Шарль Эксбрайя

НОЧЬ СВЯТОГО РАСПЯТИЯ

Страстное воскресенье[1]

Я чувствовал бы себя счастливейшим из смертных, сиди сейчас рядом со мной Рут, а ее муж и мой лучший друг Алонсо, устроившись сзади, ворчал бы о дурной подвеске корпуса французских машин по сравнению с теми, что носят клеймо «Made in USA». Ибо Алонсо, даром что родился в мексиканской деревушке неподалеку от Санта-Фе, считает себя большим американцем, нежели его супруга, появившаяся на свет в Чикаго. Но, увы, в это время Рут, должно быть, кормит овсяной кашкой своего сына и моего крестника Хосе, а Алонсо, не спуская глаз со стрелок часов у нас в конторе, наверняка подсчитывает минуты, отделяющие его от того вожделенного момента, когда государство наконец позволит ему вернуться домой, к жене и малышу.

А я очень далеко и от Рут, и от Алонсо, и от Хосе, и от своей квартиры на 12-й улице. И тем не менее я по-настоящему дома. Я только что проехал Монторо и самое большее через полчаса доберусь до Кордовы. Само собой, можно бы ехать гораздо быстрее — «ситроен-15», за рулем которого я сижу с самого Парижа, вполне позволил бы обогнать любого, но уж очень не хочется слишком быстро промотать столь драгоценные минуты — возможно, они больше никогда не повторятся. Едва увидев Гвадалквивир, я стал совсем другим человеком, точнее, вновь превратился в мальчишку, каким был лет двадцать назад. В Кордове я бы не стал даже останавливаться, не будь у меня там заранее назначена встреча. Мне просто не терпелось поскорее очутиться в Севилье, родном городе, который я так никогда и не сумел забыть. Ох и потешались же надо мной коллеги, когда я рассказывал им о Баррио Санта-Крус[2], о Хиральде, о Маэстрансе[3], где сам видел бой несравненного Бельмонте, или когда пытался описать им сумерки над Трианой… Они смеялись только потому, что не понимали. Да и как они могли понять? Надо родиться в Севилье, чтобы всю жизнь хранить в памяти ее свет и нежность. Какой иностранец согласится признать Сьерпес самой красивой улицей в мире, если там и машине-то не развернуться? Друзья добродушно подтрунивали над тем, что привыкли называть моим «испанским бредом», а Гарри Мерчинсон утверждал, будто я остался холостяком лишь потому, что слишком влюблен в город и в моем сердце не осталось места для женщины. Я не мешал ему болтать чепуху, вовсе не желая объяснять, что хоть и встретил девушку своей мечты, но на ней женился другой.

Рут я впервые увидел как-то в воскресенье, бродя по берегу Потомака. Она тоже скучала. Работала девушка в каком-то министерстве. Несколько раз мы встречались по вечерам. Все шло как нельзя лучше, и я уже подсчитывал, сколько долларов мне придется снять со счета в банке на свадьбу и свадебное путешествие к Ниагарскому водопаду, но однажды мне пришла в голову злосчастная мысль представить невесте Алонсо. В то время как мы познакомились, он был в Европе. Мой коллега и друг Алонсо Муакил — красивый парень и всегда одет по последней моде. Правда, зарабатывает он не больше меня, но, как методичный и трезвый игрок, по его собственному признанию, всегда ухитряется удвоить заработки с помощью букмекеров. В сравнении с таким блестящим кабальеро я, бесспорно, проигрывал, и, заметив, какими глазами смотрит на него Рут, сразу сообразил, что мои финансы не претерпят никакого урона. Дело обошлось самым благопристойным образом, без предательства и вранья. Как-то вечером Муакил, подождав меня у входа в офис, сказал, что влюбился в Рут и поэтому предпочитает больше с ней не встречаться. Я ожидал подобного разговора и сделал вид, будто разделяю точку зрения Алонсо. Та, кого я все еще мог мысленно называть своей будущей женой, удивилась, увидев меня одного, — в тот вечер Муакил обещал отвести нас в мексиканский ресторанчик полакомиться фрихолес и карнитас, запивая их пульке[4]. Я уже плохо помню, чем объяснил Рут опоздание нашего друга, но сказал, что тот непременно присоединится к нам попозже, в «Поблано» (так назывался ресторан). Когда мы устроились за столиком, заранее заказанным Алонсо, и похожий на Панчо Вилла официант налил нам по рюмке текилы[5], я неожиданно заговорил с Рут о Муакиле. Вопрос застал мою спутницу врасплох, она немного растерялась, но, будучи девушкой прямой и честной, из тех, на ком можно жениться без тревог и опасений, тут же призналась, что ей больше не стоит видеть Алонсо. Я не стал требовать более подробных объяснений, а лишь извинился, сказав, что вынужден оставить Рут на несколько минут — мне, мол, надо срочно позвонить в офис. Хорошо зная привычки Алонсо, я его без труда разыскал и потребовал, чтобы он немедленно приехал в «Поблано», если не хочет испортить нам вечер. Потом я незаметно забрал у «Панчо Вилла» свою шляпу и, не попрощавшись с Рут, удрал. Единственное, чем я себя утешал. — так это что теперь мы с Алонсо — друзья до гроба, а настоящая дружба дороже всех любовей на свете. Тем не менее я был глубоко несчастен. Уж очень я был влюблен в Рут…

На следующий день, когда Алонсо вошел в мой кабинет, я встал и мы долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. По правде говоря, это выглядело довольно смешно. А потом Алонсо обнял меня за плечи и поцеловал. Все это случилось пять лет назад. Я так и не женился, ибо по-прежнему любил Рут, и они с Алонсо заменили мне семью, особенно когда на свет появился Хосе, названный так в мою честь. Теперь у меня есть сестра, брат и крестник, которого я считаю племянником — впрочем, он так и называет меня: «tio Pepe»[6]. И меня вполне устраивает, чтобы так все и осталось навсегда.

Стоило мне с обычным пылом заговорить о Севилье, кто-нибудь из коллег всегда замечал, что, коли мой родной город настолько замечателен, напрасно я оттуда уехал. Я отлично понимал, что меня просто подначивают, но всякий раз попадался на удочку и начинал в сотый раз объяснять, что уехал не по своей воле — меня увезли родители, подыхавшие в Севилье с голоду. Андалусия прекраснейшее место на свете, но при условии, что у тебя есть деньги. Наша же семья отнюдь не отличалась достатком. Мой отец Рафаэль едва умел читать, а все образование бедняжки Долорес, моей мамы, заключалось в умении читать выученные наизусть молитвы к покровительнице Севильи Макарене[7]. Кроме того, она знала полдюжины песен фламенко[8] и напевала их низким голодом за стиркой и готовкой.

На холме Эль Карпио я сразу узнал замок герцога Альбы, выстроенный в стиле «мудехар»[9]. Я впервые побывал там в день конфирмации[10] — архиепископ Севильский поощрял таким образом лучших учеников по катехизису из всех кварталов города. Еще тридцать километров — и я доберусь до Кордовы. Двадцать один год я не возвращался в Испанию. Уехал я оттуда в двенадцать, а теперь мне скоро тридцать три. Узнаю ли я свою Севилью? Города ведь меняются, как люди… С самого Парижа я почти не выпускал баранку из рук. На границе таможенники, прочитав в паспорте, что я Хосе Луис Моралес, представитель торговой фирмы «Бижар и К°» на улице Плант, 127, заговорили со мной по-испански, и я чуть не расплакался от волнения. «Париж»! — сказали таможенники и подмигнули. Полицейские вели себя не так любезно. Один из них спросил, почему мне вздумалось взять французское гражданство, и я почувствовал, что парень воспринимает это как измену родине. Судя по узкому, как лезвие ножа, лицу и длинным тонким рукам, он, должно быть, арагонец. Я объяснил, что из-за работы в двадцать лет мне пришлось выбрать Францию. Полицейский пожал плечами и повернулся спиной.

В Мадриде я провел всего одну ночь. Кастилия — тоже Испания, но не моя. Я начинаю чувствовать себя как рыба в воде, лишь миновав Сьюдад-Реаль, у самой Сьерра-Морены. И все равно вот уже сорок восемь часов как меня снова начали величать «сеньором Моралесом», правильно ставя ударение на «а». Еще немного — и, пожалуй, кто-нибудь спросит: «Que tae, don Jose»?[11], тогда-то я стану по-настоящему счастлив. Хотя мне и сейчас отчаянно хочется кричать каждому встречному: «Это я! Я вернулся! Оле»!

По-моему, я не особенно изменился. Несмотря на американское воспитание и благоприобретенную привычку достаточно энергично работать локтями, чтобы обеспечить себе место под солнцем, я все тот же Хосе Моралес (для друзей — просто Пепе), родившийся майским днем в Севилье под сенью Сан-Хуан де Ла Пальма[12] и под покровительством Возлюбленной Святейшей Марии Армагурской. Для андалусца древнего рода я довольно высок — метр семьдесят пять, вешу семьдесят два кило, волосы и глаза — черные и смуглая кожа (поэтому, кстати, там, за океаном, меня частенько принимают за мексиканца).

Мне очень хотелось остановиться на мосту Алколеа и долго смотреть, как струятся воды Гвадалквивира. Как я люблю Гвадалквивир! Все мое детство прошло на его берегах! Но я даже не надеялся когда-либо снова его увидеть, потому что на перелег из Вашингтона в Севилью, да еще через Париж, нужно куда больше долларов, чем скопилось на моем банковском счету. Поэтому, когда Клиф Андерсон спросил, не хочу ли я провести Страстную неделю в Севилье, я чуть не бросился ему на шею. Но Клиф — человек отнюдь не сентиментальный, и я отлично знал, что предложение сделано не по доброте душевной — просто шеф считает меня одним из лучших агентов ФБР в подведомственном ему отделе по борьбе с наркотиками.

От Кордовы меня теперь отделяли двенадцать километров. Я ехал медленно, очень медленно, как будто для того, чтобы насладиться красотой пейзажа, но на самом деле — окончательно почувствовать себя человеком, чью роль мне предстоит играть. Это и я, и в то же время не совсем я: испанец, решивший навестить родину после долгого отсутствия. Мне следовало забыть, что я говорю по-английски, как уроженец Бруклина, и вообще выбросить Вашингтон из головы. Важнее всего было хорошенько усвоить, что все это время я безвылазно жил во Франции. К счастью, покинув Андалусию, мы с родителями два года провели в Париже, маме с папой там нравилось, и, вероятно, они так и остались бы там до самой смерти, не пригласи их один дальний родственник в Нью-Йорк, где он держал бакалейную лавку. В американской школе я продолжал заниматься французским и теперь знаю его как родной. Иначе Андерсон, надо думать, ни за что бы меня не выбрал. Ему в первую очередь требовался агент, владеющий испанским и французским не хуже английского. Впрочем, Клиф не стал полагаться ни на мои бумаги, ни на утверждения, а учинил суровый экзамен. Для начала мне пришлось битый час у него на глазах беседовать с бежавшим в Штаты уроженцем Мадрида. Потом шеф пригласил меня к себе ужинать, но опять-таки лишь потому, что принимал в тот вечер француза. Я выдержал оба испытания, благодаря чему и сидел сейчас за рулем «ситроена», глядя на первые дома в пригороде Кордовы, где в саду Виктории должен встретиться с Мануэлем Эскуарисом.

Я въехал в Кордову по древнему, выстроенному еще римлянами мосту, и, дружески помахав рукой статус Сан-Рафаэль, сразу же направился на Пасео дель Гран Капитан[13] — именно там всегда останавливаются туристы с туго набитым песетами кошельком, а потом пошел пропустить стаканчик в «Мадриде». Надо ж немножко навести порядок в мыслях и чувствах… А Мануэль пусть чуть-чуть подождет.

С фотоаппаратом, подпрыгивающим на груди на каждом шагу, я вполне похож на обычного любопытного путешественника, который приехал полюбоваться Большой мечетью, превращенной в собор[14]. Не забыть бы только время от времени щелкать фотоаппаратом, хотя вероятность, что за мной могут следить, очень невелика. Честно говоря, я сам толком ничего не знал о задании, поскольку наш патрон Клиф Андерсон настолько боится внушить своим агентам предвзятое мнение, что всякий раз посылает нас на дело почти как слепых котят. И уж мы сами должны, имея две-три зацепки, прояснить всю картину. Поэтому мне известно только, что дело связано с контрабандой наркотиков, которая уже довольно давно мешает Клифу спокойно спать. Чуть больше двух лет наркотики ввозят к нам (я имею в виду Соединенные Штаты) через мексиканскую границу, по крайней мере, мы так полагаем, и тем не менее еще ни разу не удалось перехватить хоть мало-мальски крупную партию. Можно подумать, что тот, кто заправляет этим делом, обзавелся надежными связями в Белом Доме, потому как он с поразительной ловкостью ухитряется избегать всех расставленных нами ловушек, да еще и потешается над незадачливыми охотниками из ФБР. А Клиф Андерсон терпеть не может, когда над ним смеются. Правда, Клиф обладает основным качеством, необходимым в нашей профессии, — терпением. Честно говоря, я вообще никогда не сталкивался с подобным спокойным упорством. Этот парень работает и составляет планы так, будто у него впереди целая вечность. Андерсон не желает уходить в отставку (хотя мог бы сделать это еще два года назад), пока не отправит нашего неуловимого противника в Синг-Синг или Алькатрас[15] до конца его дней. И, я уверен, так оно и будет, потому что Клиф Андерсон — это Клиф Андерсон. Поскольку нам не удавалось перекрыть поток на этапе распределения, Клиф решил приняться за дело с другого конца. Долгое расследование показало, что наркотики переправляют в Америку из Испании. Потому-то шеф и послал меня в Андалусию встретиться с одним из осведомителей — как раз Мануэлем Эскуарисом, которого я увижу через несколько минут, сообщившим, что, кажется, точно знает, в каком из андалусских портов идет погрузка наркотиков для Нового Света, и что штаб-квартира нашего противника — в Севилье. Никаких других подробностей Мануэль не рассказал, и Клиф велел мне разобраться на месте, причем из предосторожности назначил встречу не в Севилье, а в Кордове. Стало быть, мне предстояло узнать название перевозившего отраву судна и немедленно сообщить его в Вашингтон. А там уж сумеют переловить всю команду, независимо от того, под каким флагом она плавает. По крайней мере, такова официальная часть моей миссии. Но я-то прекрасно понимаю, чего на самом деле ждет от меня Андерсон: я должен попытаться разрушить саму организацию и, по возможности, уничтожить ее главу, некоего канадца по имени Боб Лажолет. При этом мне настоятельно предписывалось не привлекать внимания испанской полиции, которой может очень не понравиться, что иностранные агенты суются в ее дела, да еще на чужой территории.

Этот Лажолет — крепкий орешек. Приехав из Квебека и приняв американское гражданство, за десять лет он стал одним из могущественнейших королей наркобизнеса. Лажолет получил юридическое образование, великолепно знал законы и ловко умел обернуть их в свою пользу. Потому-то нашим службам ни разу не удалось поймать его за руку. Большинство конкурентов мало-помалу сдались и, радуясь возможности пользоваться советами столь квалифицированного босса, предпочли стать его подручными, а не вести в одиночку все более опасную игру. Тут-то в их жизнь и вошел Клиф Андерсон.

Не тратя времени даром, он вызвал к себе Лажолета, без обиняков выложил свое мнение о нем и поблагодарил за то, что теперь в его жизни государственного чиновника появилась вполне достойная цель: навсегда изъять Лажолета из обращения, а если удастся доказать его причастность к убийству — с величайшим удовольствием усадить на электрический стул. Канадец, похоже, воспринял предупреждение довольно спокойно, но, хорошо зная людей, конечно, сообразил, какую опасность для него самого и для наркобизнеса, в частности, представляет тип вроде Клифа Андерсона. В результате Лажолет еще глубже ушел в подполье, но размах его операций остался прежним. Клиф дышал ему в затылок, ожидая малейшего неверного шага, какой-нибудь самой незначительной оплошности. В конце концов у канадца сдали нервы, и в один прекрасный день мы узнали, что он уехал в Европу. Но Андерсон вовсе не обрадовался — он не желал, чтобы кто-то другой положил конец карьере его личного врага. Очень скоро мы выяснили, что Лажолет обосновался в роскошной вилле на склонах Тибидабо, неподалеку от Барселоны. Чтобы доставить удовольствие американским коллегам, местная полиция держала его под наблюдением, но не находила ровно ничего предосудительного в действиях почтенного иностранца, жившего на широкую ногу, щедро тратя доходы от денег, вложенных в фирмы с безупречной репутацией. Помимо всего прочего, Боб отлично умел вкладывать деньги — тут уж ничего не скажешь.

Клиф Андерсон — человек молчаливый и настолько холодный, что всех, кого он вызывает к себе в кабинет, мгновенно пронизывает ледяная атмосфера. Поэтому, когда мне срочно велели зайти к шефу, я чувствовал себя далеко не спокойно. И как же я удивился при виде раскованного и любезного господина, который с улыбкой предложил мне сесть, да еще и угостил сигарой! Я просто не верил своим глазам, и первые слова Клифа доходили до меня как сквозь туман. Однако я быстро взял себя в руки и стал внимательно слушать, ибо Андерсон — не из тех, кто бросает слова на ветер.

— Моралес, по-моему, на сей раз мы сможем-таки его накрыть!

Спрашивать, о ком речи, не имело смысла.

— Один наш испанский осведомитель передал мне, что, кажется, понял, каким образом действует Лажолет, но ему бы хотелось получить подмогу — в одиночку парень, конечно, не справится. Я еще не решил, кого отправить в Испанию — вас или Алонсо Муакила. Можете вы немедленно вылететь в Европу, если я выберу вас?

Я уверил Клифа, что это мое самое страстное желание, и вернулся к себе в кабинет. От одной мысли, что, возможно, скоро я снова увижу Испанию, внутри все пело. Несколько омрачало удовольствие лишь то, что мне снова предстояло соперничать с Алонсо, но, раз я честно ушел с дороги, уступив ему Руг, то теперь, по-моему пришла очередь друга доставить мне удовольствие, что я и высказал ему со всей откровенностью, Алонсо тоже очень дорожил этой миссией — несколько лет назад, как раз в то время, когда я познакомился с Рут, он уже ездил в Европу и побывал в Испании: сначала в Астурии, где когда-то жила его родня с материнской стороны, а потом в Андалусии и с тех пор спал и видел, как бы туда вернуться. И, вопреки моим ожиданиям, Муакил не пожелал отказаться от надежды получить назначение вместо меня. Я очень огорчился, боясь, как бы Алонсо не попросил вмешаться в это дело Рут: он знал, что я по-прежнему люблю его жену и, попроси она меня отказаться от миссии, я бы сдался. Но мой друг оказался лучше, чем мне подсказывала обида, и Рут не позволила себе ни единого замечания насчет возможной поездки мужа в Европу. Впрочем, ее подобная перспектива вряд ли бы очень обрадовала. По обоюдному согласию мы с Алонсо решили больше не обсуждать эту тему и предоставить окончательное решение Андерсону, тем более что никто из нас все равно не мог бы на него повлиять. И все же я невольно вздохнул с облегчением, узнав, что благодаря знанию французского языка выбор пал-таки на меня. Алонсо великодушно поздравил меня с победой и лишь попросил передать от него привет Андалусии. А я был так рад, что, попроси он меня расцеловать самого Каудильо[16], я охотно бы пообещал.

Ну а уж коли везет — так везет, и, пожалуй, очень многие коллеги здорово завидовали, узнав, что мне еще предстоит сначала провести полтора месяца в Париже. Клифу хотелось, чтобы ничто в моем облике и поведении не напоминало жителя Нового Света. Особенно он предостерегал меня от возможных ошибок в манере одеваться. К счастью, я никогда не любил жевать резинку и сигаретам предпочитал сигары.

Жизнь в Париже мало походила на каникулы — приходилось основательно изучать роль представителя фармацевтической фирмы «Бижар и К°», но были у нее и приятные стороны, о чем я с восторгом писал Рут. В ответ моя бывшая возлюбленная выражала тревогу, как бы я не вздумал опять переселиться в Европу, а ее муж в постскриптуме предостерегал меня против француженок. Время от времени каракули внизу страницы убеждали меня в том, что Хосе не забыл своего «дядю Пепе». Мы договорились, что из Испании мои письма в Вашингтон пойдут через фирму «Бижар и К°».

Официант в «Мадриде», поставив передо мной четвертую рюмку хереса, посмотрел с легким недоумением — надо вести себя осторожнее и никогда не забывать о присущей всем испанцам сдержанности. У официанта славное лицо, и мне захотелось испробовать на нем свое новое амплуа мирного обывателя, решившего провести отпуск на родине. Мой собеседник, похоже, верил каждому слову. Он расспрашивал меня о Париже, а я с радостью школьника, блестяще сдавшего экзамен и ожидающего поздравлений комиссии, отвечал на каждый вопрос. Забавно рассуждать о Елисейских Полях, о Лувре, Тюильри, Эйфелевой башне, Монмартре и Больших Бульварах в полуденной тишине древнего провинциального города, еще отмеченного явственной печатью мавританского завоевания, но официант, скорее всего не бывавший дальше Мадрида, упиваясь магией чужеземных названий, так надолго задерживался у моего столика, что другие посетители, потеряв терпение, начали сердиться. И верно, не мог же он обслуживать меня одного! Но для полноты впечатления я попросил разрешения сфотографировать парня на террасе кафе. Он с восторгом согласился, а потом записал мне свои имя и адрес, чтобы я мог прислать снимок, если не заверну в Кордову на обратном пути.

Неторопливо идя к садам Виктории, я и впрямь чувствовал себя туристом и был очень доволен первым испытанием. Время от времени я щелкал фотоаппаратом под восхищенными взглядами местной ребятни. Впрочем, подозреваю, что мое знание испанского жаргона потрясло мальчишек гораздо больше, чем угрозы и проклятия, когда они окружили меня, выпрашивая «una perra chica»[17]. Обогнув Пласа де Торос, я свернул на авенида[18] дель Генералисимо и вошел в сады Виктории. Стояла такая жара, будто давно наступило лето. На скамейках дремали старики с морщинистыми, словно уже отрешенными от мира сего лицами. Детишки играли в «полицейских и вора» и с громкими криками радостно гонялись друг за дружкой. На небольшой круглой площадке танцевали две деьочки. Ни одна из них не улыбалась, и было видно, что обе совершенно поглощены танцем и вовсе не воспринимают его как игру. Матери оживленно болтали, наблюдая за их движениями. Словно внимая только им одним слышной музыке, крохи то приближались, то отступали, то слегка касались друг друга, не забывая о знаменитых сапатеадос[19] андалусских танцовщиц. О моя прекрасная Испания, суровая и строгая даже в наслаждениях!

Я должен был узнать Мануэля Эскуариса по описанию, ибо Клиф Андерсон не смог показать мне его фотографию, как, впрочем, и Лажолета — последний никогда официально не сталкивался с полицией, поэтому в наших архивах не хранилось ни единого изображения канадца, а на то, чтобы газеты никогда не публиковали его снимков, тот явно не пожалел денег. Однако шеф дал мне настолько подробное описание, что я не сомневался: доведись мне увидеть бандита — я его сразу узнаю. С Эскуарисом дело обстояло еще проще. Они с Андерсоном условились, что на Мануэле будет жемчужно-серая шляпа с черной лентой, из-под которой должен торчать уголок билета лотереи для слепых. Второй опознавательный знак — красный галстук с двойной серой полоской. Наконец, Эскуарис обещал сидеть на одной из последних скамеек у выхода на авенида де Америка, читая иллюстрированный журнал. Но сколь бы внимательно я ни разглядывал мужчин, устроившихся на лавочках у выхода к авенида де Америка, ни один из них никак не мог быть Мануэлем Эскуарисом. Опаздывает он или устал меня ждать? Я предпочел бы первый вариант, ибо в нашем деле нетерпение — недостаток, который очень быстро теряешь к чаще всего — вместе с жизнью. Делая вид, будто любуюсь чудесными видами, я еще раз обошел парк. Черт возьми, я же отлично помню, где мы должны встретиться, так почему моего связного нет на месте?

Я уже почти подошел к площадке, где видел двух танцующих девочек, как вдруг послышался вопль ужаса. Сначала я замер, но тут же бросился на звук, доносившийся, похоже, со стороны той самой площадки. Кое-кто из гуляющих уже опередил меня, и вокруг одного из кустов стояло плотное кольцо зевак. Мамаши юных танцовщиц пытались успокоить девочек, бившихся в настоящей истерике. В это время подбежал полицейский и, отстранив любопытных, пробрался в центр круга. Я скользнул следом посмотреть, чем вызван такой переполох. Из-под ветвей виднелось плохо спрятанное тело мужчины. Полицейский за щиколотки вытащил его на свет. Выяснилось, что труп обнаружили игравшие в прятки девочки. Покойник, мужчина лет сорока, был прекрасно одет, но рубашку и верхнюю часть пиджака заливала кровь — вероятно, несчастному перервали горло. В нескольких шагах от куста валялась шляпа. Кто-то из зевак поднял ее и отдал полицейскому. Я заметил, что из-под черной ленты торчит уголок лотерейного билета, и тихонько отошел в сторону.

Теперь я никогда не узнаю, что собирался рассказать мне покойный Мануэль Эскуарис. Миссия моя началась — хуже некуда.

Те, кто ходят в кино на фильмы про гангстеров, воображают будто мы, агенты ФБР, — этакий батальон «суперменов», не ведающих страха, презирающих страдания и наделенных необыкновенной проницательностью. Это не совсем так. Да, конечно, стреляю я быстро и точно, и а схватке один на один у меня всегда есть шанс победить. Но только я предпочитаю как можно реже пускать в ход кулаки, а уж тем более огнестрельное оружие. Мы, агенты ФБР, скорее, люди спокойные и серьезные, и надо потратить немало усилий, чтобы вывести нас из себя. Ну, например, как в тот раз, когда банда Луиса Дертона долго пытала, а потом прикончила нашего коллегу Джеймса Вудхайта. Но это совсем другая история, и сейчас не лучшее время для таких неприятных воспоминаний.

По правде говоря, мне страшно.

О, разумеется, это не панический ужас, вынуждающий человека мчаться, не разбирая пути. И все же я чувствовал, что потерял самоконтроль и нервы немного сдали. Мне было настолько не по себе, что, возвращаясь на Пасео дель Гран Капитан, я то и дело оборачивался, как новичок. И вот я снова сижу на террасе «Мадрида». Заказав коньяк, я грубо отшил официанта, который, видно, надеялся продолжить недавний приятный разговор. Недалеко остановился парень и искоса посмотрел в мою сторону, словно раздумывая, что со мной стряслось. Ну а меня самого сейчас куда больше заботило не прошлое, а будущее… Я и так приехал в Кордову, не имея никаких путеводных нитей. Так как же мне прояснить эту историю с наркотиками, когда и Мануэль Эскуарис умолк навеки?.. Откуда убийца узнал о нашем свидании? Я изо всех сил старался сохранить хладнокровие. О моем путешествии в Севилью никто ничего не знал, а уж тем более — о встрече с Мануэлем в Кордове… Так что это значит? Раз они с такой легкостью устранили моего осведомителя, то почему точно так же не расправились со мной? Подобные мысли настолько не радуют, что я начал озираться и внимательно разглядывать сидящих за соседними столиками. Когда я подносил рюмку к губам, рука слегка дрожала. Это уж совсем никуда не годится! Я обязан привести в норму расшалившиеся нервы, да поживее! Хуже всего, что у меня нет никакого оружия. Таможенники наверняка сильно удивились бы, вздумай я приехать на Страстную неделю с револьвером…

Очень невесело беззаботно шататься по городу, прекрасно понимая, что в любом уголке может поджидать тип, твердо решивший отправить тебя в лучший мир. Но в конце концов я малость подбодрил себя, напомнив, что, пожелай я жить в полной безопасности, как любой нормальный обыватель, следовало подыскать другую профессию. В наказание за слабость я решил прогуляться в собор и нарочито медленно побрел по улице Сан-Фелипе, через площадь Рамона-и-Кайяль, по улице Вальядарес, вышел на площадь дель Индиано, свернул на улицу Буэн Пастор, потом на Данес. Руки я держал в карманах и старался выглядеть как можно непринужденнее, но внимательно смотрел по сторонам. И тем не менее, несмотря на внешнее спокойствие, когда кто-нибудь проходил слишком близко, я весь подбирался, готовый отпрыгнуть или отразить возможный удар. Но никто даже не попытался помешать моей прогулке, и я мирно добрался до собора. Возможно, мудрость древней мусульманской мечети объединилась с христианским смирением католической церкви, чтобы вернуть мне утраченное мужество? Не знаю… Но так или иначе, а на обратном пути от недавних страхов осталось лишь легкое чувство стыда.

После ужина я поднялся к себе в номер и написал через парижскую контору письма Клифу Андерсону и Алонсо. Первому я сообщил о гибели Мануэля Эскуариса и просил дополнительных инструкций, а второму описал атмосферу вновь обретенной Испании. Чтобы не беспокоить Рут, о личных неудачах я умалчивал — Клиф Андерсон сам расскажет Алонсо, если сочтет нужным, а это вовсе не обязательно. Покончив с писаниной, я спустился вниз и бросил конверты в ящик. Теперь я снова совершенно спокоен. Можно выкурить сигару и пропустить еще рюмочку коньяка. Да, разумеется, я блуждаю в потемках и пока не видно ни единого просвета. Как добраться до этих чертовых торговцев наркотиками? Понятия не имею, но зато я вполне доверяю опыту Клифа: либо он сочтет, что после такого неудачного начала лучше немедленно отозвать меня обратно, либо дает новые указания. В любом случае я твердо решил не уезжать из Севильи до конца праздников, ибо один Господь ведает, доведется ли мне побывать здесь еще хоть раз.

Страстной понедельник

Едва успев выехать за пределы Кордовы, я увидел первых быков. Они паслись на лугах по обоим берегам Гвадалквивира. Погода — волшебная, и в воздухе чувствовалась какая-то неуловимая, почти неземная нежность, нечто такое, что хорошо знакомо только андалусцам, но и они не в силах выразить природу этого явления тем, кто не бывал в здешних краях. Мне предстояло проехать всего сто тридцать два километра, и я никуда не спешил. Пока не пришли инструкции Андерсона, я мог вести себя, как в отпуске. В Пальма-дель-Рио я выпил первый за день кафе кон лехе[20], устроившись в патио маленькой таверны под сенью апельсиновых деревьев, и с жалостью подумал о своих коллегах и Рут — она наверняка никогда не увидит этого чудесного пейзажа, где теряется само ощущение времени. На правах старого друга я заговорщически подмигнул древней башне Пеньяфлор и ровно в десять часов с бьющимся сердцем въезжал в Севилью.

Пока я не хочу никого видеть. Я слишком тороплюсь в гостиницу «Сесил-Ориент» на площади Сан-Фернандо, где у меня заранее заказан номер. Мне не терпится поскорее переодеться и разобрать чемодан. Просто не могу поверить, что я снова в Севилье!

Свернув на Сьерпес, я окончательно забыл о своем статусе агента ФБР и о задании Андерсона. Теперь я опять почувствовал себя севильянцем, гуляющим по родному кварталу, где наверняка можно встретить друзей и есть с кем поболтать. В Кампане меня ждут тени отца и матери. Я отчетливо вижу, как они сидят на скамьях в последнем ряду ночью, когда по улицам проходят последние на Святой неделе процессии. Вот выходят братства: «Хесус дель Гран Подер»[21] — самое могущественное, за ним — Макарены, наиболее любимое в городе, дальше — Эсперансы[22] — здесь собрались самые ревностные почитатели. Я слышу, как матушка в очередной раз напоминает мне, что надо вести себя хорошо, а потом разворачивает бумагу и достает наш жалкий ужин. Об этой ночи со Святого четверга на пятницу говорили за много месяцев до того, как она настала. Это — единственная радость в жизни моих родителей, и весь год они по крохам собирали нужную сумму. Но я хорошо помню, что, чем сидеть на стуле, за который заплачено такой дорогой ценой, я предпочел бы бегать со своими сверстниками, но мой отец не понял бы, вздумай я признаться, что не разделяю его вкусов, его ревностного отношения к церкви. Правда, в первые годы я довольно быстро засыпал, и, когда первая процессия — «Молчаливые» — подходила к Кампане, а это случалось около двух часов ночи, я так крепко спал, что самые волнующие саэты[23] не могли вернуть меня в мир взрослых. Сейчас мок родители спят в чужой земле далеко, очень далеко от родной Андалусии… Глупая шутка — жизнь!

Грезя наяву о прошлом, я вглядывался в прохожих, но не из страха увидеть врага, а в надежде, что из юности всплывет забытое лицо какого-нибудь товарища прежних дней. Тщетно. Сьерпес немало обновилась, и лишь огромные стеклянные витрины, отделявшие завсегдатаев клубов от уличной толпы, по-настоящему напоминали о прошлом. Проходя мимо университета, я вспомнил, как в те далекие дни отец мечтал сделать из меня ученого. Что бы бедняга сказал, узнав, что его Пепе стал чем-то вроде полицейского? Какой удар для него, в душе немного анархиста (несмотря на глубокую религиозность), а потому искренне презиравшего все, что так или иначе связано с дисциплиной и стражами порядка? На рынке в ноздри мне ударили давно забытые запахи. Наконец по улице де Ла Регина я вышел на площадь Сан-Хуан де Ла Пальма — конечной цели своего путешествия. Выйдя на площадь и оказавшись перед церковью Святого Иоанна Крестителя, которую все жители Севильи называют просто Ла Пальма, я замер, словно у меня вдруг закружилась голова. И глаза как будто помимо моей воли начали искать жалкий домишко, побеленный чуть розоватой известью, где я прожил двенадцать лет. Он стоял на прежнем месте, и, несмотря на все попытки хоть перед Пасхой навести глянец, все такой же ветхий и обшарпанный. Так старая кокетка лишь на миг может создать иллюзию умелой подкраской, но уже в следующий непременно заметишь обман. Мы жили в двух комнатенках на первом этаже. Окна выходили во двор, весь день напролет наполнявшийся криками, пением, проклятиями, и лишь вечером гвалт стихал, словно тонул в молчании, пропитанном мощным ароматом жаркого и пряностей. Мое детство…

В церкви мне показалось, будто огромное покрывало опустилось мне на плечи, сковало и спеленало, сделав пленником воспоминаний. Я видел малыша, преклонившего колени у алтаря и читающего «Отче наш» в ожидании Дона[24] Доминго и его уроков катехизиса. Наверное, он уже давным-давно умер, наш добрейший наставник, который так мечтал, что я поступлю в семинарию. Дон Доминго воображал, будто знания катехизиса и молитв достаточно, чтобы стать одним из князей церкви, словно позабыв, каких усилий ему самому стоило получить место приходского священника в храме Хуан де Ла Пальма, святилище его обожаемой Армагурской Девы. Добряк искренне не понимал, что у мальчишки могут быть более честолюбивые стремления, нежели просто жить до конца дней своих под покровительством Богоматери. Под пристальным взглядом служителя, видимо, угадавшего во мне иностранца, я медленно и осторожно шел от колонны к колонне, и каждый уголок навевал воспоминания, от которых комок подкатывал к горлу. И лишь склонившись у алтаря, я впервые заметил того типа. Я слегка потерял равновесие, голова отклонилась чуть влево, и на долю секунды перед глазами мелькнула тень, сразу метнувшаяся за колонну. В первую минуту мне захотелось подойти и сразу выяснить, не соглядатай ли это, но это значило бы поддаться панике. Стоит почувствовать себя загнанной крысой — и нервы мигом полетят к чертям. И я продолжал медленно прогуливаться по церкви, стараясь выглядеть спокойным и равнодушным. Тем не менее, забредя в какой-нибудь тенистый уголок, я не упускал случая понаблюдать за возможным преследователем. Он тоже напускал на себя безразличный вид, но, когда я скрывался из глаз, явно озирался и нервничал и, лишь снова увидев меня, успокаивался. Да, теперь уж ясно как Божий день, что парень следит за мной… Хотя совершенно немыслимо, чтобы Лажолет мог проведать о моем приезде в Севилью. Меня терзало желание немедленно узнать правду, но для этого надо подловить преследователя и вытрясти из него признание, чего именно он от меня хочет.

Этот тип так действовал мне на нервы, что я больше не мог сдерживаться. Может, с моей стороны это и глупо, но я должен был проверить что к чему. Я вышел из церкви, но тут же спрятался в нише портика и стал ждать. Парень тут как тут. Похоже, мое внезапное исчезновение сбило его с толку и почти испугало. Он внимательно оглядел всю площадь, недоумевая, куда я мог подеваться. Наконец, когда незнакомец уже собрался уходить, я незаметно вырос у него за спиной и тихо проговорил:

— Вот он я, приятель…

Парень подпрыгнул, словно невзначай наступил на змею, повернулся и ошарашенно уставился на меня.

— Но… но, сеньор… я… я вас не знаю…

— Так вы, стало быть, очень хотели познакомиться, раз ходили за мной по пятам по всей церкви? А может, и с тех пор, как я вышел из гостиницы?

— Клянусь вам…

Но я взял парня за руку, так и не дав ему закончить фразы.

— А ну, пошли!

Он вяло попробовал сопротивляться, но быстро понял, что удрать не выйдет.

— Оставьте меня в покое, или я позову полицию… — жалобно заныл он.

— Черта с два!

Удар попал в цель. Незнакомец вдруг прекратил борьбу, по-видимому, смирившись с неизбежным.

— Куда вы меня поведете? — пробормотал он.

— Выпить по стаканчику.

Ответ, видно, совсем выбил его из колеи. Парень просто не в состоянии понять, что происходит. И вот, взявшись под ручку, мы пересекли площадь Ла Пальма и вошли в маленькое, затененное кафе. Там мы устроились за столиком подальше от двери, под самой афишей, оповещающей, что Мигель-Луис Домингин намерен участвовать в корриде в первое воскресенье ярмарки в севильской Маэстрансе. Хозяин кафе явно не расположен суетиться понапрасну, и, даже не поднявшись с табурета за стойкой бара, спросил:

— Господам не угодно чего-нибудь выпить?

По тону кабатчика совершенно ясно, что его бы ничуть не обидел ответ, что, мол, нет, мы зашли просто так. По крайней мере, это избавило бы его от необходимости шевелиться. Но я заказал херес. Хозяин кафе тяжело вздохнул и, как истинный андалусец, для которого время не имеет особого значения, ибо здесь принято считать, что торопиться не следует ни с работой, ни со смертью, довольно долго искал бутылку, потом два чистых бокала. Короче, мы проторчали в кафе уже добрых пять минут, пока хозяин, лениво волоча ноги, добрался до нашего столика. Очевидно, каждое лишнее движение настолько ему претило, что парень и не подумал нас обслуживать. Он лишь поставил на стол бутылку:

— Пейте, сколько хотите… потом скажете…

И веревочные сандалии тут же зашлепали обратно, к стойке. Видать, этому типу окончательно опротивело все на свете. Должно быть, печенка барахлит… И однако я ничуть не сомневаюсь, что, заглянув сюда либо в час, либо в восемь вечера, увидел бы его совершенно преобразившимся: с горящим взором кабатчик наверняка оживленно обсуждал бы с друзьями или противниками достоинства того или иного матадора или же пылко уверял, будто ни одно другое братство не сравнится в благочестии, богатстве и изяществе убранства с «Pontificia, Real et Illustre Hermandad Sacramental у Confradia de Nazarenos de Nuestro Padre Jesus del Silensio en el Desprecio de Herodes у Maria Santisima de la Armagura»[25], то есть его собственным.

Наполнив бокалы, я, вдруг подняв голову, встретился взглядом со своим невольным собутыльником. И тут же заметил, какие у него зрачки. И без особых познаний ясно, что это наркоман. Тут есть все привычные признаки, о которых нам рассказывали на лекциях в Вашингтоне. У меня слегка сжалось сердце. Наркоман… Неужто банда все-таки вышла на мой след? Я вспомнил об Эскуарисе, и по позвоночнику пробежала неприятная дрожь. От ярости и страха свело все мышцы. Не пройди я специальной тренировки, сразу бы вцепился парню в горло и заставил сказать, кто приказал следить за мной. Однако я заставил себя сделать несколько глубоких вдохов и, успокоившись, поднял бокал:

— Выпьете за мое здоровье?

Парень опять в полной растерянности. Он изо всех сил старается подавить дрожь в руках, но теперь я знаю, что его состояние объясняется не столько страхом, сколько привычкой к наркотикам. Мой незадачливый преследователь судорожно стискивает зубы, на висках у него выступают капельки пота, и я чувствую, что он совсем на пределе.

— А почему бы и нет, сеньор? — чуть дрогнувшим голосом говорит парень.

Мы чокаемся, и он пьет залпом. Потом, даже не спросив у меня разрешения, хватает бутылку и на одном дыхании осушает еще два бокала подряд.

— Простите, сеньор, но… — слегка покраснев, бормочет мой невольный гость.

— Я знаю, что такое ломка[26], — спокойно перебиваю я.

Вопреки моим ожиданиям, он даже не вздрагивает, а лишь со вздохом опускает голову.

— Я как будто задыхаюсь…

В Соединенных Штатах я достаточно долго охотился за наркоманами и порядком их навидался, так что прекрасно понимаю: мой новый знакомый готов на все, лишь бы раздобыть немного героина или кокаина… А Боб Лажолет тем временем живет в прекрасной вилле на склонах Тибидабо у Барселоны… Мысль о торговцах наркотиками, как всегда, приводит меня в дикое бешенство, так что глаза застилает кровавая пелена. Теперь я уже не злюсь на своего недавнего преследователя, напротив, мне его безумно жаль. Я бы попросил его рассказать мне свою историю, но уже не раз слыхал исповеди наркоманов, и все они удручающе схожи… Бедняга встает.

— Благодарю вас, сеньор… — робко лепечет он.

Парень явно надеется ускользнуть, но я беру его за руку и снова усаживаю на место.

— Никуда вы не пойдете, пока не расскажете, зачем следили за мной.

Наркоман удивленно таращит глаза.

— Так вы ж и так все знаете… На Сьерпес я принял вас за иностранца и решил, что вы согласитесь дать мне немного денег, если я предложу показать вам Севилью… Но я в таком состоянии, что не осмеливался подойти… Думал, вы сочтете меня пьянчужкой-попрошайкой…

Выглядит правдоподобно. Само собой, я мог бы предложить ему кругленькую сумму в обмен на имя поставщика, но заранее уверен в отказе. В Европе, как и в Штатах, несчастные никогда не назовут своих мучителей, боясь не найти другого торговца отравой. А кроме того, для меня это значило бы выдать себя с головой — парень ведь сразу понял, что я не колюсь, не нюхаю кокаин и не курю марихуану. Ладно, пусть идет на все четыре стороны. Может, это и глупость, но я слишком рад уцепиться за слабую надежду, что банда еще не знает о моем присутствии в Севилье… Да и как бы они могли об этом проведать?

Ла Пальма залита ослепительным солнечным светом, и все контуры и тени поразительно отчетливы. Меня переполняют легкость и веселье. Причин — множество, но все они уходят корнями глубоко в прошлое. Однако любовь и память способны творить чудеса, и время вдруг обращается вспять, так что я даже слегка задыхаюсь. Нагруженные тяжелыми корзинами женщины торопливо возвращаются домой с рынка. Мужчины посреди площади вступают в громогласные беседы, другие, подпирая стены домов, молча наслаждаются теплом и светом этого чудесного весеннего утра. Детишки играют в бой быков, и я останавливаюсь, восхищаясь изяществом движений, природной грацией и тем священным трепетом, что превращает юнцов в истинных служителей древнего благородного культа. На меня они обратили внимание, только услышав приветственные возгласы «Оле!». И, почувствовав во мне благодарного зрителя, дети снова стали детьми, а потому тут же окружили меня и стали клянчить деньги. Мелочи у меня не оказалось, и я, поманив парня, только что изображавшего матадора, дал ему пять песет — пусть разменяет банкноту и поделится с приятелями. После этого мне не без труда удалось отделаться от горячих изъявлений благодарности.

Войдя в «свой» двор, я, сам того не замечая, вычеркнул из памяти два десятилетия, и, появись в окне квартирки первого этажа моя мать и прикажи она мне поторопиться в бакалейную лавку, я бы не особенно удивился. Проходя мимо закутка, где некогда трудился сапожник, мой учитель во всем, что касается андалусской тавромахии (то, что мне известно о быках и тореро, я услышал именно от него), я невольно крикнул:

— Buenos dias, tio Paco![27]

Но на пороге лавчонки старого Пако появилась огромных размеров дебелая матрона, и это вернуло меня к действительности. Женщина с любопытством оглядела меня с ног до головы.

— Вы кого-нибудь ищете, сеньор? — спросила она.

Я объяснил, что много лет назад жил в этом доме, а там, где она стоит, когда-то работал мой друг сапожник по имени Франсиско Альгин, которого все называли Пако. Женщина долго чесала в затылке.

— Да помер он, Пако-то… — наконец сказала она. — В день Всех Святых тому будет ровно семь лет… Я тоже хорошо знала старика. Мой муж и купил его лавчонку, только он не сапожник, а корзинщик… по крайней мере, когда не пьянствует… А это-то он наверняка сейчас и делает, проклятый, потому как ушел за хлебом битый час назад!

Не желая продолжать беседу, грозившую превратиться в нескончаемый поток жалоб на семейные неурядицы, я поклонился матроне, пожелал по обыкновению приятно провести день и уже собирался уйти, но женщина удержала меня за полу пиджака.

— Может, вам хотелось бы повидать детей Пако? Потому как его жена, донья Кончита, тоже умерла…

Сеньора Кончита… Та, что вечно совала мне кусочки кожи для моей рогатки… Сеньора Кончита, такая скромная и незаметная, что — да простит мне Господь! — я и забыл о ее существовании… А матрона, так и не дождавшись ответа, вышла на середину двора, сложила руки рупором и заголосила во всю мощь легких:

— Мария, голубка моя! Послушай-ка, Мария дель Дульсе Номбре!

Имя девушки настолько очаровало меня, что дурное настроение рассеялось и я перестал злиться на бесцеремонность новой знакомой, вынудившей меня идти к совершенно посторонним людям и говорить пустые и совершенно ненужные в подобных случаях фразы. Мария дель Дульсе Номбре — Мария Нежнейшего Имени[28].

Только в моей Испании крестные так поэтично нарекают девочек. Окно на третьем этаже приоткрылось, и кто-то, кого я лишь смутно различал в густой тени, осведомился:

— Что случилось. Долорес?

— Да вот, иностранец спрашивает о твоем бедном отце… Он искал Пако, потому что ничего не знал о его кончине… А ты куда лучше меня сумеешь рассказать, как отошел к Господу этот праведник!

Толстуха повернулась ко мне:

— Поднимайтесь вон по той лестнице, напротив… Там не шибко светло, но Мария уже ждет вас…

Приличия ради я окликнул стоявшую у окна девушку:

— Вы позволите, сеньорита?

— Да, прошу вас, сеньор…

На лестнице и впрямь оказалось очень темно, особенно после залитой солнцем улицы. Казалось, здесь вечно царит густой сумрак. Не пройдя и десяти ступенек, я совершенно перестал различать что бы то ни было и стал осторожно карабкаться вслепую, благо под рукой — перила. Скоро мне послышалось сзади чье-то едва уловимое дыхание; но, зная, как в темноте разыгрывается воображение, я даже не насторожился. И совершенно напрасно. Не успел я добраться до второго этажа, как мне показалось, будто весь дом вдруг обрушился на мою голову. Я вскрикнул и полетел во тьму как в прямом, так и в переносном смысле слова. Послышались восклицания, захлопали двери, потом — приближающиеся шаги… и больше я ничего не помню.

Открыв глаза, я увидел, что лежу на кровати в ярко освещенной солнцем комнате. Рядом, испуганно глядя на меня, стояла самая очаровательная девушка, какую мне когда-либо приходилось встречать. Не будь тут же толстухи, с которой я разговаривал во дворе, наверняка вообразил бы, что вижу сон. Однако присутствие Долорес несомненно указывало, что я еще не переселился в мир иной. Я улыбнулся, и девушка с облегчением вздохнула.

— Приходит в себя! Благословение Пречистой!

А матрона немедленно оповестила меня, что уже послала за врачом и полицией. Это мне совсем не понравилось.

— Полиция-то зачем? — не выдержал я.

Женщина так опешила, что на мгновение застыла, широко открыв рот.

— Но, Господи Боже мой! — воскликнула она. — Ведь вас же убили!

Это заявление было сделано с таким пылом, что я невольно расхохотался и тут же об этом пожалел — каждый звук мучительно отдавался в голове. Я поднес руку ко лбу и почувствовал, что на нем лежит мокрая тряпка. Я поглядел на девушку.

— Вы — Мария дель Дульсе Номбре, верно?

— Да, дочь вашего друга Пако, дон Хосе…

— Вы знаете, кто я?

— Когда вы с родителями уехали из Севильи, я была еще совсем маленькой, но прекрасно вас помню.

Теперь я тоже припомнил, что в лавчонке Пако вертелась девчушка, получавшая тумаки всякий раз, как тянулась к ведру с дегтем. Какое преображение! Я вдруг явственно увидел, как старый Пако трудится, латая изношенные подметки, рядом с ним егозит дочь, а донья Кончита… кормит грудью младенца.

— Кажется, у вас должен быть младший брат или сестра?

— Брат… Хуан… Ему только что исполнился двадцать один год, а мне уже двадцать семь…

— Замужем?

Вопрос прозвучал бестактно, и мне сразу стало стыдно. Но все же у меня камень с души свалился, когда я увидел, что Мария покачала головой. Однако супруга пьяницы-корзинщика не умела долго молчать и с обычной бесцеремонностью расстроила наш дуэт:

— Мария, дорогая, а может, ему лучше не очень-то разговаривать? С разбитой головой, сама понимаешь…

Девушка перекрестилась.

— Пречистая не допустит несчастья…

Я вполне разделял надежды девушки и дружески взял ее за руку.

— Расскажите хотя бы, что со мной случилось!

Радуясь возможности привлечь к себе общее внимание, толстуха немедленно затараторила:

— Ух, мне этот тип сразу же не понравился… Только вы пошли на лестницу — а он уже во дворе и, промчавшись мимо меня так, будто у него, простите за выражение, шило в заднице, шмыгнул следом! Если б я знала! Но, ясное дело, как же я могла догадаться? Так вот… Поворачиваюсь я, чтобы идти домой, как вдруг слышу крик и грохот… Я оборачиваюсь и что, как вы думаете, вижу? Опять этот прохиндей, он бежит обратно!.. Ну, я помогла Марии подобрать вас на лестнице и устроить в комнате ее брата. Ох и тяжелый же вы, сеньор! По-моему, мерзавец хотел вас убить, но в темноте не смог точно нанести удар…

Я догадывался, что еще помешало убийце. Наверняка тут дело не только в освещении. Но мне хотелось проверить догадку.

— А как выглядел этот тип, сеньора?

— Маленький, тощий, уже немолодой… и еще у него совершенно дикие глаза!

Да, именно так я и думал. Когда мы расстались, мой наркоман был в таком состоянии, что никак не мог ударить наверняка — отсюда и мое везение. Итак, он действительно следил за мной на Сьерпес, а то и от самой гостиницы. А я очертя голову сам бросился в ловушку. Однако больше всего меня расстраивала не столько собственная глупость, сколько теперь уже несомненный факт, что банда Лажолета вышла-таки на мой след, и мне нелегко (если вообще возможно!) будет избежать судьбы Мануэля Эскуариса.

К действительности меня вернула Мария, сказав, что нечто подобное происходит в Ла Пальма впервые. Вполне естественно, девушку очень интересовало, что я думаю о причинах нападения. Я с напускным безразличием предположил, что бандит, вероятно, принял меня за богатого американца и только мужество обеих дам помешало ему стянуть кошелек.

Маленький энергичный доктор объявил, что удар нанесен тупым предметом и повредил лишь кожу на затылке. А потому пара скобок и две таблетки аспирина вполне уладят дело и избавят меня от головной боли. Я послушно разрешил наложить скобки и проглотил аспирин. Врач удалился, радуясь, что ему попался такой кроткий и, главное, щедрый пациент, ибо я втройне заплатил ему за визит. Богатые не живут в квартале Пальма.

Полицейский, приятного вида толстяк, внимательно выслушав показания жены корзинщика, спросил, собираюсь ли я подать жалобу. Ко всеобщему изумлению, я решительно отказался, объяснив, что накануне Святой недели, по-моему, нельзя не прощать прегрешения ближних, а кроме того, мне не хотелось бы, едва успев вернуться на родину, создавать полиции осложнения и преследовать соотечественника. Полицейский добросовестно записал каждое слово и попросил подписать показания, а женщины восхищались моим милосердием и громко изъявляли радость, что в глубине души я остался настоящим андалусцем. Чтобы доставить им еще большее удовольствие, я рассказал о своей мнимой парижской жизни, но честно признался, что еще никогда не чувствовал себя таким счастливым, как теперь, когда мне снова довелось вдохнуть воздух родной Ла Пальма. И мы распрощались, очень довольные друг другом. Полицейский ушел вместе с супругой корзинщика, а я остался наедине с Марией дель Дульсе Номбре.

Мы проболтали около часу. Я рассказывал Марии о своей жизни, вернее, о том, какой она могла быть, если бы я и в самом деле обосновался во Франции. Все это время я сидел в довольно потрепанном кресле — единственном украшении этой бедной комнатушки. На стенах красовались фотографии знаменитых тореро и не менее известных футболистов. Я успел узнать, что Мария работает у торговцев тканями в Куне, которые любят ее как родную дочь. Например, сегодня девушка не пошла на работу только потому, что в субботу показалась хозяевам слишком утомленной и те велели ей хорошенько отдохнуть в воскресенье и в понедельник утром. Зато Хуан, похоже, не слишком радовал сестру. Парень явно считал, что за любую работу платят чересчур мало, а потому не стоит тратить на нее время. В результате он занимался всякой ерундой, водил по городу туристов, оказывал разные услуги то тому, то другому, но я сильно подозревал, что в основном Хуан кормится на черном рынке. Так что, похоже, брат стал для Марии не столько поддержкой, сколько постоянным источником тревог и забот. Мне так нравилось разговаривать с девушкой, что потихоньку из головы совсем вылетело, что за мной охотятся и уже едва не прикончили головорезы Лажолета. Мария говорила о Париже, как о какой-нибудь сказочной стране. Она и в Мадриде-то не бывала. А время бежало незаметно. Мне давно следовало возвратиться в гостиницу, иначе соседи скоро начнут судачить. Наконец я все же решился встать, но в это время вошел Хуан. Сестру напоминают лишь такие же чудесные глаза, но на лице уже появился легкий налет, какой я не раз видел у бесконечных мелких злоумышленников и жуликов, которых мне приходилось и до сих пор приходится допрашивать. Пока Мария рассказывала брату о происшествии тот смотрел на меня довольно странно. Наконец, когда девушка закончила рассказ, парень спросил:

— Вы знаете этого типа?

— Нет.

Он долго рассматривал меня.

— Чертовски непонятно все-таки… — пробормотал Хуан.

Малый явно не дурак. Мне с огромным трудом удалось уговорить Марию принять за беспокойство несколько песет. С Хуаном в этом плане было гораздо проще. Потом, сославшись на благодарность и старое знакомство, я пригласил обоих поужинать вместе завтра вечером. Мы договорились, что я буду ждать Марию у выхода из магазина и Хуан подойдет туда же. Молодой человек проводил меня на лестницу.

— Только не ошибитесь насчет моей сестры, сеньор, — тихонько заметил он. — Надеюсь, вы меня поняли?

Сразу по возвращении в «Сесил Ориент» я составил кодированную телеграмму в Париж для Андерсона с сообщением, что меня обнаружили и уже пытались убить. Пусть сам решает, как быть дальше. Когда я диктую текст телефонистке, служащий сообщает, что офицер полиции Фернандес из квартала Ла Пальма просил меня заглянуть к нему в комиссариат. Плохо дело. Клиф особенно настаивал, чтобы я ни под каким видом не вмешивал в наши дела испанскую полицию. А сейчас я далеко не в лучшей форме для разговора с Фернандесом. Стало быть, лучше сходить к нему завтра, а сейчас самое разумное — лечь в постель. Мне и двадцати часов не хватит, чтобы прийти в себя, во-первых, и обдумать дальнейшие планы — во-вторых.

Страстной вторник

Полицейский в слишком плотно облегающей форме, услышав, что его шеф хочет меня видеть, бросился показывать дорогу, гордо выставив грудь колесом. Комиссар Фернандес — мужчина лет пятидесяти, стройный и элегантный, к тому же — и это не доставило мне ни малейшего удовольствия — несомненно умен. Меня он встретил с любезностью вельможи. Впрочем, это природное свойство любого андалусца, какое бы скромное положение он ни занимал. Комиссар предложил мне сигару и лишь после того, как мы оба закурили, объяснил, почему просил зайти.

— Я уже десять лет возглавляю этот комиссариат, сеньор. Не раз мне приходилось останавливать сведения счетов, разнимать драчунов, ловить воришек, однажды — даже арестовать убийцу, но никогда — слышите? — никогда еще я не сталкивался с такой непонятной историей, как та, что вчера случилась с вами. Все это настолько невероятно, сеньор, что я ничего не понимаю, а мне очень хотелось бы понять. Почему вы не подали жалобу?

— Я уже все объяснил полицейскому, который…

Фернандес изящно взмахнул рукой, словно отметая подобные возражения.

— Знаю, сеньор, я читал рапорт и как раз поэтому вызвал вас сюда. Нет, меня интересуют истинные причины вашего великодушия… довольно своеобразного в подобных обстоятельствах, вы не находите?

— Что бы вы ни думали, господин комиссар, но я не могу дать никаких объяснений, кроме тех, что уже сообщил вашему подчиненному…

— Сеньор Моралес, полагаю, я тоже добрый католик, но, если бы кто-то напал на меня с явным намерением убить, вряд ли я сумел бы с таким благородством следовать заповеди о любви к ближнему…

Этот Фернандес начинает чертовски действовать мне на нервы, а потому мой ответ звучит довольно сухо:

— Всяк волен поступать по-своему!

— Бесспорно, сеньор, однако при условии, что он не вступает в противоречие с законом.

— А я, по-вашему, это делаю?

— Честно говоря, не знаю…

— Ну да?

— Увы, сеньор, ваше стремление во что бы то ни стало следовать Евангелию и нежелание создавать полиции лишние трудности (за что, впрочем, я вам искренне благодарен) привели к тому, что на свободе остался крайне опасный тип, убийца… А вдруг он прикончит кого-нибудь другого? Разве вас не будут терзать угрызения совести?

— Честно говоря, о такой возможности я как-то не подумал…

Некоторое время Фернандес молча смотрит на меня сквозь облачко дыма.

— Если только вы не убеждены, что преступник не станет нападать на других…

— Почему?

— Это мне и хотелось бы выяснить, сеньор… Так вы не знаете нападавшего?

— Я его даже не видел!

— Верно… но при вас его достаточно подробно описали… И это не пробудило в вашей памяти никаких воспоминаний?

— К тому времени я провел в Севилье всего несколько часов. Маловато, чтобы завести знакомства, как, по-вашему?

— Разумеется… и однако, представьте себе, сеньор, с этими свидетелями — просто беда… вечно они противоречат друг другу…

У меня вдруг возникает явственное ощущение, будто все, что он говорил до сих пор, — просто болтовня. Фернандес хотел заманить меня в ловушку, а потому нарочно старался усыпить подозрения. Зато теперь начнутся настоящие неприятности. А комиссар, словно угадывая мое беспокойство, насмешливо продолжал:

— Видите ли, как ни странно, хозяин кафе «Лас Флорес»[29] на Ла Пальма утверждает…

Здорово он меня подловил! Заранее зная продолжение, я слушал вполуха, думая только о том, как парировать удар.

— …что незадолго до вашего… несчастного случая вы заходили к нему в заведение и пили херес с незнакомцем, по описанию очень похожим на того, кто ударил вас на лестнице.

Мне оставалось лишь разыграть наивного дурачка.

— Но, послушайте, это же просто невероятно! — стараясь, чтобы мой голос звучал как можно искреннее, воскликнул я.

— Что именно, сеньор?

— Так это несчастный, которому я предложил выпить рюмку, потом на меня же и…

По-моему, я совсем неплохо справлялся с ролью.

— Значит, вы с ним знакомы?

— Вовсе нет!

— И однако вы вместе пили?

Я, слегка изменив факты, рассказал о приключении в церкви и как, пожалев робкого пьянчужку, угостил его хересом.

— Право же, вы поразительно добры, сеньор… но, по правде говоря, теперь ваша история выглядит еще более странно… Мы, андалусцы, вообще не робкого десятка, а уж те, кто привык водить туристов по городу, — тем более…

Полицейский мне явно не верил.

— Заметьте, сеньор, я не сомневаюсь, что вы сказали мне правду, иначе зачем бы вам понадобилось выгораживать того, кто вас же чуть не убил?

— Вот именно! Не понимаю…

— Я тоже, сеньор, я тоже… Так вы приняли французское подданство, не правда ли?

— Да.

— А в Севилью приехали…

— Во-первых, я хотел провести здесь Святую неделю, а во-вторых, вспомнить детство.

Фернандес встал, и я последовал его примеру.

— Что ж, сеньор Моралес, надеюсь, ваше пребывание у нас закончится лучше, чем началось… Счастлив был с вами познакомиться и искренне желаю, чтобы нам больше не пришлось столкнуться — по крайней мере на профессиональной почве… А так, если вам вздумается меня повидать, — не стесняйтесь, я всегда с огромным удовольствием вас приму.

Да, тут нечего строить иллюзии — Фернандес потеряет интерес к моей особе далеко не так скоро, как мне на мгновение показалось. Мое поведение его, несомненно, заинтриговало, а интриговать полицию я бы никому не посоветовал.

Агент ФБР на задании рано или поздно начинает мучительно раздумывать, по каким бредовым, необъяснимым причинам он избрал такую работенку. Клянусь вам, что, гуляя по городу, в толпе, когда любой прохожий может молниеносно выхватить нож и отправить вас к праотцам самым отвратительным образом, хочется выдрать себе все волосы от одной мысли, что другие, ничуть не хуже оплачиваемые государственные служащие в это время спокойно возятся с бумажками и болтают с приятелями, порой поглядывая на часы и соображая, что через несколько минут смогут вернуться домой, к спокойно ожидающим их женам и детям — уж их-то малыши твердо знают, что папе ничто не помешает прийти ни сегодня, ни завтра… Терпеть не могу подобных размышлений — они меня угнетают. Обычно в таких случаях я стараюсь переключиться на воспоминания о Рут. Это своего рода противоядие, поскольку, думая о своей загубленной любви, я начинаю лучше относиться к работе. Будь я нормальным чиновником, вряд ли смог бы спокойно возвращаться по вечерам домой, зная, что Рут живет с другим всего в нескольких кварталах от моего дома. Я бы просто-напросто сдох от тоски. А потому в конечном счете очень возможно, что мое гнусное ремесло охотника за бандитами — своего рода лекарство от несчастной любви. Я очень любил Рут и, когда ее отнял Алонсо, хотел умереть, как мальчишка от огорчений первой любви. Но в том-то и дело, что Рут была моей первой любовью. До того мне приходилось так туго, что на романтические грезы не оставалось ни времени, ни сил. И Рут стала для меня Избранницей, той, с кем мне предназначено строить будущее, но вдруг явился Алонсо и…

Обычно, стоит мне подумать о Рут, ставшей теперь просто сестрой, сердце сжимается от горечи, но сейчас, поднимаясь по Сьерпес, я не испытываю ничего подобного. Интересно, почему — из-за убийц Лажолета или же потому, что сегодня вечером у меня свидание с Марией дель Дульсе Номбре? Что за красавица эта Мария! И мы с ней — одной крови… Я не сомневаюсь, что, полюби меня Мария, все Алонсо на свете могли бы увиваться вокруг нее без всякого ущерба для нашей любви. Эй, Пепе, дружище, ты соскальзываешь на очень опасную дорожку! Разве можно думать о любви, когда ты заперт в городе, где какие-то неизвестные твердо решили тебя убить!

Осторожность подсказывала, что разумнее всего сидеть в номере «Сесил-Ориента» и поджидать известий от Клифа, но, клянусь Святой Девой, я не для того приехал в Севилью, чтобы торчать тут запертым, как пойманная в ловушку крыса! По натуре я человек спокойный и терпеть не могу свары, но палку перегибать не стоит, а Лажолет именно это и делает. Теперь вопрос стоит так: либо он, либо я… Паршиво только, что его люди меня знают, выслеживают и наблюдают за каждым шагом, а я о них понятия не имею. Чертовски трудное положение!.. Вот что, Пепе Моралес, сейчас самое время показать Андерсону, на что ты способен и какую выгодную сделку совершили Соединенные Штаты, предоставив тебе гражданство!

Но все это — просто треп… А на самом деле мне вовсе не хочется иметь дело с убийцами. Я выглядываю в окно. Людей полно: одни куда-то спешат, другие просто прогуливаются… Кому из них велено меня прикончить? Может, вон тому типу, что, полуприкрыв глаза, курит на лавочке «пуро»[30]? Или вот этому элегантно одетому молодому человеку? Действительно он читает газету или только делает вид? Я не трусливее других, но и не смелее тоже. Невозможно много лет проработать в ФБР и не огрести кучу шишек. Я свою долю уже заработал, но еще никогда мне не случалось угодить в такой густой туман, как тот, что, невзирая на знойное андалусское солнце, сейчас словно окутал Севилью. Во всяком случае, для меня… Я привык выступать в роли охотника, а сейчас впервые в жизни чувствую себя добычей и, должен сказать, это чертовски неприятное ощущение. Кроме того, меня злит, что я совершенно не понимаю, каким образом Лажолет узнал о моем приезде. Почему он не велел зарезать меня одновременно с Эскуарисом? Нарочно ли не добил меня наркоман в Ла Пальма? Куда ни повернись — глухая стена, а я это ужасно не люблю. Видели б меня сейчас друзья, те, с кем я когда-то играл на улицах Севильи! Взглянув, как я, помирая от страха, мечусь из угла в угол по красивой и удобной комнате, они бы начали подталкивать друг друга локтями и хихикать: «Американцы испортили нашего Пепе!» И вдруг, словно вызванный моей тревогой из самых глубин детства, танцующей походкой приближается силуэт Карлоса, Карлоса Лампаро по кличке Цыган. В свои семнадцать лет он казался нам стариком. Карлос, мечтавший стать знаменитым тореро… По вечерам на Базарной площади возле отцовской бакалеи он рассказывал нам, как истратит миллион песет, заработанных в Испании и Мексике. Карлос каждую ночь удирал на берег Гвадалквивира сражаться в загоне с каким-нибудь быком, и его настолько сжигала страстная вера, что однажды в Пасхальное воскресенье на арене Маэстранса, обманув бдительность полицейских, он прыгнул за барьер в тот момент, когда вывели третьего быка (с ним должен был сражаться Лаланда). Цыган жаждал показать андалусской толпе, какие чудеса способен творить, не имея в руках ничего, кроме красной тряпицы, и, быть может, привлечь внимание одного из импресарио, таким образом заработав приглашение на новильяду[31]. Карлос получил удар рогом в грудь и умер прямо на песке прежде, чем удалось оттащить быка. Тело юного цыгана перенесли в больницу, и публика тут же забыла о нем. Лишь мы, мальчишки, оплакивали гибель эспонтанео[32], которого Макарена не захотела взять под покровительство. Я настолько погрузился в прошлое, что, казалось, Карлос и вправду стоит тут, рядом. Я вижу его нервную, гибкую фигуру и слышу голос: «Так тебе страшно, hombre[33]? Я тоже боялся быков, пока не оказывался с ними лицом к лицу… Надо сражаться, Пепе, и ты забудешь о страхе… Помнишь того быка? Это был миуриец… Слишком большой, слишком тяжелый для меня… Мне бы следовало держаться поосторожнее, но я струсил… Поэтому он меня и прикончил… Слышишь? Потому что я струсил!.. Не забывай об этом… Vaya con Dios, Pepe!»[34]

Я отлично знаю, что это лишь видение, но так же твердо знаю и еще кое-что: я выйду из гостиницы и, наплевав, понравится это Клифу Андерсону или нет, огорчит или нет комиссара Фернандеса, при первой же возможности сцеплюсь с подручными Лажолета.

При виде меня хозяин кафе «Лас Флорес» на Ла Пальма удивленно моргает. Значит, узнал, так что хитрить бесполезно и я сразу перехожу в наступление:

— Вы сказали полицейским, что вчера утром я пил у вас с одним человеком…

— Я не хотел сделать ничего дурного… — перебивает меня кабатчик. — И потом, ходили слухи об убийстве…

— Вы знаете того типа?

— Нет, сеньор…

Врет он или не врет?

— Мне бы хотелось его разыскать… Я уверен, что это не он меня ударил…

Кабатчик протер бокал и тщательно оглядел стекло на свет.

— Кто знает? — пробормотал он.

— Вы думаете по-другому?

— Я вообще ничего не думаю, сеньор, я продаю вино и прохладительное… Если хочешь жить спокойно, лучше всего заниматься своим делом… иначе…

— Ну?

— Иначе рискуешь нажить крупные неприятности, сеньор.

Что это — его личный взгляд или предупреждение?

— На свете нет ничего прекраснее весны в Севилье, сеньор, — добавляет кабатчик, по-прежнему не глядя на меня. — И было бы чертовски досадно провести всю Святую неделю в больнице…

Теперь уже все четко и ясно.

— Вам поручили мне это передать?

— Не понимаю, сеньор, о чем вы?

Он и впрямь, кажется, не понимает, или же — замечательный актер.

— А с чего вы взяли, будто мне грозит больница?

— Разве не на вас напали там, на другой стороне Ла Пальма?

— Это еще не причина!

— Для меня — да, сеньор.

Кабатчик взирает на меня с невозмутимым спокойствием, и, чтобы поддержать игру, я предлагаю ему выпить со мной портвейна. Парень не возражает. Выпив за мое здоровье, он вытирает губы тыльной стороной кисти и удовлетворенно вздыхает.

— Жизнь — дьявольски сложная штука для всех, кроме того, кто умеет сидеть в своем уголке и не высовываться.

— Как вы?

— Да, как я, сеньор.

— А зачем вы рассказали обо мне полиции?

Он пожимает плечами и, прежде чем ответить, снова наливает в обе рюмки вина.

— Человеку моей профессии полиция может причинить немало хлопот, сеньор. Так что лучше оставаться с ней в хороших отношениях. А потому, узнав, что с вами случилось, я тут же пошел к комиссару Фернандесу. Он мой земляк — тоже родился в Чипионе…

— А как вы узнали о несчастном случае?

— От Хуана Альгина.

И, как будто я мог не знать, кто это, кабатчик уточнил:

— От брата Марии дель Дульсе Номбре.

Я совершенно запутался и во всей этой истории понимал только одно: что чуть-чуть не отправился на тот свет. Может, юный Хуан, парень без определенных занятий, но с очень вострыми глазками, принадлежит к банде преследующего меня Лажолета? Возможно ли, что это он напал на меня? Во всяком случае, я не сомневался, что Мария тут ни при чем, хотя и не мог бы привести ни единого довода в пользу подобной уверенности. Неужто я успел по уши влюбиться в девушку, которой совсем не знаю? Осторожно, Пепе, осторожно! Вспомни, как Клиф Андерсон упорно вдалбливает новичкам: «У нас, господа, не было и не будет врага опаснее, чем женщина… разумеется, я имею в виду исключительно службу!»

— Так вы и в самом деле никогда прежде не видели того типа, что сидел со мной за столиком?

— Нет, сеньор, но вам бы надо поостеречься!

— Почему?

— У него глаза убийцы.

Я протягиваю кабатчику руку.

— Меня зовут Хосе Моралес.

— А меня — Пако Санчес. Вы бывали в Чипионе?

— Нет. А что, красивые места?

— Не знаю, сеньор, ведь там моя родина…

В память о Карлосе Лампаро я иду обедать в один из маленьких ресторанчиков Трианы. На Базарной площади больше нет бакалейной лавки отца Карлоса. Ожидая, пока мне принесут заказанные жареные бокеронес[35], я разглядываю тощих бронзоволицых мужчин, сидящих за соседними столиками. С какой жадностью они поглощают дежурное блюдо — турецкий горох с жалким кусочком рыбы! Жевать они перестают, только когда говорят. И как громко! Посторонние всегда думают, что цыгане ссорятся и вот-вот дойдет до рукопашной. А мне забавно думать, что всего через несколько дней все эти задиристые петухи, облачившись в платье насаренос[36], или просто так, с величайшим благоговением последуют за пасо[37] Эсперансы или Младенца. По правде говоря, в Триане я чувствую себя не совсем дома. Возможно, потому что и теперь, двадцать один год спустя, помню категорический запрет родителей переходить на другой берег Гвадалквивира. Для таких чистокровных андалусцев, как мои мама с папой, здешние цыгане всегда были племенем, состоящим в родстве с дьяволом.

Затем с видом мирного обывателя Севильи, который привык жить в ладу с Богом и людьми, а потому со спокойной совестью готов встретить Святую неделю, я неторопливо иду вдоль Сан-Хасинто до Пахес-дель-Коро — его деревья для всех нас, и даже для бесстрашного Карлоса Лампаро являли собой непреодолимую границу. Я собирался повернуть налево, в сторону площади Кубы, а оттуда по мосту вернуться в Севилью (мне хотелось заскочить в гостиницу и немного привести себя в порядок перед свиданием с Марией). Стояла восхитительная погода. От нежной синевы неба и прозрачности воздуха на душе делалось так хорошо, что хотелось петь и всю душу переполняла удивительная радость жить на этом свете. Куда уж тут размышлять о смерти, о преступлениях и вообще обо всех уродствах и подлостях, существующих в нашем мире и в сердцах ближних! Что ни говори, а полицейским тоже случается думать точно так же, как и прочим смертным. И совершенно напрасно!

В Вашингтоне, да и в любом другом городе, выполняя задание и зная, что меня вознамерились убить, я бы непременно держал ухо востро. Многие уверены, что у нас есть какое-то шестое чувство, предупреждающее о близкой опасности. Чистой воды литература! Верно лишь, что мы настолько привыкли никогда не расслабляться, что, даже когда думаем о чем-то другом или мечтаем, подсознание продолжает бодрствовать за нас и вовремя подает сигнал тревоги. А нередко и быстрота реакции сбивает с толку — противник воображает, будто мы успели подготовиться. Полная ерунда. Просто привычка со временем становится второй натурой, и мы действуем автоматически. Кое-кто усматривает в этом невиданную способность быстро соображать, а на самом деле срабатывает самый обычный рефлекс. Но, очевидно, андалусский климат очень вреден для агентов ФБР, ибо лишь дикий вопль женщины на углу Корреа заставил меня инстинктивно отскочить и покатиться в сторону, так что капот летевшей прямо на меня машины успел задеть только полу пиджака. Автомобиль въехал на тротуар и ободрал крыло, влепившись в дерево, за которым я стоял. Прежде чем неловкий водитель дал задний ход и высвободил свою тачку из дерева, я подскочил к нему и распахнул дверцу. Лихач-давитель бросил на меня полный ненависти взгляд и продолжал возиться с переключателем. Но, видно, от злости или страха руки плохо повиновались. Воспользовавшись этим обстоятельством, я ухватил парня за шиворот и рванул к себе. Водитель попробовал было сопротивляться, но — не та весовая категория, а я в тот момент поднял бы с сиденья и молодца весом в центнер. Нас уже окружили прохожие и зеваки. К месту происшествия гимнастическим шагом приближался полицейский. Мой противник чувствовал, что проиграл партию, и, прекратив сопротивление, сдался.

— Ну, в чем дело? Несчастный случай может произойти с каждым, разве нет? — поглядев на меня, насмешливо хмыкнул он.

В ответ я изо всех сил съездил ему по физиономии. Нос под костяшками пальцев хрустнул, хлынула кровь, глаза закатились, и мой противник начал медленно оседать на землю. Я удержал его одной рукой, а второй, еще до того как успел вмешаться полицейский, привел личико парня в такое состояние, что он надолго сохранит воспоминания о нашей встрече. Кто-то из зевак восхищенно крикнул: «Оле!» — как на бое быков. Постовой, вцепившись в мои плечи, с трудом оторвал меня от противника.

— Вы что, хотите его прикончить? — задыхаясь, спросил он.

Я отпустил водилу, и тот упал на землю, как тряпичная кукла. Полицейский — еще совсем юный — побледнел от волнения. Он долго смотрел на раненого, которого кто-то из сердобольных зрителей пытался привести в чувство, и наконец дрожащим голосом сказал:

— Это вам дорого обойдется!

— Если бы ему удалось отправить меня к праотцам, это обошлось бы еще дороже!

Паренек буквально подскочил на месте.

— Он хотел убить вас?

Тут в разговор вмешалась женщина, чей крик, без всяких сомнений, спас мне жизнь.

— Верно-верно! Я все видела!

Все это совершенно превосходило и компетенцию, и умственные возможности бедняги полицейского. Поэтому он поднял на ноги уже потихоньку приходившую в себя мою жертву и устроил рядом с собой на заднем сиденье, а мне велел взять руль. Свидетельница устроилась возле меня, и так, всей компанией, мы поехали в комиссариат Пуресы, где господа полицейские, охраняющие покой в Триане, мирно дремали под сенью Санта-Анна.

В полицейском участке все заговорили разом, устроив невообразимый шум, так что местному комиссару пришлось установить спокойствие, заорав еще громче, чем все мы, вместе взятые. Постовой доложил, что видел лишь машину, стоявшую на Пахес-дель-Коро не слева, как положено, а справа, и кучку любопытных. Подойдя поближе, он разглядел, что какой-то тип с остервенением лупит другого. Но тут опять с величайшим пылом в разговор встряла женщина, видевшая развитие драмы с начала до конца, и полицейским волей-неволей пришлось ее выслушать. Свидетельница назвалась Кармен Муньос, прислугой у сеньора Гонсалеса-и-Паральта, живущего в доме на улице Падре Марчениа. Она возвращалась к себе на калле[38] Эвангелиста, закончив дневные труды, как вдруг с угла Пахес-дель-Коро заметила, как бульвар пересекла машина и помчалась прямо на вон того сеньора (Кармен Муньос кивнула в мою сторону), а он, бедняжка, шел себе спокойно, ни о чем не догадываясь. Ну вот, она и закричала изо всех сил и теперь благодарит Святую Деву, подающую Надежду, за то, что та помогла ей спасти христианина от верной гибели. Свидетельница в высшей степени одобряла трепку, которую я устроил этому шоферу, едва не отправившему человека в мир иной без покаяния. Начав говорить, сеньора Муньос никак не могла остановиться, и комиссару в конце концов пришлось стукнуть по столу, дабы остановить поток ее мстительного красноречия. В свою очередь водитель сказал, что его зовут Педро Эрнандес, определенных занятий он не имеет, а живет в верхней части улицы Кастилья. Машину он одолжил у приятеля. По словам Эрнандеса, внезапное недомогание помешало ему справиться с управлением. Парень якобы помнил лишь, что, теряя сознание, он хотел остановить машину, но вместо тормоза нажал, видимо, на акселератор. Эрнандес заявил еще, что глубоко сожалеет о происшествии и твердо намерен немедленно сходить к врачу — не только из-за нанесенных мной ран, но, главное, выяснить, не страдает ли он какой-нибудь болезнью, при которой категорически не рекомендуется водить машину. Комиссар живейшим образом посоветовал ему никогда больше не садиться за руль. Тем не менее наглец-водила заметил, что совершенно не понимает причин такого зверского избиения. При этом он с мерзкой ухмылкой поглядывал на меня — даром что нос распух, а глаза почти не открывались. Он-то отлично знал, что у меня нет и тени сомнений в намеренности покушения.

Со мной комиссар разговаривал особенно сурово. Поглядев на бумаги, он заметил, что я приобрел во Франции довольно странные привычки и, если моя жертва сочтет нужным подать жалобу (а он, комиссар, от души советует так и сделать), мне придется отвечать перед судом за тяжкие телесные повреждения. Однако, к величайшему удивлению полицейских, Педро Эрнандес отказался. Он заявил, что, вероятно, моя нервозность объясняется пережитым страхом, а потому согласен забыть об инциденте, если я оплачу ему лечение.

И что мне еще оставалось делать, кроме как поблагодарить? Заговори я о попытке убийства, никто бы мне не поверил, кроме, возможно, Кармен Муньос, но кто бы посчитался с ее мнением? Комиссара обуревали противоречивые чувства: с одной стороны, раздражение, что его побеспокоили просто так, с другой — он явно испытывал облегчение от того, что не надо заводить дело и возиться с лишними бумажками. Поэтому он ограничился коротким, но энергичным внушением, адресованным главным образом мне, и выпроводил нас из участка. Больше всех такой конец разочаровал милейшую Кармен Муньос — та уже видела себя героиней приключения, которое по крайней мере на несколько дней прославило бы ее на весь квартал.

На тротуаре мы с Эрнандесом остановились и молча поглядели друг другу в глаза. Наконец, уже садясь в машину, мой противник решился:

— Вам придется заплатить куда дороже, сеньор… Счетом от врача вы не отделаетесь…

— Кто тебе приказал меня сбить?

Парень пожал плечами и взялся за руль.

— Наслаждайтесь воздухом Севильи, сеньор, — бросил он, уже трогаясь с места. — Говорят, те, кто здесь умирает, особенно сожалеют, что никогда больше не увидят этого города!

Я с легкой тревогой думаю, что скажет обо мне Клиф Андерсон, когда я сообщу ему, что менее чем за сорок восемь часов дважды привлек к своей особе внимание полиции, хотя он строжайшим образом приказал мне действовать незаметно. Правда, это все же не моя вина, что меня пытались убить при всем честном народе. Вот только Клиф не слишком интересуется доводами логики, когда она противоречит его инструкциям.

Я, конечно, записал номер машины Эрнандеса, но пытаться разыскивать ее истинного владельца бесполезно. Лажолет не так наивен, чтобы дать одному из наемных убийц машину, по которой можно было бы добраться если не до него самого, то хоть до кого-то из его ближайшего окружения. А мелкая рыбешка меня не интересует. Я приехал в Севилью вовсе не для того, чтобы очистить ее от шантрапы, нет, для меня главное — обнаружить цепочку, по которой наркотики текут из Испании в Соединенные Штаты. И то, что меня так ожесточенно преследуют, даже не скрываясь, белым днем, на глазах изумленной публики, доказывает правоту Эскуариса. Похоже, Севилья и вправду занимает важное место в махинациях Лажолета, и, судя по тому, как он спешит со мной разделаться, мое присутствие здесь все более и более нежелательно. Почему? Надо думать, я приехал в самый неподходящий момент — в ближайшее время они собираются отправить груз по назначению и вовсе не жаждут, чтобы я стал свидетелем. В отличие от нападения в Ла Пальма то, что произошло на Пахес-дель-Коро, меня успокоило. Теперь я не сомневался, что накануне остался в живых отнюдь не по воле нападавшего, и, если Лажолет так спешит, значит, считает меня крайне опасным субъектом. Вот и все. С романтическими иллюзиями покончено, Пепе. Теперь придется держаться настороже двадцать четыре часа в сутки.

Скорее всего, я больше не увижу Эрнандеса, равно как и второго убийцу — наркомана с жуткими глазами. Надо полагать, в распоряжении Лажолета достаточно народу, чтобы подослать ко мне еще незнакомого бандита с приказом навсегда избавить Севилью от моего присутствия. Само собой, не очень-то веселенькая перспектива! Но, в конце концов, такая уж у меня работа. А кроме того, от судьбы все равно не уйдешь — чему быть, того не миновать. Два раза покушения сорвались, так почему бы не сорваться и третьему? Во всяком случае, народная мудрость — на моей стороне.

Решив пока ничего не предпринимать, я остановился передохнуть на площади Кубы. Когда-то, мальчишкой, я приходил сюда глазеть, как, пропуская грузы, открывается и закрывается проход по мосту Сан-Тельмо. Именно здесь я впервые понял, что мир простирается далеко за пределы пригородов Севильи, и аромат приключений защекотал мне ноздри. Скажи кто-нибудь тогда малышу Пепе, что он поедет в Америку, мальчуган расхохотался бы прямо в глаза, и однако двадцать лет спустя я вернулся из той самой Америки на площадь Кубы искать приключений в родном городе. Круг замкнулся.

Проходя мимо больницы Санта-Каридад на калле Темпрадо, я невольно подумал, что без вмешательства Кармен Муньос лежать бы мне сейчас тут, на больничной койке, а то и в морге. Ласковый прием блудного сына, ничего не скажешь! Рут и Алонсо будут долго потешаться, узнав, как тепло соотечественники встретили меня в родном городе!

Зато на площади Сан-Фернандо я вздохнул с облегчением — гостиница «Сесил-Ориент» стала для меня своего рода спасительной гаванью. Хотя бы в ближайшие несколько часов меня не потревожат ни убийцы, ни полиция. Увы, я ошибся, ибо первый, кого я увидел в холле, был комиссар Фернандес. По-моему, этот тип уж слишком навязчив. В первую минуту, надеясь, что, возможно, он меня не заметил, я почувствовал острое искушение удрать, но, судя по тому, как старательно комиссар отводил глаза, стало ясно, как тщетны мои надежды. А впрочем, возможно, он явился сюда не из-за меня… И все же, когда я проходил мимо, Фернандес встал.

— Добрый вечер, сеньор Моралес…

— Добрый вечер, господин комиссар. Вы, случайно, не меня ждете?

— О, это далеко не случайность! Представьте себе, сеньор Моралес, ни один человек в Севилье сейчас не интересует меня больше, чем вы!

— Это что, комплимент?

— Честно говоря, не знаю…

Оба мы улыбаемся с самым любезным видом, но ни того, ни другого такая чисто внешняя вежливость нисколько не обманывает.

— Вы позволите угостить вас рюмкой хереса, сеньор комиссар?

— Я пришел сюда не затем, чтобы пить, сеньор Моралес.

— Правда?

Я вижу, как он стискивает зубы.

— Да, я хотел просить вас уделить мне немного времени, сеньор Моралес.

— Просить? Вы что же, пришли сюда как частное лицо?

— Совершенно верно, сеньор… и только от вас одного зависит, чтобы разговор не принял официального характера.

— И что я должен для этого сделать?

— Просто согласиться на мою просьбу.

Разумеется, я мог бы послать его ко всем чертям, но это значило бы нажить нового врага, и к тому же очень серьезного, а сейчас я чувствовал, что Фернандес еще не составил определенного мнения на мой счет. Я несколько нарочито поклонился.

— Я почту за честь, если вы согласитесь зайти ко мне в номер, сеньор комиссар.

Фернандес в тон мне отвешивает поклон.

— О, напротив, сеньор Моралес, это я почту за честь сопровождать вас.

В номере он с той же изысканной вежливостью спрашивает разрешения закурить сигару и, опустившись в кресло, вкрадчиво говорит:

— Я позволил себе побеспокоить вас здесь, сеньор Моралес, только потому, что мне стало известно о происшествии в Триане…

— Да, я и в самом деле едва не попал в серьезную аварию.

— Вам ужасно не везет… Вчера на вас напали, а сегодня чуть не сбила машина… Две попытки убийства за столь короткий срок — это уж слишком. Вы не находите?

Я немного принужденно смеюсь.

— Ну, в Триане произошел обыкновенный несчастный случай…

— Однако полицейскому, который помешал вам добить неловкого водителя, вы дали совсем другое объяснение. Так ведь?

— Не стоит преувеличивать, господин комиссар! Я готов признать, что вел себя слишком грубо, хотя и сам не понимаю почему…

— О, об этом нетрудно догадаться, сеньор!.. Просто вы отлично поняли, что вас в очередной раз хотели прикончить.

Фернандес помолчал, но я благоразумно воздержался от возражений.

— Так кто же так упорно стремится лишить вас жизни, сеньор Моралес? — продолжал полицейский. — И… почему?

Этот Фернандес становится все обременительнее. И как убедить его оставить меня в покое?

— Не сердитесь на меня, сеньор комиссар, но, по-моему, вы несколько сгущаете краски. В Ла Пальма мне хотел обчистить карманы самый обыкновенный вор, а только что — я просто чуть не попал под машину человека, который за рулем потерял сознание. Обычная невезуха… Неприятно, конечно, но это еще не трагедия.

— Кстати, о невезухе… вас ведь вполне могли бы обвинить в убийстве.

— Меня?

— Кажется, вы колотили этого… больного с невиданной жестокостью. А ведь водителю стало плохо… вероятно, у него слабое сердце… Удивительно, как это вы не убили его с первого удара! Вы не согласны со мной?

— Боже мой! Если вдуматься…

— В таком случае, сеньор, вам придется признать, что никакого приступа у водителя не было и он просто-напросто хотел вас убить.

Мы оба помолчали. Я плохо представлял себе, что можно возразить, а комиссар чувствовал, что загнал меня в угол. Право же, этот Фернандес почти пугал меня, но я невольно проникался к нему симпатией. Очень люблю умных и честных полицейских. Но мне ничего другого не оставалось, как прикинуться дурачком.

— Да, конечно… если посмотреть на дело под таким углом зрения… А знаете, сеньор комиссар, вы меня всерьез встревожили!

Он взглянул на меня с такой иронией, что я невольно покраснел. А комиссар, словно не заметив моих слов, спросил:

— И теперь, когда вы поняли, как обстоит дело, надо думать, подадите жалобу?

Вот жучина! Нет, такой ни за что не оставит меня в покое.

— Я уже говорил вам, сеньор комиссар, что не хочу связываться с испанским правосудием. Я приехал в Севилью не затем, чтобы создавать вам лишние трудности.

— Ах да, верно, прошу прощения. Я запамятовал о благотворном влиянии Святой недели… Вы и представить себе не можете, сеньор Моралес, как я счастлив видеть, что ваше редкостное благочестие утихомиривает страсти! Ведь ваша жертва там, в Триане, тоже не пожелала жаловаться! Узнай об этом господин архиепископ Севильский, он бы гордился вами. Но я не священник, а потому не склонен верить, будто небо имеет хоть какое-то влияние на души преступников… А кроме того, я, как ни странно, знаю Педро Эрнандеса.

— Да?

— Очень опасный тип… Позвольте заметить, сеньор Моралес, у вас престранные знакомые…

— Знакомые? Это уж слишком! Я, что ли, искал с ними встречи?

— Согласен, но… зато они искали встречи с вами. Следовательно, вы их интересуете. А почему?

— Буду рад, если вы сумеете мне это объяснить.

Фернандес с большим достоинством встал.

— Положитесь на меня, сеньор, я сделаю все возможное, чтобы удовлетворить ваше любопытство.

Он пристально поглядел мне в глаза.

— Педро Эрнандес — торговец наркотиками, а я ненавижу тех, кто так или иначе связан с наркотиками, откуда бы эти люди ни приехали. Слышите, сеньор Моралес? Не-на-ви-жу! — отчеканил комиссар.

— И вы совершенно правы, но я не понимаю, почему…

— О, разумеется! Моя ненависть продиктована тем, что эти люди опасны для общества, но в конце концов мне всегда удается их обезвредить. Спокойной ночи, сеньор Моралес.

И полицейский вышел так быстро, что я даже не успел его проводить. Да, видать, этот Фернандес здорово осложнит мне работу… Решительно, я добиваюсь все более выдающихся успехов! Мало того, что сразу же привлек внимание полиции, теперь еще вывел ее на след торговцев наркотиками! Можно не сомневаться, что, узнав об этом, Клиф Андерсон быстро прервет мой андалусский отпуск. Разве что Лажолет первым поставит точку на моем путешествии.

Мария дель Дульсе Номбре работала в «Агнце Спасителя» на площади Куна, довольно крупном магазине, специализировавшемся на торговле готовым платьем, но продававшем и просто ткани. Я приехал немного раньше и, делая вид, будто разглядываю витрины, пытался сквозь стекло увидеть девушку. Само собой, я вел себя как школьник, но не испытывал при этом ни тени раскаянья, лишь воспоминание о Рут еще вызывало легкую тоску. Хотя, если хорошенько подумать, больно мне было не оттого, что исчезла романтическая привязанность к жене Алонсо, нет, просто я прощался с юностью, которую она символизировала. Там, на берегах Потомака, я мог бы поклясться, что на свете нет ничего прекраснее белокурых волос и бело-розовой кожи; но здесь, на берегу Гвадалквивира, ко мне вернулись прежние, естественные склонности, и я с радостью признал в глубине души, что позолоченная андалусским солнцем кожа севильянки куда милее и ближе сердцу.

— Я вижу, вы приехали заблаговременно, сеньор?

Я резко обернулся. Хуан. Он не улыбался и явно следил за моей реакцией.

— Я плохо помнил, во сколько мне назначили встречу… Но вы-то какими судьбами оказались здесь так рано?

Он пожал плечами.

— О, я целыми днями брожу по Куне, Сьерпес, Альварес Кинтеро и Тетуану… Мария появится не раньше, чем через полчаса…

— Ну, значит, мы вполне успеем промочить горло.

В самом низу Сьерпес, у Кампаны, есть небольшой тупичок. Туда, в старинное кафе тореро, я и повел Хуана. Мы сели за столик, и я заказал мансанилыо и тапас[39]. Судя по всему, я не вызывал у парня особого доверия. Надеясь умаслить Хуана, я сказал, как завидую ему, что он остался в Севилье, и как жалею, что уехал из родного города. Хуан хмуро выслушал мои излияния, не проронив ни слова. Упоминать о его сестре я не рискнул, но парень сам завел разговор на эту тему.

— Сеньор Моралес, почему вы решили пригласить нас с сестрой ужинать?

— Потому что это доставит мне большое удовольствие.

Ответ сбил Хуана с толку. Он явно не ожидал такой прямоты.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, сеньор, — честно признался он.

Мне пришлось рассказать, с каким волнением я снова увидел Севилью, Ла Пальма и дом, где когда-то жил. Я напомнил, что очень любил его отца, и поклялся, что Пако, увидев нас всех вместе, был бы безумно счастлив. Удар попал в цель. Как все андалусцы, Хуан немедленно складывал оружие, как только противник призывал на помощь небо и тени усопших.

— А я-то воображал, будто у вас дурные намерения насчет моей сестры… И мне это ужасно не понравилось!

Я возразил с тем большим жаром, что ничуть не лукавил. Мария, бесспорно, не из тех, кто согласится стать подружкой на час. Эти слова его тронули, и парень пробормотал, что сестра для него — все на свете. Конечно, он хочет, чтобы Мария нашла хорошего мужа, и, желательно, богатого. Тогда они наконец покончат с нуждой, терзающей обоих с самого раннего детства, но, по правде говоря, даже не представлял себе, что станется с ним самим без сестры.

Выходя из кафе на встречу с Марией, оба мы были настроены на самый дружелюбный лад. Из сбивчивых объяснений и уклончивых ответов Хуана я понял, что большую часть своих более чем случайных заработков парень извлекает из мелких операций на черном рынке или оказывая небольшие услуги всяким важным шишкам (правда, он старательно воздерживался от уточнений и не стал объяснять, к какому кругу принадлежат его клиенты). Сообразительный, энергичный и ловкий, Хуан казался типичным андалусцем тех времен, когда футбол еще не начал вытеснять из сердец юношей страсти к тавромахии и каждый юнец просто не мог мечтать ни о чем другом, как о судьбе тореро. Если мне понадобится помощник, пожалуй, лучшего не найдешь.

Не успели мы подойти к «Божьему агнцу», как появилась Мария. Девушка очень обрадовалась, увидев нас вместе. И я повел их ужинать в ресторан «Кристина» в парке того же названия. Еще ни разу в жизни молодые люди не видели такой роскоши. Сначала они держались немного скованно, чувствуя, что их бедная одежда не очень гармонирует с окружающей средой и может вызвать насмешливое любопытство, но мало-помалу риохийское вино сняло напряжение, и мои спутники снова превратились в жизнерадостных детей, а я провел в их обществе один из лучших вечеров в жизни.

Потом я проводил новых друзей в Ла Пальма. Я уже называл обоих по имени, а они, из уважения к возрасту, величали меня доном Хосе. Наконец, оставшись один и вдыхая полной грудью теплый и пронизанный светом ночной воздух, я всеми фибрами души почувствовал себя частицей этой страны, этого города. Мудрость и осторожность требовали поискать такси, а не тащиться на площадь Сан-Фернандо пешком, давая таким образом наемникам Лажолета новую возможность расправиться со мной. Но честь севильянца не позволяла допустить, чтобы какой-то выходец из Канады навязывал свои законы здесь, у меня дома. И я лишь снова пожалел, что приехал безоружным, а потом, напевая «Эль Эмигранте», песню, которую нам только что играли в «Кристине», направился в сторону крытого рынка. Там я почуял первый сигнал тревоги: при моем приближении две тени скользнули под портик благоухающего специями здания. Я замедлил шаг и вышел на середину улицы. Но те, кого я принял за врагов, были просто влюбленными и сами испугались, что идет полицейский. Избегая старинных улочек, ведущих к церкви Спасителя, я пошел вдоль Лараны, спустился в Кампану и вышел на Сьерпес, оттуда — на площадь Сан-Франциско и, миновав ратушу, оказался на площади Сан-Фернандо. Так я благополучно достиг безопасного порта.

Страстная среда

Разбудил меня громкий стук в дверь. Из осторожности я сначала спросил, кто это, и, лишь узнав, что на мое имя пришла телеграмма, решился приоткрыть дверь. Я твердо решил впредь постоянно держаться настороже и больше не попадать впросак. На телеграмме стояла подпись моего парижского «патрона», но лаконизм сообщения выдавал манеру Клифа Андерсона: «Испания. Севилья. Гостиница „Сесил-Ориент“. Моралесу. — Продолжайте искать клиента. — Посылаем новые образцы товара. — Бижар». Самое скверное в посланиях Клифа — то, что он слишком любит сжатый слог, и нисколько не заботится, поймут его или нет. Ну что означают эти «новые образцы»? Разумеется, человек посторонний (не важно, враг или просто равнодушный), прочитав такую телеграмму, не почерпнет никаких полезных для себя сведений. Беда лишь, что и адресат обычно оказывается в подобном положении, а это уже гораздо неприятнее. Правда, для меня сейчас имело значение только одно: Клиф не отзывает меня обратно, в Вашингтон. Ну а насчет остального: поживем — увидим. Начав бриться, я невольно рассмеялся. Ну что за прелесть этот Андерсон! «Продолжайте искать клиента»! А, каково? Только на сей раз у меня такое ощущение, что, вопреки всем правилам торговли, сами клиенты ищут меня…

В любом уголке света я вряд ли бы согласился играть роль затравленной мыши, за которой охотится целая стая котов. Ощущение временной беспомощности и вполне естественного страха испортили бы мне цвет лица и заставили взирать на будущее в довольно мрачном свете. Но в Севилье мне было наплевать и на Лажолета, и на его убийц, и на мерзкий характер Андерсона, и на ребусы, которые он посылает мне через Париж. Главное — я в Севилье, и стоит восхитительная погода. А еще — у меня свидание с Марией дель Дульсе Номбре. Все остальное не имеет значения.

А о встрече я договорился вчера в «Кристине», воспользовавшись тем, что Хуан на минутку отлучился и оставил нас вдвоем.

— Мария… Я бы очень хотел увидеться с вами завтра… но наедине…

Девушка покраснела до корней волос.

— Дон Хосе!

— Я хочу сказать вам кое-что важное…

— Разве вы не можете сделать это при моем брате?

На мгновение я растерялся, не понимая, то ли она действительно дурочка, то ли прикидывается, но, должно быть, у меня был такой ошарашенный вид, что Мария рассмеялась.

— Я догадываюсь, что во Франции женщины куда свободнее, чем у нас… Здесь, дон Хосе, девушки не встречаются наедине с едва знакомыми мужчинами…

— То есть как это «едва знакомыми»? Да мы увиделись впервые больше двадцати лет назад!

Мария снова рассмеялась.

— Честно говоря, об этом я не подумала!.. Но что, если узнает Хуан?

— Не узнает.

— Мне не хотелось бы его обманывать.

— Молчание — вовсе не обман.

Хуан уже возвращался, но, чтобы добраться до нашего столика, ему надо было перейти через весь зал.

— Вот он! Решайтесь же, Мария…

Девушка, еще немного поколебавшись, потупила глаза.

— В два часа я пойду смотреть на пасо Девы Армагурской…

Да, только в Испании девушки назначают свидание в церкви!

Я проснулся очень поздно, вновь обретя привычки типичного андалусца. Здесь не любят обременять себя строгим расписанием. Поэтому, когда я вышел из «Сесил-Ориента», было уже заполдень. Для начала я решил выпить аперитив в кафе на углу улиц Веласкеса и Караваса. Официант принес мне рюмку хереса и две креветки под майонезом и оставил размышлять о том, в каком незавидном положении я оказался. Во-первых, я по-прежнему даже не представлял, каким образом добраться до Лажолета, так что проще всего, пожалуй, было подождать нового нападения и попытаться поймать очередного убийцу. А уж потом я так или иначе заставлю его говорить. Но как и где? Во-вторых, ситуацию осложняли подозрения Фернандеса — тот явно принимал меня за какого-нибудь короля наркобизнеса и ждал малейшей оплошности, чтобы застукать с поличным. Кроме того, не стоило забывать о Марии и Хуане. Имел ли я право впутывать их в свои приключения? Я никогда не прощу себе, если Лажолету вздумается в пику мне навредить этим двум несчастным. Но, с другой стороны, у меня не хватало мужества отказаться от Марии. Нечего и пытаться себя обманывать — я полюбил Марию дель Дульсе Номбре. В конце концов, Рут уже устроила свою жизнь, так почему бы и мне не сделать то же самое? Но согласится ли Мария поехать со мной в Штаты? Как она расстанется с братом? Честно говоря, я плохо представлял Хуана в Вашингтоне, где ужасно не любят легкомысленного отношения к жизни. Положа руку на сердце, лучше бы Клиф меня отозвал — так было бы лучше для всех.

В кафе стоял невообразимый шум. Севильцы не умеют говорить вполголоса. Прислушавшись, я разобрал, что речь идет о первой корриде года, той, что назначена на Пасхальное воскресенье, хотя знатоки никогда не придают ей особого значения, ибо настоящие мастера выходят на арену Маэстрансы лишь позже, в дни Ферии[40]. Стоит прикрыть глаза — и я как будто слышу голос старого Пако, посвящавшего меня в тайную прелесть «вероник» и «натурелл»[41] или толковавшего о величии «momento de verdad»[42], когда матадор готовится убить быка или умереть. Стараясь стряхнуть чары, опутавшие меня с той минуты, как я вернулся в Севилью, я пробрался сквозь толпу афисьонадос[43] и пошел умыть лицо. Но, вернувшись за столик, обнаружил засунутую под рамку записку. Даже не читая, я заранее знал ее содержание. Прикинувшись, будто разворачиваю бумажку, я резко обернулся, следя за реакцией посетителей кабачка, надеясь уловить пристальный взгляд или, наоборот, подчеркнуто равнодушный. Напрасная затея. Никто не проявлял ко мне ни малейшего интереса. Я прочитал записку: «Для вас самое лучшее — вернуться в Вашингтон ближайшим самолетом, сеньор Моралес, и спокойно сидеть у себя в кабинете в ФБР. В противном случае вы рискуете остаться в Севилье».

Красноречивее — некуда. Как ни странно, мне вдруг полегчало. Паршивее всего — что на столе лишь мои карты, и гораздо больше любых угроз меня волновало, каким образом Лажолет получил обо мне настолько точные сведения. Парижское «прикрытие» не сработало, и я вполне мог теперь впрямую позвонить Клифу Андерсону. Я очнулся от раздумий, лишь когда из-за соседнего столика поднялся какой-то толстяк и громко крикнул: «Va son las dos menos cuarte!»[44] Значит, до свидания с Марией — всего пятнадцать минут, и я поспешил в Ла Пальма.

В церкви Иоанна Крестителя, несмотря на дневной час, собралось немало народу. Лихорадка Святой недели уже охватила наиболее ревностных верующих, и члены братства Армагурской Девы суетились возле двух пасос, заблаговременно извлеченных из хранилища. Скоро на них набросят покровы, поставят канделябры, разложат цветы и, главное, водрузят на первую — статуи Армагурской Девы и Иоанна Крестителя, а на другую — Иисуса, римского легионера, двух фарисеев-лжесвидетелей и, наконец, Ирода. Мария дель Дульсе Номбре преклонила колени перед изображением своей святой покровительницы и, видимо, любовалась складками одеяния отлитой из серебра статуи. Я видел девушку в профиль, и глубокое благочестие, написанное на лице Марии, тронуло меня едва ли не больше ее красоты. И как я мог надеяться, что она покинет ради меня родной город? Если честно, я плохо представлял себе Марию на улицах Вашингтона. Разве долг не повелевал мне потихоньку уйти и больше никогда не встречаться с девушкой? Мария создана для жизни в Севилье, а я теперь не мог приехать в этот город иначе чем туристом или по заданию начальства, но последнее было очень маловероятно. Заранее печалясь о разлуке, я уже хотел незаметно выскользнуть из церкви, но Мария обернулась и с улыбкой посмотрела на меня. Значит, так суждено. Девушка встала, подошла ко мне, и мы вместе вышли на Ла Пальма.

Марию отпустили до четырех часов, когда магазин открывался после перерыва. Мы, не сговариваясь, пошли прочь от квартала, где девушку хорошо знали, и повернули к северной части города. Мы шли быстрым шагом, словно чувствуя себя немного виноватыми и даже не догадываясь, что излишняя торопливость только привлекает внимание прохожих. Я молчал, поскольку мысли мои еще занимала проблема слишком рано раскрытого инкогнито. Марию моя внезапная немота, видимо, несколько удивила, и она первой завела разговор, когда мы проходили мимо дворца герцога Альбы.

— И какую же важную новость вы хотели мне рассказать, дон Хосе?

— Право же, не знаю, стоит ли теперь об этом толковать…

Девушка слегка замедлила шаг и кротко взглянула на меня.

— Предоставьте судить об этом мне, дон Хосе…

Боже, ну что мне оставалось делать? Я ужасно смутился.

— Ну так вот… Понимаете, Мария, не стоит на меня сердиться, если я… короче, немного подзабыл андалусские обычаи. Я ведь приехал из страны, где на такие вещи обращают очень мало внимания…

— Знаю… Падре не устает повторять, что Франция давно лишилась и морали, и религии…

— Франция? Ах да!.. Но, вообще-то, он преувеличивает… Во Франции, как и везде, есть порядочные юноши и девушки, которые искренне любят друг друга и очень счастливы вместе.

Я снова умолк, словно язык проглотил. Видел бы меня сейчас Алонсо! И вдруг я заметил, как за угол дома на улице Доньи Марии юркнула какая-то тень. Мне показалось, что я узнал Хуана.

— Мария, вы не говорили брату о нашей встрече?

— Я бы никогда не посмела!

— Послушайте, Мария, с моей стороны, наверное, очень смешно вести себя как мальчишка… но вот в чем дело… С тех пор как увидел вас, я уверен, что холостая жизнь — ужасная глупость. Для меня вы — олицетворение всего, что я с детства любил, а потом считал навсегда потерянным. Вы не рассердитесь, если я скажу, что люблю вас, Мария?

— Но, по-моему, вы это уже сделали, дон Хосе?

Мы оба рассмеялись, и на душе у меня посветлело.

— Я уверена, что вы говорили совершенно искренне, дон Хосе, — вдруг посерьезнев, заметила Мария. — Иначе это было бы слишком грустно и слишком гадко. Возможно, из-за отца и вообще из-за прошлого я сразу поверила вам. Однако от этого — до любви…

Разумеется, это было бы слишком прекрасно. Я решил великодушно избавить ее от утешительных речей.

— Ладно, Мария, ничего страшного, забудем об этом… Я все отлично понял. Я свалился как снег на голову, и вы, конечно, уже давным-давно успели устроить свою жизнь…

— Если вы имеете в виду, что я собираюсь замуж за другого, то ошибаетесь. Я еще не встречала человека, которого могла бы полюбить. Только любовь — это очень серьезно… Семья, дети… и еще надо всю жизнь прожить рядом, не расставаясь… Да, дон Хосе, это очень серьезно…

Короче, мне оставалось убедить ее, что из меня получится неплохой муж, и небо как будто еще больше прояснилось.

Мы заглянули в маленькое кафе на улице Гонсалеса Куадрадо и отведали паэллы[45], собственноручно приготовленной хозяйкой, уроженкой Мурсии. До возвращения в Куну у нас еще оставалось время, и я повел Марию в Аламеда-де-Эркулес[46]. Там мы сидели на лавочке, держась за руки, и это доказывало, что мои дела продвигаются в нужном направлении. В ресторане, доев апельсин, Мария призналась, что тоже любит меня. Я должен бы быть вне себя от счастья, но самое трудное еще оставалось сказать. Как она отнесется к тому, что я агент ФБР и живу в Америке? Я боялся, что это окажется для нее слишком сильным потрясением. В Штатах мы бы сразу поцеловались, дали клятву в вечной любви и, не мешкая, назначили день свадьбы. Здесь все происходило иначе, и, вне всяких сомнений, немало воды утечет под мостами Гвадалквивира, пока я получу разрешение обнять Марию. Как и в любом уголке земного шара, в такой чудесный солнечный день мамаши болтали на лавочках и вязали, время от времени поглядывая на стайку визжащих малышей. Мария с умилением созерцала эту сценку. Возможно, она уже представляла, как выйдет гулять с малышом Хосе или крошкой Марией. Девушка прижалась ко мне, но почти незаметно, чтобы не привлекать внимания стражей порядка, ибо в Севилье они строже, чем где бы то ни было, следят за благонравием и не привыкли шутить на сей счет.

— Вы любите детей, дон Хосе?

— Это зависит от того, кто их мать…

Тема показалась мне настолько скользкой, что я предпочел отделаться тяжеловесной шуткой. А Мария, вдруг очнувшись от грез о будущем материнстве, тихо спросила:

— Между прочим, дон Хосе, я, кажется, имею довольно смутное представление о том, чем вы занимаетесь. Вы торговый представитель, да?

— Угу.

— А что выпускает ваша фирма?

— В основном лекарства.

— И нам, конечно, придется жить в Париже?

Мы подошли к самому деликатному вопросу.

— И вы согласитесь покинуть Севилью?

— Жена должна следовать за мужем, дон Хосе, но вы ведь понимаете, что я не могу бросить Хуана, пока он не женится. Что он будет делать один, если я уеду так далеко?

Далеко… Это Париж-то? Что же она тогда скажет о Вашингтоне? Дело оборачивалось совсем скверно… Господи, до чего же скверно!.. А Мария решила, что я не могу выдавить из себя ни слова от разочарования.

— Я заменила ему мать… — извиняющимся тоном проговорила девушка. — И, боюсь, оставив брата на произвол судьбы, навлеку на нас обоих несчастье.

Ну что я мог ответить? А Мария робко продолжала:

— Разве что… мы возьмем его с собой…

— Разумеется.

От Марии не ускользнуло, что перспектива не вызвала у меня особого восторга.

— Знаете, — продолжала настаивать она, — я не сомневаюсь, что, займись Хуаном настоящий мужчина, которому он доверяет, из мальчика непременно вышел бы толк.

Несколько проходивших мимо детишек замерли, разглядывая меня.

— Американец… — уверенно объяснил остальным один из них.

Мария рассмеялась.

— Надо же, они приняли вас за американца!

Я расплылся в идиотской улыбке. В самом деле, не мог же я сказать, что дети чертовски проницательны и дадут сто очков вперед любому взрослому.

— Ну, не хватало только, чтобы они начали клянчить у вас жвачку!

Марию поведение малышей явно забавляло, но те затеяли какую-то игру и побежали дальше.

— Знал бы — непременно купил бы для них немного жвачки… Нельзя разочаровывать детей.

— Дон Хосе… Мои хозяева, Персели… я им говорила о вас… Так вот, оба очень хотят с вами познакомиться… Я ведь уже рассказывала вам, что старики относятся ко мне, как к дочери. Так, может, вы согласились бы поужинать у них завтра?

— А почему бы и нет?

— Персели, видимо, догадались, что… вы мне… не безразличны… Так что готовьтесь к трудному экзамену.

— Постараюсь блеснуть и стать желанным гостем!

К нам подошел мальчонка лет десяти с живым, сообразительным взглядом.

— Должно быть, в окрестностях уже распространился слух, что тут, на Аламеде, сидит американец, — предупредила меня Мария. — И вот — первый посетитель…

Мальчик, стоя совсем рядом, явно колебался, и моя спутница поспешила на помощь:

— Чего ты хочешь?

Но малыш, не пожелав снизойти до разговора с женщиной, по-прежнему смотрел на меня.

— Сеньор, вы американец? — спросил он.

Я, в свою очередь, рассмеялся.

— Да, кабальеро, да. Que quiere usted?[47]

Мальчуган протянул мне бумагу.

— Para usted, senor…[48]

Я машинально взял записку, а малыш удрал, прежде чем я успел опомниться от удивления.

— Что это значит, дон Хосе? — спросила не менее меня изумленная Мария.

Я, кажется, догадывался. Неужто они так и ходят за мной по пятам?

— Вы не хотите прочитать, что там написано?

Пришлось читать: «Было бы очень жаль, если бы ваша очаровательная подруга пострадала из-за истории, которая не имеет к ней ни малейшего отношения, правда? Лучше увезите ее поскорее в Вашингтон». Этого следовало ожидать: для них любые средства хороши, лишь бы заставить меня сдаться.

— Вы сердитесь, дон Хосе?

Мягко сказано. Я просто задыхался от ярости! Подумать только, что я даже не заметил слежки!.. Пепе, друг мой, тебе самое время взять себя в руки, если не хочешь сложить голову на берегах Гвадалквивира!.. Надо думать, эти мерзавцы крайне невысокого мнения об агентах ФБР! И все же мне казалось, что, увяжись за мной Эрнандес или тот наркоман, я бы их непременно заметил. Впрочем, уж кого-кого, а подручных у Лажолета наверняка хватает. Но почему я сразу же вспомнил о фигуре, метнувшейся за угол на улице Доньи Марии?.. Возможно ли, чтобы Хуан… Но тогда все объяснялось бы удивительно просто. Мария послужила приманкой, и… Однако во мне все возмущалось против дикого предположения, будто Мария могла быть заодно с бандитами. Если она им и помогла, то, несомненно, даже не подозревая об этом.

— Дон Хосе…

Я вздрогнул. Девушка смотрела на меня, и в глазах ее читалась тревога.

— Вы не хотите рассказать мне…

Вместо объяснений я протянул ей записку. Какое значение это имело теперь? Задание я все равно уже провалил… Пусть уж лучше знает, чем я занимаюсь, от меня, а не от посторонних. Мария вернула мне бумагу.

— Я не понимаю… Кто вам это послал? И потом, Вашингтон… это ведь в Америке, правда? Но причем тут Америка?

Мария вскинула брови, и по ее сосредоточенному лицу я почувствовал, что девушка мучительно пытается разрешить необъяснимую загадку.

— И этот малыш только что… он назвал вас «сеньором американо»… Почему?

Ну, тут я и выложил все и о своей работе, и о задании, и о том, что живу в Вашингтоне. Ни слова не сказал я лишь о Рут и Алонсо, да и то из опасения, что Мария могла сразу угадать истинный характер наших отношений. И кроме того, я всегда успел бы в двух словах рассказать о Муакилах, согласись девушка поехать со мной. Но пока она слушала, не говоря ни слова. И даже когда я закончил исповедь, Мария продолжала хранить молчание. И мне оставалось лишь ждать, я понимал, что добавить больше нечего. Именно сейчас решалась наша судьба. Я знал, что через несколько минут мы уйдем из Аламеда-де-Эркулес и либо расстанемся навсегда, либо нас уже ничто не разлучит. Я бы солгал, сказав, будто мое сердце не забилось сильнее в тот миг, когда Мария наконец заговорила.

— Вы хорошо сделали, доверившись мне, Хосе…

Я мгновенно заметил, что из обращения исчезло церемонное «дон», и внутренне возликовал.

— …и я горжусь вами.

Несмотря на всевозможных стражей порядка, всегда готовых появиться в самый неподходящий момент, я чуть не обнял Марию и не расцеловал на глазах у прохожих.

— Но вам надо вести себя очень осторожно, Хосе!

Я с восторгом обещал неукоснительно следовать мудрому совету и тут же поспешил обратить волнение девушки в свою пользу, хотя, вообще-то, это не слишком честно.

— А как насчет Вашингтона, Мария? Вы бы согласились поехать со мной так далеко?

— Америка…

Девушка скорее выдохнула, чем произнесла это слово, и я почувствовал, что для нее само упоминание о Соединенных Штатах значило невероятно много. Мария как будто открывала дверцу в волшебную страну. И я поклялся себе сделать все возможное, чтобы она как можно дольше сохранила детские иллюзии.

— Если бы не Хуан…

— Ну, коли он мог бы отправиться с нами в Париж, то почему не в Вашингтон?

Девушка захлопала в ладоши.

— О, это было бы просто великолепно!

Я не стал объяснять, что, прежде чем оплатить такое путешествие ее братцу, хорошенько поговорю с ним по душам.

Мария, которую я привел обратно, в «Агнец Спасителя», разительно отличалась от девушки, назначившей мне свидание в церкви Сан-Хуан де Ла Пальма. Того, что, быть может, принесли бы мне долгие и долгие часы ухаживания по строгому, раз и навсегда установленному ритуалу, я добился всего за несколько секунд благодаря тому, что нас соединяла теперь важная тайна. Мария тревожилась за меня и всей душой хотела помочь. Она полюбила меня, я полюбил ее, она станет моей женой, и мы вместе уедем жить в Штаты. А потому моя победа в личном плане выглядела столь же полной, как поражение — в профессиональном. Любовь Марии заставляла меня еще больше дорожить жизнью, а потому, если раньше я не испытывал особой симпатии к Лажолету (как, впрочем, и ко всем наркобандитам, с какими мне за долгие годы приходилось иметь дело), то сейчас я его просто возненавидел как возможное — да еще какое! — препятствие моему счастью! Пообещав прийти к закрытию магазина, я распрощался с той, кого уже считал невестой, и двинулся в сторону Ла Пальма в надежде найти Хуана.

Я все более проникался уверенностью, что на улице Доньи Марии заметил именно его. Значит, брат Марии следил за нами. А отсюда до предположения, что Хуан тоже служит Лажолету, — всего один шаг, и я не преминул его сделать. В конце концов, не исключено, что тогда, на лестнице, на меня напал Хуан, а тот наркаш просто наблюдал, как обернется дело. Я не сомневался, что достаточно хорошо изучил характер Марии и, представив бесспорное доказательство вины Хуана, смог бы без труда убедить девушку оставить его в Севилье. И это доказательство я твердо решил выложить.

Опасаясь любопытных взглядов, я осторожно двигался вдоль стены. Хорошо бы незаметно пробраться в квартиру Марии и ее брата. Окажись Хуан дома — тем лучше, мы бы сразу объяснились начистоту, а нет — так я мог и подождать и заодно малость покопаться в его вещах. Вдруг мне удалось бы найти какую-нибудь записку и наконец выйти на след тех, кого я во что бы то ни стало должен был поймать. Мне уже порядком осточертело изображать двуногую мишень. Главное — чтобы никто не заметил, как я иду к Альгинам, иначе Хуана могли бы предупредить, а я люблю заставать людей врасплох. Больше всего я опасался толстухи Долорес и ее несколько навязчивой словоохотливости. Но на сей раз мне повезло. Как раз в тот момент, когда я собирался покинуть спасительную тень, Долорес с корзиной в руке вышла из дома, в который мне так хотелось проникнуть. Я дал ей уйти подальше и быстро скользнул под узкий козырек крыльца. Некоторое время я стоял неподвижно, прислушиваясь к каждому шороху в патио. Наконец, решив, что все звуки достаточно приглушены и вряд ли могут доноситься из окон, обращенных во дворик, я рискнул и в два прыжка оказался на лестнице, где в прошлый раз меня ждал такой неприятный прием. Немного отдышавшись, чтобы не пыхтеть, я начал медленно подниматься по лестнице — в таких случаях шуметь не рекомендуется. Из-за дверей доносились то женский смех, то крики детей, то стук молотка. Никто в доме явно не догадывался, что по шатким ступенькам карабкается агент ФБР. Самый паршивый момент наступил, когда я подошел к запертой двери Альгинов и вытащил отмычку, — застукай меня кто-нибудь из соседей с таким инструментом в руках, непременно во всю глотку заорал бы: «Держи вора!» К счастью, замок был из тех, что даже начинающий взломщик открыл бы без труда. Правда, дверь тихонько заскрипела, но я быстро нырнул в квартиру, закрылся изнутри и снова прислушался. Тихо. Похоже, мое появление не нарушило привычного течения жизни старого дома. Незваного гостя никто не заметил, и я вошел в комнату Хуана. Разумеется, я понятия не имел, что потертый коврик у кровати — не столько украшение, сколько необходимость — он прикрывал дырку в полу, а потому споткнулся и, чуть не растянувшись во весь рост, выругался. И однако это спасло мне жизнь, потому что нож, брошенный умелой рукой, вонзился в дверцу шкафа, лишь оцарапав мне щеку. Представив, что еще чуть-чуть, совсем чуть-чуть, и он точно так же дрожал бы у меня в затылке, я невольно содрогнулся. Тем не менее я успел быстро повернуться и встретить уже летевшего на меня Хуана лицом к лицу. Я не очень силен, зато гибок и подвижен. Сначала я лишь парировал удары, выжидая удобного случая скрутить мальчишку, настолько обнаглевшего, что решился поднять руку не на кого-нибудь, а на агента ФБР (уж простите за самомнение!). Хуан имел глупость слегка откинуть голову, намереваясь плюнуть мне в лицо. Ох уж этот вечный романтизм… И я стукнул парня ребром ладони по горлу. Он широко открыл рот, словно вытащенная из воды рыба. Я мог бы прикончить его на месте, но вовсе не хотел смертоубийства, а потому простым захватом отшвырнул на кровать — пусть полежит и отдышится. Но парень оказался не робкого десятка. Едва упав, он подобрал ноги и приготовился снова прыгнуть на меня. Вот бешеный! Пришлось оттолкнуть его, ударив в грудь.

— Успокойся, Хуан, а то я и в самом деле сделаю тебе больно… Меня давным-давно обучили убивать ближних, а я был на редкость прилежным учеником. — Парень, все еще задыхаясь, стал осыпать меня бранью. Я пожал плечами. — Но, в отличие от тебя, я никогда не бью в спину, Хуан. Неужто с тех пор, как я отсюда уехал, в Севилье наплодились трусы?

Он вскочил, но я держался начеку. На сей раз пришлось ударить покрепче, и Хуан без чувств откинулся на подушки. Я спокойно закурил, понимая, что он не сразу очухается. Придя в себя, парень обнаружил, что я стою, склонившись над ним, как любящая мамаша.

— Ну, оклемался, малыш? Отлично… И имей в виду: если не хочешь, чтобы твоей анатомии был нанесен непоправимый урон, лучше сразу скажи, как хороший мальчик, кто тебе приказал меня прикончить.

Хуан поглядел на меня с таким изумлением, что я усомнился в собственной интуиции. Для очистки совести я продолжал настаивать, но, смутно чувствуя, что произошло крупное недоразумение, говорил без прежней убежденности.

— Ну, решился ты наконец? На кого ты работаешь?

— Я сам за себя!

— Не валяй дурака!

Парень, вне себя от ярости, приподнялся на локте.

— Когда надо защищать свою честь, я не нуждаюсь ни в чьих приказах! — заорал он.

Пришел мой черед изумленно вытаращить глаза.

— При чем тут твоя честь?

— Я видел вас со своей сестрой, puerco[49]!

На мгновение я застыл, совершенно ошарашенный, не в силах произнести ни слова, а потом на меня напал приступ неудержимого хохота. Итак, там, где я усмотрел следы ловко закрученного заговора, оказалась всего-навсего старая, как мир, история: оберегая добродетель сестры, брат вообразил, будто затронута его честь испанца — la honra. В глубине души я испытывал легкую досаду, но в конечном счете меня вполне устраивало, что Хуан вовсе не бандит. Мой смех, по-видимому, обезоружил противника. Сейчас он казался просто рассерженным мальчуганом и, чтобы восстановить прежнюю уверенность в своей правоте, стал подыскивать доказательства:

— Я заметил вас обоих, когда вы вместе выходили из Сан-Хуан де Ла Пальма… Меня это не слишком удивило… Я так и думал, что вы начнете увиваться вокруг Марии… Но она! Вот уж не думал, что моя сестра способна вести себя, как… ramera![50]

— Осторожнее, Хуан! Не смей называть так сестру, или я хорошенько дам тебе по физиономии и снова начнется драка. А мне бы этого очень не хотелось. Видишь ли, когда я сержусь по-настоящему, могу отделать очень жестоко.

— А как еще прикажете назвать бессовестную, которая тайком встречается с едва знакомым мужчиной!

— Едва знакомым… Ты преувеличиваешь, сынок! Докуда ты следил за нами?

— До Куны.

— Ну так ты сам мог бы убедиться, что мы не сделали ничего дурного!

— Вы держали ее за руку!

— И что с того?

— Так все и начинается!

— Вот дурень! Да я ведь уважаю твою сестру, и, не будь ты еще сопляком, живо убедился бы, что так оно и есть!

— А зачем вы прятались?

— Потому что я люблю Марию, а она любит меня, и то, что мы хотели сказать друг другу, никого не касается.

Парень хмыкнул.

— Вы это называете любовью?

Малыш начинал меня злить, и я его об этом предупредил.

— Лучше б ты помолчал, Хуан, а то как бы дело не закончилось очень худо.

Я встал и вырвал из дверцы шкафа все еще торчавший там нож.

— Знаешь, что ты чуть не сделал этой штуковиной?

Я выдержал паузу и, отчеканивая каждый слог, пояснил:

— Ты чуть не отправил на тот свет своего будущего зятя!

Хуан посмотрел на меня круглыми глазами, видимо, соображая, уж не издеваюсь ли я над ним.

— Я хочу жениться на твоей сестре и увезти ее с собой!

— В Париж?

— Нет… В Соединенные Штаты!

Парень несколько раз повторил «Штаты», будто никак не мог взять в толк, что это значит. И тут я решил посвятить в тайну и его. Если кто и мог стать моим проводником в преступном мире Севильи, передавать мне все, что происходит в городе, и пересказывать услышанное в барах Трианы, — так это Хуан. Коли он согласится мне помочь (а я нисколько не сомневался, что так и будет), я обзаведусь великолепным помощником.

— Вы меня не обманываете? Это правда?

— Самая что ни на есть.

— Но… почему в Соединенные Штаты?

— Потому что я американец.

Я почувствовал, что малость переборщил, — у парня явно закружилась голова.

— Сядь-ка поудобнее, Хуан, расслабься и внимательно слушай. Но сначала ответь мне на один вопрос: что ты думаешь о тех, кто продает наркотики всяким бедолагам?

— Вы — о кокаине?

— Да, о кокаине, героине, морфине, опиуме и прочей мерзости.

— Malditos![51]

— О'кей, значит, мы прекрасно поймем друг друга, Хуан. Хочешь помочь мне прекратить их грязный бизнес?

— Я?.. Но вам-то какое до этого дело?

— Видишь ли, я агент федеральной полиции Соединенных Штатов и приехал сюда по заданию…

Надо думать, на сей раз я и впрямь хватил через край, и в первую минуту даже испугался, как бы парень опять не хлопнулся в обморок. Хуан начитался детективов и теперь совсем растерялся, не понимая, то ли он по-прежнему сидит в старой развалюхе у площади Ла Пальма, то ли угодил на Дикий Запад, явно путая и меня, и моих коллег из ФБР с пионерами героических времен Америки. Пожалуй, парень так и ждал, когда же я покажу ему знаменитую звезду шерифа.

Узнав, что ее брат в курсе наших планов и вполне их одобряет, Мария ни за что не позволила мне снова отвести их ужинать в «Кристину». Девушке хотелось провести этот вечер, который она считала первым после нашей помолвки, у себя, в старом домике на Ла Пальма, там, где нас приняли бы ее родители, будь они живы.

По дороге мы накупили разной еды, и получился прекрасный ужин, но, боюсь, я один оценил его по достоинству. Хуан и его сестра уже унеслись в Америку, какой они ее себе воображали. У меня все время требовали дополнительных подробностей, и, коли правда расходилась с их представлениями, не колеблясь, приукрашивали факты. Разумеется, моя небольшая квартирка в Вашингтоне оборудована всеми новейшими приспособлениями и вполне отвечает американским представлениям о комфорте, но каким образом объяснить этим детям, не ранив их и не разочаровав, что ничто и никогда не заменит им теплой прозрачности воздуха на Ла Пальма? Да и зачем объяснять то, что они и так, увы, очень скоро почувствуют сами… И в любом случае мне бы все равно не поверили.

За ужином мы почти не говорили ни о Лажолете, ни о моей миссии. Нас, несомненно, слишком занимало будущее, чтобы обращать внимание на настоящее. Но ведь и будущее в какой-то мере зависело от Лажолета… Хуан обещал предоставить себя в мое полное распоряжение и для начала заняться наркоманом с глазами убийцы, из-за которого я мог бы так и не познакомиться с Марией. Когда я наконец собрался домой (а было это около трех часов ночи), Хуан стал настаивать, чтобы мы уже сейчас вели себя, как американцы, и разрешил мне поцеловать сестру в обе щеки. Парень испытал бы настоящее потрясение, скажи я ему, что, коли уж следовать американским обычаям, мне бы надо целовать ее в губы. От избытка рвения мой будущий зять хотел во что бы то ни стало проводить меня до площади Сан-Фернандо на случай какой-нибудь неприятной встречи. Боюсь даже, парень от всей души надеялся, что начнется драка и он сможет показать мне, на что способен. Так или иначе, к счастью, надежды Хуана не оправдались.

Засыпая, я быстро подвел итог: за три дня в Севилье меня трижды чуть не убили и я успел обручиться. Одно уравновешивало другое.

Страстной четверг

Несмотря на профессиональные тревоги, в глубине души я испытывал некоторое облегчение от того, что больше не надо всеми правдами и неправдами сохранять инкогнито, тем более что все как будто сговорились сорвать с меня маску. Впрочем, я еще питал слабую надежду, что хотя бы комиссару Фернандесу это пока не удалось. Поэтому я написал Рут прямо на вашингтонский адрес. Мне не терпелось рассказать о встрече с Марией дель Дульсе Номбре и наших матримониальных планах. Правда, письмо требовало от меня особых стилистических ухищрений — я догадывался, что Рут, хоть и обрадуется, что я наконец обрету семейный очаг (это несколько успокоит старые угрызения совести), но тут же с чисто женским отсутствием логики подосадует, что теперь не она занимает первое место в моем сердце. Однако Рут — женщина слишком уравновешенная, чтобы легкая горечь превратилась в нечто большее, нежели чуть меланхоличное сожаление. Зато в письме к Алонсо я дал полную волю переполнявшему меня восторгу и описал Марию так, как мне хотелось. Кроме того, я набросал идиллическую картину будущего согласия между нашими семьями. Я не сомневался, что наша четверка отлично поладит, а потом, Бог даст, у «сеньора» Хосе тоже появится маленький друг. Я заранее просил друзей стать крестными моего будущего наследника. Счастье болтливо, и мне пришлось немало приплатить за то, чтобы мое внушительное послание отправили самолетом. И только уже возвращаясь в номер, я вдруг подумал, что ни слова не написал ни Рут, ни Алонсо о существовании Хуана.

Я подошел к «Агнцу Спасителя», когда Мария как раз запирала дверь магазина. О том, чтобы поцеловать невесту на улице, не могло быть и речи, если я не хотел навлечь на себя гнев полиции Каудильо и блюстителя нравов господина архиепископа Севильского. Но я взял девушку за руку и так посмотрел, что она покраснела. Меж тем, я просто хотел выразить, как люблю Марию, что сегодня она мне еще дороже, чем вчера, и наше счастье продлится целую вечность.

— Поспешим, Хосе… — шепнула мне девушка. — У сеньора и сеньоры Персель еще один гость, и он уже пришел.

И девушка тут же повела меня к небольшой, довольно далеко отстоящей от входа в магазин двери в квартиру хозяев. Едва переступив порог, мы попали в сумрачный холл, так что пришлось дать глазам привыкнуть к темноте, иначе надо было бы идти вслепую, вытянув перед собой руки. Мария стояла совсем рядом, так что я ощущал тепло ее тела, и, да простит меня Бог, попытался поцеловать ее в губы, как я это сделал бы в Вашингтоне, но девушка тут же увернулась.

— Не сейчас, Хосе… сейчас еще грешно…

Не знаю, право же, грешно или нет целовать любимую девушку, но то, что в Америке мне показалось бы кокетством, здесь я хорошо понимал и, как истинный андалусец, в глубине души не мог не одобрить. Мария взяла меня за руку и повела к каменной лестнице в самом конце коридора. Не успели мы подняться и на несколько ступенек, как я услышал звуки разговора. По словам моей невесты, глубокое раскатистое контральто принадлежало донье Хосефе, супруге Альфонсо Перселя, зато последнего Небо наградило писклявым, пронзительным фальцетом. Третий собеседник говорил по-испански с сильным акцентом, и, еще не добравшись до лестничной площадки, я успел заметить несколько грубых ошибок в грамматике.

Персели приняли меня весьма сердечно и представили своего гостя Карла Оберхнера, представителя текстильной фирмы из Гамбурга. Дон Альфонсо счел нужным подчеркнуть, что особенно счастлив принимать у себя в доме и француза и немца одновременно, по мере своих слабых сил способствуя таким образом примирению этих двух народов, чье взаимное согласие, по мнению дона Альфонсо, необходимо для спасения всего западного мира. Оберхнер крепко пожал мне руку. Этот высокий мужчина лет сорока, со светлой бородкой, напомнил мне героев Вагнера. Он любезно улыбался, но меня несколько смущали его холодные голубые глаза, тем более что я довольно часто ловил на себе их взгляд. С Марией он держался по-немецки любезно (это странное сочетание неотесанности и сентиментальности особенно шокирует, поскольку, благодаря первой вторая еще больше бросается в глаза). Может, потому что Мария не обращала на Оберхнера никакого внимания, а может, поскольку его присутствие ограждало меня от дружеской нескромности Перселей, но, так или иначе, сперва немец показался мне симпатичным малым.

Донья Хосефа заботливо посадила меня рядом с Марией, как только мы проглотили поданный в виде аперитива херес и перешли к столу, а потому настроение у меня мигом улучшилось. Мне, конечно, то и дело задавали вопросы насчет парижской жизни и работы, но я, сославшись на то, что приехал сюда отдыхать, старался не очень распространяться о своем положении в фирме Бижара. Зато Карл Оберхнер с удовольствием болтал о работе. На мой вкус, несколько тяжеловато он воспевал достоинства тканей фирмы «Элмер и сын» и удивительную красоту древнего ганзейского города. Я неплохо знал Гамбург, прожив там пять недель вместе с парижским хозяином моего отца, поэтому невольно вздрогнул, когда Оберхнер заявил, будто «Ангел милосердия» — знаменитая харчевня, построенная больше ста лет назад, где подают лучший в городе «rundstuk warm»[52], — стоит на Репербан, хотя любому туристу, проведшему в городе не больше суток, известно, что она находится на Хайн Хойерштрассе. Так каким же образом Карл, если он и в самом деле приехал из Гамбурга, мог допустить такую грубую ошибку? Меня чисто профессионально раздражало то, что я никак не мог подобрать на этот вопрос удовлетворительного ответа.

— Вам нравится Париж?

Невесте пришлось тихонько подтолкнуть меня локтем, и только тогда я сообразил, что вопрос обращен ко мне. А Мария, с обычной проницательностью почувствовав, что я отвлекся, ответила сама:

— Судя по тому, что Хосе нам рассказывал, вероятно, он любит Париж больше всего на свете. Правда, Хосе?

— После Севильи! — отозвался я, снова входя в роль.

Послышались радостные восклицания. Донья Хосефа, ни разу не выезжавшая за пределы Андалусии, спросила, правда ли, что Париж больше Мадрида, и можно ли, не впадая в ересь, сравнить его бульвары с калле де Алькала? Неутомимый Карл Оберхнер тоже заговорил о Париже и назвал несколько маленьких ресторанчиков, известных лишь гурманам, но опять не раз ошибался, указывая их расположение. Я тут же поправил немца, и он благодушно признал мою правоту. И что за игру он затеял? Оберхнер, вне всяких сомнений, прекрасно знал французскую столицу, так зачем ему понадобилось называть не те улицы? Случайно это или нарочно? И если нарочно, то с какой целью? Может, решил, что я такой же враль, и захотел проверить?

Худо-бедно, мы все же добрались до десерта, и донья Хосефа подала брасо де гитано[53], а ее муж откупорил бутылку мускателя. Хозяйка дома призналась, что не только обожает готовить, но и всегда воздает должное собственной стряпне, и тут сразу стало ясно, почему добрейшая матрона весит больше двух сотен фунтов, тогда как ее мужу рост и вес вполне позволили бы работать жокеем. Персели являли собой одну из тех внешне неподходящих пар, что так забавляют карикатуристов, однако, судя по бесконечным знакам внимания друг другу, отлично ладили. Было бы очень странно, сумей Карл Оберхнер придержать язык, хотя бы когда речь зашла о кулинарии. Воспев достоинства испанской кухни, он тут же признался, что, по его мнению, ничто не сравнится с кальблебервюрст[54] с лапшой и пивом. Честное слово, господин Оберхнер начинал здорово давить мне на психику, и я чувствовал, что очень скоро дам ему это понять.

К счастью, донья Хосефа, встав из-за стола, предотвратила взрыв. Мы перешли в маленькую комнату, на стене которой за резной решеточкой улыбалась покровительница Севильи Мария Сантисима де ла Эсперанса, иначе говоря, Макарена. Мне предложили бокал анисовой настойки, и я горько пожалел об отсутствии шотландского виски. Величественная в своем черном платье, хозяйка дома (если она надеялась, что цвет сделает ее фигуру стройнее, то совершенно напрасно) отвела нас с Марией в сторонку, а Карл Оберхнер вместе с Альфонсо уединился в углу у окна — очевидно, им хотелось поговорить о делах. Я заметил, что дневной свет придает странный сине-зеленый оттенок поразительному костюму сеньора Перселя — в клеточку, окаймленную красным, на ядовито-зеленом фоне. Признаюсь, это буйство красок убило меня, если можно так выразиться, с первой минуты.

— Дон Хосе, Мария говорила мне о ваших планах… Я ее очень люблю и потому от души рада… Здесь она в какой-то мере заменяла дочь, которую Господь не пожелал нам дать… И, не будь вы таким милым молодым человеком, я бы, кажется, вас возненавидела!

— Меня бы это глубоко опечалило!

Донья Хосефа улыбнулась.

— Вы истинный кабальеро, дон Хосе, и прекрасно умеете обманывать… А вы знаете, что лишаете нас настоящей жемчужины?.. Да уж что поделаешь, такова жизнь… Рано или поздно нам приходится расставаться со всеми, кого любим… Видите ли, дон Хосе, в моем возрасте начинаешь понимать, что лучше ни к кому не привязываться, если не хочешь однажды почувствовать себя очень несчастной…

Слова хозяйки растрогали Марию до слез. В порыве благодарности она схватила руку сеньоры Персель и быстро поднесла к губам. Не могу сказать, что мне это очень понравилось.

— И вы… разумеется, снова уедете в Париж, взяв с собой нашу Марию, дон Хосе?

— Если она согласится последовать за мной…

Донья Хосефа засмеялась.

— Только не пытайтесь уверить меня, будто вы в этом сомневаетесь!

Когда мы попрощались с Перселями и Марией (им пора было снова открывать магазин), Карл Оберхнер довольно настойчиво предложил проводить меня. Поэтому мы вместе поднялись до площади Сан-Фернандо, и лишь на пороге гостиницы тевтон наконец решился оставить меня в покое. Оберхнер протянул руку, и мне не оставалось ничего другого как пожать ее, но, надо думать, по выражению лица Оберхнер понял, как мало удовольствия мне это доставило.

— Вы не испытываете ко мне особой симпатии, верно, сеньор Моралес?

— Только не подумайте, будто… — немного смущенно пробормотал я.

Но Карл с живостью перебил, отметая вялые возражения:

— Да-да… Впрочем, для нас, немцев, это обычное дело… мы не умеем нравиться с первого взгляда, а потому слишком стараемся выставить напоказ все свои достоинства… Ну и, конечно, добираемся прямо противоположного результата… Только не воображайте, будто мы этого не замечаем… замечаем, естественно, но, увы, поздновато…

Ну вот, все же он растрогал меня, подлец, добился-таки своего!

— Нет, возможно, это мы, потомки древних римлян, не в меру чувствительны, и… — не желая оставаться в долгу, начал я, но немец опять перебил меня:

— Это очень любезно с вашей стороны, сеньор Моралес, но не особенно убедительно. Однако уж такие мы есть — все наши добрые намерения кончаются драмой. Своего рода проклятие, к которому мы никак не можем привыкнуть. Hasta la vista, senor Morales.[55]

— Con mucho gusto[56], senor Oberchner…

Самое смешное — что я не лукавил. Алонсо бы всласть похихикал над моей сентиментальностью.

Вечером я пришел в домик на Ла Пальма раньше Хуана, и Мария встретила меня одна. Она рассказала, что я произвел на Перселей превосходное впечатление и они надеются продолжить знакомство. Конечно, все это звучало замечательно, но ни в коей мере не объясняло лжи Карла Оберхнера насчет Гамбурга. И я рассказал о своих сомнениях Марии. С тех пор как мы с Карлом попрощались у двери гостиницы, я успел пораскинуть мозгами и теперь раскаивался в собственном благодушии. Моя невеста внимательно выслушала объяснения насчет «Ангела милосердия» и согласилась, что такая ошибка говорит о полном незнании города, где находится фирма, которую якобы представляет Оберхнер. Так для чего он явился к Перселям? Девушка пообещала поговорить с доньей Хосефой и предостеречь против немца.

Около десяти часов к нам присоединился Хуан. Физиономия его выражала столь явный восторг, что я без труда догадался: мой новый помощник очень доволен собой и намерен сообщить нечто важное. Швырнув кепку на стул и быстро чмокнув сестру, парень тут же повернулся ко мне.

— Готово дело, дон Хосе!

— Что ты имеешь в виду, Хуан?

— Я нашел вашего типа!

— Наркомана?

— Да.

Я вскочил. Наконец-то можно кое-что предпринять, а не сидеть сложа руки, ожидая, пока меня прихлопнут.

— Где он?

— Пьянствует в «Эспига де Оро»[57] на улице Гвадалете.

— Где это?

— Между Сан-Висенте и Торнео.

— Ага, ясно!

Я схватил шляпу.

— Неужто вы пойдете туда в такой поздний час, Хосе? — встревожилась Мария.

— Надо…

— Да еще в одиночку?

Хуан не преминул воспользоваться случаем.

— Я вас провожу!

— Нет!

На лице парня отразилось такое разочарование, что я счел нужным дать кое-какие объяснения.

— Послушай, Хуан… Пока никто не собирается лезть в драку. Я хочу просто последить за этим типом, а двоих преследователей заметить проще, чем одного.

— А вдруг на вас нападут?

— С чего бы это? Ну подумай сам! Парень наверняка даже не догадывается, что я за ним охочусь. Если мне повезет и я успею дойти до кабачка раньше, чем он оттуда уйдет, то подожду себе спокойненько и двинусь следом. А уж выяснив, где этот субъект живет, я с ним малость потолкую.

— Коли он захочет говорить!

— Успокойся… Я знаю, как заставить открыть рот самого отъявленного молчуна… И не волнуйтесь за меня! Завтра в два часа мы все втроем пообедаем в «Кристине», и я расскажу о своих ночных приключениях.

Уходя я чувствовал, что, несмотря на мой подчеркнуто жизнерадостный тон, не сумел убедить ни одну, ни другого.

Стояла такая ночь, каких никогда не бывает в Вашингтоне. Теплая и звездная. Если хорошая погода продержится, нас ждет очень приятная Святая неделя. Начиная с воскресенья севильцы практически перестанут ложиться спать по ночам. Предоставив иностранцам устраиваться на стульях вдоль предназначенных для процессий улиц, истинно верующие будут собираться в родных кварталах и пригородах вокруг тех изображений Девы, к которым питают особую преданность. Нет ничего трогательнее саэт, звучащих в утомленной долгим бдением толпе на рассвете, когда статуи Девы возвращаются в церковь. Последняя молитва, последняя просьба спасти и оградить от неведомых опасностей, ожидающих в те двенадцать месяцев, что отделяют верующих от следующей Святой недели.

Ну а пока, сеньор Моралес, вы вышли на улицу вовсе не для того, чтобы рассуждать о религиозном рвении андалусцев, — вам надо попытаться поймать субъекта, который чуть-чуть вас не убил, и, коли удача наконец улыбнется (хотя, по правде сказать, до сих пор вам ее жестоко не хватало), это станет первым звеном в цепочке, ведущей к Лажолету.

Такая перспектива несколько подбодрила меня, и я спортивным шагом, миновав Аламеда-де-Эркулес, свернул на улицу Санта-Анна. Я все еще хорошо помнил родной город. Добравшись до Сан-Висенте, я замедлил шаг и осторожно заглянул за угол, на улицу Гвадалете. «Эспига де Оро» я заметил сразу. У самого кабачка на тротуаре сидел какой-то пьянчуга, но, по всей видимости, собственный громкий монолог занимал его куда больше, нежели моя персона. Я поглядел сквозь стекло и тут же обнаружил своего наркомана. Он стоял, прислонившись к стойке, и полупустой бокал покачивался в дрожащих пальцах. Здорово, должно быть, нагрузился. Я вдруг почувствовал, что меня тянут за рукав, и обернулся, напружинив все мускулы. Но то был всего лишь пьянчужка. В нос мне шибанул густой запах спиртного — ужасающая смесь анисовой настойки и мансанилы.

— Вы католик, сеньор?

— Нет.

— Вот как…

Он несколько растерялся, видно, не сообразив, что таким категоричным ответом я хотел сразу положить конец разговору. Но от пьянчуги не так легко отвязаться.

— Ж-жаль, — икая, изливает он мне свое разочарование. — Иначе вы бы не отказались угостить меня стаканчиком…

Он вдруг с неожиданной злобой тычет в сторону кабачка.

— А там? Думаете, там есть добрые католики? А?

— Несомненно…

— Ну, так поглядите, черт возьми, сумею ли я найти хоть одного!

И пьяница нетвердой, но решительной походкой вваливается в кабачок. Не теряя из виду своего наркомана, я с любопытством наблюдаю, как несчастный любитель спиртного ищет столпов веры. Похоже, он рассудил верно, ибо все, к кому он обращался, грубо отпихивали беднягу. В конце кондов кто-то толкнул пьянчужку так сильно, что он отлетел к самой стойке и шлепнулся у ног моего наркомана. Тот даже не вздрогнул. Во всяком случае, не больше, чем если бы кто-то осторожно положил рядом с его бокалом цветок. Дабы восстановить равновесие, пьяница схватил наркомана за нога и, снова приняв вертикальное положение, начал изливать ему свою скорбь. Напрасный труд, ибо собеседник явно «отсутствовал». Раздосадованный пьянчуга обратился непосредственно к хозяину кабачка и тут наконец нашел истинно верующего, ибо кабатчик сунул ему под нос полный бокал. Пьяница залпом выпил, и его тут же вышвырнули из заведения. На все это ушло гораздо меньше времени, чем занял рассказ. Я скрылся в тени и с веселым любопытством наблюдал, как неутомимый бродяга, шатаясь, отправился на поиски других щедрых и благочестивых сограждан, накануне Святой недели готовых милосердно угостить ближнего рюмочкой горячительного. Я так долго смотрел вслед покачивающейся на каждом шагу фигуре, что едва не упустил добычу. Снова заглянув сквозь стекло, я увидел, как мой наркоман, бросив на стойку несколько смятых бумажек, соскользнул с табурета и побрел к выходу тем дробным «деревянным» шагом, что так характерен для подобных больных. Когда он выходил, я прижался к стене, но парень, даже не взглянув по сторонам, повернул направо, в сторону Торнео и Гвадалквивира. Я почти не сомневался, что он перейдет мост Изабеллы II и направится в Триану. Хорошенькая прогулка в перспективе, но меня переполняла кипучая энергия. Наркоман шел быстро и ни разу не обернулся. Надо думать, его сильно «ломало», а в таком случае человеку все равно — пусть за ним гонится хоть вся испанская полиция. Двигаясь следом, примерно метрах в тридцати, я тихонько посмеивался про себя: ну и физиономия была бы у парня, скажи ему кто-нибудь, что недавняя жертва висит у него на хвосте!

Добравшись до Торнео, красивого бульвара, украшенного двойными рядами деревьев, наркоман свернул налево, как я и предвидел, — в сторону моста. Преследоьание не составляло никаких трудов, и меня это вполне устраивало. Я надеялся наконец расквитаться за прежнюю неудачу. Неожиданно там, где начинается улица Паскуале Гаванго, мой «протеже» пересек бульвар и направился вдоль железнодорожного полотна. И что на него нашло? Перейдя пути, он спустился на набережную Баркуэта, по-прежнему оставаясь на севильской стороне Гвадалквивира. Идти стало труднее. Ночную тишину заполнили шумы и шорохи большой реки, ее влажное дыхание несколько успокоило сжигавший меня азарт, и я начал всерьез задумываться, какого черта наркомана понесло в столь безлюдное место. Мы уже подходили туда, где Гвадалквивир расширяется, прежде чем разделиться на рукава, то есть примерно на уровне Кордовского вокзала, и тут я услышал за спиной осторожные шаги. Прежде чем обернуться, я инстинктивно отскочил в сторону. Передо мной стоял незнакомый тип и, судя по зажатому в руке ножу, явно не питал добрых намерений. Отражать нападение вооруженного противника — чуть ли не первое, чему нас учили на уроках дзю-до, и через секунду я уже крепко держал парня за руку, намереваясь по всем правилам швырнуть его через себя, как вдруг, слегка повернув голову, заметил, что к нам во всю прыть спешит наркоман. Пришлось отпустить первого нападавшего и заняться старым знакомым, очевидно намеревавшимся загладить оплошность, допущенную им на Ла Пальма. От первого удара дубинкой я увернулся и одновременно как следует шарахнул парня с ножом пониже пояса. Тот на редкость некрасиво выругался. Но я не успел отпраздновать победу, ибо моя мнимая добыча, так хитро заманившая меня в ловушку, перешла в наступление, и новый удар дубинки рассек мне щеку. Я пошатнулся от боли, но все-таки успел съездить по физиономии убийце с ножом, прежде чем еще один удар дубинки окончательно отбил у меня интерес ко всем на свете приключениям, в том числе и к моим собственным.

Придя в сознание и увидев два склоненных надо мной лица, я подумал, что меня ожидают еще несколько крайне неприятных минут, и нарочно повел себя вызывающе.

— Ну что, довольны собой, молодые люди?

Тот, что стоял ближе, улыбнулся и отвесил легкий поклон.

— Господь свидетель, я сделал все, что мог, сеньор. Думаю, еще чуть-чуть, и вы перестанете страдать от чего-либо, кроме сильной мигрени. Благодарите Бога за то, что у вас такой крепкий череп, иначе он не выдержал бы ударов дубинкой.

Его спутник расхохотался, и только тут, обведя глазами комнату, я сообразил, что каким-то образом попал в кабинет врача.

— Но… кто же привел меня сюда?

— Я, сеньор.

И тот, кто только что смеялся, в свою очередь, слегка поклонившись, представился:

— Инспектор полиции Валерио Лусеро.

— Так, выходит, бандиты оставили меня на Баркуэта?

— Не совсем так, сеньор. Когда я подоспел, они как раз собирались бросить вас в Гвадалквивир.

— И где же они?

— Одному удалось сбежать, а второй — в морге… Ему непременно хотелось огреть меня дубинкой…

Значит, тот, кто пытался меня убить в Ла Пальма, мертв. Думая обо всех неприятностях, которые он мне причинил, я не мог не испытывать от такого исхода некоторого удовлетворения, но, с другой стороны, теперь, после гибели наркомана, у меня не оставалось никакой надежды выйти на Лажолета. Разве что попробовать отыскать водителя-давителя из Трианы… Короче говоря, я не продвинулся ни на йоту и, честно говоря, почти потерял надежду выполнить задание Клифа Андерсона. Но, какую бы горечь я ни испытывал, не следовало забывать, что этот севильский инспектор полиции спас мне жизнь.

— Я благословляю случай, благодаря которому вы оказались на Баркуэта, сеньор.

— Это не случай, сеньор, а приказ комиссара Фернандеса.

И, увидев, что я смотрю на него во все глаза, полицейский вкрадчиво добавил:

— Я следил за вами от Ла Пальма, сеньор Моралес, сменив своего коллегу Премиасо. А тот, в свою очередь, шел за вами от «Сесил-Ориента». Возле Торнео я потерял вас из виду, поэтому-то и не успел вовремя добраться до Баркуэта…

Я чувствовал себя настолько униженным, что не мог даже выдавить слов благодарности. Выходит, агент ФБР Пепе Моралес, по отзывам, один из лучших детективов отдела по борьбе с наркотиками, не только угодил в примитивную ловушку, как какой-нибудь новичок, но даже не заметил, что за ним целый день ходил «хвост». Может, пора на пенсию? Или любовь к Марии лишила меня обычной проницательности?

Я с трудом встал. Напротив моего кресла в кабинете висело зеркало, и я увидел отражение весьма сконфуженного господина с большим куском пластыря на левой скуле и другим, поменьше, — на правой. Хорош, нечего сказать. Я поблагодарил врача и попросил прислать счет в гостиницу, а потом вышел вместе с инспектором Лусеро.

На улице полицейский сразу же осведомился, как я себя чувствую. Несколько бравируя, я ответил, что все в полном порядке. Инспектор принял это сообщение с величайшей радостью, и я уже было расчувствовался — все-таки не каждый день совершенно посторонние люди относятся к вам с такой симпатией, — как вдруг Лусеро добавил, что, раз я уже окончательно пришел в себя, то, конечно, не откажусь заглянуть вместе с ним к комиссару Фернандесу, тем более что он нас уже ждет. Короче, меня в очередной раз ловко поддели на крючок.

Кровь так мучительно стучала в висках, что я позволил себе откинуться на спинку кресла. Комиссар наблюдал за мной из-под полуопущенных век. Наконец, решившись начать допрос, он предложил мне сигару, но я отказался.

— Я вижу, вас по-прежнему преследуют несчастья, сеньор Моралес?

Я молча пожал плечами.

— А вам не кажется странным, что все злоумышленники Севильи с таким ожесточением преследуют именно вас?

— Да…

— Ах, все-таки да… В первый раз наши мнения совпадают… Что ж, я очень рад. Но вы, конечно, по-прежнему понятия не имеете о причинах столь явной ненависти к вашей особе?

— Нет.

— Знаете, сеньор, я очень доволен, что мне пришло в голову приставить к вам… наблюдателей.

— Я тоже, сеньор комиссар, поскольку ваш инспектор, кажется, спас мне жизнь.

— Так оно и есть, можете не сомневаться! Не подоспей вовремя Лусеро, вы бы сейчас плавали в водах Гвадалквивира… а вам, по-моему, куда удобнее в этом кабинете.

— Бесспорно! Но еще лучше я чувствовал бы себя, лежа в постели…

— Я прикажу отвезти вас в гостиницу, как только вы мне скажете, зачем преследовали Просперо Асинеса от «Эспига де Оро».

— Просперо Асинеса?

— Или, иными словами, того, кто напал на вас в Ла Пальма. Инспектору Лусеро совсем недавно пришлось застрелить его на Баркуэта.

— Я хотел свести с ним счеты!

— Мы не очень-то любим, сеньор Моралес, когда иностранцы пытаются вершить здесь закон… Это наше дело. Почему вы не подали жалобу на Асинеса? Я бы арестовал его.

— Я не знал, кто этот человек, и не был уверен, что покушение совершил именно он.

— В отличие от Педро Эрнандеса, едва не сбившего вас в Триане. Тогда вы сразу разобрались, что к чему. Но ведь вы и на Эрнандеса не стали жаловаться, насколько я помню?

Что я мог ответить? Этот полицейский все крепче прижимал меня к стене.

— А кто сказал вам, что Асинеса надо искать в «Эспига де Оро»?

— Никто.

— Странно.

— Я просто гулял и совершенно случайно…

— Я уже просил вас, сеньор, не принимать меня за дурака! — сухо перебил комиссар. — Выйдя из дома в Ла Пальма, вы направились прямиком на улицу Гвадалете, где, судя по тому, что случилось потом, вас уже поджидали. Так скажете вы мне наконец, кто предупредил вас, где искать Асинеса?

— Нет.

Я видел, как Фернандес нервно сжал кулаки и каких усилий ему стоило не дать волю раздражению. А когда он снова заговорил, голос звучал очень жестко. Этот человек явно меня ненавидел.

— Послушайте меня внимательно, сеньор Моралес… Педро Эрнандес и Просперо Асинес — увы, к несчастью, один из них еще жив! — хорошо известные нам торговцы наркотиками. У вас во Франции есть очень мудрая поговорка: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты»… Вы меня поняли?

— Разумеется, сеньор, но вы ошибаетесь.

— Не думаю. Врач не только заклеил раны, но и внимательно осмотрел вас. Вы не употребляете наркотиков… Значит, ограничиваетесь торговлей!

Я не выдержал и рассмеялся. Агента ФБР из отдела по борьбе с наркотиками обвиняют в распространении этой отравы!

— Если бы я знал причины вашего веселья, быть может, тоже с удовольствием посмеялся бы, сеньор.

Тон собеседника меня сразу успокоил.

— Пока я не могу ничего вам сказать, сеньор комиссар, но даю слово, вы совершенно напрасно принимаете меня за бандита.

— Сожалею, но никак не могу вам поверить. Я доверяю лишь тем, кого хорошо знаю, а вы, сеньор, — полная загадка… Кто же вы на самом деле, сеньор Моралес?

— Но мой паспорт…

Фернандес махнул рукой с видом человека, давно утратившего иллюзии на сей счет.

— Существуют превосходные специалисты…

Я встал.

— Можно мне вернуться в гостиницу?

Комиссар тоже поднялся.

— Я прикажу отвезти вас. Имейте в виду, сеньор, я очень упрям и в конце концов обязательно узнаю, зачем вы приехали в Севилью, либо от вас же, либо от вашего убийцы.

— От моего убийцы?

— Не думаете же вы, будто ваши враги, до сих пор действовавшие с таким упорством, вдруг оставят вас в покое? Во всяком случае, я больше не собираюсь вас охранять. Делайте все, что вам вздумается. Но, конечно, если я вам понадоблюсь, всегда с удовольствием помогу… только в обмен на полную откровенность. Однако не стану скрывать, что при первой же попытке нарушить закон, будь она хоть сущим пустяком, я для начала посажу вас под замок, а потом отправлю на границу. Разве что удастся раскопать кое-что серьезное… Уж тогда я позабочусь о вашем будущем на много лет вперед… Договорились?

— Да, все ясно.

— Тогда спокойной ночи, сеньор Моралес.

Несмотря на пожелание комиссара, мне не удалось сомкнуть глаз до самого утра. Не давала покоя страшная мигрень, раны горели, но куда больше отравляла существование мысль, что меня провели как дурачка. Теперь, спокойно обдумав череду событий, я не мог не признать, что в «Эспига де Оро» моего появления и вправду ждали, что пьянчуга нарочно разыгрывал комедию, чтобы прямо у меня под носом предупредить Асинеса, а последний ни разу не обернулся, отлично зная, что я иду следом, и спокойно вел туда, где притаился его сообщник. Однако навязчивее всего в голове вертелся один и тот же вопрос: кто предупредил Асинеса, что я приду в кабачок его искать? Кто, если не Хуан…

Страстная пятница

Лишь после часу дня я с трудом вылез из постели, а не будь свидания с Марией, вообще провалялся бы целый день. Но, не увидев меня, девушка могла испугаться, и, кроме того, мне не терпелось увидеть, какую рожу скорчит маленький негодяй Хуан, обнаружив, что я в очередной раз ускользнул из лап его дружков. Обдумывая вчерашнее, я все больше убеждался, что меня продал именно Хуан. Вероятно, он из той же банды, а я, как идиот, все ему выболтал. К счастью, парень вряд ли узнал много нового, поскольку сообщники наверняка все ему рассказали сразу же по моем приезде в Севилью. И потом, я уже успел наделать столько глупостей, что подсчитывать их не имело смысла — только лишнее унижение. Бессонная ночь, ощущение полного бессилия и ясное понимание сделанных ошибок окрашивали мысли о дальнейшей карьере в ФБР отнюдь не в радужные гона, не говоря уж о том, что связь моего будущего родственника с врагами, которых мне предстоит уничтожить, окончательно добивала. И надежда жениться на Марии вдруг стала совсем эфемерной.

Приводя себя в порядок, я пытался (должен признать, довольно малодушно) отыскать надежные доводы в пользу возможной невиновности Хуана. Уж очень не хотелось причинять такое горе Марии. Может, малыша засекли люди Лажолета? Судя по записке, которую мне передали в Аламеда-де-Эркулес, бандиты в курсе моих отношений с Марией и ее братом… Стало быть, Асинес, заметив маневры Хуана, вполне мог догадаться, на кого тот работает, и тут же обо всем доложить! Тогда за парнем наверняка следили, когда он бежал предупредить меня… В конце концов, в таком предположении нет ничего невероятного… Убедившись, что не имею права считать Хуана виновным, пока не выясню все поподробнее, я вздохнул с облегчением. Какое счастье, что не придется сейчас же рассказывать о своих подозрениях Марии! Похоже, вы становитесь сентиментальным, сеньор Моралес… Но разве не таков удел всех влюбленных?

Они не осмелились войти и поджидали меня у входа в «Кристину». При виде меня Мария смертельно побледнела, и не успел я поздороваться, как девушка дрожащим голосом спросила:

— Они вас ранили?

— Это не имеет значения, раз я здесь, — героически отозвался я.

Хуан схватил меня за руку.

— Видите теперь, что вам следовало прихватить меня с собой?

Зачем? Чтобы помочь или добить? Дабы успокоить невесту, я старался преуменьшить свои страдания, но она и слышать не хотела о том, чтобы идти в ресторан, в результате мне пришлось поймать такси и ехать в Ла Пальма. Мария, несомненно, считала, что там мне будет легче, чем на публике, и, говоря по правде, не ошибалась. Дома девушка оставила нас с братом вдвоем, а сама побежала купить чего-нибудь на ужин. Я закурил и молча уставился на парня. Как заставить его во всем признаться, если, конечно, Хуан и в самом деле виновен? А маленький паршивец смотрел на меня во все глаза, и — да простит мне Бог! — по-моему, во взгляде его читалось искреннее восхищение!

— Этот Просперо… ты с ним знаком?

Хуан удивленно вскинул брови.

— Нет, но по вашему описанию я решил, что, возможно, это тот тип, которого в Триане называют «el Loco»[58].

— И как же ты его искал?

— Я знал, что при случае парень подрабатывает у торговца рыбой на улице Сан-Хорхе, ну и пошел взглянуть. «El Loco» и вправду был там.

— Он тебя видел?

— Я даже предложил ему выпить, надеясь что-нибудь выведать.

— Вот как?

— Да, я сказал, что, кажется, видел его на Ла Пальма в тот день, когда он чуть не убил вас на лестнице.

И Хуан рассмеялся, ужасно довольный собой.

— Разумеется, последнего я ему не сказал… А потом подождал, пока парень закончит работу, и незаметно пошел следом. Он зашел в несколько разных кабачков. Наконец, когда мы добрались до «Эспига де Оро», я решил, что наш клиент не в состоянии тащиться куда-то еще, и побежал предупредить вас…

Бедняга Хуан! Он даже не догадывался, что Асинес играл с ним в кошки-мышки! Правда, я сам так опростоволосился, что чувствовал себя не вправе давать уроки кому бы то ни было. В последние дни я, похоже, стал просто чемпионом по попаданию впросак. Но то, что подозрения насчет Хуана отпали, принесло мне огромное облегчение. Пускай малыш не особенно ловок, зато честен. Так-то оно гораздо лучше.

За ужином мне пришлось подробно рассказать о вчерашних приключениях. Мария сочувственно вздыхала, а Хуан то и дело повторял, что, будь он со мной, все обернулось бы иначе. А потом они в два голоса начали уговаривать меня, что я должен поскорее раздобыть оружие. Хуан предложил купить пистолет, если я дам ему две сотни песет. Я дал три и попросил, если удастся, выбрать «люгер». Мария ушла сразу после ужина — сегодня, в Страстную пятницу, ей непременно хотелось пойти в церковь. Через сорок восемь часов Армагурская Дева начнет торжественное шествие по улицам, и моей невесте надо было узнать, не нуждается ли братство в ее услугах — возможно, у вышивальщиц нашлась бы для нее срочная работа. Уходя, девушка сказала, что предупредила о моих подозрениях насчет Оберхнера донью Хосефу и та просила передать мне живейшую благодарность. Сеньора Персель обещала поговорить с мужем, а уж он решит, как поступить.

Хуан нетерпеливо спросил, какой план я разработал, чтобы нанести противнику ответный удар. Не желая уронить себя в глазах малыша, я не стал объяснять, что совершенно сбит с толку и Клифу Андерсону самое время дать мне новые указания, иначе я так и не выберусь из тупика. Правда, сделай я такое признание, Хуан все равно бы не поверил. И я пустился в импровизацию, тем более потрясающую, что парень даже не подозревал, какой все это блеф. Хуан блаженствовал. Нет, право же, стоило только поглядеть на него, чтобы понять, как глупо с моей стороны было подозревать мальчишку в измене. Когда-нибудь, уже в Вашингтоне, я расскажу Хуану о тайных подозрениях на его счет, просто чтобы показать, до какой степени порой могут заблуждаться даже опытные полицейские. И мы вместе посмеемся, правда, за бокалом, увы, не хереса, а кока-колы…

Время от времени я то замирал у какой-нибудь витрины на Сьерпес, то вдруг резко поворачивался и шел обратно, словно что-то потерял. Но, сколько я ни таращил глаза, никак не мог заметить среди славных обитателей Севильи ни одного преследователя. Меж тем в это время на улицах обычно не так уж много народа. Очевидно, комиссар Фернандес сдержал слово, а подручные Лажолета еще переживали ночную неудачу и терялись в догадках, что может связывать меня с севильской полицией. Сам не зная почему, я не обращал особого внимания на угрозы насчет Марии. Возможно, потому, что уже после того, как я получил записку, они снова пытались убить меня. Лажолет не дурак и не мог не понимать, что тронуть Марию — самый надежный способ заставить меня во что бы то ни стало продолжать расследование.

С Хуаном мы договорились встретиться только в шесть часов вечера. Парень попросил меня прийти к Паскуалю на улицу Тонелерос и обещал попытаться к этому времени раздобыть пистолет. Можно сколько угодно хорохориться, но с пистолетом в кармане я бы, несомненно, чувствовал себя гораздо увереннее.

А пока я решил отдохнуть у себя в гостинице, но, едва войдя в номер, настороженно замер. В конце концов, может, это и называют нашим знаменитым шестым чувством? Я готов был поклясться, что сюда кто-то заходил, причем явно не коридорный. Я сразу же побежал к чемоданам поглядеть, не обыскивали ли вещи. Но нет, тайный порядок, в котором я сложил немногочисленные оставшиеся там вещи, никто не нарушил. Однако в тот момент, когда я хотел открыть дверцу шкафа и взглянуть, что делается там, за спиной раздался негромкий голос:

— Que usted lo pase buen, senor.[59]

Этот голос… Я так и подпрыгнул и оказался лицом к лицу с беззвучно хохочущим Алонсо. Потрясение оказалось настолько сильным, что я долго стоял, широко открыв рот и не в силах издать ни звука. Алонсо подошел поближе и хлопнул меня по плечу.

— Приди в себя, hombre, все в полном порядке!

— Алонсо!.. Не может быть!

— Ну, Пепе, если я не привидение, надо думать — может…

Мы обнялись. Я все еще не мог поверить такому счастью. Теперь, когда со мной Алонсо, я чувствовал себя в десять раз сильнее. Так вот какие «новые образцы» имел в вид). Андерсон! Ну, уж вдвоем-то мы покончим с Лажолетом, можно не сомневаться!

— Ты остановился здесь же?

Муакил поклонился.

— Луис Марчеро, землевладелец из Аргентины. Приехал в Севилью на Святую неделю. А этот отель рекомендовало мне агентство в Буэнос-Айресе, куда я обратился за справками.

Я настолько обалдел от восторга, что просто не мог подобрать слов, вернее, новостей накопилось слишком много и пойди разбери, с чего начать. Алонсо сообщил мне, что Рут чувствует себя превосходно, но очень волнуется за меня (представляю, как она бы встревожилась, узнав все, что со мной произошло после гибели Эскуариса! Но мое письмо еще не дошло, и Рут, как и ее муж, понятия не имели о существовании Марии), потом он передал мне поцелуй и уверил, будто его супруга надеется, что очарование вновь обретенной Андалусии не заставит меня забыть о ней и я очень скоро вернусь в Вашингтон.

— Короче, у меня такое ощущение, будто на помощь тебе меня скорее послала Рут, чем Клиф Андерсон. Во всяком случае, она просила меня привезти тебя обратно, и поскорее. Право, не понимаю, какие такие достоинства нашла в тебе моя жена, но порой я всерьез думаю, уж не жалеет ли она, что предпочла меня!

— Ты оказался в невыгодном положении мужа, которого она видит каждый день, а я по-прежнему остаюсь бегающим на свободе холостяком!

— Послушать тебя — выходит, будто Рут отложила тебя как спелую грушу на сладкое? И, если вдруг овдовеет…

Мы оба расхохотались, но тут же, не сговариваясь, одновременно подняли левую руку со скрещенными пальцами, чтобы не накликать беду. В конце концов, один из нас был андалусцем, второй — мексиканцем… Потом я осведомился о здоровье «сеньора» Хосе, своего крестника, узнал, что все благополучно, и Муакил перешел к самому главному: Клиф Андерсон, беспокоясь о моей судьбе (событие настолько невероятное, что потрясло меня до глубины души), решил отправить друга на выручку. Андерсон предоставлял нам обоим полную свободу действий и обещал по мере возможности прикрыть. Зато он ни в коем случае не желал, чтобы мы вернулись в Вашингтон, не свернув шею Лажолету. Узнав все новости, я наконец мог перейти к более всего занимавшей меня теме — с первой же минуты мне не терпелось выложить Алонсо потрясающую новость.

— Знаешь, старина, по-моему, Рут не стоит на меня особенно рассчитывать, даже если, паче чаяния, ей бы вздумалось, продемонстрировав здравый смысл, бросить тебя!

— Ага! Так ты ей изменяешь?

— Честно говоря…

— А ну-ка, выкладывай!

Тут-то я и рассказал ему о Марии дель Дульсе Номбре. О ней я мог говорить до бесконечности, и Алонсо узнал обо всем: и о нашей встрече после первого покушения на мою жизнь, и о прогулке, и о помолвке, и об обеде у Перселей, и о моих подозрениях насчет Оберхнера, и о сомнениях в честности Хуана, и даже о записке, которую я получил в Аламеда-де-Эркулес. Умолк я, только почувствовав, что пора отдышаться. Алонсо слушал, не перебивая. А потом он долго смотрел на меня.

— Послушай, Пепе… сдается мне, тебя всерьез шарахнуло!

— Думаю, да.

— И, по-твоему, она поедет с тобой в Вашингтон?

— Обещала.

— В таком случае тут и думать не о чем: садись вместе с ней на ближайший самолет. Судя по тому, с какой яростью тебя преследуют люди Лажолета, они не остановятся ни перед чем. Ты должен поберечь свою Марию. Я сам объясню Клифу, что заставил тебя вернуться домой, поскольку ты окончательно «засветился». Согласен?

— Нет.

— Почему?

— Да потому что я, хоть и влюбился, но еще не стал из-за этого ни трусом, ни подонком. Тебя послали сюда, чтобы мы вместе довели дело до конца, и мы точно так и поступим, сеньор, или опять-таки сообща сложим головы. К тому же я уверен: Мария ни за что не согласится, чтобы я удрал, даже ради ее собственного спасения.

Алонсо исчерпал все возможные аргументы, пытаясь убедить меня уехать, и в конце концов мы чуть не поругались. Но я оставался непоколебим. У меня с Лажолетом теперь были личные счеты. Кто-то из нас в этом деле непременно сложит голову, и я поклялся сделать все возможное, чтобы победил не он. Убедившись, что спорить со мной бесполезно, Алонсо уступил, и мы вместе перебрали в памяти все случившееся с тех пор, как я приехал в Испанию. Я не стал скрывать, что больше всего меня поразило то, как, несмотря на тщательно продуманную «легенду», противники заранее узнали о моем приезде. Алонсо предположил, что, вероятно, у Лажолета везде есть свои люди — как в Севилье, так и на границе. Надо думать, у него очень солидная организация, и нам придется немало попотеть, чтобы ее уничтожить. Я снова упомянул о странном представителе гамбургской торговой фирмы, как видно, ни разу не бывавшем в Гамбурге. По-видимому, Алонсо это заинтересовало куда больше, чем все покушения на мою особу, так что я даже втайне немного подосадовал. Тем не менее, когда я выложил все сведения и поделился предположениями, друг снова попробовал убедить меня вернуться в Вашингтон. И опять я воспротивился с величайшим пылом.

Мы так увлеклись разговором, что совсем забыли о времени. Мне уже пора было бежать на встречу с Хуаном, и я решил прихватить с собой Алонсо — пусть познакомится с братом Марии. А мою невесту он увидит сегодня за ужином. Алонсо с радостью согласился, тем более что не испытывал ни малейшего желания прятаться от подручных Лажолета. А бумаги на имя богатого аргентинца он прихватил лишь во избежание конфликтов с испанскими властями.

Когда мы добрались до кабачка «У Паскуале», Хуан уже ждал. Я познакомил его с Алонсо и не стал скрывать от брата Марии, что Муакил — не только мой друг, но и коллега и прислан помогать. Как только официант, выполнив заказ, удалился, Хуан гордо вытащил из кармана заказанный мной «люгер». Я внимательно осмотрел пистолет, по профессиональной привычке отметив, что на нем стоит номер 32834, и передал Алонсо. Тот с такой же тщательностью осмотрел оружие. Оба мы решили, что пистолет очень хорош, и похвалили Хуана за расторопность. Молодой человек передал мне еще и три новых полных магазина, так что в случае необходимости я вполне мог бы выдержать осаду, и даже не одну. Я так радовался приезду Алонсо, что предложил нанять фиакр и, словно заправские туристы, покататься по городу, пока не настанет время ехать на Ла Пальма. Пока мы с Хуаном искали экипаж, Алонсо пошел купить коробочку «пурос», о которых, по его признанию, мечтал с тех пор, как пересек границу Испании. Похожая на Россинанта лошадь чинным шагом повезла нас, будто каких-нибудь путешествующих англосаксов, сначала вокруг Маэстрансы, потом на Пасео Христофора Колумба, Пасео де Лас Делисиас, оттуда — в парк Марии-Луизы поклониться статуе Сида Кампеадора[60], и мимо цветущих садов Мурильо мы скользнули в прелестный баррио Санта-Крус и снова оказались в самом сердце Севильи. Мы радовались, как дети, и совершенно забыли про Лажолета. Кучер высадил нас на площади Спасителя и, получив щедрое вознаграждение, долго кричал вслед «Vaya con Dios», так что у нас совсем потеплело на сердце.

Послушайся мы Алонсо, наверное, закупили бы целые горы провизии. Ему хотелось все купить, всего попробовать. У Хуана чуть живот не заболел от смеха. Лишь совместными усилиями нам удалось заставить Муакила ограничиться гамбас, адьбондигас, альса чофас релленас, эмпанадильяс и манос де тернера гвисадас[61]. Хуан нес сыр, карне де мербрильо и бискочо боррачо, а я с трудом удерживал множество бутылок хереса, мускателя и «Сан Садурни де нойя», навьюченных на меня Алонсо.

Войдя в дом, Мария дель Дульсе Номбре остолбенела, пораженная обилием разложенных на столе яств. Алонсо попросил у нас с Хуаном разрешения поцеловать девушку от себя и от имени Рут, которая в скором времени станет ей сестрой. Пока Мария и ее брат накрывали на стол и подогревали готовые блюда, друг отвел меня в сторонку и шепнул, что еще в жизни не видывал такой красивой девушки, как моя невеста. Стараясь скрыть волнение, я попросил его не повторять такой же злой шутки, как в те времена, когда я ухаживал за Рут. Алонсо со смехом возразил, мол, теперь мне больше нечего опасаться — его жизнь в достаточной мере занята Рут и «сеньором» Хосе, и добавил, что, коли так пойдет и дальше, мы, похоже, создадим в ФБР настоящую испанскую колонию, а Клифу Андерсону придется учить язык, коли он захочет выведать наши секреты.

Еще до ужина Мария рассказала, что донья Хосефа сообщила ей важную новость. Сеньор Персель выяснил, что Оберхнер — просто самозванец, мелкий жулик, задумавший, по всей видимости, сорвать приличные комиссионные за фиктивную сделку и скрыться с добычей. Не желая иметь дело с полицией, дон Альфонсо просто выставил наглого тевтона за дверь. Супруги благодарили меня за то, что я открыл им глаза, и приглашали прийти обедать или ужинать в любое удобное для меня время. Из всего сказанного я заключил, что, вероятно, Карл Оберхнер не питает ко мне особо теплых чувств (если, конечно, понял, что удар исходит от меня), но, в конце концов, при моем тогдашнем положении одним врагом больше, одним — меньше — не имело значения.

Мария пробыла с нами очень недолго и все это время расспрашивала Алонсо о Рут, о «сеньоре» Хосе, просила показать фотографии малыша. Но, главное, брат с сестрой хотели побольше узнать о Вашингтоне, городе, где им скоро предстояло жить. Потом девушка отправилась в церковь Сан-Хуан, а мы еще долго сидели за столом, запивая ромовую бабу мускателем. Всех троих охватило безудержное веселье, и я настолько воспарил к облакам, что готов был признать: да, кое в чем (правда, я не сумел бы объяснить, в чем именно) Вашингтон может сравниться с Севильей. Но самое занятное — что Алонсо со мной соглашался. Короче, нам так хотелось видеть все в розовом свете, что, пожалуй, никто не стал бы оспаривать возможность отправиться в свадебное путешествие на Луну, хотя мы с коллегой отлично знали, что все уважающие себя граждане Соединенных Штатов в таких случаях непременно едут любоваться Ниагарским водопадом.

Лишь около часу ночи мы наконец стали прощаться. Спускаясь по лестнице, все трое пели, а Хуан, сначала решивший проводить нас до крыльца, не пожелал возвращаться домой. Малыш дошел с нами до «Сесил-Ориента» и там предложил пропустить по последней рюмочке «У Паскуале». Я был настолько взбудоражен, что не надеялся сразу заснуть, и охотно согласился. Но Алонсо уже спал на ходу, и мы оставили его в гостинице. По правде говоря, дело не ограничилось «рюмочкой», и, когда я в свою очередь поднялся из-за стола, оставив Хуана дремать, опустив голову на скрещенные руки, в мозгу у меня изрядно шумело. Поднимаясь по улице Сарагосы, я вдруг заметил, что следом тихонько едет машина. Опьянение как рукой сняло. Неужто подручные Лажолета, как в каком-нибудь гангстерском фильме, изрешетят меня прямо посреди улицы? В полной панике я стал искать глазами возможное укрытие, но по ночам в Севилье, как и везде в Испании, двери крепко заперты, а ни единого серено[62] я поблизости не заметил. Машина поравнялась со мной, и я уже в полном отчаянии хотел броситься на землю, как вдруг автомобиль замер и меня окликнули по имени:

— Сеньор Моралес?

Я обернулся и узнал инспектора Лусеро. Приоткрыв дверцу, полицейский сделал мне знак подойти поближе.

— Сеньор Моралес, комиссар Фернандес очень хотел бы увидеться с вами.

— Так поздно?

— Вы прекрасно знаете, сеньор, что в Испании, и особенно в Андалусии, предпочитают работать по ночам.

— Вероятно, я еще не вполне акклиматизировался, но, честно говоря, мне бы очень хотелось сейчас лечь… Будьте любезны, передайте комиссару Фернандесу мои извинения и скажите, что…

— Боюсь, это невозможно, сеньор, — мягко перебил меня Лусеро. — Мой шеф ждет вас уже много часов… Он не хотел портить вам вечер, но ведь нельзя же, чтобы его ожидание оказалось напрасным?

Несмотря на безукоризненную любезность полицейского, я догадывался, что он получил строгий приказ и ни в коем случае не позволит мне добраться до «Сесил-Ориента», минуя Фернандеса. Смирившись с неизбежным, я пожал плечами.

— Ладно.

— Благодарю, сеньор, я не сомневался, что вы поймете меня правильно.

Фернандес сидел в кресле, но заострившиеся черты лица выдавали бесконечную усталость. В кабинете тошнотворно пахло остывшим табаком. Лусеро вышел, и комиссар предложил мне сесть. Сначала он молча смотрел на меня, не говоря ни слова.

— Я уже предупредил вас, сеньор Моралес, что ожидаю первого же повода отправить вас на границу. К сожалению, вам не придется провести здесь Святую неделю… Завтра вы сядете в ночной скорый и поедете в Мадрид, а оттуда — в Ирун… Место закажут заранее, а Испании вам больше никогда не видать.

Я так удивился, что лишь с трудом выдавил из себя:

— Но… по… почему?

— Потому что я не могу позволить иностранцам приезжать к нам на праздник с револьвером в кармане!

И, повысив голос, полицейский добавил:

— Полагаю, вы не из особой преданности Макарене или Иисусу Всемогущему раздобыли пистолет системы «люгер», зарегистрированный под номером тридцать две тысячи восемьсот тридцать четыре?

Опять меня обвели вокруг пальца!

— Но как вы…

— …оказался в курсе? Очень просто — получил анонимный звонок. Однако, судя по выражению вашего лица, это не было розыгрышем? Ну, сеньор Моралес, отдайте мне оружие!

Я протянул пистолет. Фернандес внимательно осмотрел его и даже понюхал дуло.

— Американская контрабанда… А где запасной магазин?

Я молча отдал все три. Комиссар присвистнул от удивления. Хотя, очень возможно, не слишком искреннего.

— Три магазина? Вы что же, решили учинить тут настоящую бойню?

Фернандес встал, подошел ко мне и, нагнувшись к самому лицу, проговорил:

— В последний раз спрашиваю, сеньор Моралес: кто вы такой?

Он подождал ответа, но я упорно молчал. Полицейский снова выпрямился.

— Как вам угодно… я мог бы содрать с вас очень внушительный штраф, но предпочитаю просто выслать из страны…

Я чувствовал, что комиссар принял окончательное решение и ничто не заставит его передумать, хотя… А в конце-то концов, чем я теперь рискую? Пусть сейчас Фернандес ненавидит меня всеми фибрами души, но, пожалуй, откровенность может сделать его очень ценным союзником. И я тяжело вздохнул, как человек, полностью осознающий поражение и готовый сдаться на милость победителя.

— Ладно, сеньор комиссар, ваша взяла…

Он подозрительно уставился на меня.

— И что это значит?

— Вы правильно угадали…

— То есть?

— Я действительно приехал в Севилью из-за наркотиков…

Он ударил меня так неожиданно, что я не успел среагировать. Меж тем сеньор Фернандес явно не пожалел сил и сразу же разбил мне скулу, а я отлетел вместе с креслом и больно стукнулся о шкаф-картотеку у противоположной стены. Ну и удар! Пока я тряс головой, пытаясь сообразить, что на него нашло, и вытирал ребром ладони стекавшую по подбородку кровь, полицейский сквозь зубы прошипел:

— Arriba, cobarde.[63]

Ничего себе манеры!.. Я с трудом выбрался из-под кресла, но, как только вновь принял вертикальное положение, Фернандес снова налетел, как смерч, и я едва успел парировать правым плечом новый удар. Я начал сердиться по-настоящему и в ярости крикнул:

— Basta![64]

Тут дверь открылась, и всегда любезный добряк Лусеро попытался сразу же двинуть меня ногой пониже пояса. И опять я не без труда успел подставить бедро. Если не навести порядок немедленно, эти два психа меня просто прикончат. Я схватил инспектора за руки и, собрав все силы, швырнул через плечо прямо на стол комиссара. На некоторое время хотя бы один утратил интерес к моей особе. Но комиссар в ту же секунду стукнул меня по голове рукояткой пистолета. Из глаз посыпались искры, и я рухнул на пол.

— Сопротивляться вздумал, а?

Фернандес презрительно хмыкнул. Лицо его кривила гримаса ненависти — я не раз видел такую у тех, кто пытался меня убить. Но я вовсе не желал окончить дни свои так по-идиотски! Я попробовал встать, но тут же снова полетел на пол, только на сей раз следовало поблагодарить за угощение Лусеро — он пришел в себя и незаметно подкрался сзади. Однако куда больше, чем вполне реальная опасность (эти чокнутые и в самом деле, похоже, вознамерились меня прикончить!), раздражало то, что я никак не мог взять в толк, откуда подобное остервенение. Словно догадавшись о моем полном замешательстве, Фернандес удержал помощника и угрожающе навис надо мной.

— Не понимаете, а, Моралес? Что ж, сейчас я вам расскажу одну историю… Жил в этом городе один государственный служащий, и было у него единственное дитя, девочка по имени Инес…

Я так ошалел от несуразности всего происходящего, что даже не подумал встать.

— Очень красивая девушка, Моралес… и отец ею безумно гордился… Так гордился, что и не следил за знакомствами дочки, как следовало бы… Несмотря на то что много лет проработал в полиции, этот отец не желал верить, что на земле так много подонков! Инес заболела… тяжко заболела и страшно мучилась… Ее отправили восстанавливать силы на шикарный курорт, потому как родители полагали, будто для их девочки никакие жертвы не в тягость… А там… какая-то подлая мразь приучила ее к наркотикам… Откройся Инес отцу сразу же, тот мог бы ее спасти… вылечить… но бедняжку наверняка слишком терзал стыд, и порок укоренился… Девочка начала красть у родителей, чтобы раздобыть отраву… наконец, подделала отцовскую подпись на чеке… а поняв, что натворила… Инес покончила с собой, Моралес… бросилась в Гвадалквивир…

Голос комиссара сорвался.

— Когда мне принесли мою крошку, я даже не сразу понял… И только получив письмо, написанное ею перед смертью… узнал правду. Так вот, Моралес, в тот день я дал клятву, что всякий торговец наркотиками, попав ко мне в руки, навсегда потеряет охоту к своему грязному бизнесу… Вы отлично сделали, что начали рыпаться, Моралес, теперь я вас просто убью…

Фернандес взял свой пистолет, а мой «люгер» бросил Люсеро.

— Сделаем так, будто это вы стреляли первым, Моралес, но промазали, ну а я прицелился лучше…

Я поглядел на бесстрастную физиономию Лусеро. А комиссар, перехватив мой взгляд, улыбнулся:

— Инспектор был женихом моей дочери…

Теперь все стало ясно. Настал момент рассеять недоразумение, иначе он и вправду мог выстрелить. Я заговорил очень спокойно, и скорее всего именно эта невозмутимость помешала Фернандесу спустить курок.

— Надеюсь, вы не собираетесь прикончить коллегу?

— Коллегу?

Я осторожно встал и, кое-как наведя порядок в одежде, представился:

— Хосе Моралес, гражданин Соединенных Штатов Америки, агент отдела ФБР по борьбе с наркотиками.

Теперь уже они оба вытаращили глаза.

К четырем часам утра я закончил рассказ о том, какое получил задание и почему из дипломатических соображений вынужден был хранить инкогнито. Не стал я скрывать и что Лажолет и его подручные выяснили, кто я такой, — отсюда и покушения, от которых мне лишь чудом удалось спастись. Воспользовавшись случаем, я еще раз поблагодарил Лусеро. Рассказал я им и о приезде Алонсо. Я попросил у комиссара Фернандеса и помощи, поскольку без их молчаливого согласия мои шансы на успех практически равны нулю. Для меня главнее, объяснил я, накрыть преступную организацию, а уж арестовать бандитов с удовольствием предоставлю им. Самому мне нужен только Лажолет. Комиссар пожал плечами.

— Если это и впрямь такой крепкий орешек, как вы сказали, он наймет кучу ловких адвокатов и выйдет сухим из воды!

— Нет, сеньор комиссар, поскольку я твердо решил, что Лажолет больше не подвластен людскому правосудию!

Фернандес пристально посмотрел мне в глаза, потом медленно подвинул в мою сторону «люгер» и три магазина к нему.

— Только постарайтесь, amigo, чтобы нам не пришлось вмешаться раньше времени!

Страстная суббота

Хоть вся Севилья накануне Вербного воскресенья и начала Святой недели и выглядела празднично, я был настроен далеко не жизнерадостно. Да, конечно, я помирился с комиссаром Фернандесом и в случае осложнений всегда мог рассчитывать на его помощь, но все портила уверенность, что меня предает Хуан. От нее я уже никак не мог отделаться. После покушения на Баркуэта я внушил себе, будто малыш стал игрушкой в руках слишком хитрого для него противника, но эта история с револьвером… Кто еще мог предупредить полицейских? Только Хуан… Разве что это сделал торговец, а в таком случае пришлось бы предположить, что он не только заодно с подручными Лажолета, но еще и выведал у Хуана, для кого тот покупает оружие. С какой стороны ни глянь, получалось, что поведение моего будущего родственника более чем подозрительно…

У него не было определенных средств к существованию… Почему Марию не беспокоит вопрос, каким образом ее брат зарабатывает деньги? Почему она позволяет Хуану болтаться по кабакам, пока сама работает? Такое попустительство просто не укладывалось в голове. Мы договорились, что в эту субботу я не смогу увидеть Марию — девушке предстояло украшать цветами праздничную платформу своей покровительницы, но я все же решил заглянуть в церковь Сан-Хуан до полудня, прежде чем все расскажу Алонсо.

На Ла Пальма царило радостное оживление. Люди то и дело заходили в церковь полюбоваться пасос своего братства. Каждый уже множество раз видел их убранство, но зрелище не приедалось, и верующие на разные голоса воспевали элегантность, богатство и изящество обеих платформ. Обитатели квартала очень гордились, что их святая покровительница одной из первых выйдет из церкви в канун Святой недели. Армагурская дева и в самом деле пройдет по улицам на следующий день после Вербного воскресенья, около семи часов вечера, лишь немного уступив другим, столь же почитаемым изображениям Богоматери — «Ла Пас»[65], «Ла Иниеста»[66], «Грасиа и Эсперанса»[67] и «Ла Эстрелла»[68]. Музыканты из муниципального оркестра и трубачи Хиральды, которым предстояло возглавить процессию, уже репетировали.

Какая-то девушка собиралась войти в ризницу, и я попросил предупредить Марию о моем приходе. Та не замедлила появиться. На лице моей невесты читалось неудовольствие, смешанное с удивлением.

— Хосе!.. Я же сказала вам, что сегодня…

— Знаю, Мария, но вы, наверное, догадываетесь, что, если я позволил себе побеспокоить вас в такой момент, значит, дело очень серьезное?

Девушка сразу встревожилась.

— Что-нибудь случилось с Хуаном?

Я покачал головой, чтобы ее успокоить, и тут же повел на площадь. Там я рассказал о вчерашнем происшествии с пистолетом и, стараясь ни в чем прямо не обвинять Хуана, напомнил, что в «Эспига де Оро» меня направил тоже он. Мария подняла голову, и я, увидев, что она плачет, испытал настоящее потрясение.

— Хосе… забудьте о наших планах…

— Что? Но почему, Мария?

— Потому что я никогда не смогу стать женой человека, который не доверяет моему брату!

— Но, послушайте, Мария, вы ведь не отвечаете за поступки Хуана!

Она взяла меня за руку.

— Нет, Хосе, нам больше не на что надеяться… Я знаю мальчика как сына… У него много недостатков, но я уверена, что Хуан не способен совершить низость и уж тем более — предательство.

Я попытался убедить девушку, ссылаясь на то, что она понятия не имеет, как проводит Хуан дни и большую часть ночи, добавил, как меня возмущает, что парень взвалил на нее одну все заботы о домашнем бюджете. По-моему, говорил я, от такого легкомысленного и безвольного человека можно ожидать чего угодно. Тщетно. Я видел, что Мария глубоко страдает, но ее вера в брата осталась непоколебимой. Я злился на себя, что причиняю ей боль, но когда-нибудь этот нарыв все равно пришлось бы вскрыть. Мне хотелось обнять девушку, утешить и поклясться, что я вовсе не отождествляю ее с братом, что я люблю ее, а остальное не имеет значения. Но Мария качала головой, как обиженный ребенок, и ее дрожащий голосок отзывался болью в моем сердце.

— Вы во многом правы, Хосе… Я не сумела с должной строгостью воспитать Хуана. Но, с тех пор как познакомился с вами, он сильно изменился. Мальчик хочет во всем подражать вам. Он бесконечно вами восхищается! Я так надеялась, что благодаря вам у Хуана наконец появится чувство ответственности! И надо ж, чтоб именно вы, его идеал, обратились против него…

— Вы ошибаетесь, Мария, я вовсе не против Хуана! Просто я поделился с вами умозаключениями, логически вытекающими из фактов…

— Возможно, ваши рассуждения и верны, но выводы явно ошибочны. Я согласна, что внешняя сторона дела свидетельствует против моего брата, но уверена — слышите? — уверена, что Хуан помогает вам и никакой он не предатель, как вы вообразили!.. Хотите, я поговорю с братом?

— Нет. Я сам найду объяснение, если таковое вообще существует.

Она остановилась.

— А теперь, Хосе, мне надо вернуться к Деве. Меня уже ждут.

— Мария, поклянитесь, что вы не думаете того, что сказали о наших планах… У нас все по-прежнему, правда?

— Сами знаете, Хосе… Но не заставляйте меня выбирать между братом и вами… Я люблю вас, Хосе, но у меня есть определенные обязанности по отношению к Хуану, и я не имею права от них уклониться.

Я проводил девушку до крыльца Сан-Хуан и, как только она исчезла из виду, вновь остался на залитой солнечным светом Ла Пальма один, в полной растерянности. Мария не смогла убедить меня в невиновности брата. Я хорошо понимал ее точку зрения, но сам не мог позволить мальчишке и дальше ставить мне палки в колеса, если, конечно, он и в самом деле этим занимается. Так или иначе, я решил серьезно поговорить с Хуаном и устроить ему допрос в стиле Клифа Андерсона.

Бродя по кварталу Сан-Дьего в надежде встретить брата Марии, я неожиданно столкнулся с Карлом Оберхнером. На мгновение мы оба замерли, потом немец вдруг захохотал и, протянув руку, сказал на безукоризненном английском:

— Как поживаете, господин агент ФБР?

Я онемел от изумления, чем явно доставил герру Оберхнеру огромное удовольствие. Он дружески хлопнул меня по плечу.

— Признайтесь, вы этого не ожидали, а?

И, фамильярно взяв меня под руку, он предложил:

— Пойдемте… По-моему, нам есть о чем поговорить…

Мы устроились на скамейке на площади Сан-Фернандо, и Оберхнер тут же взял быка за рога:

— По вашей милости меня просто-напросто вышибли из дома Перселей. В жизни не видел такой разъяренной физиономии, как у дона Альфонсо! Он буквально подпрыгивал от злости! Поверить ему — так я просто грабитель с большой дороги. Сеньор Персель поклялся, что не выдал меня полиции исключительно по доброте душевной, — хотел, видите ли, дать мне шанс исправиться! Хотите верьте, хотите — нет, Моралес, но этот малыш дон Альфонсо чуть не спустил меня с лестницы!

Воспоминание рассмешило Оберхнера.

— Вы, разумеется, знаете Гамбург?

— Да, я прожил там какое-то время.

— Мне следовало предвидеть такую возможность и не выбирать большой город… Но, ничего не поделаешь, все мы время от времени совершаем глупости… Увы, я настолько вошел в роль, что почти не соображал, какую чушь болтаю… Малость переиграл, а?

— Обычная топографическая ошибка…

— Достойная сопливого новичка! Зато вас я здорово сумел пронять сентиментальной песенкой, верно? Как вам понравилась вся эта самокритика бедняги немца?

— Блестяще сыграно, могу вас поздравить. Однако, если вы прекрасно знаете, кто я, то я никак не могу похвастать такой осведомленностью на ваш счет.

— Чарли Арбетнот, подданный Ее Величества королевы Британии, инспектор Скотленд-Ярда… всегда к вашим услугам.

Он достал бумаги и протянул мне. Похоже, что настоящие. Тем не менее меня как профессионала все еще мучили остатки сомнений.

— Каким образом вы узнали, кто я?

— От почтеннейшего Альфонсо Перселя. Он так прямо и сказал, что детектив из американского ФБР посоветовал ему держаться со мной поосторожнее, ибо, скорее всего, я просто самозванец. А поскольку я заметил ваше удивление, когда речь шла о Гамбурге, от меня не потребовалось особых умственных усилий, чтобы угадать, кого он имел в виду… Дорогой мой, в тот момент я бы с удовольствием придушил вас своими руками — уж очень лихо вы ухитрились вышибить почву у меня из-под ног и загубить на корню плоды долгих усилий!

Голос Арбетнота доносился как сквозь плотную завесу тумана. Заявление его меня просто убило. Итак, несмотря на все клятвы и обещания, Мария тоже предала меня? Что это, непоследовательность или расчет? Этот новый удар после ссоры с девушкой из-за ее брата окончательно выбил меня из колеи. А что, если Мария — сообщница Хуана? Но почему? Почему? Разве не разумнее предположить, что, гордясь мной, Мария рассказала донье Хосефе о моих подозрениях насчет Оберхнера, а когда та усомнилась в их правдивости, девушка, возможно, по секрету сказала, кто я. Но тогда из каких соображений невеста не предупредила меня? Может, побоялась?

Чарли Арбетнот фамильярно похлопал меня по ляжке.

— По-моему, вы больше не слушаете. В чем дело?

— Я раздумываю, каким образом Персель мог узнать, чем я занимаюсь на самом деле, — с трудом выдавил я из себя.

Англичанин подмигнул:

— Ну, уж об этом, мой дорогой, вам должно быть известно лучше, чем мне. Слушайте, Моралес, я полагаю, что в Севилью нас обоих привела одна и та же причина…

Но я не хотел первым выкладывать карты на стол.

— Не знаю…

Арбетнот закудахтал от удовольствия.

— Я вижу, со мной вы куда осторожнее, чем с… известной особой?

— Что вы имеете в виду?

— Ничего такого, чего бы вы уже не знали и так, мой дорогой… Но это ваше дело. Вы приехали из-за Лажолета, верно?

Отрицать не имело смысла.

— Да… и вы — тоже?

— Конечно. Этот господин переправляет в Англию слишком много наркотиков, с тех пор как вы имели глупость его отпустить.

— Успокойтесь, в Штаты он наверняка поставляет еще больше.

— Так давайте работать вместе. А славу победителей разделим пополам. Только сначала надо уничтожить банду.

— Ну, меня интересует не столько банда, сколько сам Лажолет.

— Хотите отвезти его в Соединенные Штаты?

— Нет, уложить на месте.

Он присвистнул от удивления.

— Ну и ну! В ФБР, как я погляжу, не привыкли размениваться на пустяки!

— Лажолет — очень опасный преступник. Стоит разогнать одну банду, как он тут же соберет новую. Нет, Арбетнот, поверьте, мы сможем спокойно вздохнуть, только когда этот самый малый навсегда успокоится под землей.

— Ну, это проще сказать, чем сделать…

— Если вы мне поможете, надеюсь, это вполне осуществимо.

— А какие у вас есть козыри?

— Почти никаких. А у вас?

— Кое-что… Обменяемся?

— Согласен. Начинайте!

— Я бы предпочел сперва выслушать вас…

Я, в свою очередь, рассмеялся.

— Сдастся мне, в Ярде тоже любят осторожничать… Ну, не будем мелочиться…

И я рассказал ему обо всем: как мне пришлось изображать торгового представителя фирмы Бижар, как погиб Эскуарис, как на меня трижды покушались, как я чудом спасся от убийц, о подозрениях насчет Хуана и, наконец, признался, что сейчас просто блуждаю в потемках в слабой надежде обнаружить хоть лучик света, который приведет меня к желанной цели. Не стал я упоминать лишь о комиссаре Фернандесе, решив хоть что-то оставить про запас. Разумеется, я не знал еще, действительно ли Арбетнот инспектор Скотленд-Ярда, но, в конце концов, чем я рисковал? Коли парень не врет, я всегда успею дополнить рассказ и, например, познакомить его с Алонсо. В противном же случае, то есть если бы мнимый Арбетнот оказался очередным посланцем Лажолета, вряд ли я сообщил ему что-нибудь новое. Короче, я вполне мог позволить себе роскошь пооткровенничать.

Чарли внимательно слушал.

— Насколько я понимаю, несмотря на все передряги, вам чертовски везет, — проговорил он, когда я умолк. — Выяснить, каким образом они пронюхали о вашем приезде, практически невозможно, это уже не имеет никакого значения… Куда важнее и полезнее разузнать, кто сейчас предупреждает бандитов о каждом вашем шаге.

И, немного помолчав, Арбетнот добавил:

— На сей счет у меня есть кое-какие соображения, но я вовсе не жажду поссориться с вами и нажить еще одного врага… во всяком случае, пока…

— По-моему, сейчас не время иронизировать, — сухо заметил я, чувствуя, что он имеет в виду Марию (сама мысль об этом казалась мне просто невыносимой). — Выкладывайте-ка лучше, что знаете вы!

Арбетнот признался, что уже три недели живет в Севилье, а до этого еще месяц провел в Барселоне. Ярд получил примерно такие же сведения, как и ФБР, они исходили из одного источника. Зная, что Лажолет обосновался в каталонской столице, англичане предполагали, что такой хитрый и ловкий тип не станет рисковать, проворачивая незаконные операции в непосредственной близости от своего жилища. Чарли несколько месяцев терпеливо собирал по крохам сведения от разных испанских агентов, пока не пришел к выводу, что подготовка и отправка наркотиков в Англию и Соединенные Штаты происходит в Андалусии. Эскуариса Арбетнот не знал, но одного из его лучших осведомителей недавно выловили из Гвадалквивира с ножом между лопаток. Это-то и заставило Чарли примчаться сюда. То, что меня так упорно старались отправить на тот свет, по его мнению, доказывало, что мы оказались именно там, где надо. Теперь следовало найти транспортировщиков, поставщиков и, главное, выяснить, каким образом они пересылают наркотики. Короче говоря, англичанин знал не больше моего. Зато я совершенно не понимал, с какой стати ему вздумалось обманывать Перселей. Я откровенно спросил, зачем он это затеял, чтобы сразу показать: я не намерен терпеть никаких недомолвок.

— Просто я надеялся через них добраться до тех, кто нас интересует…

— Надеюсь, вы не станете утверждать, будто Персели могут быть сообщниками…

— А почему бы и нет?

Решительно, Господь мне готовил в тот день целую серию поразительных открытий! Толстуха, добрая донья Хосефа с ее материнской улыбкой и малыш дон Альфонсо, который так старательно тянется вверх, чтобы казаться повыше ростом!.. За время работы в ФБР я навидался самых разнообразных мерзавцев, но еще ни разу в жизни не встречал таких, кто бы настолько смахивал на скромных благочестивых буржуа, как эта парочка! Право же, если Чарли не ошибся, есть от чего прийти в отчаяние…

— Вас это удивляет?

— По правде говоря, мне трудно представить, что донья Хосефа и дон Альфонсо способны на преступление…

— Именно поэтому они особенно опасны…

— Но, послушайте, Арбетнот, судя по всему, ни тот, ни другая — вовсе не наркоманы!

— Не мне, дорогой мой, объяснять вам, что торговцы остерегаются сами употреблять эту мерзость!

Это чистая правда. Впрочем, именно холодный расчет продавцов медленной смерти меня и возмущал больше всего, ведь они отлично понимали, на что обрекают своих несчастных клиентов.

— Так, по-вашему, Персели…

— Заметьте, Моралес, я не могу ничего утверждать наверное, доказательств-то никаких нет… Просто они постоянно поддерживают связь с Барселоной и с тамошними текстильными фирмами, а кроме того, экспортируют немало товара в Латинскую Америку.

— Наверняка в Севилье этим занимаются не они одни, верно?

— Разумеется, но Персели — едва ли не крупнейшие партнеры каталонских торговцев тканями… а ведь именно в Барселоне Лажолет устроил себе штаб-квартиру.

— Знаю. Но, по-вашему, труднее всего выманить его сюда, в Севилью.

— Разве что нам удастся поставить его андалусскую организацию под угрозу. Во всяком случае, не явись вы к Перселям, я бы уже составил определенное мнение на их счет.

— Мне очень жаль.

— Откуда ж вы могли знать?

Англичанин встал.

— Я живу сейчас в «Мадриде». Если вам захочется меня увидеть, позвоните туда. Но, думаю, нам стоило бы действовать сообща.

— Договорились.

Мы с Алонсо назначили встречу в кафе на проспекте Льяно, напротив собора. Но я не сразу отправился туда. Мне хотелось сначала прийти в себя и набраться мужества, ведь так или иначе, а придется рассказать другу последние новости, сколько бы они ни приводили меня в полное отчаяние. Я не хотел признаваться Арбетноту, что он, скорее всего, угадал верно, поскольку подозрения насчет Перселей совпадали с моими собственными, ибо теперь я перестал доверять Марии и Хуану… В конце концов, если допустить, что донья Хосефа и дон Альфонсо — преступники, то какова же роль Марии подле них? Поведение Хуана меня не особенно волновало, но Мария… Все мое существо возмущалось при мысли, что я мог обмануться до такой степени. Как понять ее искреннее стремление украсить пасо Армагурской Девы, ее страстную набожность и кротость, если Арбетнот и в самом деле прав? Я ведь отлично понял, что он имел в виду, но не захотел сказать вслух, а в ушах у меня еще звучала фраза: «На сей счет у меня есть кое-какие соображения, но я вовсе не жажду поссориться с вами и нажить еще одного врага». Чарли, конечно, думал о Марии и, зная, что мы с ней обручены, как истинный британец презирал мою слабость. Да, само собой, если допустить, что брат и сестра действительно сообщники, все стало бы просто и ясно. Лажолет, прекрасно осведомленный обо всех моих достоинствах и недостатках, должно быть, угадал, что по приезде в Севилью я первым делом побегу взглянуть на отчий дом, а там меня уже будут поджидать Мария и Хуан, возможно… его подручные… Работа приучила меня никогда не доверять слишком простым решениям, и сейчас я не мог бы ухватиться за эту привычку как за последнюю спасительную соломинку. И однако в глубине души я не сомневался (хотя и отгонял эту мысль), что, коли дальнейшие события подтвердят правоту Чарли, ничто не спасет Марию от моего гнева. И он будет вдвойне страшен, ибо здесь затронута и моя честь обманутого полицейского, и боль оскорбленного жениха. От одной мысли об этом я невольно сжал кулаки. Мне уже хотелось осыпать ее проклятиями, ударить… Пробудившись, испанская кровь мигом разрушила оболочку, созданную англосаксонским воспитанием. Какие уж тут хладнокровие и трезвый расчет! Никакие меры не бывают слишком грубыми и жестокими, если надо отомстить предателям, пустившим в ход самые низкие и подлые средства!

Алонсо, куривший сигару, потягивая херес, по-моему, замечательно вписывался в обстановку. Честное слово, он, кажется, больше походил на андалусца, чем я сам!

— Хосе… — выдохнул он, когда я устроился рядом. — Не понимаю, каким идиотом надо быть, чтобы жить вдали от Севильи…

— Похоже, ты слегка запамятовал, что мы приехали сюда не разыгрывать из себя туристов или раскаявшихся блудных сыновей!

Против воли я заговорил так сухо, что друг удивленно посмотрел на меня.

— Что на тебя нашло, Пепе?

— Да просто все на свете опротивело!

— Ого! А скажи-ка, Хосе, кто именно внушает тебе подобные чувства в большей степени, мужчины или женщины?

— Даже не знаю… хотя, если вдуматься, пожалуй, все-таки женщины…

Он похлопал меня по плечу.

— Что-нибудь неладно с Марией?

— Боюсь, теперь все пошло наперекосяк, Алонсо…

— Послушай, Пепе, надеюсь, в твоем-то возрасте ты не станешь впадать в отчаяние из-за жалкой любовной ссоры?

— Да нет, тут дело серьезнее, куда серьезнее, Алонсо…

Мой тон произвел должное впечатление, и в одну секунду Муакил из счастливого туриста превратился в сурового и безжалостного полицейского, бок о бок с которым мне так часто приходилось работать. И я снова уверовал в успех. Рядом с Алонсо мне нечего опасаться серьезных неприятностей, и, если, паче чаяния, я все же расстанусь с Марией, друг сумеет утешить. Я рассказал Алонсо, как меня арестовала полиция, но и от него скрыл новые отношения, возникшие между нами с Фернандесом и Лусеро, потому что пришлось бы упомянуть и о несчастной маленькой Инес, а я не имел на это права. Зато о подозрениях насчет Хуана рассказал без утайки.

— Может, ты и прав, Хосе… Мальчишка слишком экзальтирован и восторжен, и пока я плохо представляю себе его роль во всей этой истории… Довольно подозрительно, что, не работая, Хуан все же умудряется как-то существовать и добывать достаточно денег хотя бы на выпивку, когда его мучает жажда… Разумеется, если он работает на Лажолета, загадка объясняется очень просто. Довольно скверно для его сестры, коли мы не ошиблись…

— Для его сестры? У меня есть все основания полагать, что они с братцем — два сапога пара!

— Ты что, спятил?

И я ему все выложил: и о внезапном превращении Оберхнера в Чарли Арбетнота, и о его расследовании у Перселей, и о невольной или намеренной болтливости Марии, раскрывшей мое инкогнито. Алонсо слушал, не перебивая.

— Бедный мой старина, — заметил он, когда я умолк. — А тебе не показалось странным, что англичане занимаются той же историей, а мы не в курсе?

— Сам знаешь, у нас не принято оповещать друг друга о таких вещах… во всяком случае, без крайней нужды.

— Согласен. А наши осведомители?

— Возможно, они работают заодно и на англичан.

— Не исключено. Но так или этак, а первым делом надо выяснить, действительно ли Арбетнот — тот, за кого себя выдает. Нет, не надо его описывать. Я не хочу, чтобы на меня это заранее повлияло. Сейчас же схожу в консульство и попытаюсь связаться с Вашингтоном, а уж они пускай позвонят в Лондон. А вечером встретимся здесь же, ладно?

— Так до встречи, Алонсо.

Я чувствовал, что Муакил явно хочет добавить что-то еще, но, видно, не решается.

— Хосе, — пробормотал он наконец. — Ты знаешь, как я тебя люблю… и что мы с Рут считаем тебя родным братом?

— И зачем ты мне это говоришь?

— Из-за Марии… Расследование может стать для тебя слишком тяжким бременем. Доставь мне удовольствие, Пепе, возвращайся в Вашингтон. Я позвоню Клифу. Объясню, что ты окончательно раскрыт и больше не в состоянии мне помочь. А кроме того, тебя трижды пытались прикончить. Я уверен, что Андерсон все поймет и прикажет тебе срочно лететь домой. Подумай! Зачем тебе тут торчать? Если Мария ни в чем не виновата (а я надеюсь, что так оно и есть), то сама приедет в Вашингтон. Если же она виновна, к чему тебе напрасно страдать? Прошу тебя, Хосе, ради нашей дружбы, уезжай!

Слова Алонсо меня немного удивили, но, главное, ужасно растрогали. Похоже, старина и вправду не на шутку беспокоится. Никогда он еще так явно не показывал, насколько привязан ко мне, даже после того, как я уступил ему Рут… Я понимал, что Алонсо прав и надо бы последовать его совету, но я ненавижу оставаться побежденным, а бежать, пусть даже из-за Марии, означало бы сдаться, и я бы себе никогда этого не простил.

— Послушай, Алонсо… — слегка охрипшим голосом проговорил я, сжав его руку. — Я тоже, знаешь ли, очень тебя люблю. Но я уже не дитя… Да, это будет тяжко… очень тяжко… И что с того? Не в моих привычках бросать начатое дело. Мы вместе работаем, значит, вместе и закончим преследование. Тем хуже для меня и тем хуже для тех, других… Я не желаю краснеть от стыда ни перед тобой, ни перед Рут, ни перед Андерсоном.

— Как хочешь, Хосе. Но помни: я очень просил тебя уехать.

И он исчез прежде, чем я успел ответить.

Севилья не так уж велика, а потому, неторопливо прогуливаясь по Сьерпес, рано или поздно непременно встретишь того, кто тебе нужен. Я уже несколько раз из конца в конец прошел улицу, о которой с такой гордостью говорит любой андалусец, когда наконец увидел Хуана. Парень праздно шатался по Сьерпес, время от времени поглядывая на муниципальных служащих, расставлявших вдоль лавочек стулья для тех, кому захочется наблюдать процессии сидя. Потом парень шел дальше, то здороваясь с каким-нибудь приятелем, то обмениваясь шутками с лавочниками, и явно пребывал в отличном настроении. Видимо, накануне Святой недели жизнь казалась ему особенно прекрасной. При виде меня Хуан радостно улыбнулся.

— Que tal, don Jose?[69]

Я повел его в кафе на углу Сьерпес и Риохи, и мы устроились за столиком подальше от гигантской стойки бара, а заодно и от нескромных ушей.

— Хуан… ты вчера никому не рассказывал, как купил для меня пистолет?

— Никому. А что?

— Да то, что кто-то донес легавым, что я обзавелся пушкой, и меня загребли сразу после того, как мы с тобой расстались.

— Madre de Dios![70]

— Ты, случаем, не знаешь, кто бы мог меня заложить, Хуан?

— Нет.

— Может, тот, у кого ты купил «люгер»?

— Ни за что на свете! Менгихо — вполне надежный старикан, да я и не сказал ему, для кого покупаю оружие.

— Тогда… ты?

Несколько секунд Хуан смотрел на меня, не понимая, потом, побледнев как полотно, вскочил.

— Вы… вы хоть думаете… что говорите? — заикаясь от ярости, воскликнул он.

— Сядь и прекрати валять дурака…

— Сначала возьмите свои слова обратно!

Сразу же затевать ссору не имело смысла.

— Ладно, извини. Но ты ведь должен понимать, что я обязан проверить все возможные варианты, верно?

— И даже счесть меня последним мерзавцем?

— Даже это, Хуан.

— Вот уж не ожидал от вас, дон Хосе!

— Если когда-нибудь ты пойдешь работать к нам, малыш, живо узнаешь, что агенту ФБР приходится изучать все аспекты дела, даже те, которые могут причинить ему самому ужасную боль.

— Тогда почему бы вам заодно не заподозрить и Марию?

— А кто тебе сказал, что это не так?

На сей раз парень так растерялся, что стал похож на испуганного малыша.

— Но… но я… думал, вы ее любите? — пролепетал он.

— И что это меняет? Попробуй же наконец понять, Хуан: я вынужден подозревать всех и каждого, во всяком случае, изначально, а потом одного за другим исключать тех, кому могу доверять… только так можно в конце концов выйти на истинных преступников. Ты хорошо знаешь Перселей?

— Так вы и их тоже…

— Еще раз повторяю: под подозрением — решительно все! Ну а теперь отвечай на вопрос.

— Оба очень добры к Марии. Несколько раз я у них ужинал. Дон Альфонсо хотел взять меня на работу, но я терпеть не могу сидеть взаперти…

— А твоя сестра… тоже искренне привязана к Перселям?

— Думаю, да… Донья Хосефа для нее почти как мать.

— Я знаю. Короче, Мария поверяет ей все свои тайны?

Мы еще некоторое время поболтали, а потом я отпустил Хуана. На прощание парень еще раз попросил подтвердить, что я снова доверяю ему. Обедать я отправился в «Кристину» — это уже почти вошло в привычку. Однако, к большой досаде официанта, есть мне не хотелось и я почти не обращал внимания на то, что подавали к столу. По правде говоря, меня куда больше занимало другое: действительно ли Мария — та, за кого я ее принимал, или сознательная пособница преступников, которых я все-таки уничтожу с помощью Алонсо и Арбетнота. Так что заказанная мной паэлла не произвела должного впечатления.

Мне казалось, этот проклятый день никогда не кончится. Я пошел в кино смотреть какой-то фильм на религиозную тему — его преосвященство архиепископ Севильский не допускал иных зрелищ в канун Святой недели, а потом вернулся к себе в номер и немного вздремнул. Наконец пришло время идти на свидание с Алонсо. Подсознательно я очень хотел, чтобы все уверения Арбетнота оказались враньем, поскольку в таком случае ложными были бы и его выводы, и подозрения, и намеки. В кафе я пришел первым, но не успел разбавить водой анисовую настойку, как появился Алонсо.

— Ну? — спросил я, даже не дав ему времени сесть.

— Все в порядке, Хосе. Ярд действительно послал в Севилью некоего Арбетнота. Вот его описание, а уж соответствует ли оно твоему знакомому, суди сам.

И мой друг так подробно описал мнимого Оберхнера, что в каждой подробности за версту чувствовалась рука Клифа Андерсона. Пришлось смириться с очевидностью. Раз Чарли не соврал, назвавшись инспектором Скотленд-Ярда, зачем бы он стал обманывать в остальном? Алонсо, угадав, что творится у меня на душе, снова попросил улететь в Вашингтон. Но я опять отказался. Чтобы покончить с этой неприятной темой, я пошел звонить Арбетноту в «Мадрид». По счастью, Чарли оказался в номере и обещал немедленно присоединиться к нам.

Алонсо и Чарли поладили не сразу: надо полагать, мой друг немного сердился на англичанина за то, что его разоблачения повергли меня в такую растерянность. Но я изо всех сил старался разбить лед. Уж очень не хотелось, чтобы по моей милости расследование потерпело хоть малейший ущерб. Мы выпили за наши общие надежды и, расставаясь, все трое твердо веровали, что дни Лажолета сочтены.

Вербное воскресенье

По общему согласию, мы с Алонсо и Чарли решили, что мне не стоит менять что-либо в отношениях с Марией. Ей незачем знать о наших подозрениях. Решив не откладывать дело в долгий ящик, я отправился в Сан-Хуан де Ла Пальма к той, кого упрямо продолжал считать своей невестой, и представил ей Арбетнота. Девушка немного удивилась при виде немца, обедавшего с нами у Перселей, но мы весело объяснили ей, в чем дело, присовокупив, что ей есть чем гордиться: не каждый день люди принимают у себя в доме сразу трех выдающихся детективов из Скотленд-Ярда и ФБР. На самом деле мы полагали, что, если Мария передаст новость донье Хосефе и если та действительно сообщница Лажолета (во что я по-прежнему никак не мог уверовать), большой беды от этого не будет, даже наоборот. Теперь, когда мое инкогнито раскрыто, оставалось лишь попытаться нагнать на Лажолета страху и заставить его действовать побыстрее. Может, тогда он и сделает какую-нибудь ошибку, а мы таким образом выйдем на след.

Мария, по-моему, очень спокойно восприняла то, что наш небольшой кружок расширяется день ото дня, зато Хуан явно дулся весь ужин. Как только мы покончили с десертом, он встал.

— Я от души надеюсь, дон Хосе, что очень скоро вам придется попросить у меня прощения…

И парень ушел, так и не пожелав объяснить сестре, что он имеет в виду, а потому мне срочно пришлось выдумывать байку насчет якобы заключенного нами пари. Чарли, никогда не бывавший в Америке, забрасывал нас вопросами о тамошнем образе жизни, о нашей работе и системе исправительных учреждений. Этот человек несомненно очень любил свою работу. Отвечал в основном я, поскольку Алонсо пребывал в прескверном настроении и несколько раз я замечал, что мой друг едва сдерживает раздражение, как будто наш разговор выводил его из себя. Вскоре Муакил предоставил нам с Арбетнотом обсуждать профессиональные вопросы, а сам завел беседу с Марией на самую животрепещущую для нее тему: о бесспорном превосходстве братства Армагурской Девы над всеми прочими. Я счел, что друг все еще не может простить мне упорный отказ вернуться в Вашингтон. Алонсо страшно переживал за меня. По правде говоря, я тоже очень любил его и в глубине души считал, что мне крупно повезло — не всем удается обрести такую дружескую привязанность, какую выказывали мне Рут и ее муж, и эта привязанность ох как пригодится, если обстоятельства вынудят меня отказаться от Марии…

Понимая, что следующая ночь будет крайне утомительной, мы решили хорошенько отдохнуть часов до трех-четырех пополудни, а в пять встретиться у Марии и, слегка перекусив, отправиться в церковь. Нам хотелось занять удобные места и посмотреть, как статую Армагурской Девы торжественно вынесут из Сан-Хуан де Ла Пальма.

Поэтому-то в Вербное воскресенье Алонсо, Чарли и я около шести вечера уже стояли у самых дверей в плотной толпе верующих и любопытных. Первые кающиеся должны были выйти из церкви примерно через час. Между рядами сновали торговцы лимонадом, мальчишки, затеявшие увлекательную игру в «полицейских и вора», бегали и толкались, но мы не обращали на них внимания, а с восхищением смотрели на трубачей Хиральды, одетых, как римские легионеры. Они выстраивались в ряды, а «центурионы» взыскательно оглядывали их наряд. Чуть поодаль музыканты из муниципального оркестра по очереди исполняли короткие соло, просто чтобы проверить, насколько они в форме. Время от времени какой-нибудь насарено[71] в белом одеянии, с белым же крестом на груди, четко вырисовывавшимся на фоне черного круга, проскальзывал в церковь. Порой я видел, как сквозь прорези капюшона мерцает его взгляд. И я буквально погрузился в собственное детство, словно опять стал двенадцатилетним мальчишкой. Сейчас я был далеко, очень далеко от Лажолета и его мерзавцев. Меня охватил религиозный экстаз, и я думал, что, останься я в Севилье, сейчас наверняка шел бы вместе с другими кающимися, одетыми в белое. Теперь, как и все вокруг, я, трепеща от нетерпения, ждал, когда распахнутся двери и появится Дева, моя Дева! Чарли, настроенный куда прагматичнее, вернул меня на землю, заметив, что такая толпа — идеальное место для покушения и убийце, нацепив наряд насарено, не составит труда сразу же скрыться. Я инстинктивно огляделся, но не увидел ничего, кроме честных, открытых лиц обитателей Севильи, переживающих самые лучшие минуты в году. Тем не менее Арбетнот сказал правду, и я попросил друзей держаться поближе. Меня тревожило необъяснимое отсутствие Хуана. Почему он не пошел с нами? А ведь брат Марии тоже страстный почитатель Армагурской Девы… Так что за важные причины помешали ему приветствовать свою Покровительницу?

Внезапно массивные деревянные двери дрогнули, вот-вот появится процессия членов братства. По сигналу «центуриона» мнимые легионеры подтянулись и замерли, а музыканты из городского оркестра взялись за инструменты. Огромная толпа вдруг замерла в полной тишине, и это безмолвие потрясло до глубины души. Наконец двери с громким скрипом отворились и на пороге возникло видение иных времен — крестоносец в окружении двух факельщиков, причем один из них был босиком. Музыканты заиграли марш и двинулись вперед, за ними, чеканя шаг, пошли римские легионеры (пожалуй, они слегка напоминали английских солдат на параде), потом настал черед насаренос и, наконец, капатаса[72], в чьи обязанности входило управлять теми, кто нес платформы. Горе тому, кто заденет свод! Именно по тому, как статуи выносят из церкви и возвращают обратно, судят о мастерстве того или иного капатаса. Едва нашим глазам предстала украшенная кружевами и драгоценностями Армагурская Дева вместе со Святым Иоанном, вся толпа подалась вперед, к платформе, сплошь покрытой ковром белых гвоздик. Армагура! Возлюбленная Дева! Заступница и Спасительница! Я смотрел на взволнованное лицо Марии и видел, как ее губы беззвучно шепчут молитву. Девушка машинально взяла меня за руку, словно хотела представить Деве, и все мои подозрения сразу улетучились. Нет, просто невозможно, чтобы за этим чистым и нежным обликом скрывалась преступница! Такое просто не укладывалось в голове. Наблюдавший за нами Чарли нагнулся и чуть слышно шепнул мне на ухо:

— Если она виновна, то чертовски ловкая актриса…

С этой минуты я возненавидел Чарли Арбетнота. После того как капатасу удалось без сучка без задоринки вывести платформу Девы из церкви, толпа разразилась аплодисментами. Носильщики остановились перевести дух, а толпа снова замерла. И вдруг послышалась саэта, воспевавшая любовь Севильи к Армагурской Деве. Мария сжала мою руку. Мы оба и без слов понимали, что чувствуем одно и то же. Нас объединяла страстная любовь к Богоматери, понятная лишь истинным андалусцам и очень немногим чужакам, во всяком случае, когда они не строят из себя умников, как, например, Чарли Арбетнот — я отлично видел, что его тонкие губы кривит ироническая усмешка. Само собой, этот британец чувствовал себя здесь среди дикарей. Певица умолкла, снова заиграла музыка, и процессия двинулась дальше, а в дверном проеме возникла вторая платформа, с Иисусом и Иродом. Ее тоже встретили овацией.

Процессии предстояло идти по улице Торрехон и Трахан до Кампаны, где встречаются все братства. Мы не последовали за ней, а решили через полтора часа подойти к собору. Тем временем неутомимая Мария потащила нас по пустынным улочкам в северную часть города на Триумфальную площадь смотреть на процессию Марии Сантисима де Ла Пас, возвращавшуюся в свой дальний квартал Порвенир. Оттуда мы почти бегом бросились к западу в надежде догнать процессию Саграда Сена, движущуюся вдоль улицы Дель Соль. Потом, опять-таки галопом, мы повернули на юг и полюбовались шествием братства Иниеста на улице Эрмандад Анхела-де-ла-Крус. Наконец, чувствуя, что времени осталось в обрез, мы со всех ног помчались к собору и, несмотря на густую толпу верующих, успели пробиться вперед как раз в тот момент, когда первые музыканты братства Армагуры подступали к крыльцу. Я чувствовал себя совершенно измочаленным и, пока шла торжественная литургия, думал, что мне ни в коем случае не следовало браться за это расследование, ибо здесь, в Севилье, я стал совсем другим человеком, разительно не похожим на Хосе Моралеса из Вашингтона. Прошлое так глубоко впиталось в мою плоть и кровь, что мешало сохранять обычное хладнокровие. Слишком много воспоминаний, слишком много новых впечатлений… И все это мешало рассуждать трезво. Да еще — Мария… Со свойственной ему проницательностью Алонсо сразу понял, что со мной творится, поэтому-то он так уговаривал меня уехать. И у меня появилось препротивное ощущение, что я не только не помогаю коллегам, а еще и могу стать для них серьезной помехой. Но, отбросив все доводы рассудка, сейчас я умолял Армагурскую Деву сотворить чудо: пусть Мария окажется невиновной… Вставая с колен, я как будто заметил Хуана, но он тут же исчез среди сотен мужчин и женщин, поющих хвалу своей покровительнице. Мысль о парне вернула меня к действительности. Право же, его поведение невольно вызывало подозрения. Каким образом Мария допустила, чтобы ее брат не пошел с нами? Что за доводы он привел в свое оправдание и почему девушка не сказала нам ни слова?

Мы покинули собор следом за процессией своего братства и, предоставив ей двигаться дальше по Алеманес, вышли на площадь Генераль-Мола приветствовать Деву Эсперанса, которую насаренос, тоже облаченные в белое, но в лиловых капюшонах, несли обратно, в церковь Сен-Pox. Однако мы вовремя успели на площадь Ла Пальма посмотреть, как Армагурскую Деву снова внесут в церковь Сан-Хуан, где ей предстоит мирно дремать до следующего года. Было около полуночи. Носильщики брели, едва волоча ноги от усталости. Толпа тоже заметно погрустнела. Сказывались и утомление, и то, что настал конец празднику. Меня слегка оттеснили от спутников, и, услышав за спиной незнакомый голос, я вздрогнул.

— Сеньор Моралес… — шепнул кто-то.

Я обернулся. Сзади стоял насарено Армагурской Девы. Лицо его скрывал капюшон, и лишь глаза его блестели сквозь прорези маски. Зачем он меня окликнул? Или просто хотел проверить, что не ошибся, прежде чем нанести удар? Я весь подобрался, настороженно следя за каждым движением незнакомца. Но тот не двигался с места.

— Что вам нужно? — спросил я.

— Дайте мне руку, сеньор…

Вероятно, почувствовав, что я колеблюсь, он сразу добавил:

— Вам нечего опасаться.

Я протянул руку. Незнакомец взял ее, будто хотел пожать, и я почувствовал, как в ладонь мне скользнул листок бумаги. А насарено тут же бросился к церкви и исчез за дверью. Что все это могло значить? Мне не терпелось прочитать записку.

Мария пригласила нас домой поужинать гамбас и невероятной длины чуррос[73], которые мы купили прямо на улице. В кафе нам охотно продали несколько бутылок вина, и получился обычный праздничный ужин. Как только мы сели за стол, Чарли повернулся ко мне.

— Почему у вас такой озабоченный вид, Моралес? Что-нибудь случилось?

— Потом объясню.

Я сослался на то, что хочу вымыть руки, и, выйдя на кухню, быстро вытащил из кармана записку.

«Я знаю, кого вы ищете. Сам раньше работал на Лажолета. А теперь с меня хватит. Если вы сможете дать или пообещать достаточно долларов, чтобы я мог уехать из Севильи и вообще из Испании, готов выдать вам всю банду. Приходите в три часа ночи на улицу Антонио Сузильо в „Карабела дель Кристо“[74]. Если меня вдруг не окажется на месте, спросите у хозяина, Бальдониса, не оставил ли Эстебан поручения для Хосе Моралеса. Но приходите один. И не доверяйте тем, кто якобы относится к вам по-дружески».

Последняя фраза обожгла меня как каленым железом, надо думать, потому что слишком соответствовала моим собственным подозрениям. Но кого имел в виду этот тип? Марию или Хуана? А может, обоих?

Вернувшись в комнату, где остальные уже принялись за ужин, я вздрогнул, увидев, что Мария помогает какому-то насарено снять плотно облегающий голову капюшон. Но тут появилась сияющая физиономия Хуана. Так вот чем объяснялось его отсутствие… У меня сразу отлегло от сердца. Выбросив из головы Эстебана и его советы, я с удовольствием принялся уничтожать гамбас и чуррос. Их вкус живо напомнил мне о прошлом, когда я теребил мать, умоляя купить пирожок. В те времена я считал это самым замечательным лакомством, ибо в нашем доме гораздо чаще ели фасоль. Как только я осушил первый бокал, Арбетнот напомнил, что задал мне вопрос насчет моего мрачного вида, а я так и не ответил. И я рассказал о том, как насарено Эстебан окликнул меня и передал записку. Все слушали, затаив дыхание, особенно Хуан, хотя, возможно, мне просто показалось. Но когда я уже собрался прочитать записку, в дверь постучали и молодой человек пошел открывать. Это оказался сосед, заглянувший попросить аспирина для больной жены. Тем временем я прочитал о предложении Эстебана, опустив последнюю фразу, где он советовал опасаться друзей. Во-первых, мне не хотелось прежде времени вспугнуть тех, кого я подозревал в измене, а кроме того, не стоило еще больше подогревать недоверие Алонсо и Чарли к хозяевам дома. Когда Хуан вернулся, сестра вкратце пересказала ему содержание записки, а потом повернулась ко мне.

— Надеюсь, вы не пойдете на это свидание один, правда, Хосе?

— Разумеется, пойду, Мария…

— Ну уж нет, Пепе! — Это вмешался Алонсо. И, сурово поглядев на меня, он добавил: — Уж не воображаешь ли ты, будто после всего, что с тобой тут случилось, я позволю тебе разыгрывать Тарзана? Когда меня нет поблизости, можешь геройствовать сколько влезет, а пока, нравится тебе это или нет, но я все равно тоже пойду в «Карабела дель Кристо»!

Естественно, Арбетнот не пожелал остаться в стороне.

— С вашего позволения, Моралес, и я составлю вам компанию. Раз уж в кои-то веки Англия может подсобить Соединенным Штатам, грешно было бы упустить такой случай!

Они рассмеялись, а Мария поблагодарила моих коллег за то, что не дают мне совершить очередную неосторожность. Но я не желал сдаваться.

— Ну, коли на то пошло, почему бы нам не отправиться туда всей компанией? По-моему, Эстебан будет в восторге, увидев такую толпу, и сразу выбежит навстречу.

Алонсо пожал плечами.

— Можешь ворчать сколько угодно, Пепе, но Рут строго-настрого приказала мне тебя охранять, а ты отлично знаешь, что я очень послушный муж!

Чарли, в свою очередь, стал меня урезонивать.

— Подумайте сами, Моралес… Мы расстанемся прежде, чем свернем на улицу Антонио Сузильо, и в кафе вы зайдете один. А мы подождем снаружи и поглядим, нет ли за вами «хвоста». Если да, то мы в свою очередь последим за вашим преследователем и уж тогда поглядим, куда он нас приведет!

Я знал осторожность Алонсо и его умение оставаться незамеченным. Что до Арбетнота, то, надо думать, если Ярд избрал его для столь деликатной миссии, значит, парень явно не новичок. А потому мне оставалось лишь смириться с неизбежным. Не говоря уж о том, что я малость подутратил веру в собственные возможности и не считал себя вправе навязывать свою волю. Примерно в половине второго утра мы оставили Марию и ее брата. Про себя я отметил, что впервые за время нашего знакомства парень даже не попросил взять его с собой. Может, почувствовал, что рядом с такими профессионалами, как мы, ему не место? Мы с Алонсо пошли в «Сесил-Ориент» переодеться на случай возможной драки, а Чарли отправился в «Мадрид» за револьвером. Мы договорились встретиться без десяти три в западном конце Аламеда-де-Эркулес. Нарушив молчаливый уговор никогда не видеться в гостинице, Алонсо зашел ко мне в номер — он первым успел сменить костюм. Пока я заканчивал одеваться, он молча курил в кресле, потом вдруг спросил:

— Слушай, Пепе, что ты думаешь обо всей этой истории?

— Вот повидаюсь с Эстебаном — тогда и отвечу, старина.

— А вдруг это очередная ловушка?

— Единственный способ выяснить, так ли это, — пойти поглядеть.

— А ты не думаешь, что разумнее, если вместо тебя на свидание с Эстебаном схожу я?

— Ну да, а коли тебя прикончат, мне придется сообщать об этом Рут? Нет уж, спасибо, уволь!

— Ты отлично знаешь, что меня они вряд ли успели вычислить, так что я рискую гораздо меньше. Ложись-ка спать, Пепе, и предоставь действовать нам с Арбетнотом.

Я закончил переодевание и повернулся к нему.

— Перестань, Алонсо. Я пойду в «Карабела дель Кристо» и потолкую с Эстебаном… если он и впрямь окажется там. Я не имею права упустить такой случай и, быть может, наконец добраться до Лажолета!

Алонсо встал.

— До чего ж ты упрям! — вздохнул он.

— Почти так же, как ты, старина…

Когда мы пришли на место встречи, Чарли уже ждал. Он с ног до головы облачился в черное и благодаря надвинутой на глаза шляпе был почти невидим в темноте. На ногах у него были мягкие туфли на каучуке, так что Арбетнот мог ступать бесшумно, как кошка. Да, решительно, агенты Скотленд-Ярда учитывают каждую мелочь. Не говоря ни слова, мы двинулись в сторону улицы Антонио Сузильо и на перекрестке с улицей Пераль расстались. Чарли и Алонсо пропустили меня вперед, потом, немного подождав, Муакил тихонько пошел следом, а Арбетнот, перейдя на другую сторону, промчался вперед и мгновенно растворился в темноте. Итак, я получил отличное прикрытие и не без удовольствия чувствовал себя в полной безопасности.

Увидев небольшую толпу, собравшуюся у двери «Карабела дель Кристо», я сразу угадал, что нас опять постигла неудача. Группа мужчин что-то оживленно обсуждала, но я, не прислушиваясь, вошел в кафе, хотя заранее знал, что не увижу там Эстебана. За стойкой хозяин заведения громко разговаривал с несколькими клиентами, словно оправдывался. Я навострил уши.

— Да как же я мог заранее угадать такую штуку, hombre? — с жаром вопрошал Бальдонис. — Какой-то малец сказал мне: «Тут один тип просил передать Эстебану, что предпочитает разговаривать с ним на улице…» — «Эстебану? Какому еще Эстебану?» — спросил я, ну а парнишка пожал плечами и пошел себе, бросив на ходу: «Мне-то почем знать? Я получил пять песет — чтобы передать поручение, и все дела…» Само собой, я понятия не имел, о каком Эстебане он толковал, ну и гаркнул во все горло: «Эй, есть здесь хоть один Эстебан?» Поднялось три-четыре человека. Я спросил: «Кто-нибудь из вас назначал тут, у меня, свидание?» Один, здоровый такой верзила, ответил: «Да, я!» А я его раньше и в глаза-то не видел. Ну да ладно, повторил я все, что сказал тот парнишка: мол, приятель ждет его на улице. Парень малость поколебался, этак задумчиво потер лоб и проворчал: «Не нравится мне это…» Но все-таки вышел, и почти сразу мы услышали крик. Ну а остальное вы знаете не хуже меня… Но, клянусь кровью Христовой, отродясь в нашем квартале ничего подобного не видывали! Да еще в Вербное воскресенье! Бывают же на свете проклятые мерзавцы, для которых нет ничего святого!

— И что же, этого Эстебана ранили? — с самым небрежным видом спросил я.

Кабатчик, как раз собиравшийся выпить, едва не захлебнулся. Он поставил бокал на стойку и, отдышавшись, рявкнул:

— Ранили? Как же! Прикончили на месте — вот что с ним сделали! Останешься жив, когда тебе в шкуру вошло добрых десять-пятнадцать сантиметров железа! И, видать, нож угодил прямо в сердце!

— И кто ж его так?

— Кто?.. Пойди узнай! Ведь не стал же он дожидаться, пока мы подоспеем, окаянный!

Несмотря на всю свою британскую флегму, узнав, что Лажолет нас снова опередил, Арбетнот довольно энергично выругался. Мелькнувший было огонек надежды угас, так и не успев разгореться. Мы мрачно шли по улице Амор де Диос в сторону Сьерпес, как вдруг Чарли вслух задал вопрос, мучивший каждого из нас:

— Кто мог их предупредить?

Мне не хотелось отвечать, ибо я знал, к какому выводу приведут все возможные предположения, Алонсо, наверняка угадав мои мысли, тоже не проронил ни слова. Но Арбетнот продолжал настаивать:

— Между той минутой, когда этот Эстебан передал записку Моралесу, и той, когда Моралес нам ее прочитал, мы имели дело лишь с…

Чарли внезапно запнулся и умолк, словно сообразив, что означают его слова для меня, но я нарочно с вызовом закончил фразу:

— …с Хуаном и Марией.

Я бы предпочел, чтобы мои коллеги возразили хотя бы из вежливости, пусть без особого убеждения, но оба промолчали, и это молчание казалось красноречивее любых слов. Алонсо подошел и сжал мне руку. Наверняка он хотел показать, что больше не сомневается в виновности брата или сестры, а то и обоих. Мои мечты о счастье рушились самым отвратительным образом. Возле «Сесил-Ориента» мы стали прощаться с Арбетнотом.

— Ну, так на чем порешим? — спросил он напоследок.

Алонсо не хотелось брать на себя ответственность.

— А что об этом думаешь ты, Пепе? — спросил он.

Я знал, какой ответ они хотят услышать, а поскольку рано или поздно все равно пришлось бы прибегнуть к тем методам, лучше уж было удовлетворить их нетерпение сразу.

— Ладно… — буркнул я. — Завтра же всерьез займемся Хуаном, а может, и его сестрой…

Алонсо не стал провожать меня в номер, видимо почувствовав, что мне надо побыть одному.

Я снял пиджак и уже начал развязывать галстук, как вдруг меня осенила одна интересная мысль. «Карабела дель Кристо» — совсем недалеко от комиссариата Фернандеса! Мой новый союзник наверняка знает все подробности убийства и, быть может, сумеет помочь докопаться до правды, которой я жаждал всем сердцем, хотя и немного опасался. Когда я снял трубку, было уже около четырех часов утра. Скорее всего, в такое время в комиссариате остались только дежурные. Телефонистка гостиницы, услышав, какой мне нужен номер, немного удивилась, но тем не менее быстро соединила с комиссариатом Ла Пальма. Я назвал свое имя и попросил к телефону Фернандеса. К счастью, он оказался на месте. Значит, удача не совсем от меня отвернулась…

— Алло! Сеньор Моралес?

— Здравствуйте, господин комиссар… Похоже, в вашем квартале сегодня вечером опять произошла мерзкая история?

— Откуда вы знаете?

— Просто это дело интересует меня по известным вам причинам.

— Ну и ну!

— Тело еще у вас?

— Нет, в морге… А вы хотели на него взглянуть?

— Скорее, на содержимое карманов.

— Что ж, приезжайте, я вас дождусь.

— Спасибо, сеньор комиссар, уже бегу!

Я совсем вымотался, но, поскольку все равно наверняка не смог бы уснуть, куда полезнее было поработать.

Комиссар разложил на столе все, что извлек из карманов покойного Эстебана: грязный носовой платок, сотню песет, ключи, удостоверение на имя Эстебана Маролате, уроженца Эстремадуры, профсоюзная карточка свидетельствовала о том, что парень работал докером. Кроме того, я увидел пуговицу с крошечным кусочком вырванной ткани.

— Вероятно, это пуговица от пиджака убийцы, сеньор Моралес, но это слишком ничтожная улика, поскольку таких пуговиц везде полным-полно… Но почему вас так занимает это дело?

— Я должен был встретиться с жертвой…

— Так вы знали Эстебана Маролате?

— Нет.

Я рассказал, как в толпе ко мне подошел незнакомец, одетый насарено, и показал записку. Фернандес, прочитав ее, вернул мне.

— Быстро они работают!

— Да, но и мне упрямства не занимать!

— Скажите, сеньор Моралес, как, по-вашему, к кому относится предупреждение в конце записки?

— Наверняка к Хуану Альгину, который живет на Ла Пальма.

— Почему?

Мне пришлось рассказать о своих подозрениях.

— Хотите, мы им займемся?

— Нет, я возьму это на себя.

— Как вам будет угодно.

— Вы никогда не имели с ним дела?

— Насколько мне известно, нет.

— А с…

Мне пришлось сделать над собой усилие, как будто каждый звук царапал губы. Комиссар, очевидно, это почувствовал, потому что взглянул на меня с некоторым любопытством.

— …его сестрой, Марией дель Дульсе Номбре?

— Тоже нет.

— Вы совершенно в этом уверены?

— Сами понимаете, я бы, конечно, не забыл такой красивой девушки, да еще со столь очаровательным именем…

— Тогда… откуда же вы знаете, что она красива?

Фернандес улыбнулся.

— Достаточно поглядеть на вас, сеньор.

— Вы на редкость наблюдательны, господин комиссар. Да, я люблю Марию и хотел бы на ней жениться, но… если узнаю, что девушка работает на Лажолета…

— Что же вы сделаете?

— Передам ее вам, господин комиссар.

Фернандес немного помолчал.

— Я верю вам, сеньор Моралес, — очень серьезно проговорил он.

— А оружие, которым убили Эстебана, у вас?

Комиссар открыл ящик стола и, развернув кусок ткани, показал мне испачканный кровью нож.

— Убийца успел вытереть рукоять или же позаботился надеть перчатки, поскольку никаких отпечатков пальцев мы не обнаружили…

Я стоял как зачарованный, почти не слыша объяснений комиссара Фернандеса, ибо тут же узнал нож Хуана.

Мария не сразу открыла дверь, и по ее заспанному лицу я понял, что девушка только что встала с постели.

— Вы? В такой час?

Не ответив, я толкнул дверь и вошел.

— Но… Хосе!

— Где Хуан?

— Он еще не вернулся. А что?

— Так ваш брат не лег спать, когда мы расстались?

— Нет. Пошел гулять с друзьями.

— В час ночи?

— На Святой неделе в Севилье не бывает ни дня, ни ночи.

— Хорошо, я его подожду.

Теперь уже Мария окончательно проснулась.

— Но, Хосе, я понятия не имею, когда Хуан вернется!

— Ничего, я не тороплюсь!

Мое поведение начало раздражать девушку.

— Послушайте, Хосе, вы не можете оставаться здесь! Подумайте о моей репутации!

— У меня есть заботы поважнее, Мария.

— Но что происходит, Хосе?

— Я скажу вам, когда придет Хуан.

— Это… так серьезно?

— Да.

— И вы не хотите довериться мне?

— Нет. Идите спать.

— Пока вы не уйдете, я не лягу.

— В таком случае нам придется ждать вместе.

Мне было больно смотреть на ее несчастное, испуганное и усталое личико, но я не мог позволить себе расслабиться. Мария заплела волосы, умылась и, вернувшись в комнату, села напротив. Мы больше не сказали друг другу ни слова. Да и что говорить? В наших отношениях что-то уже безнадежно сломалось. Около пяти часов наконец вернулся Хуан. Парень с нескрываемым удивлением уставился на меня.

— Дон Хосе?

Я встал и, грубо ухватив его за лацканы пиджака, рванул к себе.

— А ну, покажи мне свой нож! Где он?

Парень ошалело посмотрел на меня, потом на сестру. Я не видел выражения лица Марии, только слышал ее прерывистое дыхание.

— Но… что все это значит?

— Только то, что я тебе уже сказал! Покажи нож!

— Я не знаю, куда он делся, сам никак не могу найти…

Я с размаху влепил ему пощечину, и парень шлепнулся в противоположном конце комнаты. Мария тихонько вскрикнула и бросилась к брату, но тот уже вскочил на ноги и собирался дать мне сдачи. Я встретил его коротким ударом в челюсть, и Хуан вытянулся на полу без сознания. Сестра, рыдая, опустилась на колени рядом с ним. Не поднимая головы, она глухо проговорила:

— Вы, что, с ума сошли, дон Хосе?

— Держитесь подальше от всей этой грязи, Мария!

— Мое место там, где брат.

Хуан медленно приходил в себя. Тихонько застонав, он отстранил сестру, сел и поглядел на меня.

— За что?

— Где твой нож?

— Я вам уже ответил: не знаю.

— Хочешь, я скажу тебе, где он?

— Так вы его нашли?

— Да. В теле бедняги Эстебана, с которым я должен был сегодня встретиться, и вошел достаточно глубоко, чтобы несчастный умер на месте.

— Это неправда!

Парень в полной растерянности уцепился за меня.

— Это неправда! Неправда! Признайтесь, что вы обманули меня!

Паршивец сумел придать голосу такие интонации, что невольно тронул меня. А Мария, снова тяжело опустившись на стул, беззвучно плакала.

— Я сказал тебе правду, Хуан, и комиссар Фернандес сейчас уже ищет владельца ножа…

Теперь Хуан казался просто насмерть перепуганным мальчишкой. Он прижался к сестре.

— Мария… мне страшно…

Девушка посмотрела на меня.

— Почему вы не выдали Хуана полиции?

— Потому что я ищу куда более крупных хищников, а ваш брат волей-неволей должен вывести меня на их след.

Хуан взглянул на сестру.

— Ты ведь не веришь, что я убийца, правда, Мария?

— Нет, Хуан, не верю.

Эта парочка начинала всерьез действовать мне на нервы! Причем не знаю, что раздражало больше — циничное лицемерие Хуана или слепое доверие Марии к брату. Поэтому, прежде чем уйти, я постарался подпустить еще капельку яду.

— Имей в виду, Хуан, Алонсо и Чарли тебе будет не так просто убедить в своей невиновности, как сестру!

Мария подошла ко мне.

— Это все, что вы хотели сказать нам, сеньор?

— Пока — да.

— В таком случае я прошу вас уйти.

Я пожал плечами и, взяв шляпу, направился к двери. Девушка уже успела ее распахнуть.

— Мария…

— Забудьте этот дом навсегда, сеньор. Здесь нет места тем, кто считает моего брата преступником…

Я, как сомнамбула, брел по все еще пустынной Сьерпес. Бедная Мария! Она так до конца и останется наивной дурочкой! И бедный Хосе Моралес! Он так надеялся наконец обрести счастье… Старина Клиф говорил правду: женщина — заклятый враг агента ФБР. Однако, невзирая на всю мою горечь и боль, что-то шевелилось в подсознании, и это что-то весьма походило на сигнал тревоги. Нет, головорезов Лажолета я не боялся — наоборот, ноша казалась мне настолько тяжелой, что я, пожалуй, принял бы их с распростертыми объятиями. Скорее, внутренний голос нашептывал, что я упустил из виду какую-то важную подробность. Но какую?

Святой понедельник

Я думал, что не смогу уснуть, но так измотался за ночь, что в Севилье еще и не рассвело как следует, а меня сморил сон. Я даже не успел толком подумать, каким образом обрести столь необходимый мне покой. Природа всегда берет свое. Проснулся я, когда солнце уже садилось. Значит, я проспал двенадцать часов кряду. Снов я не видел, а просто впал в настолько глубокое забытье, что, пробудившись, чувствовал почти усталость. За полсуток полной неподвижности тело скорее онемело, чем отдохнуло, и, даже открыв глаза, я с трудом возвращался к реальности. В первые несколько секунд я просто не мог сообразить, где я, словно медленно возвращался из другого мира. Однако на пороге меня уже поджидала горечь утраты и разочарований. Теперь ей суждено было стать моей вечной спутницей. В складках шторы моя фантазия вдруг нарисовала женский профиль, и сонное оцепенение окончательно исчезло. Мария… Чудесная история любви закончилась. Я не повезу с собой Марию дель Дульсс Номбре в Вашингтон. Я не познакомлю ее с Рут. Она не узнает моего крестника «сеньора» Хосе… И все — из-за маленького негодяя Хуана! Что бы там ни думали Алонсо и Арбетнот, я не сомневался в полной непричастности Марии к преступлениям, усыпавшим терниями мое испанское путешествие, и если внешне все говорило против нее, то лишь из-за дурацкого доверия к брату. В моей душе американское воспитание старалось побороть врожденный андалусский фатализм, и я не желал сдаваться, признав полное поражение. Я уселся в постели, подтянув колени к подбородку, и стал обдумывать все возможные толкования и предположения, лишь бы убедить себя, что Мария не выставила меня за дверь и не вычеркнула из своей жизни навсегда. Тщетно.

Испытывая глубочайшее отвращение и к себе самому, и ко всему на свете, я пошел принимать ванну. И какого черта только меня понесло взглянуть на дом, где прошло мое детство, в Ла Пальма? Я потерял там не только трезвость рассудка, без которой мне никогда не разгадать всех хитростей Лажолета, но и душевный покой, основное преимущество, которому всегда так завидовали мои коллеги! Бесполезно обманывать себя: да, я любил Марию, любил, как ни одну женщину до того, даже Рут… Уж Марию-то я бы никогда не отдал другому без борьбы! Так неужели я позволю ей принести себя, нас обоих в жертву бессовестному братцу? Я как наяву видел потупленные глаза Марии и слышал, как она упрямо повторяет, будто Хуан ни в чем не виноват, и при этом не может привести ни единого доказательства, кроме того, что это ее брат.

Я энергично намыливался, когда до меня вдруг дошло то, что смутно мелькнуло в подсознании вчера, точнее, уже сегодня на рассвете: когда я читал записку Эстебана, парня не было в комнате! Хуан разговаривал с соседом, заглянувшим попросить аспирина для больной жены. А когда парень вернулся, речь шла о месте встречи, но о часе никто не упомянул… Так откуда же он мог об этом узнать, если Алонсо и Чарли ушли вместе со мной? Правда колола глаза, но я, безумный, все еще малодушно пытался от нее увернуться. Увы! Как ни крути, вывод напрашивался сам собой: лишь Мария могла предупредить брата. Проклятая!.. Неужто она до такой степени околдовала меня, изображая саму чистоту и святость! Не мудрено, что Чарли и Алонсо гораздо раньше меня все поняли, — их-то не ослепила любовь! Надо полагать, сейчас они устроили Марии дель Дульсе Номбре небольшой grilling[75]… Тем лучше! Меня буквально трясло от ярости, и все же я не мог унять слез, обжигавших веки. Теперь я понимал Алонсо и его упорное желание удалить меня из Севильи. Друг не хотел, чтобы мне пришлось принимать участие в конце облавы. Вместо того, чтобы помогать им с Чарли, я только мешал. Влюбленный идиот! Каким же ничтожным детективом я себя показал! Клиф Андерсон совсем потеряет ко мне уважение, если когда-нибудь услышит об этом. А Лажолет? Представляю, как он потешался, узнав, что я таскаюсь в дом на Ла Пальма, к его подручным! Сейчас я больше не чувствовал ничего, кроме холодного бешенства. Нет, никто не посмеет сказать, будто ему удалось провести за нос Хосе Моралеса! Я должен высказать Марии все, что о ней думаю, и с удовольствием погляжу, как комиссар Фернандес наденет на нее наручники!

Бреясь, я благословлял изобретателя электробритвы, поскольку рука у меня так дрожала, что обычным лезвием я бы изукрасил себе физиономию почище какого-нибудь студента старого Гейдельберга. Наконец я положил бритву и, вцепившись в край раковины, долго смотрел на несчастного кретина, угодившего в примитивную ловушку, как какой-нибудь молокосос, а потом принялся честить себя на все корки:

— Ну что, Пепе? Или ты забыл все, что тебе пришлось пережить? О нищете в Севилье? О нищете в Париже? А как ты подыхал с голоду в Нью-Йорке? И о родителях своих, может, тоже запамятовал? Работая как черт, отказывая себе во всем, ты добился положения, о котором даже не смел мечтать, и еще недоволен? Ах, сеньору Моралесу, помимо всего прочего, захотелось большой любви? Так тебе было мало истории с Рут? Стоило дожить до твоих лет, благополучно ускользнув от всех ударов, неизбежных при твоей работе, чтобы потом хныкать только из-за того, что какая-то маленькая лгунья ломала комедию? Живо кончай со всей этой историей, Пепе! Сверни шею Лажолету, отправь всю эту прогнившую свору за решетку и возвращайся в Вашингтон, к друзьям! Испания теперь не для тебя, ясно? Никогда не стоит даже пытаться вернуться в прошлое. Договорились?

Да, я готов действовать, но… Это проще сказать, чем сделать. Однако ничего не попишешь, надо постараться… Шел восьмой час, и в Севилье начиналась вторая лихорадочная ночь праздника веры. Временами до меня доносились отзвуки музыки — это процессии разных братств шли к собору через площадь Франсиско и Сьерпес. Я хотел разыскать Алонсо и Чарли и выяснить, удалось ли им чего-нибудь добиться от Альгинов — брата и сестры. Надевая пиджак, я обратил внимание, что одна пуговица слегка разболталась, и машинально подергал ее, проверяя, не оторвется ли по дороге. И вдруг меня осенило! В скрюченных пальцах мертвого Эстебана нашли пуговицу, которую он, по-видимому, оторвал от пиджака убийцы… и там оставался крошечный кусочек ткани… Где я уже видел подобную материю? Я чувствовал, что вот-вот вспомню… закрыл глаза, расслабился… и стал вспоминать всех, кого встречал в Севилье… Хоп! Вот оно! Ну, конечно, Альфонсо Персель! Как бы я мог забыть его умопомрачительный зеленый костюм? Но тогда, значит, Хуан — не убийца? А что, если Мария не ошибалась, так слепо веря в невиновность брата? Меня охватила бесконечная радость. Хуан невиновен! Мария невиновна! И все мои подозрения не стоят ломаного гроша. Но это было бы слишком прекрасно. Да и неожиданно… Надо продвигаться постепенно, разложить все по полочкам… И тут-то я опять вспомнил о ноже. Именно этим оружием убили Эстебана, а меж тем брат Марии, по его собственному признанию, почти не общался с Перселем… Так не разумнее ли, не логичнее ли предположить, что, как только мы ушли, Мария отправила Хуана предупредить хозяина об опасности, которую представляет для их организации Эстебан? Возможно, Хуан сопровождал дона Альфонсо в «Карабела дель Кристо», и вдвоем им не составило труда справиться с Маролате. Пока дон Альфонсо разговаривал с парнем, Хуан ударил его сзади, а падая, Эстебан инстинктивно ухватился за Перселя… Да, это все объясняло… И я снова пал духом. Но такова жизнь, и не в человеческих силах ее изменить. Во всяком случае, у меня появилась хоть какая-то ниточка. Арбетнот не ошибся: донья Хосефа и ее муж точно связаны с Лажолетом. А к Марии они недаром относятся как к родной дочке, еще бы! Это же верная и преданная сообщница! Ну да ладно, Марией я решил заняться потом. А пока мне предстояла более срочная работа. Может, сходить к Фернандесу и назвать ему имя убийцы Эстебана? Но даже если удастся разыскать зеленый костюм дона Альфонсо (а я в этом сильно сомневался), что это нам даст? Лучше на время оставить Перселя на свободе и выяснить, какую роль он играет в банде Лажолета. Я решил, что неплохо бы навестить Перселей и усыпить их подозрения (возможно, разбуженные Марией), изобразив обалдевшего от любви воздыхателя. Таким образом я изрядно облегчу себе дальнейшие действия. И я закончил одевание с куда большей прытью, нежели начал. То, что наконец-то представилась возможность действовать, несколько отвлекало от любовных огорчений.

Мне не удалось перейти через площадь Сан-Франсиско: все пространство занимала процессия братства Санта-Мария. Насаренос этого прихода всегда облачены в черное с ног до головы, и их суровые обычаи не допускают никакой музыки. Поняв, что ждать пришлось бы слишком долго, я свернул на Тетуан и двинулся в сторону Сьерпес. Однако и центральную улицу города перегородила процессия. На сей раз мне помешало братство «Хесус анте Кайафас»[76] и сопровождавшие его музыканты Красного Креста. Пришлось вернуться обратно и по улице Веласкеса выйти на Кампану в тот момент, когда процессия «Хесус де лас Пенас»[77] покинула ее, повернув к Сьерпес. Теперь я мог спокойно добраться до Куны, где стоит «Агнец Спасителя».

При виде меня донья Хосефа слегка удивилась, и, по-моему, на лице ее мелькнула тень беспокойства. Хотя, возможно, мне это только показалось. Во всяком случае, если сеньора Персель и испытывала определенную тревогу, это ни в коей мере не сказалось на оказанном мне приеме.

— Дон Хосе? Вот приятный сюрприз!

Беззаботно болтая, она впустила меня в дом.

— Так вы не пошли смотреть на наши процессии?

— Честно говоря, сеньора, я уже немного устал от них…

— Прошу вас, садитесь, а я сейчас позову мужа…

Донья Хосефа оставила меня в одиночестве и ушла искать супруга. Возможно, я просто выдавал желаемое за действительное, но у меня сложилось явственное впечатление, что отсутствовала она слишком долго. И я с легкостью представил, как супруги договариваются, вырабатывая общую линию поведения, и раздумывают, что меня сюда привело. Дон Альфонсо вел себя более чем любезно, рассыпался в извинениях, объяснив, что как раз был на складе, по другую сторону дворика, а потому не сразу прибежал со мной поздороваться, но я ведь не могу не понять, что, отправляя товар, коммерсант обязан приглядеть за порядком. Склад? Ого! Вот уж куда мне просто необходимо заглянуть! И как можно скорее!

Меж тем хозяева дома явно ждали, чтобы я объяснил причины неожиданного вторжения, и, налив в бокалы мускателя, донья Хосефа выразительно поглядела на меня, словно приглашая к разговору. Их нетерпение так меня забавляло, что я не отказал себе в удовольствии помариновать их еще немного. Воображение рисовало довольно забавную картинку: я не без злорадства представлял, как изменилось бы приторно-сладкое выражение физиономий Перселей, признайся я честно, что пришел уличить дона Альфонсо в убийстве. Но, увы, пока я никак не мог позволить себе такой роскоши!

— Я осмелился побеспокоить вас…

Оба тут же стали возражать, что я им ничуть не помешал, а напротив, они в любое время почтут за честь принять в своем доме парижанина. Ах так? Значит, им тоже вздумалось поиграть? Отлично! Партия обещает получиться очень интересной!

— …во-первых, чтобы поблагодарить за тогдашний чудесный обед, а во-вторых, поговорить о Марии.

По чуть заметному напряжению я почувствовал, что меня слушают весьма внимательно.

— Я безумно люблю Марию Альгин и хотел бы на ней жениться.

— Но, мне казалось, это вопрос решенный, дон Хосе?

— И да и нет, донья Хосефа, до сих пор мне никак не удается получить окончательный ответ.

Сеньора Персель жеманно хихикнула.

— Обычное девичье кокетство, дон Хосе!

И, повернувшись к мужу, толстуха добавила:

— Все мы одинаковы… Спросите-ка лучше дона Альфонсо!

— Истинная правда, дон Хосе! Вот эта особа, между прочим, пудрила мне мозги целых два года!

Оба от души расхохотались. Наверняка Персели испытывали огромное облегчение от того, что этот кретин легавый явился к ним лишь поделиться любовными огорчениями. А я, совсем войдя в роль, стал расписывать, что не смогу жить без Марии, что готов на все, лишь бы она стала моей женой, и даже переберусь обратно в Севилью, если она будет настаивать, а я смогу найти тут приличную работу. Последние слова их, по-видимому, заинтересовали, ибо донья Хосефа тут же вкрадчиво осведомилась:

— Правда, дон Хосе? Вы бы все бросили ради Марии? И отказались бы от своего… нынешнего положения?

— С радостью!

— Что ж, нашей Марии крупно повезло! Нечасто встретишь такую любовь, и, уж положитесь на меня, я сумею урезонить маленькую кокетку! Я хочу, чтобы она дала твердое обещание до вашего отъезда во Францию, а помолвку мы отпразднуем здесь, у нас!

Я, естественно, с огромным воодушевлением поблагодарил, уверяя, что никогда не забуду их доброты и что теперь в долгу до конца дней своих. Короче говоря, обе стороны продемонстрировали чистейшей воды лицемерие. Увидев, как мы прощаемся, посторонний наблюдатель мог бы счесть нас закадычными друзьями, ибо донья Хосефа непременно пожелала меня расцеловать, а дон Альфонсо проводил аж на улицу и напоследок доверительно шепнул:

— Большое вам спасибо, дон Хосе, за предупреждение, которое вы передали нам через Марию насчет того мнимого немца, Оберхнера. Наверняка это какой-нибудь проходимец, вздумавший выманить у меня деньги, а то и ограбить дом… Кто знает? Еще раз от всего сердца благодарю вас, и, надеюсь, — до скорой встречи.

«Мы увидимся гораздо раньше, чем тебе бы хотелось, приятель, — подумал я. — Ох, знал бы ты только, какой я готовлю тебе сюрприз!»

Позвонив в гостиницу, я узнал, что мистер Арбетнот ждет меня в «Нуэва Антекера» на улице Дос Эрманас. Я отправился туда и обнаружил не только Чарли, но и Алонсо. Оба недоумевали, куда я исчез. Я рассказал обо всем, что случилось этой ночью, объяснив, каким образом убедился в виновности Хуана и как пытался вышибить из него признание. Однако о сцене с Марией я не упомянул ни словом. Арбетнот, на мгновение перестав перемалывать мощными челюстями креветок, одобрительно кивнул.

— Я не решился сказать вам об этом, но, по правде говоря, сразу понял, что убийство совершил Хуан…

Алонсо осушил бокал. С самого начала он искоса поглядывал на меня всякий раз, когда думал, что я ничего не замечаю.

— Грустно тебе, а, Хосе?

Я попытался сделать хорошую мину при плохой игре.

— Между прочим, я собираюсь жениться не на Хуане, а на его сестре.

Чарли в свою очередь долго сверлил меня пристальным взглядом.

— Простите меня… но вы совершенно уверены, что эти двое не действуют на пару?

Увы, я не сомневался в обратном, но мог ли я вот так, публично, отречься от Марии? Сколько я ни убеждал себя, что готов возненавидеть девушку, но стоило кому-то обвинить ее в преступлении, и тут же, вопреки здравому смыслу, я вставал на ее сторону. Мне было немного стыдно смотреть в глаза Арбетноту, но заговорил я без тени колебаний:

— Ни в коем случае. Но у меня есть для вас еще одна новость — беднягу Эстебана прикончили вдвоем.

— Вдвоем? Откуда ты знаешь, Хосе?

— Потому что в спине у покойника торчал нож Хуана, а в руке он зажал пуговицу от пиджака того, кто отвлекал внимание несчастного, пока второй наносил удар.

Арбетнот с хорошо разыгранным раздражением заявил, что я слишком быстро продвигаюсь вперед, а потому им с Алонсо не худо бы поскорее засучить рукава, если они не хотят, чтобы вся слава досталась мне одному.

— И однако, приятель, какая-то жалкая пуговица нам мало что даст… Надо бы еще выяснить, кому она принадлежит…

— Представьте себе, Чарли, я это уже знаю.

Оба ошалело вытаращили глаза, не сомневаясь, что я их разыгрываю.

— Правда? И кому же, скажите на милость?

— Дону Альфонсо.

— Перселю?

— Ему самому.

— И у вас есть доказательства?

— Вместе с пуговицей оторвался крошечный кусочек ткани от неподражаемого зеленого костюма, в котором сей достойный коммерсант принимал нас с вами за обедом, Арбетнот.

— Вы тут разговариваете как о старом знакомом о совершенно неизвестном мне типе, — возмутился Алонсо. — Хорошенький же у меня при этом вид!

Чарли засмеялся.

— Не волнуйтесь, наш друг Моралес наверняка не преминет нанести визит дону Альфонсо, и, надеюсь, он любезно прихватит с собой нас обоих.

Однако, узнав, что я уже успел побывать у Перселей, мои коллеги не стали скрывать досаду. Впрочем, Арбетнот заявил, что заслуга отчасти принадлежит и ему, ибо это он вывел меня на след коммерсантов с Куны. Я охотно согласился, и мы выпили последнюю бутылку за нашу общую проницательность. Только Алонсо все еще выглядел недовольным. И все же, я думаю, он уловил в моем голосе легкую дрожь, когда я спросил:

— А чем сегодня занимались вы оба?

Мой друг промолчал, и вместо него ответил Чарли:

— Как и условились, мы ходили в Ла Пальма допрашивать Хуана и его сестру.

— Ты спал, и мы предпочли дать тебе отдохнуть, — поспешно добавил Алонсо, — и потом, сам понимаешь, почему тебе не следовало ходить с нами…

— Ладно… Ну и что вам поведал Хуан?

— Ничего.

— Вам не удалось заставить его говорить?

— Парень успел смыться еще до нашего прихода.

— А его сестра поклялась всеми святыми Севильи, что не видела, как Хуан уходил, и понятия не имеет, где его искать. Должно быть, вы здорово напугали парня, Моралес, и он надежно спрятался в какой-нибудь дыре…

— Или же пошел плакаться Лажолету…

— А тот предоставил Хуану убежище? Очень вероятно.

Короче, не найди я той пуговицы, мы бы по-прежнему топтались на месте. Я решил, что эта маленькая удача дает мне право возглавить операцию.

— А теперь давайте решим, что делать дальше.

В первую очередь мы договорились разыскать Хуана. Проще всего было обойти все кафе, куда парень обычно заглядывал. Я предоставил Алонсо квартал Тонелерос, Чарли — весь маршрут от «Эспига де Оро» до «Карабела дель Кристо», то есть одному — западную часть города, другому — восточную. Себе же я оставил центр, и не без умысла. Расставаясь, мы решили встретиться завтра в полдень здесь же, в «Нуэва Антикера», и подвести итог. Кроме того, мы пришли к общему мнению, что, обнаружив Хуана, главное — не вспугнуть дичь, но незаметно следить за парнем днем и ночью, сменяя друг друга. Возможно, таким образом мы и подберемся поближе к Лажолету…

Но самому мне сейчас больше всего хотелось поближе взглянуть на склад Перселей. Возвращаясь на Куну, я раздумывал, каким образом войти в дом доньи Хосефы, не привлекая внимания хозяйки, равно как и ее мужа-убийцы. Устроившись в кафе почти напротив «Агнца Спасителя», я наблюдал за тем, что происходит в стане противника. Когда раздались звуки небольшого оркестра, предшествующего процессии братства «Хесус де лас Пенас», дон Альфонсо и его супруга выглянули в окошко. Но прежде чем платформу вынесли на улицу, Персель торопливо отпрянул. Через некоторое время он снова появился, что-то сказал жене, и оба окончательно покинули наблюдательный пост. Хотелось бы мне знать, что означало столь поспешное отступление! Музыканты уже почти подошли к двери дома, как вдруг она распахнулась и супруги Персель быстро двинулись в сторону Лараньи. Лучшего мне нечего было и желать. Осторожности ради (в конце концов, похожее на бегство исчезновение Перселей могло оказаться ложным маневром), я подождал, пока процессия исчезнет из виду. Причем склоненная под тяжестью креста фигура Иисуса работы Педро Рольдана произвела на меня сильное впечатление, как и статуя Скорбящей Богоматери, изваянная Мольнером.

Потом я пробился сквозь толпу, провожающую облаченных в черное насаренос, и незаметно скользнул в дом. Пробраться во дворик, где дон Альфонсо выстроил склад, было на редкость несложно. Для грабителей, не соблюдающих заповедей Церкви, Святая неделя — самое удачное время. Все обитатели города высыпают на улицы. А потому я преспокойно открыл замок и забрался на склад. Вытащив из кармана ручку-фонарик, я попытался оглядеть помещение: везде рулоны ткани, множество пустых ящиков, видимо ожидающих погрузки. Я бродил наугад, поскольку, честно говоря, даже не представлял толком ни что искать, ни где. За полчаса я так и не продвинулся ни на йоту. И вдруг рядом с несколькими ящиками, на мой взгляд, сколоченными тщательнее остальных, я заметил стопку толстых стеганых пледов для ног. Вероятно, я не обратил бы на них внимания, не окажись у меня перед носом этикетка, оповещавшая, что пледы предназначены для отправки в Кадернас на острове Куба. Мне сразу показалось более чем странным, что кубинцам могли понадобиться ножные пледы. Платья, набивная ткань, даже шторы — еще туда-сюда, но пледы… Я не сомневался, что тут что-то не так, и тщательно прощупал одну штуку — ничего, кроме обычного грубого мольтона[78]. Что заставило меня продолжать поиски, даже не знаю. Скорее всего тут сыграл роль обычный случай, хотя к нему, как к самому простому объяснению, всегда прибегают, сталкиваясь с неразрешимой загадкой. Так или иначе, мне показалось необычным, что розетка, украшавшая середину пледа, если на нее нажать, издает довольно своеобразный звук. Я открыл перочинный нож, распорол парочку швов, потом осторожно, стараясь действовать как можно незаметнее, приоткрыл края на стыке ткани и тут же увидел кончик небольшого пакетика. Сердце у меня учащенно забилось. Еще не открывая пакетика, я уже отлично знал, что внутри. Тем не менее я его вытащил и, тщательно вскрыв, высыпал на ладонь немного хорошо знакомого белого порошка. Теперь все стало ясно… Я знал, каким образом наркотики попадают в Соединенные Штаты. Куба ведь неподалеку от Флориды… Я засунул плед в середину стопки, надеясь, что их не станут укладывать в ящики по одному, и вышел со склада. Но там меня ждал неприятный сюрприз: в окнах Перселей горел свет. Я вздрогнул. Значит, они уже успели вернуться… Соблюдая крайнюю осторожность и невольно улыбаясь про себя при мысли, какую физиономию скорчит дон Альфонсо, столкнись мы с ним неожиданно лицом к лицу, я, крадучись, скользнул вдоль стены и мимо лестницы, ведущей в квартиру Перселей. С бесконечными предосторожностями мне удалось приоткрыть дверь на улицу и, подождав толпу гуляющих, я спокойно присоединился к ним.

Увидев, что я вхожу в его кабинет, комиссар Фернандес весело спросил:

— Ну, дон Хосе, что новенького вы хотите сообщить мне на сей раз?

Я напустил на себя скромный вид, заранее не сомневаясь, что новость произведет сильное впечатление.

— Всего-навсего — что я знаю, где хранятся наркотики, которые переправляют в Америку.

— Рассказывайте скорее!

Внимательно выслушав, Фернандес протянул мне сигару.

— Вы ее вполне заслужили, дон Хосе… Так что, я арестую Перселей?

— Избави Боже, сеньор комиссар! По-моему, можно сделать кое-что получше. Поставьте у дома Перселей своих людей в штатском, но выберите таких, кто как можно меньше походит на полицейских… Прикажите им наблюдать за каждым грузовиком, забирающим товар либо на улице, либо непосредственно со склада. Как только загруженная машина отъедет, пусть звонят коллегам, а те либо на мотоциклах, либо на машине отправятся следом. Вы понимаете, для нас главное — узнать, где наркотики перетаскивают на корабль и на какой именно. Тот грузовик, что направится в сторону моря, и есть наша добыча. С достойным доном Альфонсо мы всегда успеем разобраться. Но в первую очередь, сеньор Фернандес, нам нужен Лажолет. Меня бы очень удивило, не окажись он на месте, чтобы приглядеть за транспортировкой на судно такого ценного груза, особенно учитывая, что его крайне беспокоит мое присутствие в Севилье. Насколько мне известно, этот тип не из тех, кто уклоняется от сведения счетов.

— Да услышит вас Макарена, сеньор Хосе! Нам с Лусеро доставит такое удовольствие часок-другой побеседовать с этим типом с глазу на глаз…

Я не сомневался, что, получи Фернандес такую возможность, он бы заставил Лажолета горько пожалеть, что выбрал для своих махинаций Андалусию. Однако я вовсе не желал уступать комиссару пальму первенства. Кроме того, Фернандес не мог позволить себе никаких вольностей с законом, в то время как я твердо решил покончить с Лажолетом раз и навсегда.

Мне не особенно хотелось рассказывать Алонсо и Чарли о том, что я обнаружил на складе Перселей, как и о договоре с комиссаром Фернандесом. И вовсе не потому, что я плохой друг, но у меня невольно возникло ощущение, что, несмотря на последние успехи, из-за моей любви к Марии оба возомнили, будто я больше ни на что не способен. Поэтом у я считал делом чести оповестить их в самый последний момент и таким образом доказать, что Хосе Моралес — не такая тряпка, как они воображали. Я не сомневался, что Алонсо так обрадуется моему успеху, что не станет особенно упрекать за скрытность. Конечно, Арбетнот наверняка отреагирует не так благодушно, зато Клиф Андерсон ужасно обрадуется, что мне удалось обскакать инспектора из Ярда!

Последним в тот понедельник выходило братство «Кристо де ла Эспирасьон»[79], но и оно давно вернулось в часовню музея к тому времени, как я вышел на улицу Веласкеса и через Тетуан двинулся к «Сесил-Ориенту». Когда я подходил к крыльцу, часы на городской ратуше пробили два. Наступил Святой вторник. В холле ко мне сразу бросился администратор и тактично шепнул:

— Сеньор Моралес, вас уже больше часу дожидаются в гостиной…

— Кто?

Служащий гостиницы скорчил презрительную мину.

— Какой-то молодой человек… явно не из наших постояльцев. Угодно вам его принять?

— Ну конечно!

Войдя в гостиную, я увидел, что в кресле неподвижно сидит Хуан. При виде меня он вскочил и бросился навстречу.

— Дон Хосе! Они похитили Марию!

Святой вторник

Невозможно безнаказанно столько лет проработать в полиции, а потому, услышав восклицание Хуана, в первую минуту я не почувствовал ничего, кроме недоверия. По-моему, это смахивало на ловушку, да еще — из самых грубых. Ведь, в конце концов, кто мог похитить Марию, кроме моих противников, тех, кому я объявил войну не на жизнь, а на смерть, а ведь ловушка помогала им… Слишком неправдоподобно… Не говоря уже о том, что это было бы весьма странным выражением благодарности Хуану за оказанные услуги! Решительно, эти люди считали меня таким идиотом, какие вообще не встречаются в природе, во всяком случае, среди людей моей профессии! Мне ужасно захотелось еще раз хорошенько отлупить этого бандита — наверняка он просто надеялся выслужиться перед своими, еще раз проведя меня за нос.

— Передай своему хозяину, — презрительно бросил я, — что когда нам с ним настанет время встретиться, ему не надо будет никого за мной посылать. Уж я как-нибудь сам найду дорогу, не маленький! А теперь — убирайся отсюда!

Парень недоверчиво поглядел на меня.

— Вы не хотите помочь мне найти Марию, дон Хосе?

— Может, прекратишь издеваться надо мной, а? Я, кажется, ясно сказал: убирайся!

— Вы по-прежнему считаете меня убийцей?

— А ты можешь доказать обратное?

— Докажу, дон Хосе, но не раньше, чем найду сестру!

Я пожал плечами.

— Да брось, тебе нечего о ней волноваться…

Хуан побледнел как смерть.

— Если Мария погибнет, дон Хосе, я убью вас… — прошипел он.

— Браво!.. Лажолет, как пить дать, заплатит тебе кучу денег!

Хуан еще долго пристально смотрел на меня, и не знаю, чего больше было в его взгляде — ненависти или отчаяния, потом, ни слова не говоря, повернулся на каблуках и вышел.

Усталый и до предела взвинченный, я поднялся к себе в номер, но даже не попытался лечь спать, заранее зная, что все равно не смогу сомкнуть глаз. Что-то камнем лежало на сердце. По крайней мере, я упорно старался выдать за физическое недомогание то, что на самом деле было лишь отзвуками упорной борьбы, которую я вел сам с собой, с любовью к Марии. Я опустился в кресло у окна и стал смотреть, как постепенно редеет ночной сумрак, потом широко распахнул окно, и в ноздри мне ударил тот специфический запах, что всегда окутывает Севилью на Святой неделе: смесь острого морского ветра, быстро вянущих цветов, ладана и свечей. И так, куря сигарету за сигаретой, я терпеливо ждал, когда рассветет, прекрасно понимая, что стоит лечь в постель — и уже не отделаешься от терзающей мое подсознание мысли, к которой я не желал прислушиваться. Собрав всю силу воли, я старался не сдаваться, и вдруг нервы не выдержали.

— А что, если Хуан сказал правду? — вслух проговорил я.

Ну вот и все… теперь моя тревога выражена твердо и ясно, и никакие уловки больше не помогут… Неожиданно мне сразу полегчало. Я умылся холодной водой, открыл новую пачку сигарет и, стараясь сохранять полное спокойствие, начал заново обдумывать случившееся. До сих пор все указывало на связь Хуана и Марии с Лажолетом через Перселей. Да, но чего ради Хуан, зная, что на нем висит обвинение в убийстве, с таким отчаянным риском пришел повидаться со мной? Можно ли допустить, что Лажолет попытался бы заманить меня в ловушку послав именно того, кто автоматически должен был сразу внушить мне подозрения? По мере того как я перебирал в голове все эти соображения, во мне росла твердая уверенность, что я с самого начала ошибся, заподозрив Альгинов. Теперь в ушах у меня снова звучал встревоженный голос Хуана… И как я не почувствовал, не пожелал почувствовать, что парень говорил совершенно искренне? И где он сейчас? Какую еще глупость собирается выкинуть? Случись с ним беда, никогда себе этого не прощу! Я с трудом сдерживал бешеное желание немедленно мчаться в Ла Пальма. Но сначала следовало бы подумать, хорошенько подумать. Зачем похитили Марию? Несомненно, для того чтобы таким образом отделаться от меня. Очевидно, скоро раздастся звонок и мне предложат жизнь девушки в обмен на мой немедленный отъезд. Значит, надо опередить врага. Ну-ка, ну-ка… Кто мог подсказать такой план? Только те, кто не сомневался, что я по-прежнему безумно влюблен в Марию, то есть Персели, перед которыми я только сегодня разыгрывал комедию! И я тут же явственно вспомнил, как поспешно выскочили из дому донья Хосефа и дон Альфонсо, когда к дверям подходила процессия братства «Хесус де лас Пенас». Теперь я понимал, куда они так спешили. Но что наболтали Персели Марии и как уговорили ее пойти с ними? Правда у девушки не было ни малейших оснований не доверять хозяевам… Когда я выходил со склада, Персели уже вернулись. Возможно, тогда Мария находилась вместе с ними? Право же, я мог гордиться собой… Несмотря на бессонную ночь, я чувствовал себя в отличной форме — уж очень не терпелось наконец начать сражение.

Прежде чем встретиться с Алонсо и Чарли в «Нуэва Антикера», я решил заглянуть в старый дом на Ла Пальма. Правда, я опоздал бы на свидание, но уж как-нибудь коллеги малость подождут. Я не мог покинуть Марию на произвол судьбы ради точности. Едва успев войти во дворик, я наткнулся на добродушную толстуху, встретившую меня в первый раз.

— Que tal, senor Morales?

— Disperense, dona Dolores, me falta tiempro para chalar.[80]

И, оставив возмущенную матрону негодовать в свое удовольствие, я побежал к лестнице. Вслед доносилось ворчание насчет молодых людей, совершенно отвыкших от хороших манер. И, словно в отместку, не успел я исчезнуть из виду, сеньора крикнула, что, если я направляюсь к Альгинам, торопиться нечего — там все равно никого нет. Но об этом я догадывался и без нее.

Хуан впал в такую панику, что, очевидно, забыл запереть дверь на ключ, и она распахнулась, как только я повернул ручку. В квартире я не заметил ни малейших следов борьбы. Значит, Мария и впрямь ушла из дому добровольно. Так почему Хуан решил, что его сестру похитили? И снова меня обуяли эти чертовы подозрения… Само собой, такие девушки, как Мария, не ночуют вне дома, и парень наверняка побежал на Куну спрашивать, не знают ли хозяева магазина, где его сестра. А раз Марии ночью не оказалось дома и на работу она не приходила, Хуан вполне мог почуять неладное. Ведь все это уж очень не походило на его сестру.

Когда я снова вышел во дворик, донья Долорес демонстративно повернулась ко мне спиной. Это выглядело ужасно смешно, но мне в то время было не до смеха. На мой зов толстуха все же обернулась, но, хоть я и одарил ее самой чарующей улыбкой, продолжала хмуриться.

— Вы случайно не знаете, где сеньорита, донья Долорес?

— А я не обязана за ней следить, — самым нелюбезным тоном ответствовала толстуха.

Однако славная женщина не умела слишком долго сдерживать природную отзывчивость и, заметив, что я сильно встревожен, рассмеялась.

— Enamorado, he?[81]

— Да…

И тут началось настоящее извержение вулкана. Долорес пела восторженный панегирик Марии дель Дульсе Номбре, восхваляя ее кротость, добродетель, набожность, милосердие, трудолюбие, и, когда, совершенно запыхавшись, матрона умолкла, только круглый идиот мог бы усомниться в том, что второй такой девушки на свете нет. Дружелюбная болтовня соседки настолько совпадала с моими собственными представлениями о Марии, что я соглашался без всякой натяжки. Наконец, едва мне представилась возможность вставить хоть слово, я задал мучивший меня вопрос:

— Вы не видели, как Мария уходила из дому?

— Нет. Ее брат уже спрашивал меня об этом. Но я сама вернулась домой за полночь — ходила к двоюродной сестре на площадь Кавида поглядеть, как наш «Хесус де лас Вердас Крус»[82] вносят в часовню. А, надо вам сказать, мой племянник Хасинто изображает в процессии факельщика…

Мне было наплевать и на Хасинто, и на его матушку, а поскольку Долорес явно не могла сообщить ничего полезного, я довольно решительно с ней распрощался и побежал прямиком в «Нуэва Антикера».

Когда я пришел туда, опоздав на час, в кафе ждал один Алонсо.

— Я уже начал волноваться, Пепе!

— Не бери в голову, старина… Где Чарли?

— Ушел. И, кажется, в отвратном настроении.

— Почему?

— Да просто Арбетнот уверен, что ты ведешь с ним двойную игру и больше не соблюдаешь нашего договора.

— Чепуха, у меня есть заботы поважнее, нежели мелкие уколы самолюбия мистера Арбетнота… Они похитили Марию, Алонсо!

Он вздрогнул.

— Что ты сказал?

— Ты отлично слышал: Лажолет приказал своим подручным схватить Марию.

Алонсо не мог прийти в себя от удивления, и я почти физически ощущал, как лихорадочно он шевелит мозгами. То, что я долго и неторопливо обдумывал у себя в спальне, другу пришлось прокрутить в голове в считанные секунды. Наконец, придя к неизбежному выводу, парень совсем скис.

— Но тогда…

— Вот именно, Алонсо! Мы пошли по ложному следу… Мария не связана с ними.

— Однако ее брат…

— По всей вероятности, он тоже ни при чем.

— Да брось ты! А как же его нож?

— Ну, наверняка и тут найдется объяснение.

Все это свалилось на Алонсо с бухты-барахты, и некоторое время он молча переваривал информацию. Хорошенько обдумав мои слова, Муакил совершенно преобразился. Теперь передо мной сидел не мучимый сомнениями и слегка растерянный детектив, а тот Алонсо, каким я привык его видеть, когда мы преследовали опасного преступника. Да, мой Алонсо — покрепче стали! И меня это чертовски радовало. Теперь я снова мог положиться на него и твердо знал, что мы выиграем схватку с Лажолетом, найдем Марию и Хуана, а потом Клиф Андерсон, сдержав данную себе клятву, сможет спокойно уйти в отставку.

— У тебя нет никаких соображений насчет того, кто бы мог подстроить это дело? А, Пепе?

— Более того — я точно знаю.

— Не может быть!

— А вот и да! Это работа Перселей.

— Хозяев Марии?

— Да, и я даже могу с уверенностью сказать, что они похитили девушку вчера вечером между десятью и одиннадцатью часами.

— Ну, коли на то пошло, может, ты еще и знаешь, где они прячут Марию?

— Во всяком случае, догадываюсь…

Мне показалось, что Алонсо глядит на меня не без некоторого восхищения, и это тем более приятно щекотало самолюбие, что Муакил — отнюдь не первый встречный, а человек с вполне устоявшейся репутацией, один из лучших агентов ФБР. Он швырнул на столик несколько писем и встал.

— Пошли?

— Сядь, старина… Сначала надо предупредить Чарли.

— Где ж я его тебе откопаю?

— Позвони в «Мадрид».

Так он и сделал, но англичанина в гостинице не оказалось и адреса он тоже не оставил. Алонсо успокоил меня, что так или иначе, они договорились в одиннадцать вечера поужинать в «Кристине». Моему другу явно не терпелось действовать.

— А теперь — помчались в Куну!

— Нет.

Недовольный, он снова опустился на стул.

— Что еще?

— Подумай сам, Алонсо. Персели тебя не знают. Увидев, что я привел постороннего, они мигом почуют недоброе, и это только осложнит дело.

— Короче, ты опять вздумал изображать одинокого рыцаря? Слушай, Пепе, кончится тем, что я, как и Чарли, заподозрю тебя в нехорошем намерении присвоить все лавры. Но имей в виду, я поклялся Рут привезти тебя в Вашингтон в приличном состоянии, а потому, хочешь — не хочешь, но мы пойдем вместе!

Черт знает, сколько времени я бился, пытаясь доказать ему, что в одиночку справлюсь куда лучше, по крайней мере сначала, и уж как-нибудь сумею выпытать у Перселей и где Мария, и где Лажолет.

— А вдруг, когда ты придешь, Лажолет окажется у них?

— Меня бы это очень удивило… Но даже если это и так — не беспокойся, я успею выстрелить первым.

Алонсо мои доводы, похоже, не слишком убедили.

— И все же, Пепе, не очень-то красиво с твоей стороны вот так оттирать меня в тень… Первый раз с тобой такое. Но ты совершенно уверен, что мы не можем провернуть это вместе, как обычно?

Алонсо выглядел таким несчастным, что я не выдержал.

— Ладно. Можешь не изображать великое отчаяние. Пошли, но уж постарайся не лезть на глаза и не вмешиваться, если только мне и в самом деле срочно не потребуется помощь. Согласен?

— Еще бы!

Осторожности ради и на случай возможного нападения, когда я вышел на Куну, Алонсо прикрыл лицо газетой и двинулся следом на расстоянии примерно сотни метров. Я постучал в дверь и, войдя в дом, позаботился прикрыть створку не слишком плотно. На лестничной площадке Перселей я подождал, пока послышатся приглушенные шаги дона Альфонсо, и лишь тогда позвонил. Но на пороге меня, как и в прошлый раз, встретила донья Хосефа. Она даже не успела придать физиономии обычное радушное выражение.

— Вы, дон Хосе?

— Я, донья Хосефа.

— Э-э-э… уж простите нас… но, видите ли… мы с мужем сейчас ужасно заняты… Отправка товара… да и счета надо проверить… куча всяких бумажек… тем более на Святой неделе помощи ни от кого не дождешься…

— Но я вполне готов помочь, донья Хосефа, и окажу вам услугу с неимоверным удовольствием!

И я вошел в квартиру, прежде чем она успела опомниться от удивления. Минуя холл, я вошел в гостиную. Дон Альфонсо сидел за столом без пиджака. При виде меня он тут же вскочил.

— Сеньор Моралес!..

Он живо натянул пиджак.

— В чем дело? Что случилось?

— А что, у вас есть основания беспокоиться, дон Альфонсо?

Но донья Хосефа, невежливо вмешавшись в разговор, опередила мужа:

— Помолчи, Альфонсо! Ничего особенного не произошло — просто дон Хосе пришел нас навестить… Я сказала, что мы заняты, но…

— Да, очень заняты… — послушно повторил супруг.

Никто не предлагал мне сесть, но я спокойно опустился на стул. Муж и жена переглянулись, и я почувствовал, что мое поведение начинает их пугать. И снова донья Хосефа попыталась меня выпроводить:

— В любое другое время мы были бы счастливы вас видеть…

— Успокойтесь, сеньора, как только вы ответите на один вопрос, я немедленно уйду.

Я не сомневался, что из этих двоих первым не выдержит дон Альфонсо. Так оно и случилось.

— Во… прос? Ка… кой вопрос? Почему? — дрожащим голосом пробормотал он.

Но его супруга уже изготовилась к сражению. Собственно говоря, она сразу приняла решение не уступать, едва почувствовав, что я пришел к ним с определенной целью.

— Я же велела тебе молчать, Альфонсо! — снова перебила она мужа. — Так что за вопрос вас интересует, сеньор Моралес?

— Куда вы дели Марию?

Наступила долгая тишина. Мы с доньей Хосефой, не скрывая ненависти, сверлили друг друга глазами. Персель плюхнулся в кресло и, сжавшись в комочек, ждал продолжения.

— А почему вы спрашиваете об этом меня? — вкрадчиво осведомилась его супруга.

— К примеру, хотелось взглянуть на вашу реакцию… Очень ли вы удивитесь, узнав об исчезновении Марии…

С досады толстуха прикусила губу.

— Но… ваше сообщение меня более чем удивило!

— Нет, донья Хосефа, нисколько.

— А вы почем знаете?

— Сегодня утром Мария не пришла на работу… Увидев меня, вы бы сразу заговорили на эту тему…

— Совсем вылетело из головы… все эти заботы…

— Нет, донья Хосефа, даже если вы отправляете очень ценный груз, это не могло помешать вам тревожиться о судьбе девушки, которую, по вашему же собственному признанию, вы всегда считали чуть ли не родной дочерью. Вы не спросили меня о Марии лишь потому, что отлично знаете — в данный момент с ней все более или менее в порядке.

— А откуда у меня может быть такая уверенность?

— Да просто вы же ее и спрятали!

Снова наступила гнетущая тишина, лишь дон Альфонсо чуть слышно застонал у себя в уголке. Этот уже сдался без боя. Но его жена продолжала упорствовать.

— Вы, наверное, пьяны, сеньор Моралес?

— А ну, ведите меня к Марии, да поживее!

Она приблизилась ко мне, сопя, как разъяренный бык. И куда вдруг подевалась медоточивая сеньора Персель? Теперь грубые, словно окаменевшие черты лица и холодный блеск глаз изобличали лишь жестокость и злобу.

— Убирайтесь! — процедила она сквозь зубы. — Сейчас же убирайтесь отсюда! Так будет для вас же лучше!

— Я уйду только вместе с Марией!

Донья Хосефа всей тушей обрушилась на меня. У нас, в ФБР, не принято деликатничать, а потому я хорошенько съездил ей по физиономии. Слегка оглушенная толстуха отпрянула. Дон Альфонсо, в свою очередь, ринулся ей на выручку. Я встретил его прямым коротким ударом в переносицу, и хозяин дома, обливаясь кровью, снова отлетел в угол.

— Вы его убили! — взвыла донья Хосефа.

— Пока нет, но, возможно, придется… Он-то ведь прикончил Эстебана, верно?

Донья Хосефа смертельно побледнела.

— Так вы знаете… и это? — как зачарованная проговорила она.

— Да, и еще много чего другого.

— Ну, тем хуже для вас, господин агент ФБР!

Я настолько не ожидал стремительной атаки, что чуть не угодил впросак — во всяком случае, когти сеньоры Персель прошли лишь в нескольких миллиметрах от моего лица. Дралась она по-мужски, да и силой обладала соответствующей. Добрых десять минут мы боролись, как два бандита, решивших во что бы то ни стало уничтожить друг друга. Дон Альфонсо уцепился за мои ноги. В конце концов мы все трое полетели на пол, и на мгновение я испугался, что не смогу одолеть обоих противников сразу. Жир защищал донью Хосефу от моих ударов, но ее супругу мне удалось хорошенько врезать в солнечное сплетение, и он без чувств вытянулся на ковре. С доньей Хосефой пришлось-таки повозиться. Когда она налетела на меня в очередной раз, я с размаху ударил ее по трахее ребром ладони. Толстуха побагровела и рухнула, судорожно хватая ртом воздух. По иронии судьбы именно в этот момент грянули первые звуки торжественного псалма, исполняемого оркестром, который возглавлял процессию братства «Кристо де ла Салюд и Буэн Вьяхе»[83]. Донья Хосефа, сидя на пятой точке, по-прежнему задыхалась. Я с огромным трудом отволок ее в кресло. И в обычное время сеньора Персель отнюдь не блистала красотой, но сейчас производила просто жуткое впечатление. Ничего не скажешь, поработал я на совесть! Покопавшись в буфете, я обнаружил едва початую бутылку коньяка, сунул горлышко в рот донье Хосефе и заставил отхлебнуть изрядную порцию. Толстуха вздрогнула, отпихнула бутылку, долго сипела и откашливалась и наконец, вновь придя в себя, холодно спросила:

— Ну и что дальше?

— А то, донья Хосефа, что вы сейчас же быстренько скажете мне, где Мария!

— Нет!

— Тем хуже для бедняжки дона Альфонсо…

Я подошел к все еще бесчувственному Перселю и поднял ногу над его физиономией.

— Что вы собираетесь сделать? — прохрипела донья Хосефа.

— Расплющить ему лицо.

Хозяйка дома издала весьма неприятный звук — полустон-полукарканье.

— Нет… оставьте его… — вздохнула она.

Видать, это чудовище женского пола испытывало сильную привязанность к спутнику жизни.

— Мария на складе.

— Живая?

Донья Хосефа кивнула.

— Вы не причинили ей никакого вреда?

— Нет.

— А зачем спрятали?

— Мы просто подчинялись приказу.

— Лажолета?

Толстуха содрогнулась и поникла.

— Ну, уж коли вы все равно в курсе…

Я подошел поближе и склонился над сеньорой Персель.

— Послушайте, донья Хосефа, вам с Альфонсо так и этак крышка… Но мне нужен Лажолет… и мы до него доберемся… Для вас последний шанс — перейти на нашу сторону.

Она, понимая, что спорить бесполезно, пожала плечами.

— А что я, по-вашему, могу сделать? Если я заговорю — он нас прикончит… а если нет, тогда вы…

Я не дал ей договорить.

— Я знаю, как спасти вас от смерти: вы говорите мне, где можно найти Лажолета, а я тут же веду вас с мужем в тюрьму.

— В тюрьму?

— Там вы отсидитесь в полной безопасности, пока мы не разделаемся с теми, кого ищем…

Глаза доньи Хосефы сверкнули.

— Неглупо придумано…

Она глубоко вздохнула.

— По рукам, дон Хосе!

— Ты что, спятила, Хосефа?

Это влез в разговор уже очнувшийся Альфонсо. Не хватало только, чтобы все сорвалось из-за такого кретина! Он, пошатываясь, добрался до нас и вцепился в подлокотник кресла жены.

— Не слушай его, Хосефа! Не слушай его! Это ловушка!

Но сеньора Персель упрямо покачала головой.

— Не суйся в это дело, Альфонсо… Дон Хосе прав — лучше выйти из игры, пока не поздно!

И тут я услышал, как за спиной у меня тихонько отворилась дверь, но не повернул головы, не сомневаясь, что это Алонсо.

— Чтобы найти Лажолета, дон Хосе, вам достаточно просто…

И вдруг она увидела Алонсо. Толстуха тут же вскочила и снова набросилась на меня, ухватив по пути тяжелый медный подсвечник, стоящий на столе. Послышалось негромкое «плоп!» Донья Хосефа на секунду замерла, и на лице ее отразилось полное недоумение. Сеньора Персель хотела крикнуть, но изо рта хлынула кровь, и толстуха ничком повалилась на пол. Вся мебель в комнате, казалось, вздрогнула от грохота. Я даже не успел сообразить, что произошло, как вдруг Альфонсо бросился на моего коллегу. Когда он пробегал мимо меня, я снова услышал приглушенный хлопок, и верхняя часть черепа маленького коммерсанта буквально исчезла на глазах. Я резко повернулся к улыбающемуся Алонсо.

— Как удачно, что я сообразил привинтить к пушке глушитель, а, Пепе?

Меня так и затрясло от ярости.

— Черт возьми! Какого дьявола тебе вздумалось палить?

Алонсо ошалело таращил на меня глаза, видно, не находя слов.

— Ну ты даешь, — наконец с горечью заметил он. — Я спасаю тебе жизнь, а вместо благодарности…

— Ты спас мне жизнь? Уж не вообразил ли ты часом, что эта жирная старуха могла со мной справиться, а? Или недомерок Альфонсо — задушить голыми руками? А теперь я не только не успел выудить у обоих все, что они знали, но, помимо прочих радостей, у нас на руках еще два трупа! Ты стареешь, amigo…

— Тьфу, пропасть… Тебя уже черт знает сколько раз пытались прикончить. Приехав сюда, первое, что я увидел, — скрепы и пластырь на твоей башке… И после этого ты хочешь, чтобы я сидел сложа руки, видя, как на тебя в очередной раз нападают вдвоем? Знал бы я…

— Вот потому-то я и не хотел брать тебя с собой…

Бедняга Алонсо совсем расстроился. Он подошел к обоим покойникам, перевернул и поднял глаза.

— Так ты считаешь меня… убийцей, Пепе? — почти робко спросил он.

Я обхватил друга за плечи.

— Не стоит преувеличивать, Алонсо! Ты отправил на тот свет двух отъявленных мерзавцев… Вот только мы ни на шаг не приблизились к Лажолету…

— Уф! Ты меня успокоил… Так-то оно лучше. А то я уж черт знает что начал думать… Этак и комплекс неполноценности заработать недолго! А что до Лажолета, то теперь он у нас в руках, старичок…

— Как так?

— Сам подумай, Пепе! Мы загнали Лажолета в угол! Мы и так постоянно вмешивались в его дела, портили спокойную жизнь, а теперь еще ухлопали двух его людей… Так что Лажолету волей-неволей придется как-то отреагировать. Поверь мне, Пепе, сейчас это лишь вопрос времени, и наш подонок вот-вот высунет хотя бы кончик носа…

Предсказания Алонсо выглядели весьма оптимистично, но пока перед нами на полу лежали трупы Альфонсо и Хосефы, и я очень плохо представлял себе, каким образом от них избавиться. Проще всего было замаскировать это под обычную уголовщину. Не говоря ни слова Алонсо, я подумал, что тогда комиссару Фернандесу почти не составит труда спрятать концы в воду. Мы пооткрывали ящики и рассыпали содержимое по полу, вспороли подушки и тюфяки, короче, проделали все, что могло взбрести в голову грабителям, вздумавшим искать деньги и драгоценности. Наконец, когда мы закончили операцию, в доме царил невообразимый хаос. Я даже стал подумывать, не перегнули ли мы палку. Мой друг несколько изумился, почему мы не бежим освобождать Марию, если я имею хоть отдаленное представление, где ее искать, но я ответил, что, право же, девушке вовсе незачем смотреть на наши «подвиги» в этом доме.

Марию мы нашли крепко связанной и закатанной в ковер. Рот ей заткнули платком, но все-таки позаботились уложить поудобнее. Пожалуй, Персели, несмотря ни на что, по-своему любили Марию. Как только мы избавили ее от пут, девушка расплакалась. У меня внутри все переворачивалось от жалости, но не мог же я забыть, что она выставила меня из дому, а кроме того, меня мучил стыд — и как я смел так плохо думать о любимой женщине? В первые минуты оба мы держались довольно скованно, хотя Мария и поблагодарила меня за то, что я для нее сделал. А потом, успокоив ее насчет Хуана, я попросил Алонсо проводить девушку на Ла Пальма. Он хотел предоставить это мне самому, но я отказался, довольно туманно объяснив, что у меня тут есть еще кое-какие дела. Алонсо удивленно вскинул брови, но промолчал. Кроме того, я попросил друга подольше посидеть с Марией и обещал, что в одиннадцать вечера, как уговорились, непременно приду в «Кристину». И только после того, как они ушли и сам я добрался до Сьерпес, мне вдруг пришло в голову, что следовало проверить, по-прежнему ли пледы на месте или их уже отправили.

Мне нужно было как можно скорее связаться с комиссаром Фернандесом, но я чувствовал непреодолимую потребность отдохнуть хоть несколько минут, встряхнуться и еще раз все обдумать, поэтому решил заскочить в гостиницу. Как обычно, на всех улицах по соседству с теми, где пролегал путь основных процессий, бурлила густая толпа. У Ла Пласа я встретил праздничный кортеж братства «Канделариа»[84] и в душе помолился Деве Сан Николо, прося простить, что невольно до срока отправил ей две грешных души, которым, вне всяких сомнений, предстоит довольно долго мучиться в чистилище…

Добравшись до «Сесил-Ориента», я сразу позвонил комиссару Фернандесу и сообщил, что у меня есть для него кое-что новенькое и очень серьезное. Полицейский предложил мне немедленно приехать в участок, но я сослался на усталость и желание хоть немного расслабиться.

— В таком случае, сидите у себя в номере, amigo, я пошлю к вам Лусеро… Кстати, он тоже хочет кое-что вам сообщить…

Инспектор вошел в ванную, когда я умывался холодной водой.

— Простите, что не стал стучать в дверь, сеньор, но, по-моему, не стоило привлекать внимание соседей.

Он, улыбаясь, сел в кресло.

— Ну, сеньор Моралес, какие еще подвиги вы совершили сегодня?

— Боюсь, причинил вам новые осложнения, сеньор Лусеро…

— Правда?

Я рассказал, как ко мне явился Хуан, как сначала я воспринял его сообщение скептически, а потом засомневался в собственной правоте, наконец — о трагической встрече с Перселями и ее мрачном финале. По мере того как я рассказывал, выражение лица инспектора менялось: улыбка сменилась озабоченностью, а потом и тревогой. Едва я умолк, он встал.

— Паршивая история! Придется немедленно бежать к комиссару. Честно говоря, даже не представляю, каким образом замять это дело…

Я описал «мизансцену», устроенную нами с Алонсо. Физиономия Лусеро сразу просияла.

— Ну и лихие же вы ребята! По всему видать, вы обо всем успеваете подумать! Ограбление? Вот и отлично. Тут нам даже газетчики не помеха — пусть себе пишут красивые слова об отвратительном безбожии некоторых злоумышленников, не гнушающихся убивать ближних, пользуясь суматохой Святой недели! Вы сняли с моей души чертовски тяжелый камень… А теперь моя очередь: могу сообщить вам, что наркотики вот-вот отправят по назначению, сеньор… Один из грузовиков Перселей направляется в Уэльву.

На сей раз уже я забеспокоился.

— И давно он выехал?

— Незадолго до того, как вы пришли к Перселям. Еще немного — и вы бы столкнулись нос к носу…

— Но, в таком случае, грузовик уже подъезжает к Уэльве?

— Нет. Его путь прослеживают от деревни к деревне. Водитель пока остановился в Санлукар-ла-Майор… По-моему, он не двинется с места до темноты. Вам не о чем беспокоиться — портовая полиция получила предупреждение и уже ждет… Мы не станем действовать, пока наркотики не перенесут на корабль, — надо же выяснить, на какой именно… Вот тогда-то и начнется охота. Я думаю, дело в шляпе, сеньор Моралес…

— Да, но как же Лажолет?

— Ну, это ваша личная проблема, хотя меня нисколько не удивило бы, пожелай он лично руководить операцией.

— Будем надеяться. А вы сами поедете?

— Да, через час. Прихватить вас с собой?

— Нет. Как-никак, а уж такую свинью подложить друзьям я не могу.

— Друзьям?

Лусеро явно не без умысла подчеркнул множественное число.

— Ну да, Алонсо Муакилу, моему коллеге из ФБР (о нем я уже говорил вам), и Чарли Арбетноту из Скотленд-Ярда, который расследует то же дело. Мы решили действовать сообща.

— В таком случае у нас получится на редкость многонациональная команда!

— В одиннадцать вечера я встречаюсь с обоими в «Кристине». Оттуда мы и рванем в Уэльву.

— Стало быть, увидимся на месте, сеньор.

Лусеро начал было с изысканной вежливостью откланиваться, но я удержал его.

— Сеньор Лусеро, я должен повиниться перед вами за одну серьезную ошибку…

— Вы меня удивляете, сеньор…

— Увы… Даже в нашем ремесле, невзирая на все предупреждения и жизненный опыт, случается делать слишком поспешные выводы и попадаться в ловушку…

— И что вы имеете в виду?

— То, что больше не считаю Хуана Альгина виновным в убийстве Эстебана, хотя орудием преступления и стал его нож.

— Вы нашли доказательства невиновности Альгина?

— Нет, но, как вы уже знаете, я разговаривал с парнем, а кроме того, похищение его сестры…

Инспектор не дал мне договорить.

— Страсть — тоже недурная ловушка для полицейских, сеньор, — очень холодно и сухо заметил он, — а принимать желаемое за действительное — не меньшее заблуждение, чем торопливость. Я полагаю, что, коли парень связан с нашей бандой, вряд ли он занимает там сколько-нибудь важное место, а потому, раз главарь счел нужным похитить его сестру, у Хуана никто не стал спрашивать разрешения. До скорой встречи, сеньор, и, пока вы не появитесь, мы не станем предпринимать никаких действий.

Я не без труда пробился на проспект Антонио Примо де Ривера, где перед входом в собор остановилась процессия братства «Санта Крус». Почетный кортеж насаренос в черном отделял платформы от зрителей. Некоторые из самых молодых сняли капюшоны и пили прохладную воду или слушали наставления родителей.

Сворачивая на площадь Кальво Сотело, я почувствовал, что меня тянут за рукав. Это был Хуан.

— Я только что видел сестру, дон Хосе, — быстро начал парень. — Она мне все рассказала… И я хочу поблагодарить вас… Но Мария так и не призналась мне, кто ее похитил…

— Персели.

— Ну, я с ними разберусь! — свирепо пообещал Хуан.

Только этого не хватало! Я не потерплю, чтобы юный дуралей все испортил! Не говоря уж о том, что, коли его застукают в доме Перселей, парень вряд ли сумеет объяснить, кто из двух покойников пригласил его в дом и зачем…

— Нет, Хуан, ты будешь сидеть тихо и спокойно…

— Но, послушайте, дон Хосе, не могу же я допустить…

— А в чем, собственно, дело? Твоя сестра жива и здорова, верно? Вот и отлично. Что до Перселей, то пусть они больше тебя не волнуют.

— Но они должны заплатить за эту гнусность!

— А кто тебе сказал, что они не заплатили? И дорого… очень дорого…

Парень уставился на меня, словно пытаясь понять, на что я намекаю, и вдруг его лицо осветила счастливая улыбка.

— Спасибо, дон Хосе…

Я пошел своей дорогой, но Хуан все не отставал. Наверняка хотел сказать что-то еще.

— Дон Хосе… Вы по-прежнему думаете, будто того типа, Эстебана, убил я? — наконец решился он.

Несмотря на предупреждения Лусеро, я, не задумываясь ни на секунду, ответил:

— Нет.

— Тогда позвольте действовать вместе с вами, дон Хосе! Мне не терпится показать им, на что я способен! И это единственный способ доказать на деле, что вы больше не сомневаетесь во мне…

В голосе парня звучала такая неподдельная искренность, что я окончательно успокоился на его счет. Нет, Хуан, конечно же, славный малый! И, что бы ни говорил андалусский инспектор, есть вещи, в которых обмануться почти невозможно.

— Не могу, Хуан… Через несколько минут мне надо отправиться в небольшое… путешествие.

— Возьмите меня с собой!

Будь моя воля, я бы тут же согласился, но коллеги почти наверняка заартачатся. Ведь ни Алонсо, ни Чарли в отличие от меня не любят Марию…

— Я еду не один…

Парень так расстроился, что у меня не хватило пороху бросить его.

— Послушай… Я сейчас должен встретиться с друзьями в «Кристине». Нам понадобится автомобиль. Вот и придумай что-нибудь. Хотя… Вот что! Машину подыщешь ты сам… Постарайся раздобыть тачку помощнее — нам надо проехать сотню километров и очень быстро. Кстати, у некоторых машин бывает на редкость вместительный багажник…

— Значит, вам подогнать американскую?

— А сможешь?

— Я знаю одного типа… У него есть старенькая «де сото», на которой он возит иностранцев в Ронду или в Гранаду… Но это обойдется недешево…

— Неважно.

— Если тот парень на месте, через полчаса я буду ждать вас у крыльца «Кристины».

Когда я вошел в ресторан, в зале царило вечернее оживление. Несмотря на внешнюю любезность, мне показалось, что Арбетнот на меня дуется. Впрочем, англичанин сразу перешел в наступление:

— Насколько я понимаю, Моралес, вы твердо решили работать в одиночку? Муакил уже поведал мне о ваших нынешних свершениях… Поздравляю… Но вы что, поклялись держать меня не у дел? Тогда честнее было бы сказать об этом сразу, еще в тот раз, когда мы разговаривали на Сан-Фернандо. Как по-вашему? И как мне прикажете отчитываться в Ярде? Странные же у вас, американцев, представления о сотрудничестве!

Я успокоил его, как мог, объяснив, что любые результаты, полученные случайно или благодаря интуиции, в любом случае записываются в актив всей команде. Кроме того, я поклялся, что, хвати у него терпения дождаться меня в «Нуэва Антикера», Чарли тоже мог бы принять участие в бойне, если, конечно, сожалеет именно о том, что он не прикончил Перселей. А плюс ко всему, поскольку наше расследование — сугубо секретное, ровно ничто не мешает ему рассказать лондонскому начальству все, что заблагорассудится.

По-видимому, мои доводы успокоили англичанина. Чарли расхохотался и заказал бутылку вина, правда, сначала заставив меня поклясться больше не разыгрывать из себя «вольного стрелка». Я тем охотнее дал обещание, что не видел ровно никаких причин не брать его с собой. Атмосфера разрядилась, и мы два часа отдыхали душой за превосходным ужином. Во время трапезы я на минутку отлучился позвонить Фернандесу и узнал, что грузовик покинул Санлукар-ла-Майор ровно в одиннадцать. Я попросил передать инспектору, что приеду в Уэльву к половине третьего. Пользуясь случаем, я заодно выглянул на улицу — «Де сото» уже стояла на месте. Машина выглядела очень удобной. Я подтвердил шоферу, что Хуан выполняет мое поручение, и парень обещал подождать, пока брат Марии устроится в уже подготовленном им багажнике.

Около часу ночи, расплатившись по счету, Арбетнот спросил, не собираемся ли мы отправиться спать, а если нет, то кто может предложить что-нибудь интересное? Заранее наслаждаясь их удивлением, я наконец выложил главную новость:

— Я везу вас обоих в Уэльву…

— В Уэльву?

— В такой час?

— Да, и там мы накроем всю банду Лажолета…

Коллеги, совершенно онемев, уставились на меня круглыми глазами. Я вполне мог гордиться произведенным впечатлением.

— Да, сегодня ночью они отправляют наркотики сначала в Гавану, а оттуда, вероятно, во Флориду…

Алонсо и Чарли сидели как громом пораженные. Первым пришел в себя Арбетнот.

— А вы не шутите?

— В таких случаях юмор неуместен.

— Но, в конце концов, откуда ты знаешь? — в свою очередь осведомился Алонсо.

— Потом объясню. А сейчас нам пора мчаться на место.

— Пешкодралом?

— У входа уже ждет машина.

— Решительно, вы все предусмотрели, — хмыкнул Арбетнот. — Еще раз поздравляю… Ловкий вы парень… и куда хитрее нас, правда, Муакил?

Но Алонсо отреагировал со свойственным ему великодушием:

— Хосе — один из лучших детективов у нас, в ФБР, так что тут нет ничего удивительного.

Однако я вовсе не желал злоупотреблять собственным превосходством.

— Довольно любезностей. Поехали.

Чарли, не желая оставаться в стороне, небрежно заметил:

— Теперь моя очередь сообщить вам новость… Надеюсь, вы еще не в курсе… Лажолет уехал из Барселоны несколько дней назад. Сегодня я созвонился со своим тамошним агентом…

Ни одна другая новость не могла бы порадовать меня больше.

— Будем надеяться, что он тоже поехал в Уэльву!

Поднявшись, Чарли, явно огорченный, что оказался в роли подручного (ох уж эта вечная британская гордыня!), с легкой обидой проговорил:

— Вероятно, мне следует поблагодарить вас, что пригласили участвовать в облаве?

— Вряд ли вам захочется сказать мне «спасибо», если схлопочете пулю от Лажолета!

Он пожал плечами.

— До сих пор еще никому не удавалось меня прикончить, и я уверен, дорогой мой Моралес, что уж Лажолету этого точно не добиться.

Святая среда

Ехали мы без приключений. Машина оказалась удобной и надежной. Правда, коллеги все никак не могли пережить мой триумф и слегка хмурились. Мы промчались мимо погруженного в сон Санлукар-ла-Майор, проскочили Гвадиамар и знаменитые виноградники Мансанильи (на которые я не мог не взглянуть с благодарностью). Несмотря на поздний час, на улицах Палма-дель-Кондадо еще толпилось довольно много народу. Правда, у андалусцев вообще несколько иные представления о времени, нежели у прочих жителей Европы. Почти незаметно мы добрались до Сан-Хуан-дель-Пуэрто, а потом и до Уэльвы. За час с четвертью мы проехали девяносто четыре километра. Чтобы не привлекать внимания, машину решили оставить, не доезжая до порта. О Хуане я не беспокоился — в нужный момент он сумеет меня разыскать.

Когда неизвестно откуда вдруг вынырнул мужчина с револьвером и преградил дорогу, мы невольно вздрогнули от неожиданности. Но я тут же узнал Лусеро.

— Вы приехали даже раньше, чем обещали, сеньор… А кто эти господа?

Я познакомил своих спутников с испанцем:

— Алонсо Муакил из ФБР… Чарли Арбетнот, следователь из Скотленд-Ярда… Инспектор Лусеро — один из достойнейших представителей севильской полиции…

У Арбетнота совсем испортилось настроение.

— Вы впутали в дело официальную полицию, Моралес, и опять-таки не предупредив нас…

Даже Алонсо взирал на меня с явным неодобрением.

— Правда, Хосе, ты перегибаешь палку… Почему ты нас не поставил в известность? Хотел выставить полными идиотами?

— Нет, просто опасался упреков… Впрочем, мне все равно не удалось их избежать… Но, черт возьми! Не могли же мы втроем без ордера на обыск залезть на судно Лажолета, где, очень возможно, торчит он сам!

Алонсо повернулся к Чарли.

— Вообще-то он прав…

Арбетнот, хоть и без особой охоты, согласился.

— Ладно, но мне такие методы не по душе…

К Лусеро подбежал полицейский в форме и что-то шепнул на ухо. Инспектор почти тотчас отослал его обратно.

— Господа, сейчас мы начнем операцию… Видите вон то грузовое судно, слева от нас? Его-то нам и нужно. Корабль называется «Каридад»[85] и плавает под панамским флагом… Во избежание неприятных случайностей я прошу вас пока не вмешиваться, но, поскольку все вы, я полагаю, вооружены и приехали сюда не столько ради наркотиков, сколько за вполне определенным человеком, займите наиболее подходящие позиции. Вы, сеньор Моралес, спрячьтесь между этими тюками, вы, сеньор Муакил, останьтесь здесь, среди бочек, а вас, сеньор Арбетнот, я прошу схорониться за поленницей, вон там, слева. Ваша задача — наблюдать за кораблем, и, если кто-то проскользнет сквозь наши сети, поймать беглеца.

Мы уверили инспектора, что он может рассчитывать на нас. Если Лажолет сейчас и вправду на борту «Каридад», он, несомненно, попытается удрать, и я стал молить Макарену направить его в мою сторону. Мы заняли указанные Лусеро места, и бдение началось. Я привык терпеливо поджидать добычу, но еще ни разу мне не случалось иметь дело с преступником такого размаха, как Лажолет. Поистине, это самый роскошный трофей, о каком только может мечтать полицейский. Стояла восхитительная ночь. Я прекрасно видел «Каридад» и часового на носу корабля. Внезапно мне послышался шорох, и я напряг слух: кто-то с бесконечными предосторожностями подкрадывался поближе. Напрягшись всем телом, я приготовился в любую секунду отскочить в сторону и медленно приподнял «люгер», но тут же услышал шепот:

— Дон Хосе?

— Это ты, Хуан?

— Да.

— Не шуми…

Брат Марии бесшумно скользнул ко мне.

— Как тебе удалось проскочить мимо полицейских?

— Я умею прятаться… Как вы думаете, удастся поймать этого Лажолета?

— Очень надеюсь.

— Ладно, тогда я пошел…

— Куда?

— Охранять вас с тылу… То, что удалось мне, может сделать и кто-нибудь другой…

И, прежде чем я успел его удержать, Хуан исчез в темноте. Неплохие задатки у малыша… Клифу Андерсону он понравится. Но на набережной творилось такое, что очень скоро я и думать забыл о Хуане. То здесь, то там мелькали неясные тени, и я угадывал, что люди Лусеро, стараясь не привлечь внимания часового, тихонько подбираются к кораблю. Вдруг раздался резкий свисток. Судно осветили прожекторы. С востока и с запада к «Каридад» направились моторные лодки, отрезая путь в открытое море. Лусеро уже держал в руках лестницу. По палубе метались люди. Грохнул выстрел, потом раздалась автоматная очередь. В воду с легким всплеском шлепнулось тело. Я настороженно притаился у себя в уголке в тщетной надежде углядеть фигуру, бегущую в мою сторону. Неужто вся работа достанется Лусеро? Я сходил с ума от бешеного нетерпения… Еще несколько выстрелов… А потом — полная тишина. Должно быть, полицейские уже захватили корабль. Примерно минут через двадцать под надежным эскортом появились первые пленники. Не решаясь спорить с вооруженными, полицейскими, все они шли, заложив руки за голову. Но где Лажолет? Последних моряков высадили на землю, и Лусеро подошел ко мне.

— Готово, сеньор Моралес. Мы нашли пледы аккуратно сложенными в трюме. Богатый улов. Бандиты пытались рассыпаться, так что я имею все основания арестовать их скопом — хотя бы за сопротивление полиции. А там посмотрим. Я оставлю несколько своих людей на борту и вернусь со специалистами из таможни — пусть перероют весь корабль сверху донизу. Но, к несчастью, я не думаю, чтобы кто-то из арестованных мог оказаться Лажолетом.

Мне было глубоко наплевать на улов, так радовавший инспектора полиции!.. Что мне требовалось — так это голова Лажолета, иначе вся работа летела к чертям и мое задание так и осталось бы невыполненным.

— Вы идете со мной, сеньор?

— Нет… подожду еще немного на случай, если он где-нибудь прячется, ожидая пока вы уйдете…

— Надежды почти никакой, но я понимаю вас, сеньор… До скорой встречи!

Лусеро еще не успел окончательно скрыться из глаз, как за спиной у меня раздался дикий вопль:

— Дон Хосе, осторожно!

Чисто инстинктивно, не раздумывая ни откуда послышалось предупреждение, ни что это значит, я плюхнулся на землю, но, очевидно, долю секунды все же промедлил, поскольку выстрел щелкнул раньше, чем я исчез из поля зрения стрелявшего, и плечо обожгла острая боль. Итак, меня все-таки ранили… В тот же миг, ибо события чередовались с головокружительной быстротой, Хуан выскочил откуда-то с громким криком:

— Он убьет вас! Он убьет вас!

— Ложись!

Я попытался ухватить парня за пояс и притянуть к земле, но убийца оказался проворнее и обе пули достигли цели: я почувствовал, как Хуан дважды дернулся, а потом упал к моим ногам. А на помощь уже во всю прыть мчались Лусеро и его помощники.

— В чем дело?

— Осторожнее, Лусеро! В нас стреляют!

Прогремели еще два выстрела. Но я больше ни на что не обращал внимания. Вопреки всем доводам здравого смысла и нарушая элементарные правила безопасности, я, как безумец, зажег фонарик. Но, проведя тоненьким лучиком по лицу Хуана, я сразу понял, что брат Марии мертв… погиб, спасая мне жизнь… Лусеро приказал оцепить участок, где мог прятаться убийца, и в это же время к нам подошли Алонсо и Чарли.

— Пепе! — дрогнувшим голосом окликнул меня Алонсо.

— Я тут.

— Благодарение Богу!

А Чарли Арбетнот торжествующе оповестил Лусеро:

— По-моему, мы его все-таки прикончили… Кто там, на земле, Моралес?

— Хуан.

— Брат…

— Да.

— Goddam![86]

Алонсо положил руку мне на плечо, и я невольно застонал от боли. Он с удивлением посмотрел на свои пальцы и увидел кровь.

— Ты ранен?

— Заработал пулю в плечо… по сравнению с малышом — сущая ерунда…

Я плакал, даже не отдавая себе в том отчета. Я оплакивал и Хуана, и Марию, и свое навсегда потерянное счастье, ибо девушка никогда не простит, что ее брат погиб из-за меня, чтобы доказать беспочвенность моих дурацких подозрений… Да и я сам никогда не прощу себе ни этой ошибки, ни ее трагических последствий.

— Я прослежу, чтобы его отвезли домой… Положись на меня, Пепе… А тебе надо ехать в больницу…

Для меня было большим облегчением, что Алонсо рядом. Он-то все мог понять, в то время как Арбетнот, пожалуй, считал мою печаль проявлением старомодной сентиментальности. Подбежавший полицейский сказал, что Лусеро… хочет меня видеть. Оставив Хуана на попечении Алонсо, я пошел к инспектору.

— Сеньор Моралес… есть ли у нас хоть какая-то надежда, что это Лажолет?

Я нагнулся над освещенным фонариком трупом того, кто убил Хуана, ранил меня и в свою очередь погиб от пули моих коллег. Сердце у меня так и колотилось, словно вот-вот не выдержит и разорвется. Неужто и впрямь передо мной Лажолет? Хоть я и не знал главаря банды в лицо, но твердо надеялся, что все мое существо признает врага, с которым мне так долго пришлось помучиться и наконец побежденного. Пуля пробила голову, и бандит упал, так и не выпустив из руки револьвера «смит-и-вессон». Лусеро наблюдал за моей реакцией.

— Ну?

— Этот тип известен вам лучше, чем мне, ибо перед вами тот самый Педро Эрнандес, что пытался сбить меня машиной…

— Ну и ну! Вы хороший физиономист, сеньор Моралес… Я его даже не узнал… правда, часть лица пуля превратила в месиво…

— Я всегда хорошо помню тех, кто пытался меня убить.

Из-за удушающей жары меня прооперировали на рассвете. И очнулся я в крошечной палате севильской клиники. Пуля не затронула кость, и никаких страданий я не испытывал. Да, мне повезло куда больше, чем Хуану… Однако стоило только вернуться к действительности — и тень несчастного парня возникла перед глазами. Теперь она станет моей постоянной спутницей очень надолго, если не навсегда… На тумбочке возле кровати стоял будильник. Уже три часа дня. Я не настолько скверно себя чувствовал, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, а кроме того, мне не хотелось оставаться наедине с воспоминанием о Хуане. Сейчас Мария уже обо всем знает. Должно быть, с ней Алонсо. После смерти брата девушка осталась одна на свете. Совсем одна. Но, насколько я успел узнать Марию, она сочтет своим долгом хранить верность покойному и принести себя в жертву мертвому брату точно так же, как делала это при жизни.

Сиделка принесла апельсинового сока и с гордостью сообщила, что я чувствую себя настолько хорошо, насколько это возможно, учитывая обстоятельства. Как будто меня это хоть в малейшей мере волновало! Меня так накачали лекарствами, что я снова заснул и, к счастью, без сновидений.

Ближе к вечеру сменили повязку. По словам медсестер и сиделок, они еще никогда не видели такой отличной раны. И вдруг в палату явился Арбетнот, нагруженный пакетами и свертками. Уж не вообразил ли здоровяк англичанин, будто я собираюсь с минуты на минуту отдать Богу душу? Он притащил конфеты, книги, а из кармана слегка торчало горлышко тщательно припрятанной бутылки. И, как только последняя медсестра вышла из палаты, Чарли торжествующе достал «Джонни Уокера»[87].

— По-моему, старина «Джонни» скорее поставит больного на ноги, чем все врачи в мире вместе взятые… Как вы себя чувствуете, Моралес?

— Лучше некуда.

— А знаете, вы меня чертовски напугали! Сперва никто из нас не сомневался, что вы отошли в лучший мир… и опять-таки из-за нарушения дисциплины… и самоуправства. Что за легкомыслие…

— А где Алонсо?

Арбетнот немного смутился.

— Ну… сами знаете… он ходил туда… Но до сих пор я его еще не видел…

— Значит… оттуда никаких известий?

— Нет.

Похоже, и в этом парне я здорово ошибался. Судя по всему, Чарли был искренне огорчен. Как только вернусь в Вашингтон, всерьез займусь психологией…

— Моралес… Я догадываюсь, что вы сейчас чувствуете… И простите, что мне пришлось заговорить на эту тему…

Представляю, какое неимоверное усилие над собой пришлось сделать бедняге англичанину, чтобы коснуться «частной жизни» собеседника!

— …но и я тоже жестоко обманулся в парне… Он был славным малым… и настоящим смельчаком… Как, по-вашему, можно мне сказать об этом его сестре?

— Ну конечно, старина… Это скрасит ее одиночество… А как насчет Лажолета?

Чарли с раздражением пожал плечами.

— Ох уж этот тип… невозможно хотя бы узнать, где он скрывается… Как в воду канул! Да и вообще, кто скажет, в Севилье ли он сейчас? По правде говоря, Моралес, я уже устал за ним бегать и ужасно хочу вернуться в Лондон…

— Бросив расследование?

— А чего вы от меня хотите? Не могу же я торчать в Испании до бесконечности? В Ярде, должно быть, подумывают, уж не решил ли я попутешествовать в свое удовольствие за счет Ее Величества! Ну а вы что собираетесь делать дальше?

— Положа руку на сердце, сам не знаю… Во-первых, долечить плечо, а во-вторых, если до тех пор ничего нового не произойдет, наверняка придется лететь в Вашингтон.

Вошли Лусеро и сиделка, и моя палата стала похожа на гостиную. Девушка, которой было поручено заботиться о моем здоровье, попыталась было внушить посетителям, что они могут меня утомить, но, не в силах совладать с нашим упорством, удалилась. Осведомившись о моем здоровье и передав от комиссара Фернандеса пожелание скорейшего выздоровления, Лусеро сообщил, что большинство моряков с «Каридад» уже имели дело с полицией, а капитана, присвоившего чужое имя, разыскивали стражи закона по крайней мере трех стран. К несчастью, невзирая на крайне суровые допросы, никаких сведений о Лажолете так и не удалось почерпнуть — судя по всему, никто из этих людей с ним не сталкивался. Уходя, инспектор прихватил с собой Арбетнота, причем последний обещал завтра же снова навестить меня и выразил надежду, что к тому времени я снова смогу упражняться с гантелями. Но тут уж он явно хватил через край.

Я не стал зажигать ночник, думая о Марии — должно быть, она тоже сейчас молилась над телом брата в полной темноте. Оставшись один, я снова принялся размышлять о Хуане. Не разреши я ему сопровождать меня в Уэльву, Мария в эту минуту сидела бы у моего изголовья, и, возможно, злосчастная рана соединила бы нас навеки… А теперь…

Увидев, что моя комната погружена во тьму, Алонсо испугался, и мне пришлось поскорее зажечь свет в доказательство того, что я жив. Без всякого сопротивления я позволил другу осмотреть рану с нежностью наседки. Но мне не терпелось узнать, что происходит в доме Марии.

— Надо полагать, ты и сам догадываешься, Пепе, как она это восприняла? О нет, никаких криков… Но, Господи Боже! Я всерьез испугался, как бы девушка не последовала за братом… Она словно окаменела, лицо покрылось мертвенной бледностью… И я не смог выдавить из себя ни слова… Сталкиваясь с таким горем, право же, чувствуешь себя ужасно скверно, Пепе… И я казался себе последним мерзавцем…

— Ну, ты ничуть не хуже других, Алонсо…

— Да… но Рут…

— Верно… у тебя есть Рут…

Он сразу понял, о чем я думаю, и склонился к моей постели.

— Ты мой единственный друг, Пепе… И я никогда не забываю, что ты для меня сделал, уступив любимую девушку… В тот день я стал твоим должником навеки, и настанет время, когда я сумею расплатиться.

— Алонсо… а Мария ничего не говорила… обо мне?

— Когда я сказал, что ее брат спас тебе жизнь, но сам при этом погиб, девушка с удивительной простотой ответила: «Хуан правильно сделал. Это был единственный способ доказать ему…» А потом, узнав, что ты ранен, Мария, несомненно, встревожилась. По-моему, ты еще не все потерял, Пепе, и, если сумеешь проявить терпение…

— Ладно уж, не вешай мне лапшу на уши, бесполезно…

Он промолчал, и мои не слишком искренние возражения вдруг превратились в непреложную истину.

— Когда похороны?

— Завтра во второй половине дня, до того как на улицы выйдут процессии…

— Ты собираешься туда?

— Само собой, и, вероятно, Чарли захочет меня сопровождать.

— Как, по-твоему, если бы я мог подняться, стоило бы…

— Слушай, Пепе, пока тебе нечего и думать о Марии… Теперь чем раньше ты уедешь, тем лучше для вас обоих.

Алонсо вытащил бумажник и достал оттуда билет на самолет.

— Я заказал билет на Лиссабон. Рейс — послезавтра вечером. В Португалии ты пересядешь на «Клиппер» и в субботу вечером уже доберешься до Вашингтона.

Я внимательно посмотрел на билет.

— Меня отзывают, да?

— Не болтай ерунды! Ты и так сделал больше, чем мог!

— Я обещал доставить Клифу голову Лажолета!

— Ну, пускай он и добывает ее самостоятельно!

— А ты остаешься?

— Всего на несколько дней — надо же составить отчет…

— А Лажолет в очередной раз выйдет сухим из воды…

— Между прочим, это далеко не первый из ускользнувших от нас бандитов!

Алонсо говорил правду. Я и так наделал слишком много глупостей в этой истории. Послушай я друга с самого начала — сел бы на самолет, и тогда Хуан, возможно, остался бы жив…

— Хорошо, Алонсо, послезавтра я улечу… Надеюсь, повязка продержится до конца путешествия…

— Я уже поручил тебя особому вниманию стюардессы. Кроме того, тебе крупно повезло — на том же самолете в Нью-Йорк летит врач. Так что с тобой будут тетешкаться, как с младенцем.

Снова оставшись один, я невольно подводил итоги своего пребывания в Севилье. Сплошные огорчения!.. Провал за провалом… Да, конечно, мы прекратили отправку наркотиков в Штаты (по крайней мере на время), да, организации Лажолета нанесен чувствительный удар, но любой другой на моем месте сделал бы то же самое, и у меня не было никаких причин считать, что я заплатил за эти жалкие результаты не слишком дорогую цену. Мария… Хуан… Хуан… Мария… Перед глазами вставали сменявшиеся, словно на карусели, призраки и видения, в том числе и Альфонсо с Хосефой Персель. Можно подумать, оба явились нарочно доказать мне, что победа все же — за ними, ибо я покидаю Испанию без Марии. Я уже решил, что совсем сбрендил, когда в палату вдруг вошел насарено, одетый в голубой с белым костюм. Однако, прежде чем я успел опомниться от удивления, кающийся снял капюшон, и передо мной предстал хирург, оперировавший меня накануне. Врач извинился, что не зашел раньше, но, узнав от ординатора и сестер, что я чувствую себя вполне прилично, не особенно беспокоился на мой счет, а день выдался очень тяжелый. Хирург принадлежал к братству «Баратильо»[88] и теперь собирался присоединиться к друзьям в надежде, что успеет догнать их, прежде чем процессия доберется до Кампаны. Уходя, он что-то сунул мне в ладонь.

— Я полагаю, у человека вашей профессии сувениров такого рода больше чем достаточно, но, во всяком случае, вот пуля, которую я извлек из вашего плеча. Сохраните ее на память о Севилье… Желаю вам спокойной ночи и — до завтра. Ординатор сменит вам повязку. А теперь — пора спать.

Стараясь отвлечься от мыслей о Марии, я не без отвращения стал разглядывать пулю, едва не отправившую меня в мир иной. Подбрасывая кусочек свинца на ладони, я думал, что, выстрели Эрнандес на долю секунды раньше, сейчас я бы уже избавился от всех забот и терпеливо ожидал момента предстать пред очи Создателя. Я настолько погрузился в размышления, что смотрел на пулю невидящим взглядом, а потом — как всегда, когда внимание постепенно сосредоточивается на определенном предмете, — заметил одну странную подробность, хотя еще и не осознавал всего ее значения. За ней последовала другая, затем третья… Наконец я сел в постели и при свете ночника стал внимательно изучать пулю. Именно в этом положении меня и застал дежурный врач и стал подтрунивать над моими мрачными наклонностями, однако мне было не до шуток. Врач заново перебинтовал рану, и я попросил сделать повязку потуже, поскольку не исключено, что мне придется уйти раньше, чем мы снова увидимся. Дежурный возразил, что, если моя рана в отличном состоянии, это еще не повод вести себя так неосторожно. Во всяком случае, он, как врач, категорически возражает, а коли я действительно решился на столь экстравагантную выходку, снимает с себя всякую ответственность. Я даже не слушал. Когда доктор (значительно менее любезный, чем вначале) удалился, я отхлебнул хороший глоток виски и начал одеваться. Это оказалось чертовски трудной задачей. Во-первых, у меня немного кружилась голова, а потом, одеваться одной рукой — довольно тяжелое испытание. Пришлось звонить медсестре. Та в свою очередь раскричалась, но в конце концов позволила себя уговорить и, убедившись, что мое решение непоколебимо, помогла натянуть одежду. Подписать разрешение покинуть клинику тоже было непросто — поднялся настоящий переполох. Все эти славные люди, по-видимому, нисколько не сомневались, что я совершаю настоящее самоубийство, а кроме того, чувствовали себя глубоко уязвленными, что я так невежливо презрел их гостеприимство.

Слишком теплая ночь еще больше расслабляла, и я едва держался на ногах, но сила воли взяла верх. Сначала я хотел поймать такси, но потом подумал, что пешая прогулка не причинит особого вреда. Мне настоятельно требовалось встряхнуться. До «Сесил-Ориента» я добирался целый час, если не больше, поскольку приходилось избегать слишком многолюдных улиц с их толчеей. Я быстро присоединился к последним насарено братства «Прендимиенто»[89], пересек Ла Пласа и вошел в гостиницу. Раздеться оказалось гораздо легче. Надев пижаму, я позвонил в комиссариат Фернандесу. Меня соединили с Лусеро — его шеф уже уехал. Узнав, что я у себя в номере, инспектор, как и врачи, обозвал меня сумасшедшим. Наконец, покончив с дружескими упреками, он все же решил осведомиться, чем вызван мой звонок.

— Меня интересует тело Хуана… Вы уже сделали вскрытие?

— Конечно, сеньор Моралес, и, прежде чем передать сестре, малость привели парня в порядок…

— Ну и каковы результаты экспертизы?

— Одна пуля, попав в спину, пробила сердце, а вторая угодила в затылок.

— И обе у вас?

— Да.

— Не могли бы вы мне их переслать?

По наступившему на том конце провода молчанию я понял, что мой собеседник удивлен.

— Прямо сейчас?

— Нет… скажем, завтра утром. Ладно?

— Ничего не имею против.

— Спасибо… А кстати, попытайтесь заодно раздобыть и те, что прикончили Эрнандеса.

Я повесил трубку, прежде чем Лусеро успел забросать меня новыми вопросами. Выключив свет, я почувствовал себя немного лучше, чем в больнице. Во всяком случае, не таким взвинченным. Меня успокаивала мысль, точнее, уверенность, что завтра я либо последую за Хуаном, либо смогу сказать Марии, что виновник гибели ее брата уже расплатился за свое преступление. В глубине души я так и остался испанцем, а потому твердо верил, что лишь кровь убийцы может успокоить душу жертвы.

Святой четверг

Войдя в мой номер, Алонсо уже с порога спросил, не спятил ли я окончательно. Я промолчал, прекрасно понимая, что, пока мой друг не выложит все, что накипело у него на душе, мне не удастся вставить ни слова — Алонсо и слушать не станет. Не сей раз он выдал все сразу: и о моем непонятном поведении по его приезде в Севилью, особенно с тех пор как к нам присоединился Арбетнот, и о моем непомерном тщеславии и желании во что бы то ни стало, невзирая на обещания, действовать в одиночку, и о недостатке искренности, возможно повлекшем за собой невосполнимые потери (однако имя Хуана он так и не решился произнести), наконец, о вопиющей неосторожности: вместо того, чтобы лежать в постели и лечить рану, меня, видите ли, снова потянуло на подвиги. Наконец, совершенно запыхавшись, Алонсо умолк, удивленный, что я и не думаю спорить.

— Пепе… ты по-прежнему собираешься лететь завтра вечером?

— Не знаю.

И Алонсо распалился с новой силой, особенно напирая на профессиональную ответственность перед Клифом Андерсоном и чисто дружескую — перед Рут. Кто дал мне право не слушать никаких советов? Да за кого, в конце концов, я себя держу? Понимая, что досада Алонсо вызвана исключительно его привязанностью ко мне, я и не думал переживать… Воспользовавшись паузой, когда он переводил дух, я небрежно заметил:

— А вообще-то, возможно, я и улечу завтра вечером…

— Ах, все-таки — да…

— Разумеется, если к тому времени буду еще жив.

— А что это значит?

— Просто прежде чем сесть в самолет, я собираюсь встретиться с Лажолетом и не исключено, что к тому времени, когда лайнер поднимется в воздух и направится в сторону Лиссабона, я уже успею перебраться в мир иной.

Алонсо пришлось сесть. Не знаю отчего — то ли от моего непоколебимого спокойствия, то ли от последнего сообщения у парня просто подкосились ноги.

— Как это понимать, Пепе? Ты бредишь?..

— Взгляни…

Я показал Алонсо пулю, извлеченную хирургом из моего плеча. Он взял ее и внимательно осмотрел.

— Ну и что?

— По-твоему, стреляли из «смит-и-вессона»?

— По правде говоря…

— Могу заверить тебя, что эта штуковина вылетела вовсе не из «смит-и-вессона»… Меж тем мертвый Эрнандес сжимал в руке именно это оружие… Вывод ясен?

— Ты хочешь сказать, что Лажолет был там?

— У тебя в руках его визитная карточка.

Алонсо немного помолчал.

— И что ты намерен делать? — спросил он потом.

— Как я тебе уже сказал, встретиться с Лажолетом.

— Но, черт побери! Ты ведь понятия не имеешь ни кто он, ни где?

— Не имеет значения. Лажолет сам меня найдет.

— Зачем?

— Из-за этой истории с пулями — она ведь неизбежно приведет нас к нему: и меня, и испанскую полицию.

— Но откуда Лажолет узнает о твоем открытии?

— А я вовсе не собираюсь делать из этого тайну, даже наоборот… Для начала схожу в комиссариат, кстати, я уже говорил с тамошними ребятами по телефону, а поскольку с самого приезда в Севилью каждый мой шаг старательно передают нашему врагу…

— Пепе… Ты думаешь, Лусеро…

— Как знать…

— И Фернандес — тоже?..

— Нет… только не Фернандес…

— Ладно… в таком случае, жду твоих приказаний, большой босс!

— Приказаний! Как мы уже договорились, ты составишь компанию Марии, а уж я сам решу свои проблемы.

— В чем дело, а, Пепе?.. Ты больше не хочешь работать со мной в одной упряжке?

— Конечно, хочу, балбес! Но есть еще Рут…

— А какое ей до этого дело?

— Ты нужен Рут и «сеньору» Хосе — тоже… А я совершенно одинок!.. И у меня нет никакого права заставлять тебя рисковать, особенно если я нарываюсь на неприятности добровольно…

Алонсо опять пришел в ярость.

— Либо я работаю, либо — нет! И прошу тебя, оставь Рут в покое, это не ее заботы. И вообще, мне осточертело взирать, как ты корчишь из себя героя!

— У меня всего один шанс из десяти остаться в живых.

— Тем более я обязан пойти с тобой!

— Нет.

Алонсо помолчал и некоторое время пристально смотрел на меня.

— Пепе… — наконец мягко заметил он. — Поклянись мне, что ты не задумал покончить счеты с жизнью из-за… Хуана и Марии?

— Клянусь, что в первую очередь меня занимает поручение Клифа, но готов признаться, что, коли мне суждено проиграть партию, я не стану испытывать особых сожалений…

— В таком случае я не отойду от тебя ни на шаг!

— Но ты же обещал помочь Марии, верно?

— Тем хуже!

Я понял, что от Алонсо так просто не отделаешься. Пришлось схитрить. Противно, конечно, обманывать друга, но я не мог не думать о Рут и о своем крестнике. Ради них обоих я и принялся сочинять. Сделав вид, будто Алонсо довел меня до ручки, я вдруг уступил:

— Ладно, твоя взяла… Сегодня вечером вы с Чарли составите мне компанию… Предупреди его… В конце концов, для нас главное — прикончить Лажолета, а втроем у нас куда больше шансов справиться с этим делом… Днем я полежу в постели… Зайдите сюда в восемь вечера, и мы вместе решим, каким образом лучше поступить…

Я немного сомневался, что мне удалось провести Алонсо. Во всяком случае, складывалось впечатление, что он почуял какую-то хитрость.

— Ты готов дать мне слово? А, Пепе? — недоверчиво спросил мой коллега.

— Да.

Но и это его не убедило.

— Почему ты так быстро передумал?

— Во-первых, из-за Марии… Я не хочу, чтобы в такой момент она оставалась одна… А потом, все это я тебе наговорил скорее для очистки совести… У меня нет никакого желания сообщать Рут, что она стала вдовой… Но, уж коли ты так настаиваешь, могу честно признаться: знать, что ты рядом, для меня будет большим облегчением.

В эту минуту я, честно говоря, сам у себя вызывал глубокое омерзение, но зато настолько вошел в роль, что последние сомнения Алонсо исчезли.

— Так ты и вправду вообразил, идиот несчастный, будто я позволю тебе в одиночку сражаться с Лажолетом, да еще с больной рукой? Даже если допустить, что тебе и в самом деле удастся столкнуться с ним нос к носу…

Алонсо склонился над моей постелью, и мне захотелось плакать.

Когда друг ушел, я проглотил таблетку снотворного, предварительно поставив будильник на шесть вечера. Мне не хотелось бодрствовать в тот момент, когда Хуана понесут на кладбище, иначе я, не выдержав, побежал бы туда.

В шесть часов, едва зазвенел будильник, я тут же проснулся. Умывание и бритье заняли довольно много времени. Но завязать галстук и надеть башмаки без посторонней помощи я не смог. Пришлось звать коридорного. Однако щедрая подачка избавила его от искушения задавать лишние вопросы. Потом я вызвал такси и поехал в клинику. В машине я развернул пакет, который Лусеро с утра оставил для меня у портье. В каждом из двух конвертов лежала пара пуль, извлеченных из трупов Хуана и Эрнандеса. Посылка Лусеро лишь подтвердила мои догадки. Теперь так или иначе все закончится очень быстро. Ни страха, ни даже легкой тревоги я не испытывал. Ничего, кроме полного равнодушия. Сегодня Хуан впервые проведет ночь под землей, а Мария — в полном одиночестве. Остальное не имело ни малейшего значения.

В клинике меня встретили более чем холодно, и, по-моему, врачи и сестры с большой неохотой признали, что рана — в отличном состоянии. Так или иначе, из их милосердных рук я вышел в превосходной форме и с совершенно нормальной температурой. Теперь я мог без опаски ступить на избранный путь.

Разумеется, я вовсе не собирался на свидание с друзьями. Представляю, в какое бешенство придет мой Алонсо, сообразив, что я его провел! По правде говоря, никакого определенного плана я еще не составил. Я лишь надеялся (и, думаю, не без оснований), что люди Лажолета уже идут за мной по пятам и скоро покажется он сам. После этой истории с пулями он никак не мог оставить меня в живых, меж тем главаря банды уже наверняка предупредили. Время от времени я пытался проверить, не следят ли за мной, но всякий раз с досадой убеждался, что либо никому нет дела до моей особы, либо же подручные Лажолета прекрасно знают свое дело.

По каким бы кварталам города я ни шел, всюду сталкивался с семействами, завершающими ритуальный обход церквей, чтобы помолиться перед алтарем, в каждой получить отпущение грехов и благословение. На Санта-Каталина я тоже заглянул в храм Спасителя помолиться Господу, дабы помог мне справиться с Лажолетом, а к Святой Деве я обратился со страстной мольбой убедить Марию в искренности моих чувств. Когда я выходил из церкви, уже сгущались легкие сумерки, наступал один из тех чудесных вечеров, какие можно увидеть лишь в Севилье. Я радовался, что сейчас не испытываю ничего, кроме полной отрешенности. В густой толпе, запрудившей северные и южные улицы города, предназначенные для официальных процессий, кто угодно мог ударить меня ножом. Но я даже не думал об этом. Я наслаждался Севильей, словно Всевышний позволил мне прогуляться здесь в последний раз.

Время встречи с Алонсо и Чарли давно миновало. Я закурил сигару, будто какой-нибудь праздный турист, и вышел на авенида Примо де Ривера поглядеть, как входят в собор члены братства «Дель Сантисимо Кристо де ла Коронасьон де Эспина»[90], последняя из всех процессий, за которой в окружении свиты следовал его превосходительство губернатор. Нимало не тревожась о будущем, я восхищался тремя платформами: на первой возвышался увенчанный терновым венцом Христос, на другой. Он же в окружении Святых женщин сгибался под тяжестью креста и, наконец, на третьей красовалось изображение Пресвятой Девы дель Валле. Все три платформы окружали кающиеся в фиолетовых облачениях.

Обойдя собор, я оказался у выхода в тот момент, когда оттуда появилась процессия братства «Ла Квинта Ангустиа»[91], и, не торопясь, направился к садам Мурильо, где и опустился на лавочку. Издали до меня доносилась музыка сопровождавших процессии оркестров. В сравнении с толчеей, откуда я только что выбрался, удивительное безмолвие деревьев (даже ветерок не колебал ни единой веточки) казалось почти нереальным, словно принадлежало совсем иному миру. Я был в полном одиночестве. Если Лажолет хочет покончить со мной — лучше места не придумаешь.

Я почувствовал их присутствие, прежде чем успел заметить. В первую минуту я не обратил внимания на двух насаренос в черном, приближавшихся ко мне справа. И лишь когда они оказались всего в нескольких шагах, почуял опасность. Не желая сдаваться без боя, я выхватил револьвер и вскочил. Оба остановились, и в этих неподвижных черных фигурах, чьи лица плотно закрывала маска с прорезями для глаз, чудилось нечто удивительно впечатляющее. Слегка повернув голову, я увидел еще двух кающихся в черном. Свободным оставался только один путь — к небольшой площади Санта-Крус. Туда я и бросился.

Преследователи спокойно шли следом. Я миновал улицу Лопе де Руэда. Кающиеся шли всего в нескольких шагах позади. Чего ради они так медлят? Внезапно впереди появились еще два черных силуэта, двигавшихся навстречу. Во избежание стычки мне пришлось повернуть налево, на улицу Реинозо. Я надеялся добраться до площади Лос Венераблес, где всегда множество народу, но еще двое в черном, преградив дорогу, снова заставили меня изменить маршрут. Теперь все стало ясно. Эта свора решила прикончить меня в каком-то заранее намеченном месте или, что еще вероятнее, вела к Лажолету. У меня не оставалось выбора — либо немедленно вступить в борьбу, либо, словно загнанный зверь, подчиниться навязанной бандитами игре. Все эти мелкие сошки меня не интересовали, и, уж коли мне суждено погибнуть этой ночью, я хотел по крайней мере попытаться убить Лажолета. Так по улицам и переулкам в конце концов мы добрались до венель Лос Энаморадос[92], узкого прохода, где, распахнув руки крестом, можно почти коснуться домов на противоположных сторонах. Не успел я пробежать и трети, как сзади показались преследователи. Неожиданно в противоположном конце прохода появилась новая группа кающихся в черном. Я очертя голову сам бросился в западню. На мгновение остановившись, я начал осторожно и очень медленно двигаться навстречу насаренос. Вдруг справа я заметил чуть приоткрытую дверь. Одним прыжком я влетел в подъезд и закрыл за собой створки. К несчастью, засова не оказалось. И я начал потихоньку отступать с револьвером в руке, готовясь выстрелить в первого, кто переступит порог, но тут же буквально оледенел от ужаса. Откуда-то из-за спины послышался спокойный и насмешливый голос.

— Бросьте оружие, Моралес, и поднимите здоровую руку! — приказал он.

Значит, дверь осталась приоткрытой не случайно, и теперь мне предстоит безоружным схватиться с Лажолетом…

— Выполняйте приказ, Моралес… И не оборачивайтесь! Я очень быстро стреляю…

— Это мне известно…

Что тут поделаешь? Я бросил револьвер.

— Оттолкните его ногой, Моралес… Я вам не доверяю.

Я снова послушался. А что еще мне оставалось?

— Отлично. Теперь можете обернуться.

Я повернулся на сто восемьдесят градусов. Лажолет включил свет, и я, как и ожидал, увидел перед собой Чарли Арбетнота. Тот, улыбаясь, целился в меня из «кольта».

— Вам конец, Моралес… Впрочем, давно пора. Клиф Андерсон чертовски здорово муштрует своих агентов. Я пошлю ему поздравительную открытку. Ваше вмешательство обошлось мне очень дорого, дон Хосе, и конфискация груза по вашей наводке нанесла тяжелый удар по моему финансовому положению. Таких вещей я никогда не прощаю.

— По-моему, я и не просил у вас прощения, Лажолет?

Он рассмеялся.

— Браво! Мне дьявольски неприятно убивать вас, Моралес, вы симпатичный малый…

— Спасибо.

— Когда вы догадались?

— Вчера вечером.

— Из-за пуль?

— Разумеется… У «смит-и-вессона» несколько иные пули, чем у «кольта», а «кольт» был только у вас. Это вы стреляли в меня, и Хуан вас видел. А сообразив, что дело не выгорело, вы разделались с Эрнандесом…

— Только мертвый не выдаст… А вообще-то, несмотря на все убытки, приключение мне, пожалуй, доставило некоторое удовольствие, поскольку один из лучших агентов ФБР не смог меня узнать… весьма утешительно на будущее… Эстетическая хирургия — настоящее чудо: стоит чуть-чуть подправить нос, немного изменить форму глаз, слегка оттопырить уши — и дело в шляпе. Я уж не говорю об этих чисто британских усах… Положа руку на сердце, Моралес, мне и вправду жаль, что вас необходимо отправить на тот свет… Но вы же сами понимаете, что у меня просто нет иного выхода… Я прекрасно стреляю, и если вы не станете дергаться, даже ничего не почувствуете. Я вовсе не хочу причинять вам лишние страдания.

— Может, мне еще и поблагодарить вас?

— Не стоит… Вы ведь верующий, не так ли? Тогда быстро помолитесь, но выберите молитву покороче…

Где-то вдалеке пробило час ночи. Наступила Святая пятница. Прекрасно умереть в такой день. Я закрыл глаза и, уже отрешившись от мира, всей душой думал о Марии, моля Господа позаботиться о ней, раз для меня Он уже не в силах ничего сделать. Но вот тут я ошибся.

— Готовы?

Я не успел ответить. Другой голос, преисполнивший меня величайшей радости, сухо приказал:

— Брось пушку, Боб!

Святая пятница

Все кончено… До рассвета Святой пятницы еще далеко. Наступал последний день моего пребывания в Севилье. Сегодня вечером я сяду в самолет и через Лиссабон доберусь до Вашингтона. Клиф очень обрадуется. Мы-таки покончили с Лажолстом. Для Андерсона самое главное — результат, а каким способом добыта победа, ему глубоко плевать. Клиф назовет мой успех подвигом, а то, что от этого подвига я просто подыхаю, ему до лампочки. Таких Моралесов у него в ФБР десятки и сотни.

Я попрощался с комиссаром Фернандесом. Мы вместе навели порядок, дабы избежать ненужной рекламы и оставить события этой ночи в полной тайне. Договорились, что в рапорте начальству комиссар напишет, будто Лажолета прикончил какой-то неизвестный. Прощаясь, мы оба знали, что никогда больше не увидимся. Дружески хлопнув меня по плечу и крепко обняв, Фернандес шепнул на ухо:

— Спасибо за все, что вы сделали, Моралес… и спасибо за мою дочь… Теперь, когда она отмщена, мне станет легче тянуть лямку дальше…

Значит, хотя бы один человек испытывает ко мне благодарность.

Возвращаясь на площадь Сан-Фернандо, я пошатывался от усталости. На углу Л'Амор де Диос и Лассо де Ла Вега я остановился, пропуская братство «Дель Силенсио»[93]. Их гобои и фаготы навевали отчаяние. Я поплакал, и слезы принесли облегчение. Впервые с тех пор, как приехал в Испанию, я чувствовал себя в толпе чужаком. Перейти Сьерпес я не мог: всю улицу занимали братства Трианы, направлявшиеся к собору, прихожане «Эсперансы» и покровитель цыган «Христос-Спаситель». Я хотел добраться до гостиницы через Куну, но там столкнулся с самой длинной из всех процессий — «Хесус дель Гран Подер»[94]. Пришлось пойти на север, обогнуть церковь Спасителя и через Пахаритос проскользнуть между двумя процессиями.

Вернувшись в номер, я, даже не раздеваясь, плюхнулся на кровать и погрузился в тяжелый сон.

Я только что встал. Поглядел в зеркало. Ужасающая физиономия! Щеки не выбриты, под глазами синяки, волосы взъерошены, воротник расстегнут… Все это напомнило мне вид заключенных, которых нарочно допрашивают до рассвета, пока у них не сдадут нервы.

Я не мог оставаться в номере и ждать, пока настанет время ехать на аэродром. Поглядев на часы, я увидел, что еще только три. Сегодня день смерти Христовой. Он агонизирует на кресте. По воле случая моя миссия закончилась именно теперь, в самый печальный момент года, во всяком случае, для всех, кто исповедует христианскую религию. Я тоже взошел на свою Голгофу, я тоже умираю, меня тоже предали, но на воскресение из мертвых нечего и надеяться.

Я привел себя в порядок, надел костюм потеплее, ибо над Атлантикой, по мере приближения к Нью-Йорку, начнет сильно холодать и от андалусской весны останется одно воспоминание. Потом я собрал чемоданы, теперь уже довольно ловко управляясь одной рукой. К удивлению служащего, в приемной я сразу оплатил счет.

— Вы не остаетесь на пасхальную корриду, сеньор?

— Нет.

По моему тону он понял, что спорить бесполезно.

— Багаж отправьте через компанию «Иберия».

Пересекая почти пустынную в этот час площадь Ла Пальма, я раздумывал, правильно ли сделал, что решил попрощаться с Марией. Но разве мог я покинуть Севилью, не выяснив наверняка, потерял ли навеки и ее?

Как же она отличалась от жизнерадостной Марии кануна Вербного воскресенья!.. При виде этой молодой женщины в черном, с посеревшим от горя лицом и воспаленными веками, мне стало стыдно.

— Входите, дон Хосе… — почти прошептала она, тихонько отворив дверь.

Вслед за Марией я вошел в комнату, где провел лучшие часы своей жизни, преисполненный тогда самых радужных надежд. А теперь казалось, что, хотя прошло всего несколько дней, от того времени нас отделяет целая вечность. На нашу веселую компанию, лакомившуюся тогда чуррос и гамбас, обрушилась смерть.

— Мария… я пришел сказать вам «до свидания» или… «прощайте»…

— Вы уезжаете?

— Да, через два часа.

— В Америку?

— Да.

Голос девушки звучал приглушенно и бесстрастно — так монахини переговариваются в коридорах монастыря.

— Ваша миссия закончена?

— Да, Мария.

— И вы… победили?

— Не знаю.

— Что вы имеете в виду?

— С точки зрения начальства, дело завершилось полным успехом, поскольку я прикончил Лажолета и разрушил его организацию, поставлявшую в Штаты наркотики, но сам я потерпел полное поражение, если потерял вас, Мария…

Девушка еще больше побледнела, но так и не ответила на мой косвенный вопрос.

— И где же скрывался этот Лажолет?

— Рядом с нами.

— ?!

— Да, под именем Чарли Арбетнота.

— Madre de Dios!

— О да, Мария… Он одурачил нас как юнцов… Возможно, мне бы и удалось разоблачить его раньше, если бы не панический страх, мучивший меня как наваждение, обнаружить за всеми этими преступлениями вас…

— Меня?

— Только вы или ваш брат могли передавать врагу все наши тайные разговоры, а ведь я твердо верил, что Чарли Арбетнот — инспектор Скотленд-Ярда.

— Понимаю… И что с ним теперь?

— Я застрелил его.

— И вы смогли…

— У меня не было другого выхода: вопрос стоял так: либо он, либо я. И потом, мне хотелось отомстить за Хуана.

— Не надо о нем…

— Нет, надо, Мария… Ваш младший брат был очень хорошим человеком… И я никогда не смогу избавиться от угрызений совести, что сразу этого не понял… А нож Хуана стащил Лажолет в тот вечер, когда мы здесь ужинали все вместе. Потом мерзавец послал дона Альфонсо избавиться от Эстебана. По всей видимости, они отправились вместе, и, пока Персель отвлекал жертву разговором, Лажолет нанес смертельный удар… Мария… можете вы мне простить то, что я сомневался в Хуане и в вас?

Девушка плакала, и мне безумно хотелось ее обнять.

— Хуан так восхищался вами, Хосе!.. И не без оснований… поскольку в конце концов вы все-таки победили… Мальчик был бы счастлив, узнав о вашем успехе.

— Тут есть и его заслуга, Мария, иначе мне бы никогда не докопаться до истины… Гибель Хуана все прояснила, и я наконец понял…

— А ваш друг Алонсо тоже летит с вами?

— Нет, он останется в Севилье еще на несколько дней.

— Вот как?

— До тех пор, пока не появится возможность отправить его тело в Штаты.

Мария вздрогнула.

— Что?.. И он тоже…

— Да, Мария… Вы потеряли своего брата, а я — своего… И нам обоим очень больно. Теперь вы понимаете, почему, когда вы спросили, победил ли я…

— Расскажите мне обо всем…

Я объяснил, как вполне сознательно бросился в ловушку и как мало удивился при виде Чарли Арбетнота.

— В тот момент, когда Лажолет собирался выстрелить, вошел Алонсо. Я упал ничком, и пуля угодила в моего друга. Мне удалось снова добраться до револьвера, и я в свою очередь выстрелил. Никто, кроме меня, больше не встал…

— Бедная жена дона Муакила!

— Да. И как подумаю, что, возможно, Рут сейчас пишет мужу, даже не догадываясь, что его больше нет на свете, у меня разрывается сердце…

— Друг мои…

Теперь, когда мы подвели итог всем своим горестям, слов больше не осталось. Я встал.

— Мне пора, Мария.

Девушка стояла прямо передо мной. Я взял ее за руки.

— Мария… Может, у нас еще есть надежда на счастье?

— После всего, что произошло, не знаю…

— Я люблю вас, Мария… И никогда не переставал любить. Именно эта нежность помешала мне до конца уверовать, что вы могли оказаться сообщницей преступников… Подобное предположение не укладывалось в голове… Нет, это было выше моих сил… Но вы ведь обещали выйти за меня замуж, Мария, и вместе полететь в Вашингтон…

— Да. С Хуаном.

— Мы повезем его с собой.

— Мальчик так любил Севилью!

— Верно, но вспомните, как он рвался в Америку, Мария! Дорогая моя, вы еще очень молоды и не можете всю жизнь посвятить мертвому… Теперь вы совсем одна… как, впрочем, и я…

— У вас есть Рут и ее сын.

— Рут возненавидит меня, узнав, что погиб Алонсо, а не я.

— Но это же несправедливо!

— Зато очень по-человечески… Соединив наши два одиночества, Мария, быть может, мы еще узнаем хоть немного счастья? Умоляю вас, Мария дель Дульсе Номбре… не лишайте меня последней надежды!

— Я должна свыкнуться с отсутствием Хуана… Дайте мне время прийти в себя и поразмыслить… И верьте…

— Значит ли это, что в один прекрасный день я могу надеяться…

— Пока я ничего не стану вам обещать, Хосе, кроме того, что не выйду замуж за другого.

Она сама поцеловала меня на пороге дома.

Самолет кружит над городом в пронизанных светом сумерках. Как бы мне хотелось, чтобы это кружение длилось вечно! Вот Хиральда, Алькасар, Аламеда-де-Эркулес, собор, парки… Но тщетно я пытаюсь разглядеть Ла Пальма, где сейчас плачет Мария… моя Мария… А мы уже мчимся к границе. Андалусия быстро исчезает из-под крыльев самолета. Я знаю, что никогда больше не увижу Севилью. Стюардесса, зная о моей ране, подходит и спрашивает, не нужно ли мне чего-нибудь. Я стараюсь ее успокоить. Полицейский, успешно завершивший миссию, всегда чувствует себя отлично. И кому какое дело, о чем думает означенный полицейский? Сыщики никого не интересуют.

Святая суббота

Мерное гудение четырехмоторного самолета навевает дрему. Теперь уже рукой подать до Нью-Йорка. К вечеру я уже попаду в Вашингтон и позвоню Клифу Андерсону. Надо полагать, он немедленно меня вызовет, чтобы узнать все подробности. Но обязан ли я сказать ему всю правду? Должен ли я признаться, что это я сам убил Алонсо, своего друга, Алонсо, постоянного спутника во всех тяжких испытаниях? Алонсо, которого я любил так же, как любил меня он?

Ибо на самом деле все произошло не совсем так, как я рассказал Марии и Фернандесу.

Когда Алонсо с револьвером в руке вошел и крикнул: «Брось пушку, Боб!», — Лажолет изумился:

— Чего?

— Брось пушку!

— Но… ты совсем свихнулся!

— Брось пушку!

И Лажолет отшвырнул «кольт». Я с облегчением перевел дух.

— Спасибо, Алонсо!

Бандит, не выдержав, взорвался:

— Да, тебе есть за что поблагодарить этого подонка! Он…

Алонсо выстрелил трижды подряд. Он всегда был отличным стрелком, и я знал, что Лажолета убила первая же пуля.

— Мы его все-таки прикончили, Пепе!..

Я пристально взглянул на друга.

— В чем дело, Пепе? Что-нибудь не так?

— Зачем тебе понадобилось стрелять в безоружного?

Лицо Алонсо окаменело.

— А как по-твоему, Пепе?

— Тебе не хотелось, чтобы он наболтал лишнего…

— В самом деле?

— И Перселей ты отправил на тот свет, потому что они собирались заговорить…

— Я всегда считал тебя умницей, Пепе…

— А каким образом тебе удалось войти сюда беспрепятственно? У дома ведь не зря караулят вооруженные молодчики… А не тронули они тебя только потому, что знали как своего… И еще: насчет описания Арбетнота как детектива из Ярда… Насколько я понимаю, ты и не думал звонить в Вашингтон?

— Ты умен, Хосе, и даже слишком… Очень досадно…

— Досадно?

— Да, потому что мы всегда были добрыми друзьями, потому что есть Рут и «сеньор» Хосе, а теперь я вынужден убить тебя, мой бедный Пепе…

Он и в самом деле искренне огорчился. Думаю, именно это и спасло мне жизнь, слегка замедлив реакцию Алонсо. Я успел покатиться по ковру почти одновременно с выстрелом. Муакил работает быстро, но и я тоже. Я постарался упасть поближе к «кольту» Лажолета. На долю секунды Алонсо растерялся, соображая, упал ли я до или после выстрела. Воспользовавшись этим, я успел выпустить в него две пули. Пока я вставал, Алонсо все еще держался на ногах. Потом у него медленно подогнулись колени, а голова с таким стуком ударилась об пол, что этот звук будет преследовать меня до конца дней… Я склонился над Алонсо. У него еще хватило сил улыбнуться.

— В глубине души, Пепе… я рад… что все… закончилось так… Ты… скажешь… Клифу…

Но я так и не узнал, что он хотел передать Андерсону. Закрыв Алонсо глаза, я тщательно вытер рукоять «кольта» и сунул его в руку Лажолета. Потом забрал бумажник мнимого Чарли. Там оказались письма Алонсо, из которых все сразу стало ясно.

Те деньги, что Муакил якобы постоянно выигрывал, на самом деле Лажолет перечислял в банк на счет австрийских родственников моего коллеги. Вероятно, они встретились случайно, во время путешествия Алонсо в Испанию. В обмен на ежемесячные крупные денежные вливания Муакил оповещал Лажолета обо всем, что затевается против него в ФБР. Потому-то Алонсо так настаивал, чтобы в Севилью послали его. Он же предупредил нашего врага о моем скором приезде под именем французского коммерсанта и о свидании в Кордове. Представляю, как Алонсо обрадовался, когда Клиф Андерсон отправил его помогать мне. Муакил не сомневался, что сумеет парировать любые удары, но, поскольку и в самом деле испытывал ко мне привязанность, стал настойчиво уговаривать вернуться в Вашингтон. Все попытки вызвать у меня подозрения против Хуана и Марии объяснялись лишь одним желанием — заставить выйти из игры. Предупредив Фернандеса, что я достал «люгер», Алонсо надеялся добиться моей высылки из страны. Однако он не учел, как глубоко я полюбил Марию, и хитроумный план провалился.

Самолет медленно скользил над облаками. Стюардесса предупредила, что через два часа мы приземлимся в Ла Гуардиа.

Приедет ли ко мне Мария? Думаю, да. Сам не знаю почему, но все же верю в это. Мысль о Марии привела мне на память Рут. Знает ли она уже о трагедии? Ей я расскажу ту же историю, что Фернандесу и Марии. А между прочим, что мешает мне поступить точно так же с Клифом Андерсоном? В конце концов, Алонсо убит пулями Лажолета!

И внезапно на душу мою нисходит полный покой. Мне больше не страшно встретиться с Рут, ибо теперь я твердо знаю, что совру Клифу и ничто не помешает мне это сделать. Алонсо умер при исполнении долга, и его имя внесут в список погибших на службе полицейских. На гроб положат медаль. Рут получит пенсию, а «сеньор» Хосе сможет восхищаться отцом-героем, которого будет знать только по фотографиям. Клиф произнесет торжественную речь, и все закончится к общему удовольствию.

1

Так в тексте, хотя в соответствии с христианской традицией Страстная неделя наступает после Вербного вокресенья. — Примеч. перев.

2

Квартал Севильи.

3

Хиральда — башня древней мечети, после изгнания мавров ставшая колокольней. Маэстранс — арена для боя быков.

4

Фрихолес — блюдо из мелкой темной фасоли. Карнитас — кусочки свинины, поджаренной в масле. Пульке — водка из магьи (особый вид кактуса). — Примеч. авт.

5

Алкогольный напиток из сахарного тростника. — Примеч. авт.

6

«Дядя Пепе» (исп.). Пепе — сокращенное от Хосе.

7

Статуя Святой Девы, дарующей надежду. Стоит в церкви Святого Хиля в Макарене, одном из беднейших кварталов Севильи.

8

Народные испанские танцы и мелодии.

9

Архитектурный стиль, сочетающий мавританские и готические черты. — Примеч. авт.

10

Обряд миропомазания. В отличие от православных, католики впервые причащают и конфирмуют детей не раньше, чем те постигнут основные догматы христианской религии.

11

Как поживаете, дон Хосе? (исп.)

12

Сан-Хуан — церковь Святого Иоанна Крестителя. Ла Пальма — название квартала и одной из площадей города.

13

Известная гостиница. Названа в честь Диего Фернандеса де Кордова, графа де Кабра, который был одним из правителей города и отличался необычайной храбростью.

14

Мечеть была заложена в 785 г. эмиром Абдеррахманом I. В XIII—XVI вв. превращена в христианскую церковь.

15

Американские тюрьмы.

16

Каудильо по-испански «вождь», «предводитель». Здесь явно имеется в виду Франко.

17

Мелкая монета. — Примеч. авт.

18

Проспект (исп.)

19

Притоптывание каблуком. — Примеч. авт.

20

Кофе с молоком. — Примеч. авт.

21

«Иисус — Великий Владыка».

22

Богоматерь, дарующая надежду.

23

Песня-выкрик без музыкального сопровождения. Ею встречают наиболее почитаемые изображения святых на Страстной неделе.

24

Титул испанских священников.

25

«Прославленным приходом священного братства кающихся Отца нашего Иисуса, безмолвствующего пред судом Ирода, и Святейшей Марии Армагурской» (исп.)

26

Невыносимое состояние, которое испытывает наркоман, лишившись привычной дозы.

27

Добрый день, дядюшка Пако! (исп.)

28

В Испании, как и во всех католических странах, Богородицу особенно чтят и к имени девочки часто добавляют один из эпитетов ее святой покровительницы.

29

«Цветы» (исп.)

30

Марка сигар.

31

Коррида для новичков, где мечтающий стать матадором юноша может показать свое искусство.

32

Мальчик, который неожиданно прыгает на арену, когда выводят нового быка, и дразнит зверя, пока тореро и его помощники не отправят храбреца к уже поджидающим полицейским. — Примеч. авт.

33

Мужчина, человек (исп.)

34

Ну, с Богом, Пепе! (исп.)

35

Сорт мелких анчоусов.

36

Кающиеся.

37

Платформа с балдахином, на которой несут изображения святых.

38

Улица (исп.)

39

Закуски.

40

Ярмарка! Так же называется одно из предместий города.

41

Приемы работы тореро с мулетой. Разные способы дразнить быка.

42

Удар, которым матадор убивает быка. Досл.: «момент истины».

43

Страстные поклонники и знатоки тавромахии.

44

Уже без четверти два (исп.)

45

Рис по-валенсийски. — Примеч. авт.

46

Знаменитая в Севилье тополевая аллея. Получила название из-за установленной там статуи Геракла.

47

Что вам угодно? (исп.)

48

Для вас, сеньор (исп.)

49

Скотина (исп.)

50

Шлюха (исп.)

51

Проклятые (исп.)

52

Двойные ломтики хлеба с жареной свининой.

53

Праздничный торт в форме полена.

54

Колбаса с телячьей печенью.

55

До встречи, сеньор Моралес.

56

С большим удовольствием.

57

«Золотой колос» (исп.)

58

Сумасшедший (исп.)

59

Желаю вам здравствовать, сеньор (исп.)

60

Национальный герой средневековой Испании, центральная фигура испанской эпической литературы Исторический прототип — Руй (Родриго) Диас де Бивар (род. ок. 1099 г. в Валенсии). За доблесть и множество подвигов получил от арабов имя Сид («сеид», «сиди» — господин). Кампеадор — Воитель, Ратоборец.

61

Гамбас — крупные креветки. Адьбондигас — мясные или рыбные тефтельки. Альса чофас релленас — фаршированные артишоки. Эмпанадильяс — рыбные пирожки. Манос де тернера гвисадас — телячьи ножки под соусом. Карне де мербрильо — айвовое желе. Бискочо боррачо — ромовая баба. «Сан Садурни де нойя» — каталонское пенистое вино.

62

Сторож (исп.)

63

Вставай, трус (исп.)

64

Довольно, хватит! (исп.)

65

Богомагерь-миротворица.

66

Богоматерь, увенчанная дроком.

67

Богоматерь, дарующая прощение и надежду.

68

Путеводная звезда.

69

Как поживаете, дон Хосе? (исп.)

70

Матерь Божья (исп.)

71

Кающийся (исп.)

72

Здесь — руководитель церемонии.

73

Узкие длинные пирожки с начинкой.

74

«Христова ладья» (исп.)

75

Здесь: допрос с пристрастием (англ.)

76

«Иисус перед Кайафой».

77

«Страдающий Иисус».

78

Вид плотной ткани.

79

«Христа, испускающего дух».

80

Простите меня, сеньора Долорес, но мне некогда болтать (исп.)

81

Влюбленный, а? (исп.)

82

«Иисус, несущий на плече Истинный крест».

83

«Христос — Спаситель и Наставник на истинном пути» (исп.)

84

«Сретения». Сретение Христа — один из величайших праздников церкви. По обычаю, младенца приносили в Иерусалимский храм на восьмой день после рождения, чтобы, как повелевал закон Моисеев, «представить ко Господу».

85

«Милосердие» (исп.)

86

Черт возьми (англ.)

87

Марка виски.

88

Baratillo (исп.). — «толкучка», «торговля всяким старьем». Вероятно, врач относился к приходу не слишком самостоятельного братства, либо название носит несколько иронический характер.

89

Затворников.

90

«Христа, увенчанного терновым венцом».

91

«Пяти скорбящих», очевидно, по числу ран Христовых.

92

Улочки Влюбленных (исп.)

93

«Молчаливых».

94

«Иисус Всемогущий».

Content

Шарль Эксбрайя
НОЧЬ СВЯТОГО РАСПЯТИЯ

Страстное воскресенье

Страстной понедельник

Страстной вторник

Страстная среда

Страстной четверг

Страстная пятница

Страстная суббота

Вербное воскресенье

Святой понедельник

Святой вторник

Святая среда

Святой четверг

Святая пятница

Святая суббота

1