штаны. Я с удивлением смотрел на них, так как они не принадлежали ни мне, ни Беру и были истерзаны в лохмотья.

Я задавал себе вопрос, кто бы мог быть этот господин, одевавший таким образом брюки, когда он вышел из-под дивана, на котором мы с Мугуэт баловались.

Человек, о котором я вам говорю, – это мой знакомый коллега Ферна-Брасса, потерявший всю свою элегантность и добрую часть своего достоинства. Он был почти голый, в лохмотьях и весь исцарапанный. Его галстук болтался за спиной, волосы были взъерошены, нос порезан, губы растрескались, трусы порвались, одно ухо оборвано, половину пиджака он держал в окровавленных руках.

Я ошеломленно смотрел на него.

– Вы тут что-то ищете или просто ожидаете автобуса? – спросил я его.

Он плюнул.

– Где он?

– Кто «он», мой дорогой?

– Тигр! Я обследовал тут, у вас, и огромный тигр бросился на меня… я…

Он упал в обморок при воспоминании о той титанической битве, которую выдержал.

Я привел его в чувство, введя в него некоторое количество виски. Потом я вышел и позвал парня из конюшни.

– Вызови санитарную карету и быстро! – сказал я.

Парень положил охапку сена, которую нес, и ушел.

Ферна-Брасса щелкал зубами.

– Он хотел меня сожрать, – захлебывался в слезах мой коллега. – Но счастье, что мне удалось залезть под диван. Где она, эта мерзкая тварь?

– Ее найдут, коллега, и заставят дорого заплатить за такие штучки. Да, лишать штанов офицера полиции при исполнении им служебных обязанностей! Это позор!

Я подмигнул ему.

– Во всяком случае, вы теперь можете быть спокойны, вы будете в безопасности, пока другие будут проводить это запутанное следствие.

Мои слова пролили немного бальзама на его раны.

– Это ведь правда, – просопел он.

– Что это была за мысль проводить у меня обыск? Значит, вы не доверяете своему другу Сан-Антонио?

– Вы столько вещей скрывали от меня!

– А в других фургонах вы что-нибудь нашли?

– Ничего!

Подъехала санитарная машина, и я попрощался с Ферна-Брасса. Теперь у меня было совершенно свободное поле деятельности.

Но теперь я не мог рассчитывать на сотрудничество итальянской полиции.

Как только мой знаменитый коллега был увезен, я отправился в ванную комнату, посмотреть, что там делается.

Я обнаружил довольно удивительное зрелище. Просто захватывающее дух.

Представьте себе мисс Мугуэт, облокотившуюся об умывальник, с лицом, спрятанным в руках. Тигр – большой тигр Толстяка – стоял позади нее, положив передние лапы ей на плечи, и с умилением лизал ей затылок, а мисс Мугуэт ворковала замирающим голосом:

– Нет, дорогой! Нет, хватит, это слишком! Но ведь ты ненасытен!

– Даю слово, кончится тем, что я начну ревновать! – сказал я.

Она выпрямилась, подскочила, увидев тигра, все поняла, стала кричать, прижимая руку ко лбу, закатила глаза и лишилась чувств.

Что же, женщина есть женщина, парни. Она отлично укрощает толстокожих, но, как и любой, при виде тигра лишается чувств. Из-за какого-то несчастного тигра!

Я сказал Медору, чтобы он оставался спокойным, так как эта дама, которая может быть настоящей львицей, обязанности тигрицы выполнять не сможет.

После этого я освежил лицо мисс Мугуэт нашатырным спиртом, что быстро привело ее в себя. Она ушла, несколько окрепшая, как раз в тот момент, когда входил Беру.

Вы заметили, как прекрасно распланированы приходы и уходы в моем фургоне? Можно подумать, что находишься в пьесе Лабиша…

Толстяк в игривом настроении показал мне пакет с тортом, который он держал в руке.

– Это для Медора, – пояснил он. – Ведь сегодня же воскресенье!

Он пошел угощать своего херувима, а вернувшись, объявил:

– Миссия выполнена, комиссар. Я смог проследить Барнаби до самого конца. Он отправился на маленькую улочку очень близко от вокзала. Эта улочка – я запомнил ее название – улица Ниа Дюк. Патрон остановился перед номером двенадцать. Он позвонил у одной из дверей, и двое парней, которые, видимо, его ждали, вышли.

Они втроем опорожнили от товара багажник. Потом все трое вошли в дом и пробыли там часа два. Потом вышел один Барнаби и с очень довольным видом сел в свой «кадиллак», чтобы вернуться домой. Теперь все известно, и мы можем отправиться на прогулку?

– Одну секунду, Толстяк. На что был похож товар, о котором идет речь?

Он сделал гримасу.

– Я не мог рассмотреть. Босс поступил очень хитро: он положил товар в футляры от музыкальных инструментов. Можно было подумать, что он разгружает оркестр, понимаешь? Это было похоже на флейты, на саксофоны и прочие инструменты!

Я медленно продумал это соображение, что было довольно-таки трудно. Было слишком рано, чтобы наносить ночной визит людям, которых не знаешь. Это нужно будет проделать немного позже.

Когда мы приготовились к выходу, появился Барнаби с губами, растянутыми в улыбку.

– Спасибо, сынок, – сказал он мне, – вот, возьми, чтобы немного развлечься.

Он сунул мне в руку билет итальянского банка. Я посмотрел на него: это был билет в пятьсот лир. Немного скуповат этот босс.

Для него рисковали честью и достоинством, а он предлагает сумму, которую другой постеснялся бы дать портье в отеле! Полное отсутствие воспитания!

– Я не знаю, как вас благодарить, патрон, – проскулил я. – Это слишком! Это слишком много! Как мне выразить вам свою благодарность? Я просто онемел! Ваше великодушие сжимает мне горло. Я не проживу достаточно долго, чтобы отблагодарить вас за все.

Он похлопал меня по плечу.

– Ну, ну, это ничего, сынок, ты заслужил это.

– Я куплю себе карамельки, – сказал я, – медовые. Я, как муха, люблю мед и… Вот почему вы должны позволить мне поцеловать вас!

Прежде чем он успел опомниться, я налепил два поцелуя на его щеки. Он быстро отступил, и в этот момент Медор Толстяка издал мяуканье, которое заставило затрястись фургон.

Встревоженный Барнаби бросился ко мне.

– Что такое я услышал? – спросил он. – Это похоже на рев тигра?

– Нет, – отрезал Беру, – это сделал я своим животом. Это со мной случается, когда Кристофор Колумб сталкивается с другими предметами.

Удовлетворенный таким медико-фантастическим объяснением, Барнаби отправился к своей толстушке, а мы с Беру тоже отправились в путь.

Глава 9

– Куда это мы отправились? – спросил Беру, беспокоясь о том, чтобы провести деликатный вечер.

Этот день воздержания (как говорят в Аусбурге, во Франкфурте, на Борнео и Спиро) воодушевил его, а преследование привело в норму.

– Я знаю одну довольно симпатичную коробку, – ответил я ему, думая о Тортиколи.

– Там есть сестренки?

Я воздержался от того, чтобы ответить ему, что там, скорее, находятся братишки.

– Есть!

– Не стану скрывать от тебя, я обязательно подцеплю себе одну. Я уже представляю ее себе: красивая, хорошо сложенная, с довольно тонкой талией и хорошим балконом над ней, довольно в теле и с небольшими усиками, чтобы можно было судить о цвете волос этой дамы.

– Такая найдется, – обещал я ему.

– К тому же, у меня полно монеты для такого рода развлечений. Ты отдаешь себе отчет, что с тем, что я зарабатываю, я смог бы купить себе королеву, если бы она мне понравилась.

Коробка Тортиколи еще не была полностью заполнена, когда мы там появились, но я был уверен, что в свое время она будет полна.

Оба официанта, из которых один, узнав меня, заулыбался, бросились к нам.

– Вот сюда, синьор, это лучший столик.

Они посмотрели на Беру, и рыжий прошептал мне:

– Не во гнев будет сказано, синьор, но ваша подружка не очень красива. Для вас можно подыскать получше.

– Не беспокойтесь, дружок, об этом. Мы вместе уже долго, она и я. Привычка в любви – это одно из проявлений порока.

Мы заказали бутылку золотистого шампанского, и Толстяк сразу выпил половину, чтобы немного прийти в себя.

– Здесь больше мужчин, – заметил он. – Сразу видно, что мы находимся близко от Африки: женщины остаются в гаремах.

Он был огорчен, и, чтобы покончить со своим разочарованием, он решил утопить его в шампанском.

Оркестр, естественно, заиграл «Миланскую грабительницу», песню, сопровождаемую аккомпанементом спагетти.

Освещение было притушено, а потому мне трудно было рассмотреть присутствующих.

Нечего и говорить, что сегодня вечером здесь присутствовали месьедамы!

Блондин с обесцвеченными волосами произвел фурор среди публики. Нужно быть Беру, чтобы ничего не заметить.

Внезапно я насторожился, увидев входившего маркиза Умберто ди Чаприни. Он был не один. В противоположность своему обыкновению, его сопровождала очаровательная молодая женщина с томными глазами. Она была влита в платье, напоминающее кожу золотистого угря (эти угри самые редкие), которое выгодно выставляло ее гармоничные формы. Когда она шла, ее зад как бы жил своей жизнью и был очарователен.

Маркиз осматривал присутствующих, приветливо махал рукой и, обходя столик за столиком, оказался перед нами. Он сжался, побледнел, потом порозовел, улыбнулся и пробормотал:

– Какой приятный сюрприз!

– Что вы, монсиньор, вы еще больше обрадовали меня, – ответил я, протягивая ему руку.

Будучи в смятении, он поцеловал мне руку.

– Вот это – синьор Берурье, – квакнул я.

Маркиз решил не оставаться в долгу. Он указал на даму и сказал, после того как представил ее нам:

– Барбара!

У девочки были длинные ресницы, черные и загнутые. Она немного помигала ими, потом бросила из-под них взгляд, более выразительный, чем соло на мандалине.

– Очарована, – сказала она.

– Вы с кем-нибудь условились встретиться? – спросил я у маркиза.

– Нет.

– Тогда окажите нам честь и составьте нам компанию, маркиз!

– Охотно!

Они располагаются за нашим столиком. Беру поражен красотой этой мышки, что очень похвально с его стороны. Он смотрит на нее довольно бесстыдно: точно так же кот смотрит на сливки.

– Как продвигается ваше следствие? – спросил маркиз.

– Хромает, – ответил я. – Очень вяло. Ничего не ясно. Мы погрязли в неизвестности.

– Вскоре после вашего ухода… – начал Тото.

– Я знаю, – оборвал я его, – вам нанес визит один из чинов итальянской полиции. – Я нагнулся к нему. – Я хочу воспользоваться этой благоприятной возможностью, которую нам предоставил случай, маркиз, чтобы воззвать к вашему благословенному отношению и попросить о маленькой услуге, которая будет вам дешево стоить…

Я сделал глоток роскошного «Порье».

– Когда вы здесь появились, вас приветствовало большинство присутствующих, не правда ли? И так как вы обладаете преимуществом быть знакомым с большинством из них, не можете ли вы мне сказать, не видите ли вы среди этой публики людей, которые знали несчастных Градос?

Он сделал гримасу.

– Синьор комиссар, я не осведомитель полиции.

– Разве то, что вы поможете полиции задержать убийцу двух наших друзей, постыдно?

Он был поражен этим аргументом.

– Пожалуй, вы правы.

– Итак?

– Я пройдусь к бару, чтобы получше рассмотреть зал.

– Прошу вас.

Он встал, оставив нам Барбару. Какая королева! У нее голос, который хватает вас за одно место, и взгляд, который хватает за другое. Мы не переставали любоваться ею. Этот маркиз, вероятно, способен на многое. Такая прекрасная сестренка, как синьорина Барбара, сводит его с прямого пути. Это фатально.

Тут я констатировал невероятную вещь. Я поделюсь ею с вами, но я уверен, что вы мне не поверите. Тем не менее, я вам скажу: девочка смотрит только на Беру. Я бы очень хотел, чтобы Мастер потратил на нее всю монету, чтобы соблазнить ее, но боюсь, что его шарм скоро исчезнет.

Он с триумфальным видом подмигнул мне.

– У меня есть определенный шанс, – прошептал он, прикрывая рот рукой.

Мне всегда говорили, что женщины отдаются тем, кто их желает, но тем не менее…

Беру вне себя. Он проводит ищущей рукой под столом, и по судорожным его движениям я догадываюсь, что девочка не очень сердится.

– Сдерживай себя, Толстяк, – сказал я. – Все видно.

– Как жаль, что я не говорю по-итальянски, – простонал мой компаньон. – Но ведь всегда найдется возможность заставить себя понять, когда у тебя есть монета и возможность тратить ее, не правда ли, девочка? – спросил он, лаская декольте девочки Барбары.

Она извивается. Видимо, ей нравятся драчуны, забияки, Гаргантюа, силачи, подлецы. Она доказывает это, положив свою красивую головку на плечо Храбреца. Он прямым ходом отправляется на седьмое небо без лестницы. Стеклянный взгляд, рот, искривленный в экстазе, ласкающая рука: он ощущает мгновения невыразимого блаженства.

Я подумал, что, когда маркиз появится и увидит, что здесь делается, с ним будет истерика. Два кризиса в большом спектакле – это слишком много, и я твердо решил пресечь битву в самом начале.

Но мои опасения были напрасны. Когда ди Чаприни вернулся, он улыбнулся при виде парочки, сидящей щекой к щеке.

– Капитан, ваш друг очень понравился Барбаре, – сказал он.

Я должен был догадаться, что он не устроит истерики из-за девочки. Он приходит с ней ради фасада. Она служит для него ширмой.

– А что касается наших небольших дел, то в каком они положении? спросил я его.

– Ну что ж, я думаю, что смогу дать вам некоторые указания, – уверил меня маркиз.

– Правда, монсиньор?

– За столом слева от оркестра сидит пара, вы их видите?

– Превосходно, маркиз.

– В ту ночь, когда мы ушли отсюда, Градос и я, эта пара последовала за нами по улице.

– Интересно, ну а потом?

– Донато обернулся, и сделал это еще несколько раз до того, как мы сели в машину. Он сказал: «Поторопимся». Он казался испуганным и обеспокоенным.

– Почему же вы ничего не рассказали мне об этом случае, когда я приходил к вам?

– У меня это выскочило из головы, только теперь, увидев эту пару здесь, я вспомнил…

– И что же произошло?

– Ничего. Но в течение всего пути отсюда до моего дома Донато не переставал смотреть в заднее стекло. Приехав ко мне, он попросил у меня разрешения воспользоваться моим телефоном, и как раз тогда он и вызвал синьору Кабеллабурна.

Когда он закончил свой рассказ, пара, о которой он говорил, поднялась с места.

– Маркиз, – сказал я Умберто, – вы можете одолжить мне вашу машину?

– У меня есть «феррари». Но, знаете, это взятый напрокат, сломанный автомобиль.

– А у нас, – прохрипел я, – когда не хотят дать машину, говорят, что машина как женщина: ее не одалживают. Но для вас, как я вижу, это непонятно, так как вы не ревнивы.

Действительно, Беру держал Барбару в своих объятиях, сжимая ее своими мощными лапами и прижимаясь к ней щекой.

Ди Чаприни снисходительно улыбнулся.

– Барбара мне не жена, – проговорил он. Потом добавил:

– Но если вы позволите мне вести машину, это только доставит мне удовольствие.

– Охотно.

Мы оставили наших ласточек наедине. Беру отвел свою руку от губ Барбары. У него губы были как у обезьяны – от красной помады этой дамы.

– Вы снимаетесь? – спросил он.

– Мы отправляемся на работу, – ответил я, присоединившись к паре, остановившейся у гардероба.

– Когда ты вернешься в цирк, – тихо шепнул мне Беру, – сперва спроси у меня, можно ли тебе войти, потому что у меня есть намерение пригласить мадемуазель посетить наш зверинец, и может случиться, что я как раз буду занят на рессорном матраце.

– Будь спокоен, ведь я очень скромен.

Мы влезли в «феррари» красного цвета и стали ждать, когда те, другие, отправятся в путь. Они заняли места в черной «ланчии».

В машине Чаприни его герб был вышит на спинках сидений. Он представляет собой голову лошади с красной уздечкой на фоне песка и горделивый девиз: «Ни в чем нет отказа».

Итак, собираясь начать преследование, Умберто (для друзей Тото), стал натягивать (за неимением лучшего) перчатки цвета сливочного масла.

Преследование началось. Черная «ланчия» свернула на вио Вилито, потом она направилась на авеню Помпулус, на котором огни кинотеатра «Ромус» уже погасли.

Я посоветовал Умберто немного отстать от них, чтобы не возбуждать их подозрений.

В конце улицы Лаватори I, с ее фонтанами и текущей водой на площади, мы свернули на улицу Фелини и поехали по ней в направлении Персонагранта, очаровательной местности с бесподобным географическим расположением, потому что она находится в 200 километрах от Монблана, и в 250 от Средиземного моря, и в 700 от Парижа.

Мы мчались с большой скоростью. Мы пересекли один за другим и в хронологическом порядке: Санта Мутардамора, Патермаркони, Бендвелло, Жиати Россо.

Наконец, «ланчия» покинула Национальную Б14, чтобы свернуть на проселочную дорогу 0001. Километр, еще 388 метров – и машина парочки остановилась перед герметически запертыми воротами поместья.

Мужчина вынул из кармана ключ и открыл ворота. Потом вошел в них вместе со своей девицей.

Маркиз подождал пятнадцать секунд и в свою очередь приблизился.

– Вы бы лучше оставили свою машину снаружи, – сказал я.

Он оказался очень безрассудным, этот милый синьор.

– Ба, – проговорил он, – увидим.

Он ехал медленно, с потушенными фарами. В конце аллеи, окаймленной кустарниками, возвышался дом, мрачный и строгий при лунном свете. Пара вошла в него. Маркиз остановил машину, и мы пошли вдоль кустов, скрываясь в тени.

На фасаде дома светились окна. Играет музыка, органная музыка, которую я с удовольствием слушаю.

– А что теперь? – спросил Умберто, который, видимо, вошел во вкус.

Он не трус, этот Тото, но если эти господа накинутся на нас, это может дорого стоить.

– Вы вооружены? – спросил я.

– Вооружен? Я? Да вы что?! – воскликнул он. – А вы?

Он широко раскрыл глаза, козленок.

Я вытащил свою пушку.

– Более или менее, – прошептал я. – В моей профессии чаще пользуются этим, чем контрабасом.

Один за другим мы подошли к круглому крыльцу. Мы поднялись на него по ступеням, которые в случае срочной необходимости дают возможность и спуститься с него, и я осторожно толкнул дверь. По счастью, она оказалась незапертой.

Я вошел, по-прежнему сопровождаемый Тото, в небольшой холл, такой небольшой, что он скорее походил на вестибюль типа коридора – служебный вход.

Луч света просачивался сквозь щель внизу двери. Оттуда и раздавалась музыка. Я нагнулся, чтобы посмотреть в замочную скважину, но тут дверь стремительно распахнулась, и я оказался нос к носу с типом из «ланчии». Он ожидал моего визита, это очевидно.

Ударом колена в живот он толкнул меня назад. Я поднял руку, в которой держал пушку, чтобы обезвредить его, но мой маленький храбрый маркиз ударил меня по запястью. Это нехорошо.

Мой верный друг «ты всегда убиваешь» полетел в комнату. Девица из «ланчии» подобрала его. У ее приятеля имелась собственная артиллерия, которую он приставил мне между глаз.

– Если ты пошевелишься, я выстрелю! – сказал он.

– Не стоит хвастаться этим, – сказал я. – Я тоже умею стрелять.

Но ему не нравились шутки. Этот тип был какой-то холодный, бледный и темный, со сломанным носом, неприятными глазами и грубыми манерами.

Я немного перестал интересоваться им и перенес все свое горячее внимание на маркиза.

– Скажите, вы, – спросил я его. – Я знаю, что в силу ваших испорченных нравов у вас есть обыкновение делать низости, но как вы решились на такой сверх-подобный поступок? Теперь я понимаю, почему вы с такой готовностью предложили мне помочь.

– Любопытные люди всегда бывают наказаны, мой дорогой, – ответил Тото с важностью. – Французскому полицейскому нечего делать в нашей стране. Если бы вы принадлежали к итальянской полиции, мы бы приняли менее чрезвычайные меры.

– Не устраивайте патриотических выступлений, Тото, – умолял я его. Это может заставить меня стошнить, и тогда на ковре может появиться мерзкое пятно.

Он покачал головой.

– Как легко вы воспринимаете вещи, комиссар.

– Достаточно, – оборвал его человек из «ланчии». – Я задам тебе несколько вопросов. Ты ответишь на них или не ответишь – это твое дело. Если ты ответишь, будет хорошо, если ты не ответишь, будет плохо. Если будет хорошо, я брошу тебя в подвал дома, чтобы ты там дождался лучших дней. Если будет плохо, я всажу тебе две пули в голову и мы отправимся спать.

Превосходное рассуждение, согласитесь. Этот парень – деловой человек: он играет с открытыми картами. Взять или бросить, как говорят веронцы. И судя по его голосу и взгляду, по сжиманию его челюстей, делается понятно, что он не блефует.

– Что же вы желаете узнать, мои милые синьоры?

– Начнем с того, что тебе известно.

– Это легче легкого. Вот я, например, знаю, что дети рождаются не в капусте, как мне в свое время рассказывали, я знаю также…

Потом… Я уже не помню, на чем я остановился, потому что он угостил меня ударом по голове, и весь Млечный Путь спикировал мне на голову.

Я увидел четырех типов со сломанными носами, четырех маркизов и четырех девушек, и они смотрели на меня с явным недоброжелательством. Я старался ответить им тем же. Это была классическая возможность, за которую я уцепился, так как она помогает прийти в себя.

– Ты напрасно корчишь из себя болвана, легавый! – уверил меня тип. У меня очень мощный удар, и ты исчезнешь из циркуляции раньше, чем будешь иметь время сообразить, что с тобой случилось.

Маркиз закашлялся, держа руку около рта, как будто собирался собрать результат этого кашля.

– Франк, – сказал он, – я против этих рассуждений. Знает ли наш друг все или он ничего не знает – безразлично: это ничего не меняет. Единственное, что следует сделать, это – чтобы он исчез. Увы! Мне будет очень жаль с ним расставаться, но это стало необходимостью.

– Согласен, – сказал Франк, который был очень любезным человеком.

И так же глупо, как я это описываю, он нажал на курок, чтобы покончить со мной. Во всяком случае, он хотел сделать это, но мой ангел-хранитель вмешался. А ангел-хранитель ведь представитель Бога? И вы знаете, что сделал для меня добрый Бог? Он произвел осечку в револьвере Франка.

Я догадываюсь, что вы полны сарказма по самое горло! Вы говорите, что я немного придумываю! Признайтесь? А знаете, ведь револьвер может заесть. Я даже признаюсь вам, как флик: это происходит не часто. Но все же, автомат – это предатель. Когда вы едете в экспрессе Париж-Руан, вы знаете, куда направляетесь. Но с револьвером вы никогда не можете быть уверены.

У Франка был не слишком-то умный вид с его аппаратом для охлаждения тел, который делает «клик» вместо того, чтобы делать «бум». Вы ведь меня знаете? Я не такой человек, чтобы упустить такую возможность.

Когда удача потрясает своей шевелюрой под вашим носом, нельзя колебаться и нужно хватать ее. Это именно то, что я и сделал. В меньшее количество времени, чем нужно Ганибалу, чтобы съесть член евнуха, я с силой ударил его головой. Он принял мой железный удар в грудь и отлетел назад на три метра, и этот уникальный прыжок привел его затылок в соприкосновение с мраморной каменной доской. Мощность удара должна была вызвать повреждение одного из них. Но мрамор остался целехонек, а голова Франка – нет.

Его мышка завопила при виде этого. Сумасшедшая от ярости, она направила мой револьвер на меня и нажала на курок. Моя пушка – это профессиональный инструмент. Но мисс больше привыкла к другим вещам, чем к этому неизвестному ей предмету.

Ее нервозность, волнение, неловкость – эти три самых опасные пункта, но не каждому суждено это понять, а особенно Умберто Чаприни, который находился позади меня и поэтому принял добрую порцию свинца. Он только успел крикнуть «ай» по-итальянски и повалился, убитый насмерть.

Его предки во время крестовых походов, возможно, погибали геройской смертью. Он не был удостоен этой участи. А может быть, он привык к дарам от пуль? Но пусть будет мир его душе.

Ситуация здорово изменилась, вы не находите? А ведь прошло очень мало времени.

Я приблизился к стрелявшей девушке.

– Не подходите, или я буду стрелять! – закричала она, поставив на мою широкую грудь пустое оружие, на грудь, в которой бьется такое благородное сердце.

– Не утомляйся, убийца, – улыбнулся я. – В магазине этой игрушки было восемь патронов, и ты их все израсходовала: я считал их.

Забрать у нее из рук оружие было детской игрой. Выдать ей прямой правой в скулу было не намного трудней. На глазах у нее появились слезы.

– Вот что случается, когда начинаешь играть в Жанну Гашетт вместо того, чтобы сидеть дома и вязать носки, – наставлял я ее. – Ты настолько завязла в этом грязном деле, дочь моя, что ни «Омо», ни «Перси» не вернут тебе прежней чистоты.

Ее рыдания усилились.

– Как грустно, что такая красота, какой обладаешь ты, должна завянуть в сырых стенах тюрьмы. Сейчас ты похожа на розу, а через десять лет ты будешь похожа на сморчок! И, к тому же, высохший сморчок, что еще важней. Но что я говорю десять лет! Убийство и попытка убийства, торговля наркотиками – это будет стоить тебе двадцать лет, и то только в том случае, если тебе удастся разжалобить судей.

Говоря это, я возобновил запас патронов в своей петарде.

Эта операция заинтересовала и испугала девочку.

– Видишь, – сказал я ей, когда закончил. – Мы сейчас вдвоем. В этом помещении уже есть двое умерших. И если сделать предположение, что я уложу также и тебя, то их будет трое.

– Вы не сделаете этого!

– Законная защита, девочка! Ты ведь не колебалась, почему же ты хочешь, чтобы я не сделал этого?

– Нет! Нет! – умоляла она. – Я потеряла голову.

Я навел на нее дуло пистолета. Девочка прижалась к стене, сожалея, что она не листок бумаги.

– Расскажи мне немного об этой организации. Это, может быть, изменит мои намерения.

Удивительно, до чего оружие вызывает страх. Самые твердые души теряют свою твердость при виде черного глаза пушки, устремленного на них.

– Кто этот человек? – спросил я, указывая на Франка.

– Инспектор Франк Тиффози из бригады по борьбе с наркотиками.

Это именно то, что называется проблеском света. Я сообразил: флик, занимавшийся темными делами. Он зарабатывал себе на хлеб наркотиками и здорово погряз в этом деле.

– Рассказывай, дева любви!

Она не раздумывая, села на стол.

Тиффози сотрудничал с гангстерами. Он имел дело с этими господами через посредничество бездельника-маркиза. Их сообщество было опытно, хотя и скромно организовано. Умберто занимался светскими людьми, а легавый полусветом. Они делали двойную игру, шантажируя городских жителей, употребляющих наркотики. Дело чрезвычайно прибыльное, понимаете? Они выигрывали во всех направлениях. Продавцы платили за молчание, и клиенты тоже. Маркиз мог ездить в карете, а парень Франк мог позволить себе развлечения с роскошными куколками. До сих пор они не занимались вымогательством у Градос, но благодаря нескромности шофера Кабеллабурна оба эти типа попали в беду.

Жена индустриального деятеля пичкалась наркотиками, и именно ее шофер, а по совместительству и любовник, доставал ей «снег».

Я делаю небольшую остановку, чтобы посмотреть, успеваете ли вы за мной. Я вижу, как это медленно у вас получается. Не сердитесь, мои поклонники! Если вы плохо соображаете, я начну свои рассуждения с начала. Я прекрасно знаю, что вы с вашими муравьиными мозгами не можете творить чудеса! Я знаю жизнь. Я не переставал интересоваться вами только потому, что вы оставили ваше серое мозговое вещество в гардеробной. Кто скажет вам это, не верьте ему. Знаете, что сказал один поэт? Безнадежные случаи самые прекрасные. Безусловно, вы стараетесь понять. Расслабьтесь, парни, забудьте на мгновение сроки платежей ваших долгов, ваши болезни, ваши неприятности, ваши унижения и ужасные зрелища, которые бросаются вам в глаза каждый раз, когда вы подходите к зеркалу! Согласны? О'кей, я продолжаю.

Мадам Кабеллабурна нажимала на своего шофера. Это было ее право, потому что он находился у нее в услужении.

Одновременно она давала ему доказательства своей привязанности, что не служило чести Кабеллабурна. Так как она была невропаткой и набивала себе ноздри порошком, парень Джузеппе доставал ей «снег». В Италии этот порошок очень редок. Его поиски привлекали внимание маркиза и его аколита-полицейского. (Между прочим, теперь я понял, почему мое посещение накануне не очень испугало ди Чаприни: он чувствовал себя под защитой.) Эти последние вошли в контакт с жадным шофером, который навел их на Градос.

А вы по-прежнему следите за ходом моих рассуждений? Нет, я же вижу, что вы смотрите по сторонам, когда я говорю! Если вы не будете слушать, вам надо будет сто двадцать тысяч раз написать такую фразу:

«Не следил за объяснениями Сан-Антонио, когда он их мне давал», понятно? И чтобы это было аккуратно сделано, иначе я заставлю вас переписать все заново.

Короче, продолжаю.

Указав на достойный дуэт (если бы их было на одного больше, он указал бы на трио), шофер решил нажиться. Это в порядке вещей и в натуре людей, как говорил какой-то генерал. Он кое-что разузнал о Франке Тиффози и, узнав, что он из легавых, начал угрожать ему, что выдаст его, то есть шантажировал, надеясь вытянуть из него немного фрика. Он назначил ему свидание около цирка, явился на это свидание и не вернулся с него, потому что Франк, который был радикалом в отношении методов, превратил его в мертвеца вместо того, чтобы платить. Вы все поняли, друзья? Теперь ваш котелок хорошо варит?

О'кей, я продолжаю в нормальном темпе. Пусть все усядутся за стол. Не торопитесь! Все сели? Спасибо!

– Скажи мне, лучезарное воплощение земного сладострастия, – с простотой в голосе обратился я к девочке, – почему это свидание было назначено около цирка?

Она этого не знала, но я, Сан-Антонио, у которого великолепный мозг, знаю ответ на этот вопрос, и у меня есть небольшая идея. Вы хотите узнать ее теперь, или лучше оставить ее на закуску? Да, вы правы, лучше держать ее про запас…

Так вот, лучше не держать, чем не знать…

Итак, я почти уверен, что папаша Барнаби немного замешан в этом деле. Кто знает, не был ли он связан с Франком Тиффози?

– Хорошо, – продолжал я. – Твой приятель пристукнул шофера, чтобы быть спокойным, ну а потом?

– Метрдотель синьора Кабеллабурна был связан с шофером и был в курсе дела. На следующий день после убийства последнего синьору посетил незнакомый человек с бородой и в очках…

Этот незнакомый человек закашлялся, чтобы скрыть смущение. По спинному мозгу у меня пробежала дрожь: эта дрожь прошла в толстую кишку, пронзила поджелудочную железу, сказав «добрый день» замедленному пульсу, и растворилась в моем дыхании. Я задрожал, так как предугадывал продолжение. А девица говорила монотонным голосом:

– Этот человек сказал синьоре, что Градос кое-что известно относительно убийства, и что они назначают ей свидание в тот же вечер около цирка.

– А затем, – прохрипел я.

– Затем метрдотель предупредил Франка.

Это все. Я сообразил. Франк, считая, что его безопасность нарушена (Кабеллабурны – очень могущественные люди), просто стал уничтожать людей.

Я почувствовал себя убитым. Мое вмешательство стоило жизни трем людям. Как это ужасно! И как глупо! Как это неприятно!

Я провел по лицу, мокрому от пота, дрожащей рукой.

В нашей работе всегда бывают жертвы. Своей хитростью Арсена Люпена я спустил с цепи убийцу, и этот тип уничтожил сперва Градос, а потом бедную дорогую мадам!

Есть от чего купить тридцать дюжин носовых платков, вышить на них черными нитками инициалы и вымочить их в слезах!

– Теперь расскажи мне о Барнаби, – вздохнул я.

– О ком? – удивилась она.

– О Барнаби, директоре цирка.

– Я ничего о нем не знаю и никогда не слышала, чтобы о нем говорили.

Она казалась искренней, и я не стал настаивать.

– А ты знаешь что-нибудь о краже в музее?

Она удивилась еще больше.

– Почему я должна знать об этом что-нибудь?

Ну вот, я опять оказался в том же положении, что и в начале допроса. Никакой возможности продвинуться вперед. Блуждаешь вокруг тайны. Просто уноси ноги!

– Это Тиффози, щелкопер, заставил украсть автомобиль дамы?

– Да. Его коллеги из криминальной полиции ничего не слышали о трупе мадам Кабеллабурна, и Франк задавал себе вопрос, что же произошло? Тогда ему пришла в голову мысль позвонить профессиональному вору автомобилей, которого он знал, и сообщить ему местонахождение автомобиля мадам Кабеллабурна.

Я глубоко вздохнул, думая о трупе молодой женщины, лежащей на верху крана, в кабине. Еще несколько часов, и ее обнаружат. Если узнают правду о моей роли во всем этом, у меня будет очень бледный вид. Меня будут называть не Эркюль Пуаро, а Эркюль Навет.

Я посмотрел на оба трупа, лежащие на полу.

– А где мы сейчас находимся, моя прелесть?

– Этот дом принадлежит маркизу.

Он здорово надул меня, этот маркиз, своими жеманными манерами. Я принимал его за бездельника и распутника, а он, фактически, был главой опасной банды. Да, теперь дворянство уже не то. Гербы потускнели, парни! Их нужно было бы отдать позолотить! Если бы Готфрид Булонский вернулся, он выпрыгнул бы в окно! И вся благородная компания истории… Внезапно я вздрогнул.

– А кто была та девушка, что сопровождала маркиза в Тортиколи?

– Я ее не знаю, – уверяла сестренка.

Я вскочил. Теперь я понял, почему Толстяк имел у нее такой успех. Она устроила ему ловушку, в то время как маркиз то же самое проделал со мной. Они нас разъединили, чтобы получше осведомиться о наших личностях.

«Разделяй и властвуй». Я все понял.

– Пошли, – сказал я, – мы уходим.

– Что же вы хотите со мной сделать?

– Не заботься об этом, я предоставлю тебе хороший пансион с видом на море. Я не обещал тебе, что там будет теннис и бассейн, но тебя будут кормить.

Она стала жалобно хныкать. Но я, как бифштекс в общественных столовых, не смягчался. В тюрьме у нее будет время для жалоб и сожалений. Дорога была так же свободна, как депутат, председательствующий при распределении призов.

Я мчался со скоростью 200 км в час на «феррари» маркиза ди Чаприни. Это хорошая скорость, особенно если не спешишь.

Телеграфные столбы кажутся плотным забором.

Вперед! Вперед!

Сидя рядом со мной, девушка ничего не говорила. Это у нее реакция. Она находится в прострации.

Вдруг, в тот момент, когда я сбросил скорость, чтобы сделать вираж, она открыла дверцу и выбросилась из машины. Вы знаете, когда сидишь в таком болиде, то теряешь представление о скорости, и, как только ты немного замедляешь ход, кажется, что ты сейчас остановишься. Она, вероятно, подумала, что я сбросил скорость до 30 км в час, в то время как спидометр показывал 140. Я сильно затормозил и остановился.

Прижав локти к телу, я побежал по освещенной луной дороге, чтобы отыскать ее. Я ее нашел.

Она лежала на асфальте с вывернутыми руками. У нее была только половина головы, и, пусть это будет сказано между нами, это, пожалуй, жалко, так как остальное было довольно приятным.

Я ничего не мог для нее сделать, так что я покинул ее. Выбросившись из жизни, девочка поставила меня в очень тяжелое положение. Но, может быть, некоторые мои действия останутся неизвестными?

Я ничего не мог сделать другого, ведь вы меня знаете. Раз мой старый друг – судьба – решил именно так, к чему же мне быть большим гуманистом, чем маркиз?

Глава 10

Не очень-то благородно с моей стороны оставлять труп красивой дамы на дороге. Но я должен был думать о живых. И в особенности – о Берурье.

Что же такое произошло с Его Величеством? С Булимиком I? Я испытывал живейшее беспокойство.

Если с ним что-нибудь случилось, то к списку жертв, пострадавших по моей вине, прибавится еще один труп. Их будет уже четыре. Несколько многовато для разумного комиссара, согласны?

«Феррари» остановился перед нашим фургоном. Я почувствовал, что в голове у меня потеплело, когда я увидел свет в нашей лачуге на колесах. Значит, Толстяк дома!

О, радость! О несказанное блаженство! Значит, с Беру все в порядке!

Я уже собирался подняться по ступенькам (у нас их пять, ведущих к двери), когда все мое внимание было привлечено стоном, похожим скорее на крик новорожденного. Он доносился с правой стороны. Я сделал несколько шагов, не помню в точности сколько именно, но что-то между тремя и тремя с половиной.

Я увидел типа в лохмотьях, лежащего на земле. Он был молод, насколько я мог судить по его искалеченной физиономии. У него были черные маслянистые глаза, его разбитые губы были толстыми, как куски дыни, покалеченные скулы кровоточили, и время от времени он выплевывал один или два зуба, как обычно выплевывают косточки от винограда. Он стонал. Ему было трудно дышать, так как, вероятно, у него было сломано несколько ребер. Короче, он был в жалком состоянии.

Я нагнулся над ним, и мне показалось, что я уже где-то видел этого зебра.

– Кто вы, благородный незнакомец? – ласково спросил я.

Он что-то пробормотал. Это было похоже на звук, издаваемый сточными желобами, если их быстро заткнуть.

Я решил сходить за Толстяком, чтобы он помог мне.

Я быстро проник в наш фургон и нашел Беру, развалившимся на диване с тигром в руках.

– Ты даже не можешь себе представить, насколько эта бестия мила, сказал он. – Со мной – настоящий котенок. Я с каждым часом привязываюсь к нему все больше и больше.

– Скажи, Беру, – оборвал я его, – в нашем районе не было никакого сражения? Там снаружи находится тип, который похож на что-то среднее между жаркое из печенки и Робинзоном.

Мой Беру засмеялся.

– Какое сражение?! Это я отделал его.

– На тебя напали? Я был в этом уверен.

– Нападение-то было, но только на мою добродетель. Помнишь ту девушку, которую я подцепил в коробке и которая пришла туда с маркизом?

– Барбара?

– Да. Представь себе, что я продолжал свой сеанс обольщения. Все шло превосходно, она делала мне такие авансы, что я не мог усидеть на месте, а когда мы вышли из машины, я пошел зигзагами.

– У нее был дружок, который тебя подстерегал и который попытался…

– Подожди! Я предложил ей посмотреть на моего бенгальского тигра. Когда нет японских эстампов, нужно пользоваться тем, что есть, ты согласен?

– Ну, конечно!

– Она согласилась. Я привел ее сюда и показал своего Медора… Тут ей стало страшно, она стала кричать и ухватывать меня за шею. Видя это, я оставил своего Медора в ванной и уложил свою деточку на диван, на котором сейчас сижу. Я начал успокаивать эту бедную козочку. Я немного приврал ей, немного ее погладил, словом, сам знаешь, как это делается.

Ты не можешь себе представить, до чего она была хорошей партнершей. Но ты ведь знаешь Берурье?! Разные безделицы – его главный порок. Я решил, что проведу деликатный вечер, с факельным шествием и хором мальчиков.

Что же касается прелестей, то их у нее хватало. И, надо сказать, она умела ими пользоваться. Моя жеманница продолжала завлекать меня, и это ей здорово удавалось. Я же воспользовался классическим способом, потому что у меня есть диплом по этому виду деятельности.

Я говорил ей о ее глазах, а когда я гладил ее ножку, у меня создавалось впечатление, что я глажу перья утки. Я сказал ей, что ее рот такой нежный, как первосортное филе, а дыхание такое же ласкающее, как аромат воздушного пирога у Гранд Марнье. Ты улавливаешь стиль человека? Александр Мюссе, Виктор Ламартин, Шатобриан никогда не имели ничего подобного, и, не желая хвастаться, должен сказать, что это мой стиль.

Она просила меня продолжать, и я довел ее до бесчувствия. Я уже приготовился к главной операции, и что же я обнаружил?

– Девушку?

Но Беру не обратил внимания на мое вмешательство.

– Твоя Барбара была мужчиной! Ты слышишь, Сан-Антонио? Какой-то Жюль, превращенный в девушку, гром и молния! А?! Ты не можешь знать! Если бы я обнаружил удава в моей тарелке или статую Наполеона IV на моей кровати, я бы и то меньше удивился. Я оставался недвижим, по крайней мере, минут десять, прежде чем сообразил. Вначале я подумал, что эта мышка зашла в магазин и закупила этих штук и ловушек, прежде чем прийти в коробку. Но ерунда! Она была серьезна. Тогда я увидел все в красном свете. Большой танец, вот что ей надо устроить!

Сначала, как я тебе говорил, она находила все прекрасным. Ее просьбы! «Еще дорогой», – умоляла она меня, – «еще»! Она получила то, чего добивалась. Я не хочу хвалиться, Сан-Антонио, но я уверен, что самая прекрасная выволочка в моей жизни была та, что я задал этой бестии! Она закричала, что я злой, это я-то, Беру?! Ты отдаешь себе отчет?! Вместо того, чтобы успокаивать меня, она только трепала мои нервы. И бац! И бац! И вот тебе! Вот тебе! На! Получи!

Рассказывая это, Толстяк яростно боксировал воздух руками.

Тигр, протестуя, замяукал, так как сотрясения дивана потревожили его сон. Одним ударом Толстяк успокоил его.

– Это еще не все, – сказал я. – Нужно теперь вернуть твою маленькую женщину.

– Ах! Не шути со мной по этому поводу! – завопил Беру. – Я этого не вынесу.

– Ну, Толстяк, – сказал я, – нужно немного умерить свои эмоции.

В нашу дверь постучали. Я пошел открывать дверь, в то время как Беру с заметным хладнокровием набросил покрывало на свою бенгальскую кошку.

На пороге нашей двери стоял Пивуникони, как всегда с достоинством, как всегда немного чопорный, с видом посла в отставке.

– Простите меня за то, что я нарушил ваш покой в такой поздний час, заметил маг, – но мне кажется, что одна персона снаружи нуждается в помощи.

И Храбрец, и я изобразили из себя очень удивленных людей.

– Он, вероятно, поскользнулся на банановой кожуре, – проговорил мой компаньон.

– Надо позвонить в госпиталь, – сказал я.

Девятый случай! Просто непостижимо, какое количество людей отправляется в морг и в госпиталь из-за этого дела.

Остерегайтесь, чтобы вам тоже не попасть туда. Аспирин не всегда сможет помочь вам, парни. Организм к нему приспосабливается. Настанет день, когда вы упадете без чувств от одного слова Сан-Антонио. Заметьте, что это составит мне рекламу, но, так как у меня доброе сердце, я пролью над вами одну слезу, особенно если рядом со мной будет находиться лук.

Короче, Беру погружается в холодную ночь забвения.

Пивуникони сказал мне, что он отправится в свой фургон за лекарствами.

Я пользуюсь возможностью проинтервьюировать молодую девушку, лежащую у моих ботинок.

– Скажи-ка, девочка, – спросил я, – вы давно уже дружите с маркизом ди Чаприни?

Она выплюнула два последних зуба, которые еще остались у нее.

– Со вчерашнего дня.

– А как вы познакомились?

– У Тортиколи. Я новенькая, приехала из Содома, где работала танцовщицей в Йеллоу Гранд. Но я не знаю никакого другого случая…

Это все, что я хотел узнать.

Пивуникони вернулся, нагруженный медикаментами. Он продезинфицировал раны несчастной и приложил к ним какие-то снадобья. Потом он перевязал их.

Короче, когда появилась санитарная карета, им оставалось лишь забрать молодую женщину.

Беру был мрачен, его испорченный вечер испортил ему желудок.

– Не доставите ли вы мне удовольствия, выпив со мной немного пунша? любезно предложил Пивуникони.

Я собирался отказаться, так как чувствовал, что глаза мои начинают слипаться, но Беру уже ответил:

– С большим удовольствием.

Так что мы оказались у мага раньше, чем успели бы прочитать полное собрание сочинений Жюля Романа.

В помещении Пивуникони чувствуешь себя довольно странно. Мисс Лола, его партнерша, барышня, исчезающая из чемодана, несмотря на поздний час, очень любезно встретила нас.

Час был настолько поздний, что уже наступало утро.

Пивуникони приготовлял пунш как алхимик, готовящий сложный опыт.

Нос у него был крючком, взгляд пристальный и лихорадочный, а скулы выступали так сильно, как выпавшая буква в вывеске предпринимателя.

Забавный парень!

– В этом цирке происходят страшные вещи, не правда ли? – сказал Беру мисс Лоле.

Лола – это не звезда Голливуда, торгующаяся из-за каждого доллара. Она бедна, покорна и немного жеманна. Принужденная жить в чемодане и исчезать, она в конце концов стала похожа на дымок.

Безусловно, маг поражает ее. Он же считает себя Наполеоном иллюзионистов. Первым манипулятором мира, как объявляют о нем афиши. Афиши, которые он сам сочиняет, – я, кажется, говорил вам уже об этом?

В настоящий момент он придумал новую. Он представляется на лошади, стоящей на розовом облаке. Его вытянутая рука мечет молнии, и все это происходит над планетой Земля. Его улучшенная фотография, на ней его физиономия имеет что-то анархическое.

– Красивая работа, – сказал я, – у вас просто талант.

У него появился тик в углу губ, благодаря которому становятся видны два красивых зуба из золота, стоимостью приблизительно в сто франков каждый. Кроме того, он слегка улыбается довольной улыбкой.

Никогда я не видел человека до такой степени довольного собой. Он должен был бы прикрепить к потолку зеркало, чтобы можно было любоваться собой спящим. Я завидую ему. Как хорошо, должно быть, быть вселенной для самого себя. Он для себя храм и Пантеон, сам для себя устанавливает законы и нормы поведения. Маленький бог и неплохой черт. К тому же, у него есть возможность, какой у других нет. Он может взять у вас наручные часы и вынуть их из трусиков у королевы или герцогини. Это здорово, правда?

– Как это случилось, что вы еще не легли в такой поздний час? осторожно осведомился я, дуя на свой пунш, чтобы остудить его.

Он сардонически рассмеялся, и смех его был похож на карканье ворона, которого охотник-дальтоник принял за фазана.

– Спросите у мисс Лолы.

Мисс Лола бросила на него восхищенный взгляд. – Профессор никогда не спит, – пробормотала она.

– Как это так – никогда?

– Я – как лошадь, мой дорогой, – пояснил Пивуникони, – когда мне хочется спать, я сплю стоя.

– Это, вероятно, очень практично, – заметил Берурье. – И это, возможно, сослужило вам добрую службу в армии, особенно когда вы находились на часах?

Я стремился поскорее убраться отсюда. Мне была ненавистна атмосфера этого помещения. Все ненормальное мне противно. И еще, вид этой бледной девушки нервировал меня. Она никогда не получала в подарок букета фиалок. Магические фокусы – только это мог предложить ей этот пресыщенный кондор. Ее любовь к Пивуникони могла бы заинтересовать психиатра. К тому же, этот тип до такой степени принадлежит ей, что все остальные должны отступать.

А он требует от мисс Лолы лишь того, чтобы она кричала «браво» и хлопала в ладоши. Если бы у меня было немного побольше времени, я бы заинтересовался этой девушкой, но не так, как вы об этом думаете: я не стал бы ее удочерять, на это я не способен. Но я хотел бы проделать с ней собственные фокусы, вот!

Ну, вот… Я опять вас шокировал? До какой же степени вы можете быть стыдливы, ну?

Я опорожнил свой стакан, а что касается Беру, то у него эта операция была давно проделана, и мы распрощались с этими господами.

– Я не пожелаю вам доброй ночи, – сказал я Пивуникони, – потому что вы не спите, а скажу: «Добрый день!»

Беру зевал так, как будто присутствовал на концерте Дебюсси.

– Скорее в постель, – сказал он. – Я очень рад, что нашел Медора. Он согревает меня. Должен тебе сказать, он стоит настоящего одеяла.

– Почему ты зовешь его Медор, ведь это собачье имя! Если бы оно было хотя бы кошачьим!..

Это замечание огорчило его. Он нахмурился.

– Вот уж не ожидал, что ты можешь быть таким формалистом.

Затем он внезапно понял справедливость моего замечания.

– В сущности, ты, возможно, и прав. А как же, по-твоему, я смог бы его окрестить?

– Три Лансье, – предложил я.

– А может быть, Бисскот?

– Почему?

– Потому, что он из Бенгалии.

– Нет, это уж слишком длинно. Нужно, чтобы имя было резким и легко произносилось. А у тебя есть намерения продолжать жить с этим животным, Толстяк?

– Естественно. Я его усыновлю. Я куплю его у Барнаби и увезу его в Париж вместе с нами, когда мы вернемся туда.

– Но мне кажется, что ты собрался подать Старику заявление об отставке?

– Я это сказал так просто, чтобы что-нибудь сказать, но мое последнее выступление заставило меня задуматься. Если я буду продолжать эту работу, то кончится тем, что у меня не выдержит кишечник.

Наконец, мы оказались в своих апартаментах. Я ощупал стальные мускулы Толстяка.

– Ты на самом деле хочешь спать, Беру?

– Немного, племянничек. У меня такое ощущение, как будто к моим векам привязали пудовые гири.

– В таком случае, я отправляюсь один, – сказал я.

– Куда?

– В то место, куда Барнаби отвез свой таинственный товар.

– А что там делать?

Я удивленно посмотрел на него.

– Скажи, Беру, ты не вспоминаешь про то, что мы с тобой легавые, проводящие определенное следствие?

– Мы должны заниматься кражами картин, а не другими вещами.

– А кто тебе сказал, что в этих коробках не картины?

Теперь наступила его очередь выразить удивление, не лишенное жалости.

– Ты можешь представить себе картину в футляре для флейт?

– Картина, вынутая из рамы, Беру, сворачивается как бретонский блин.

Убежденный, он опустил голову.

– Я не рассматривал проблему под таким аспектом.

Он задумался.

– Хорошо, я буду сопровождать тебя, – проговорил он в порыве горячей дружбы. – Мы доставим себе удовольствие утром. Я прошу у тебя только десять секунд, чтобы пойти к Медору и дать ему сахару.

Глава 11

По дороге я рассказал ему о деле Градос. Его Величеству не понравился мой рассказ.

– Видишь, какова жизнь, – вздохнул он. – Ищут вора картин, а находят торговцев наркотиками: это как Генрих IV на вокзале Аустерлиц: ты ждешь грущи, а появляются боши.

Турин почти пуст. Это как раз то время ночи, когда те, кто возвращаются домой, встречаются с теми, которым рано выходить на работу… И те и другие падают от недосыпания…

Темнота так же плотна, как испанское вино. Несколько капель дождя упало на асфальт.

– Видишь, – пробормотал Беру, – если у тебя есть порок, ты за него платишь. Каприз мадам Кабеллабурна, ее шофер, Градос, другой парень, о котором ты говоришь, и его мышка, если бы они были нормальными, то в настоящий момент они были бы живы.

– Да, но время относительно! – вздохнул я. – Человеческая жизнь так коротка, Толстяк! Так ненадежна!

– Я дам тебе посмотреть на мою… если она ненадежна, – возмутился булимик.

Наши шаги гулко раздавались по пустой улице.

– Разве ты не чувствуешь, до какой степени настоящее мимолетно, Берурье Александр-Бенуа? Ты не ужасаешься при мысли, что каждая секунда промелькает раньше, чем ты сумеешь ее прочувствовать?

– Ты в настоящий момент занимаешься тем, что декальцинируешь свой мозг, – изрек Скромный. – Настоящее – это не секунды, которые мелькают, Сан-Антонио, ты здорово ошибаешься. Настоящее – в том, что ты жив и хорошо себя чувствуешь в своей шкуру и что есть… другая половина человечества.

Убедительно, а? Это разговор двух французских фликов в конце ночи на улицах Турина. Беру, в своем роде, это думающее животное.

– Барнаби был здесь, – сказал он мне, указывая на низкую дверь в облупившемся фасаде дома.

Я осмотрел окна. Они были темны, как намерения садиста. Надо войти в этот дом.

Я достал свой «сезам» и начал работать над замком.

Мы проникли в прохладное место, в котором пахло салом, вином и макаронами.

Я включил свой карманный фонарик и в его свете обнаружил, что мы находимся в складе лавочника. Бочки и фляги с вином, коробки, круги сыра, бутылки с оливковым маслом заполняли низкое помещение.

Я продолжал осмотр и обнаружил другую дверь. Перед нашим взором открылся еще один склад. Огромные окорока ветчины и сосиски были привязаны к потолку. Огромное количество соленых сардинок и селедок занимало это помещение.

– Это пещера Люстикрю! – пошутил я и осторожно чиркнул несколько спичек, так как у меня много ума.

Треть следующего подвала была занята картофелем. Огромная куча поднималась до самых потолочных балок.

Его Величество поставил ногу на одну из картофелин, выбранную случайно. Он покачнулся и упал, а картофель стал осыпаться. Большая куча, богатая крахмалом, из семейства пасленовых, употребление которых распространено во Франции, стала разваливаться под тяжестью увальня. Это падение открыло черную вещь, спрятанную среди картофеля. Вещь, о которой я говорю, имела вид ящика с закругленной крышкой – футляр от кларнета.

– Признайтесь, что мне здорово везет! – торжествовал Храбрец. – То, что я не чую носом, я нахожу при помощи ягодиц: это признак упадка, не так ли?

Я открыл футляр: он очень легко открывался.

Поднимая крышку, я был готов к худшему. И что же я увидел… аккуратно уложенное на подстилку из бархата цвета синего южного моря… Догадайтесь. Вы не угадали? Противное меня бы унизило. Ну, сделайте усилие. Нет?

Итак, в футляре для кларнета лежал – кларнет! Я его вынул, осмотрел, подул в него… Это кларнет. Была только одна интересная деталь: он весил очень много, гораздо больше, чем обыкновенный кларнет. Меня осенила идея, и я стал кончиком ножа скоблить инструмент. Это платина! Кларнет из платины… Парни, я не знаю, отдаете ли вы себе отчет о стоимости этого предмета?

Мы стали нервничать и шарить среди картофеля. Наши труды не пропали даром: одна флейта и один кларнет из платины, золотая гармоника и гадикон-бас из массивного серебра!

Сокровища Али-Бабы!

– Посмотри, – усмехнулся Беру, – он неплохо живет, наш Барнаби.

Только он выговорил эти слова, как отворилась дверь.

На пороге стояло существо весьма необыкновенное. Человек, о котором идет речь, был, вероятно, не моложе ста лет. Во рту у него оставалось лишь два зуба. Белые гальские усы располагались под носом, похожим на обесцвеченную землянику. На нем была ночная рубашка и колпак, а в руках он держал ружье, похожее на тромбон.

Он задергался при виде нас и стал издавать звуки, похожие на верблюжьи. Он говорил на непонятном языке и прицелился в Беру. Толстяк стал приближаться к нему, забавляясь как караван верблюдов.

Тогда старый хрен спустил курок, мушкетон выстрелил, и на его руку посыпался порох. Его крики удвоились. У него начали гореть усы, и мы воспользовались имеющейся здесь минеральной водой, чтобы погасить пожар.

Кончилось тем, что «несчастный случай» был ликвидирован, как сказал Беру.

Одна сторона усов сгорела, но с другой стороны ничего не пострадало.

– Этого ему будет достаточно, чтобы сфотографироваться в профиль, шутил Толстяк.

Я пытался расспросить старика, но он находился в шоке и что-то бессвязно бормотал. Потом появилась толстая матрона, в двенадцать тонн весом, тоже с гальскими усами, с глазами-точками и голыми ногами, более волосатыми, чем у гориллы.

Она присоединила свои крики к крикам своего папаши, так как она была его старшей дочерью.

Я спрятал платиновый кларнет обратно в футляр и сказал Толстяку, что надо убираться отсюда.

Мы быстро смылись.

Крики раздавались теперь по всему кварталу, и если мы не поспеем, то будем сбиты человеческим потоком, на самом деле совсем бесчеловеческим.

– Куда мы идем? – спросил Берурье, труся около меня.

Погода была прекрасной, мы совершенно не задыхались, и ноги сами несли нас, так как дела шли прекрасно.

– В цирк Барнаби, Толстяк!

Заря медленно разгоралась. Начиналось утро понедельника. Воздух был грязно-серый, цвета фабричного дыма.

– Я начинаю пресыщаться этой страной, – заявил Беру, когда мы пришли на площадь, на которой располагался цирк. – Но куда ты идешь?

Да, куда я иду?.. Сказать «доброе утро» нашему дорогому патрону, только и всего. Барнаби проснулся, подпрыгнув на кровати: этот аттракцион принес ему много бы золота (если я могу так выражаться после нашего открытия).

Мадам была в ночной рубашке, почти прозрачной, фиолетовых тонов с черными кружевами. Ее кукольная шевелюра была вся в бигуди. Видя ее без косметики, можно сказать, на что она похожа: на кусок растопленного сала. Месье тоже подурнел в своей черной с белыми полосами пижаме. Можно сказать: толстая зебра, окрашенная наоборот. Негативное изображение жирафа.

Пара совершенно отупела при виде меня.

– Что случилось? – спросил Барнаби, срочно сунув руку в ширинку своих пижамных брюк, чтобы навести немного порядка в месте, по сравнению с которым леса Амазонки похожи на лужайки Гайд Парка.

– А то, что вы достаточно поиграли, Барнаби, – ответил я. – Теперь с этим покончено и тебе нужно все выложить, дружок.

Он немедленно взорвался.

– Что я должен выкладывать?! Что ты тут такое рассказываешь, мошка?

Я дважды рванул его к себе, он закачался, опрокинулся на свою толстую Лолиту, и оба они оказались на ковре с задранными кверху ногами.

Зрелище было забавное. Беру и я успели отдать себе отчет, насколько оно было прекрасно, грандиозно, великолепно. Мы аплодировали.

Обозленный Барнаби вскочил, чтобы наброситься на меня.

– Ах ты, выродок! – завопил он. – Бродяга! Прощелыга! И ты посмел… Ты посмел!

Чтобы его сразу утихомирить, я достал из заднего кармана штанов платиновый кларнет.

– Хочешь, чтобы я сыграл тебе небольшую арию на этом платиновом инструменте?

Он замолчал, замер, перестал дышать, думать, настаивать.

– Но ведь это твой инструмент! – воскликнула Лолита, которая еще не пришла в себя после происшествия с Мугуэт в ночной коробке.

Лед, попавший за вырез платья, вызвал у нее насморк, и теперь она говорила в нос.

Барнаби стремительно закачал головой.

– Кажется так, – произнес он.

– Ты видишь, толстый свин, – продолжал я, – твоя торговля обнаружена. Тебе мало было торговли наркотиками, так ты еще пристроился к драгоценным металлам! Мне кажется, что ты будешь вынужден заплатить за это. И дорого заплатить!

Он побледнел.

– Я дам вам, сколько вы захотите, – нерешительно пролепетал он.

– Я – флик, – сказал я. – И булимик – тоже. Нас поместили в твой бордель, чтобы наблюдать за ним.

Барнаби начал подозрительно двигать руку в направлении ящика комода.

– Не двигайся, или я тебя съем! – угрожающе проговорил Беру.

Испуганный Барнаби остался недвижим, как литр арахисового масла, забытый на морозе Поль-Эмиль-Коктором.

– Послушайте, – прошептал Барнаби, – я клянусь вам жизнью Лолиты, что тут какое-то недоразумение. Я не торговал наркотиками. О! Совсем нет!

– Значит, ты делаешь инструменты из платины и золота только потому, что ты меломан?

Бедный Зебра засопел и оторвал кусок чего-то под штанами пижамы. Он с грустью посмотрел на это. Я не знаю, что это такое, но оно было рыжим и в завитушках.

– Послушайте, – сказал он, – эти инструменты – сбережения всей моей жизни.

Я посмотрел на него. Его голос был трогательно убеждающим. Это могло быть правдой: у него очень порядочный вид, у папаши Барнаби. Внезапно, с той неожиданной внешностью, которая составляет часть шарма (другая часть была той причиной, из-за которой ваша жена звонила мне в тот день, когда вы отсутствовали), я снова стал сожалеть о той ссадине, которая краснела в углу его рта.

– Ваши сбережения?

– Да. Мы, люди цирка, неплохо зарабатываем, но не доверяем деньги банку: знаете, разное бывает. Но ведь невозможно таскать крупные суммы с собой. Тогда я нашел такой выход, который позволил хранить мне у себя все свое состояние, не рискуя, что меня могут потрясти. Ты понимаешь, сынок?

Его добрые глаза сенбернара (похожие также и на глаза Беру, это верно) убедительно смотрели на меня.

– Когда ты мне заявил, что легавые… О, простите, – исправился он, я хотел сказать флики, должны будут произвести обыск, я побоялся, как бы они, увидев инструменты, не обнаружили бы, в чем дело. Тогда спрятал их у своего двоюродного брата, у которого есть в городе лавка. – Он вздохнул.

– А каким образом ты это обнаружил?

– Это ведь моя работа полицейского. Знаете, Барнаби, банки гораздо надежнее, чем вы думаете, у них есть бронированные шкафы, в которых ваши драгоценности будут находиться в большей безопасности.

Я бросил кларнет на кровать.

Барнаби быстро оправился от пережитого. Он сразу же схватил меня за отвороты пиджака.

– Вы говорите, что вы из полиции. Я хочу видеть доказательства.

– Нет ничего проще, – ответил я, – поднося руку к карману, чтобы вынуть оттуда удостоверение.

Проклятье! Его у меня не было! Оно исчезло!

Я решил, что потерял его во время ночных драк.

– Беру, – обратился я к нему, – я потерял свое удостоверение. Будь добр, покажи папаше Барнаби свое.

Его Благородие поднес руку к карману и не замедлил сделать такую же гримасу, что и я.

– Я тоже потерял его! – проблеял он.

– Тут что-то нечисто, – вмешалась Лолита. – Будь осторожен, дорогой, они хотят тебя надуть.

– Вместо того, чтобы оскорблять полицию, – сказал я, – вы бы лучше отправились и забрали бы свой оркестр, пока он цел. Около лавки образовалась паника, и соседи могут спокойно взять золотой саксофон, так же, как и окорок ветчины.

Пара, почти голая, я могу подтвердить это, устремилась к «кадиллаку», стоящему перед их фургоном.

Раз мы в Италии, я могу сказать, что подумал. Это богатство при свете луны имело что-то в себе дантевское.

Глава 12

– Как по-твоему, – спросил Толстяк, – он искренен или нет?

– Йес, месье. Вещи сделаны из металла, и больше по звуку, чем по цвету определяется состав металла.

– Исчезновение моих бумаг меня беспокоит, – вздохнул Толстяк. – У меня в бумажнике, кроме полицейского удостоверения и сотни тысяч лир, была фотография Берты и мое разрешение на рыбную ловлю в этом году. Очень плохо, что все пропало.

Я зашатался.

– А ты не находишь странным, что мы оба потеряли свои бумаги?

– Да, – ответил он, – это пахнет черной магией.

Я окаменел.

– Что это с тобой такое? – удивился Толстяк. – У тебя вид как у лошади, намеревающейся переступить загадочную черту.

– Действительно, это магия, но не черная. Мы не теряли наших бумаг, Беру. У нас их просто украли. И украли с необыкновенной ловкостью. Соображаешь?

– Черт побери! – воскликнул мой коллега (который был хоровым мальчиком, прежде чем стать отвратительным взрослым), – это Пивуникони!

– После того, как он за все время путешествия не обращал на нас внимания, он вдруг пригласил нас выпить у него пуншу, и это среди ночи! Это очень странно. Он был удивлен нашими энергичными действиями и захотел узнать, кто мы такие. И в тот момент, когда он подавал нам стаканы с пуншем, он облегчил наши карманы.

Я ничего больше не сказал. Мы побежали по просыпающемуся лагерю к фургону престижератора. Плохо выспавшиеся служащие конюшни уже работали, таская мешки с овсом и сеном.

За меньшее время, чем нужно китайцу, чтобы превратиться в корейца, мы оказались на пороге жилища мага.

Дверь тихонько колыхалась от ветра, и помещение было пусто… Не было ни Пивуникони, ни мисс Лолы! Никаких чемоданов, да и вообще почти ничего не осталось.

– Беги за машиной, Толстяк, и как можно скорей!

В то время, как он устремился на поиски машины, я стал искать в фургоне что-нибудь, но ничего не нашел. Виноваты ли в этом мои нервы? Разве я всегда не удачно угадываю? В моей коробке хороших идей все ясно, просто и логично.

Беру вернулся с парнем-чехословаком за рулем старой машины.

– Фриппегься? – спросил он.

Я его знал, его звали Фирмия.

– Да, да, – ответил я. – В центральное бюро полиции.

Я сел на заднее сиденье.

– Как ты думаешь, куда он смотался? – спросил Беру.

– Не имею ни малейшего представления. Но Швейцария не так уж далеко отсюда.

– Дортисшебате? – забеспокоился Фирмия.

– Согласен, но при условии, что ты поедешь быстро, – ответил я.

Он устремился в медленно просыпающийся Турин. Автобусы, грузовики, мотоциклы… смеющиеся люди.

Мы подъехали к центральному бюро пьемонтской полиции.

Я рассказал там, кто я такой, и попросил о свидании с шерифом полиции. Мне ответили, что он не вернулся из пригорода, так как уезжал на уикэнд в пятницу вечером вместо утра среды, и потому задержится. Мне предложили повидать заместителя шефа полиции, эту высокую личность. И я согласился.

Он оказался приветливым господином, с темными вьющимися усами и в шелковом ярко-зеленом костюме с желтыми полосами.

– Господин заместитель секретаря шефа полиции… – начал я.

Он остановил меня.

– Называйте меня Базилио, синьор.

– Базилио, мой дорогой коллега, нужно немедленно объявить тревогу в службе наблюдения на вокзалах и аэропортах. Пусть прикроют границы. Нужно отдать приказ о задержании артиста цирка по имени Пивуникони, который путешествует вместе со своей ассистенткой. У этого человека в багаже находится много его портретов, грубо намалеванных пастелью. И осторожнее с ним! Эти портреты на самом деле картины, украденные во Франции и в Турине. Экспертам нужно лишь смыть верхний слой и обнаружить под ним оригинал…

– Мадонна! Вперед! – завопил заместитель секретаря полиции, а попросту Базилио.

Он снял сразу три телефонные трубки и начал вопить в каждую из них срочные распоряжения и приказы.

Полицейская машина завертелась.

Пока все куда-то спешили, бегали, мчались в разные стороны, Беру отвел меня в сторону.

– Без шуток, – сказал он, – вором был Пивуникони?

– Это был он, мое милое сердечко. Как это я раньше об этом не подумал!

– Потому что не хотел рано кончать свою книжку? – коварно спросил он.

– Нет, – огрызнулся я, – потому что из-за этой истории с наркотиками, которая вмешалась в нашу жизнь, карты перепутались. Такой престижератор, как Пивуникони, мог замазать картину, не привлекая к себе при этом внимания. У него была возможность, ловкость и необходимые принадлежности. Таким образом, он писал сверху картины изображение своей внешности пастелью, которая очень удобна для таких случаев. Ее легко снять. И эти картины, вместо того, чтобы прятать, он выставлял на обозрение, развешивая по всем углам помещения. Гениально, а?

– Совершенно гениально! Но как это ты все обнаружил, Сан-Антонио?

Я принял таинственный вид – вид номер один. Именно он заставляет таять девчонок и превращает Беру в Лису (некоторых других он превращает в птиц, и они улетают на седьмое небо).

– Так какова же причина? – проворчал законный супруг Берты Берурье.

Безразличный к нашему разговору, Базилио продолжал демонстрировать свой номер с телефонами. Рядом с ним органист из Сен-Есташ – просто средний игрок на пианино.

Сейчас он говорил уже в пять аппаратов и приказал, чтобы принесли еще.

Если бы Барнаби увидел это, он бы его ангажировал, так как этот номер был одним из самых уникальных.

Радио Нью-Йорк-Сити дорого заплатило бы, чтобы получить его к себе в работники.

– Ответь, если можешь, – продолжал Толстяк. – Что же подсказало тебе правильное решение?

Я подмигнул ему.

– Обшаривая фургон, пока ты ходил за позолоченным катафалком с роскошным мотором, я нашел вот эту штуку, забытую Пивуникони в спешке. Она находилась непонятно почему в ящике с красками.

Я достал из кармана длинный мундштук для сигарет, который может раздвигаться. Он составлен из деталей, свободно входящих друг в друга, как трубчатые части треног для фотоаппаратов. Вытянутый максимально, он имел длину добрых тридцать сантиметров. В конце мундштука – сигарета.

Толстяк внимательно наблюдал за моей работой.

– Не соображаю, парень. Не потому, что я глупее других, но часто говорят…

– Посмотри на сигарету, вставленную в мундштук.

– Черт! – вырвалось у него. – Она фальшивая!

– Да, бой, самая, что ни на есть фальшивая. Только не трогай ее конец: порежешься. В той части, где должен находиться пепел, находится лезвие бритвы. Этим инструментом Пивуникони разрезал полотно картины, которое он хотел украсть. С руками за спиной, с самым непринужденным видом он разрезал полотно вокруг рамы своими «зубами». Он притворялся восхищенным посетителем, забывшимся в восторге перед творением великого художника. Когда картина была уже вырезана из рамы, достаточно было одного жеста, и картина исчезала под его пиджаком.

– Потрясающе!

– По моему мнению, – сказал я, – этот тип ненормальный. Эти картины он крал не для продажи, но чтобы удовлетворить свое желание. А теперь пойдем спать, а то я уже валюсь с ног. Большое оживление царило на краю площади.

Я опять увидел красный цвет на крыше санитарной кареты. Я спросил о том, что происходит, у одного служащего цирка, того, который причесывал жирафу в мое отсутствие (значит, он – помощник причесывателя жирафы).

– С рабочим на кране произошел несчастный случай, – ответил тот. – Он поднялся на свое рабочее место, но, войдя в кабину, закричал и упал вниз. По счастью, он упал в кучу песка, и так удачно, что у него только сломаны обе ноги и обе руки, потом у него сместилось несколько позвонков, рана в черепе и еще одна рана на спине. А остальное – сущие пустяки.

Беру посмотрел на меня.

– А что, в Италии существует техника безопасности? – спросила меня эта благородная и чувствительная душа, голос которой дрожал от упрека.

Эпилог

После пятнадцати часов сна, восстановившего мои силы, мы проснулись свежими и уже в Милане.

За это время все пришло в порядок. Барнаби смог забрать свои инструменты, а швейцарская полиция задержала Пивуникони и его партнершу с драгоценным грузом.

Престижератор находился в одном отеле в Бени. Он прописался под фальшивым именем, сам себя выдал в минуту рассеянности, заставив исчезнуть ортопедический бандаж у портье.

Мы трогательно прощались с Барнаби.

Мы пили шампанское, поздравляли себя с успешным завершением дела. Он ничего не делал, чтобы удержать нас. Он прекрасно понимал, что флики в цирке – это несерьезно.

Он просто сказал, что ангажирует новые номера, чтобы заменить нас и Пивуникони.

Беру попросил у него разрешения увезти тигра (которого, как он ему сказал, он нашел), и Барнаби великодушно согласился на это за восемьсот тысяч франков: все сбережения Толстяка.

Нужно было видеть, как он был счастлив, мой булимик, со своим милым полосатым котенком.

– Вот уж удивится моя Берта, – вздохнул он. – Только бы она не причиняла ему слишком много неприятностей!

– Ты еще не нашел имя для своего полосатого? – спросил я, указывая на тигра.

– Ну, конечно! – возразил он. – Я назову его Клеменсо!

Content

Сан-Антонио
Причесывая жирафу

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог