Шарль Эксбрайя

ОЧАРОВАТЕЛЬНАЯ ИДИОТКА

Главные действующие лица:

Пенелопа Лайтфизер, портниха (24 года)

Миссис Лайтфизер, ее мать

Петр Сергеевич Милукин, он же — Гарри Комптон (28 лет)

Тер-Багдасарьян, армянин, владелец ресторана «Независимая Луна» в Сохо

Адмирал Норланд, начальник Отдела планирования в Адмиралтействе

Сэр Реджинальд Демфри, начальник сектора «Д» в Адмиралтействе

Герберт Рутланд, первый помощник сэра Р.Демфри

Дональд Фаррингтон, второй помощник сэра Р.Демфри

Леди Барбара, жена сэра Реджинальда

Марджори Рутланд, жена Герберта Рутланда

Дороти Фаррингтон, жена Дональда Фарринггона

Маргарет Мод Смит, кухарка у Демфри

Розмери Крэпет, горничная у Демфри

Уильям Серджон, дворецкий-шофер у Демфри

Эверетт Картрайт, инспектор Интеллидженс Сервис

Предуведомление

Герой этой повести чаще всего называется вымышленным именем Гарри Комптон, поскольку читателю, вероятно, нелегко поверить, что подданный Ее всемилостивейшего Величества Елизаветы II может именоваться Петром Сергеевичем Милукиным. И однако…

Время вполне сознательно указано французское.

Суббота, утро, 6 часов

Часы на Бетлем-Хоспитал пробили шесть раз. Над Лондоном занимался рассвет. За Лондонским мостом уже чуть-чуть порозовело небо. Чайки, которые вечно стонут над подернутой мазутом водой Темзы в поисках съестного, казалось, поверяли друг другу удивительную новость: погода обещает быть прекрасной! Такого же мнения придерживался и констебль Боб Карузерс, продолжавший свой обычный обход от площади Элефант и Кэстл. Еще два часа, а потом можно будет выпить чашку чаю, позавтракать и завалиться в постель. Но два часа — это очень долго… Столь мрачная перспектива приводила констебля в отвратительное настроение, и он лишь ворчал в ответ на приветствия первых утренних пешеходов — рабочих, спешивших к метро. От необычного теплого воздуха, в котором уже чувствовались первые дуновения весны, ежеутренние пассажиры лондонской подземки избавлялись от постоянного раздражения, свойственного низкооплачиваемым, плохо одетым, не слишком сытым и невыспавшимся людям. Они спускались под землю, а Боб Карузерс продолжал свой утомительно долгий поход, размышляя о тех десятках и сотнях тысяч километров, которые ему еще предстоит отмерить, прежде чем наступит время отставки. Эхо его шагов потихоньку таяло в шуме просыпающегося города.

6 часов 30 минут

По другую сторону реки, в квартале Хейгейт, там, где он граничит с загородными имениями Парлиамент Хилл, в комнате мисс Пенелопы Лайтфизер зазвонил будильник. Несмотря на то что это произошло на пять минут раньше времени, девушка, радостно улыбаясь, соскочила с постели. Улыбалась она по многим причинам: и потому что ей двадцать четыре года, и потому что она хороша собой, и потому что она счастлива быть молодой и красивой, и, наконец, потому что у нее самая лучшая на свете мама, которая сейчас — если судить по аппетитным запахам — хлопочет на кухне, дабы ее единственное дитя не отправилось на работу голодным. Мисс Лайтфизер, энергично расчесывая волосы, вошла в гостиную.

— Доброе утро, мамми!

— …рое утро, дорогая! — донеслось в ответ откуда-то из недр кухни.

Уверившись таким образом, что за ночь ничто не потревожило столь любезный ее сердцу маленький мирок, Пенелопа вошла в ванную, насвистывая «Толстяка Билла», песенку, имевшую огромный успех сразу после войны и особенно полюбившуюся ей самой. Когда мисс Лайтфизер закрывала за собой дверь, в церкви Сен-Мишель пробило половину седьмого.

Такой же звон на колокольне Святого Патрика в Сохо нарушил сновидения Тер-Багдасарьяна, владельца ресторана «Независимая Луна», расположенного на Грик-стрит. Впрочем, его сон никогда не бывал особенно спокойным. Глядя на слегка обрюзгшую фигуру армянина, никто не мог бы догадаться, как он силен и ловок. Он встал и, осторожно высунув нос в приоткрытую форточку, стал принюхиваться к утренним запахам. Убедившись, что пахнет вовсе не розами, Тер-Багдасарьян возрадовался, ибо ему, как убежденному коммунисту, было бы весьма досадно обнаружить хоть что-нибудь хорошее в Лондоне, который он считал треклятой столицей треклятого капиталистического мира. Обдумывая все, что ему предстоит сделать за этот день, Багдасарьян съел сырую луковицу и выпил стаканчик ракии — просто чтобы малость освежить голову, а потом начал тщательнейшим образом готовить кофе с видом человека, для которого этот ежеутренний ритуал приобрел чрезвычайно важное значение. По правде говоря, Тер-Багдасарьян вообще никуда не годился, пока не выпьет свои две-три чашки кофе по-турецки, зато после этого сразу становился самим собой, то есть превосходно отлаженной машиной для убийств, весьма ценимой товарищами из советского посольства. К семи часам армянин уже чувствовал себя в полной форме.

В это же время мисс Лайтфизер, свеженькая как цветок, выходила из ванной и снова шла в спальню выбирать платье, соответствующее ее лучезарному настроению и синеве неба.

7 часов 00 минут

Слушая, как на колокольне Сент-Мерилбоун бьет семь, Герберт Рутланд с облегчением перевел дух. Наконец-то он может встать! Ему не терпелось (в отличие, несомненно, от большинства коллег) как можно скорее оказаться в Адмиралтействе, у себя в кабинете. Он зажег ночник, и Марджори что-то проворчала сквозь сон — характер у нее портился день ото дня. Марджори старела и злилась на весь мир, хотя никто, кроме нее самой, пока не замечал ни малейших признаков увядания. Неисправимая поклонница азартных игр, миссис Рутланд все чаще шла на поводу у своего порока, и это внушало серьезные опасения ее заботливому, но скучному супругу, а заодно объясняло, почему Герберт, будучи первым заместителем сэра Реджинальда Демфри, начальника сектора «Д», довольствовался скромной квартиркой на Сент-Мерилбоун. Счастье еще, что хоть Риджентс-парк неподалеку…

Герберт Рутланд жил в постоянной тревоге и напряженном ожидании удара, который, как он был убежден, не преминет рано или поздно нанести судьба. Рутланд внушал себе, что шпионы (неважно какие — он никогда не пытался вообразить конкретные лица) однажды украдут какой-нибудь сверхсекретный документ из его сейфа, и это положит конец всей карьере. И что тогда будет с Марджори и с ним? Рутланд бесшумно проскользнул в ванную. Огромные траты жены на игру в бридж не позволяли держать прислугу, а потому Герберт сам приготовил чай, но от чего-либо более существенного воздержался — Марджори не выносила запаха жареного бекона. За чаем Рутланд, вероятно в тысячный раз, спрашивал себя, откуда его супруга берет деньги на игру. Он догадывался, что у жены есть долги, но, так или иначе, она ухитрялась держаться в рамках приличий, поскольку до мужа ни разу не доходило никаких слухов. Правда, эта тишина и пугала его больше всего. Но боялся он и самой Марджори…

7 часов 15 минут

Пока мисс Лайтфизер расправлялась с четвертым тостом, щедро намазанным маслом, а ее мать, крошечная седая дама, унаследовавшая от предков-крестьян стойкое убеждение, что, пока человек ест с аппетитом, у него все в полном порядке, с умилением наблюдала эту картину, молодая Дороти Фаррингтон тормошила своего мужа Дональда, пытаясь внушить ему, что колокол на церкви Святой Троицы пробил четверть восьмого, а вовсе не час ночи. Дональд достаточно любил Дороти, чтобы поверить любым ее заявлениям, а потому согласился встать, но при условии, что жена поцелует его шесть раз подряд, ибо эта цифра всегда приносила ему удачу. Получив требуемое, он ухватил Дороти за талию и, вальсируя, подвел к окну, выходившему на Слоан-сквер. Взглянув на чудесную игру солнечных лучей в ветвях деревьев, Дональд в очередной раз порадовался, что может жить в таком квартале, хотя конец месяца всегда бывал довольно трудным. Впрочем, в этом Фаррингтон винил исключительно скаредное правительство, слишком мало ценившее труды своих преданных чиновников. Но денежные заботы никогда надолго не омрачали горизонт Дональда, упорно веровавшего в свою счастливую звезду. Более того, он знал, что на хорошем счету у шефа, сэра Реджинальда Демфри, и надеялся, что какое-нибудь серьезное потрясение в Адмиралтействе представит ему случай продемонстрировать свои скрытые возможности, а то и — кто знает? — занять место бедолаги Герберта Рутланда, один вид которого нагонял на него смертную тоску. Наконец, вняв настояниям Дороти, угрожавшей подать к столу вязкий, как клейстер, порридж и обуглившийся бекон, Дональд соблаговолил отправиться в ванную.

7 часов 30 минут

Герберт Рутланд с бесконечными предосторожностями запер за собой дверь и, таким образом избавившись от домашнего гнета, радостно поспешил в Адмиралтейство.

Из гигиенических соображений, а равно и потому, что, работая в ателье «Пирл и Клементин», она не могла позволить себе лишних трат, мисс Лайтфизер имела обыкновение в любую погоду — будь то снег, град, ветер или дождь — всегда идти пешком до станции метро Кентиш Таун. Высоко подняв голову, с радостной улыбкой, девушка бодрым шагом проходила мимо Хайгетского кладбища, где покоится некий Карл Маркс.

Очень далеко оттуда, в аристократическом районе Кенсингтон, чопорный дворецкий-шофер сэра Реджинальда Демфри поглядел на часы, желая проверить, не отстал ли от них колокол Сент-Мэри Эбботс, а потом с самым торжественным видом сообщил кухарке, Маргарет Мод Смит, толстухе лет пятидесяти с такой же любезной физиономией, какая может быть разве что у голодного бульдога, а также горничной Розмери Крэпет, с трогательным упорством пытавшейся в свои сорок лет выглядеть не такой увядшей и тощей благодаря обилию ленточек и кружев:

— Пойду к сэру Реджинальду…

Хозяин весьма ценил такт дворецкого, всегда будившего его с величайшей осторожностью.

— Доброе утро, Серджон.

— Здравствуйте, сэр.

— Какая сегодня погода?

— Хорошая, сэр.

Сэр Реджинальд недоверчиво воззрился на слугу.

— Вы не шутите, Серджон?

Дворецкий чуть заметно вздрогнул.

— Я никогда не шучу, сэр!

— Да, верно… прошу прощения. Подайте машину к без четверти десять…

7 часов 45 минут

Когда сэр Реджинальд Демфри входил в ванную, мисс Лайтфизер спускалась по ступенькам лестницы на станции Кентиш Таун, намереваясь воспользоваться Северной линией, а адмирал Норланд выходил из собственного домика в Грэйвсенде, чтобы сесть на восьмичасовой поезд в Лондоне.

8 часов 00 минут

Призывая верующих подумать немного о вечном спасении, колокол Христовой церкви разбудил молодого Петра Сергеевича Милукина, который, после того как уехал из Бристоля, стал именоваться Гарри Комптоном. Означенный Гарри снимал комнатку на Тэвисток-сквер у вдовы Пемсбоди, хорошо известной в округе консервативными взглядами, приобретенными во время трансваальской войны благодаря тайной, но оттого не менее пылкой симпатии к одному юному и блестящему офицеру по имени Уинстон Черчилль. Петр недовольно заворчал, повернулся на другой бок и снова закрыл глаза, надеясь досмотреть сон, в котором наконец осмелился заговорить с очаровательной девушкой, вот уже больше месяца завтракавшей всего за несколько столиков от него. Девушка носила какую-то невероятную фамилию — что-то вроде Лайтфизер, но была так хороша собой, что никакое смехотворное имя ее не портило… и потом, когда-нибудь она отделается от этой мелкой несообразности, взяв фамилию мужа, который во сне Петра очень походил на него самого.

Тем временем обожавшая пешие прогулки мисс Лайтфизер вышла из метро на станции Юстон и направилась к Монтегью-стрит, в свое ателье. Она прошла под окнами Петра Сергеевича Милукина, но тот, вопреки тому, что могли бы вообразить наиболее чувствительные души, даже не догадывался об этом обстоятельстве.

8 часов 15 минут

Инспектор Картрайт, один из самых блестящих представителей Интеллидженс Сервис, вытер губы, тщательно сложил салфетку и, поднявшись из-за стола, расцеловал свою жену Элизабет.

— Не жди меня к обеду, дорогая, — сказал он перед уходом.

Элизабет пожала плечами. Уже давным-давно, смирившись с неизбежным, она перестала ждать мужа — нормальная, размеренная жизнь явно не для них.

А в Панти констебль Боб Карузерс уже успел позавтракать и со вздохом удовлетворения ложился в постель. Все, что сегодня произойдет в Лондоне, его уже не касается.

8 часов 30 минут

Как всегда по утрам, выйдя из ванной, сэр Реджинальд Демфри долго разглядывал свое отражение в зеркальном шкафу и не мог удержаться от тяжкого вздоха. Представшее его глазам печальное зрелище и в самом деле не могло не вызвать сочувствия: фигура была пока еще ничего себе, но в остальном шестой десяток завершался очень скверно. Под глазами — мешки, на лбу и на щеках — морщины, на висках — глубокие залысины, волосы поседели и стали какими-то тусклыми, у губ залегла горькая складка, а глаза выцвели. Нет, в самом деле, сэра Реджинальда собственный вид отнюдь не радовал, а его и без того обычно бледное лицо приобретало землистый оттенок от одной мысли, что внешняя разруха — лишь слабое отражение внутренней. Демфри догадывался, что его сосуды изношены до последней степени, и под двойным напором холестерина (бесконечные порции яичницы с беконом, которые он поедал, с тех пор как оставил соску, конечно, не могли пройти даром!) и множества забот, не дававших ему вздохнуть, он вполне созрел для хорошенького инфаркта миокарда. Впрочем, это самый тактичный, а потому весьма ценимый в хорошем обществе способ уйти в отставку.

Подумать только, что в свое время сэр Реджинальд Демфри слыл одним из самых бесшабашных повес Лондонского университета! Но это было до того, как он познакомился с Барбарой и согласился возглавить сектор «Д» Адмиралтейства.

Барбара принадлежала к разряду женщин — стихийных бедствий, что рождаются в каждом поколении и испокон веков доводят тех, за кого вышли замуж, до преступления, алкоголизма или, в лучшем случае, до язвы желудка. Тридцать лет назад Барбара Пеллрайт являла собой славу «Шепердс Буш Эмпайр» и, по единодушному мнению критиков, в ревю Let me listen youk heart[1] была «настоящим лакомым кусочком». Да, лакомым, но, как выяснилось, совершенно несъедобным, и тридцать лет спустя несчастный Реджинальд Демфри все еще не мог переварить глупость, сотворенную примерно в 1931 году. Ибо околдованный восхитительными ножками Барбары темпераментный молодой человек с чисто мужским отсутствием логики имел неосторожность просить руки танцовщицы, а та, со времен своего первого антраша мечтая стать «респектабельной дамой», немедленно согласилась. О, разумеется, она предпочла бы лорда, но, наведя справки и выяснив, что у родителей Реджинальда — вполне приличное состояние, а сам их единственный отпрыск подает блестящие надежды, Барбара быстро решилась стать спутницей его жизни. Сразу после свадьбы молодая женщина прекратила радовать супруга видом своих прелестных ножек, зато обнаружила самый отвратительный характер, какой только можно вообразить. Не прошло и года, как Реджинальд глубоко раскаялся в содеянной чудовищной ошибке, но в те времена мужчина, мечтавший сделать карьеру, не мог позволить себе развод, и мистер Демфри, вспомнив о короле Георге V и своей собственной преданности традициям доброй старой Англии, погрузился в пучину супружеской жизни. С того-то самого момента и начали потихоньку изнашиваться его коронарные сосуды, и каждый приступ бешенства, каждая жалоба, каждый перепад настроения чертовки Барбары истончали их оболочку. Однако с годами у миссис Демфри поубавилось злобы, и, по мере того как ее муж поднимался по ступенькам иерархической лестницы, Барбара с головой уходила в светскую жизнь. Впрочем, то, что все счета от портних, модисток и ювелиров получал один Реджинальд, свидетельствовало о неукоснительной супружеской верности. Таким образом, годам к пятидесяти мистер Демфри, ставший уже сэром Реджинальдом Демфри, мог бы наконец вкусить долгожданного покоя, тем более что в его распоряжении всегда оставались три блаженные гавани, в которые леди Демфри не имела доступа: работа, клуб и его собственная комната. Однако, надо думать, Провидение судило Реджинальду долю великомученика и обрекло на вечные изнурительные заботы. Едва избавившись от домашней фурии и обретя вполне умиротворенную и довольную жизнью супругу, сэр Демфри согласился возглавить в Адмиралтействе сектор «Д», куда стекались все секретные бумаги. Естественно, этот отдел больше всего привлекал любопытство иностранных генеральных штабов. С тех пор сэр Реджинальд жил в безумной тревоге, вечно опасаясь, что, невзирая на тысячи предосторожностей, шпионы доберутся до бесценных досье, и это станет как жесточайшим ударом для обороны Великобритании, так и непоправимым бесчестьем для него самого.

8 часов 45 минут

Несмотря на то что оба этих события ни в коей мере не связаны между собой, так уж случилось, что, когда Уильям Серджон почтительно захлопнул дверцу, прежде чем сесть за руль «бентли» сэра Реджинальда Демфри, в квартале Блумсбери на пол грохнулся будильник, сбитый неосторожным движением спящего Петра Сергеевича Милукина. Этот шум окончательно разбудил молодого человека. Петр сел на кровати и сладко потянулся. В окна струился солнечный свет, а на комоде и кресле играли золотистые блики. Одного этого вполне хватило, чтобы молодой человек почувствовал себя совершенно счастливым и снова возрадовался, что послушал того типа в Бристоле…

И однако ничто не предвещало, что Петр станет тем, во что он превратился теперь, — то есть начинающим шпионом на службе восточной разведки.

Родился он в Бристоле двадцать восемь лет назад. Отец, Сергей Милукин, работал поваром в большой гостинице, а его будущая мать служила там же горничной. Выходец из Белоруссии, Милукин-старший вовсе не жаловал сталинский режим, а потому воспитал сына в полном соответствии с духом британской демократии. Стало быть, все складывалось так, чтобы юный Петр вырос достойным подданным Короны. Долгое время он и оставался таковым. Однако около года назад, лишившись обоих родителей, Милукин-младший попытался стать администратором в заведении первой категории в Борнемауте, но ему несправедливо предпочли соперника, пользовавшегося надежным покровительством. Петр немедленно взъелся на капиталистический строй, обвинив его в непонимании истинных ценностей, и в гневе связался с людьми, которых Советы нарочно подкармливают на британской территории, дабы они поощряли всякого рода запоздалые политические призвания и наивный энтузиазм юношей, вступающих в сознательный возраст. Тот, с кем познакомился Петр, мигом смекнул, какую пользу можно извлечь из молодого человека, который одинаково свободно говорит по-английски и по-русски и к тому же выглядит как типичный британец. Его немедленно переправили из Бристоля в Лондон, но, чтобы не возбуждать подозрений Интеллидженс Сервис, в СССР не повезли, как того требовал Петр, а, напротив, постарались несколько умерить пыл неофита. Ему посоветовали — и в довольно жесткой форме — сначала усвоить марксистское учение и почитать хороших советских писателей, дабы однажды кривая не завела его на опасную дорожку, где вечно бродят гадюка уклонизма и крыса капитализма, измышляя всякие подлости.

В Лондоне Петр Сергеевич Милукин превратился в Гарри Комптона и окончательно порвал с гостиничным делом. Теперь он числился торговым представителем американской фирмы, выпускавшей кукурузные хлопья. Новые друзья позаботились, чтобы ему не пришлось слишком много писать в декларации, привлекая таким образом внимание полиции. Петр отнюдь не отличался трудолюбием, и частые визиты даже к самым любезным коммерсантам утомляли его не меньше, чем долгие часы, проведенные у себя в комнате в попытках постичь марксизм-ленинизм. Из этого ровно ничего не выходило, и Гарри начал с тревогой раздумывать, в какую опасную историю он сдуру вляпался, тем более что в глубине души очень любил Великобританию, с которой его связывали воспитание, сыновнее чувство и благодарность. Да вот только бывают ошибки, последствия которых непременно приходится расхлебывать. Те, к кому несколько месяцев назад от обиды и раздражения занесло Петра, очень ему помогли. И теперь его долг «вновь обретенным братьям» достигал такой цифры, что при одной мысли об этом молодого человека прошибал холодный пот. Он знал, что загнан в угол, а кроме того, просто боялся, зная, что новые «соотечественники» шутить не любят и при малейших признаках бунта ему, Петру Милукину, вероятно, придется совершить выдающийся кувырок в Темзу и побить все рекорды погружения на глубину. Однако тот факт, что он осознал всю чудовищность совершенной глупости, ничуть не утешал Петра Сергеевича Милукина, или Гарри Комптона. Успокаивало лишь то, что за восемь месяцев в обмен на благодеяния от него ровно ничего не потребовали. Сперва он всерьез опасался, что новые друзья заставят его прикончить старого доброго Мака[2], подбросить бомбу в Палату общин или при всем честном народе оскорбить архиепископа Кентерберийского. Как видно, душа новоиспеченного советского шпиона слишком пропиталась мелкобуржуазным романтизмом. Со временем Гарри Комптон потихоньку уверовал, что СССР просто решил провести благотворительную акцию, взяв на вечный кошт любезного его сердцу Петра Сергеевича Милукина, который отказался от мнимых удовольствий капиталистического существования ради суровых будней коммуны. То, что этот выбор так и остался на уровне теории, молодого человека нисколько не волновало — ведь его новые друзья сами помешали ему вернуться на историческую родину.

Однако погружение в самоанализ никогда не приносило особого удовлетворения Гарри Комптону (именно так мы и станем называть его впредь), а потому он просто жил как живется, немного печалясь, что марксизм-ленинизм запрещает верить в Бога, хотя именно сейчас он особенно склонен оценить отеческую заботу Всевышнего.

9 часов 00 минут

Приехав в Адмиралтейство, сэр Реджинальд вздохнул. Здесь он вне пределов досягаемости Барбары. Поднимаясь к себе в кабинет, начальник сектора «Д», как это часто случалось с ним в последнее время, размышлял, как он будет жить, когда настанет время уйти в отставку, если, конечно, до тех пор Господь, по милосердию своему, не сделает его вдовцом. Потом, прежде чем вызвать обоих помощников — Герберта Рутланда и Дональда Фаррингтона, стал проглядывать бумаги, разложенные на столе секретаршей.

Этажом выше адмирал Норланд тяжело опустился в кресло. Губы его горько кривились, сердце давила тоска — адмирал все никак не мог пережить, что больше не уйдет в плавание. Из окна кабинета он смотрел в небо поверх крыш и старался представить себе, будто по-прежнему стоит на мостике «Отважного». Наблюдая за движением облаков над столицей, старик вычислял силу ветра, а когда сильно задувало с юга, он распахивал окно настежь, надеясь уловить отдаленное дыхание моря. Адмирал и мысли не допускал, что возраст, хотя бы теоретически, может взять верх над ним и над его страстью к флоту. И вот, чтобы по-прежнему слышать словечки, без которых не мог обойтись, и постоянно видеть милую сердцу морскую форму, Норланд бросил якорь в Адмиралтействе, и каждое утро он воображал, будто явился туда за приказом отправиться в дальнее плавание. А в Грейвсенде его жена, затворившись в похожей на музей комнате, напоенной разными восточными ароматами, мирно грезила об ослепительных небесах Востока, не замечая туманов Темзы.

Сэр Реджинальд Демфри, не обнаружив в бумагах ничего примечательного или хотя бы срочного, собирался было вызвать помощников, но секретарша сообщила, что его немедленно хочет видеть адмирал Норланд.

Старик Норланд, с его потемневшей и задубевшей от морской воды кожей, напоминал отставного чемпиона по вольной борьбе. Он протянул Демфри широкую, как валек прачки, ладонь.

— Ну, Реджинальд, как дела?

— Благодарю вас, сэр, прекрасно.

— Хорошо… Садитесь… Вы в точности выполнили все мои указания насчет «Лавины»?

Прежде чем ответить, сэр Демфри с тревогой посмотрел на высокого, крепкого мужчину, сидевшего в кресле у окна.

Адмирал заметил его взгляд.

— Извините, совсем забыл вас познакомить! — воскликнул он. — Инспектор Эверетт Картрайт из Интеллидженс Сервис. Сэр Реджинальд Демфри, начальник сектора «Д». Именно в его сейфах хранится досье «Лавина»… И это, должен признать, удовольствие ниже среднего!

Демфри вздохнул. Ему и в самом деле не доставляло никакого удовольствия отвечать за «Лавину» — план мобилизации всех флотов НАТО, который русские с наслаждением полистали бы, чтоб выяснить, какие именно цели первыми попадут под обстрел союзнических кораблей в случае всемирной заварушки.

— Да, сэр. Уйдя от вас вчера утром, я сообщил всем своим подчиненным — помощникам, двум личным секретаршам, а также секретаршам помощников, что забираю досье «Лавина» домой, где никому не придет в голову его искать… По крайней мере, будем надеяться.

Сдержанный вздох сэра Реджинальда позабавил адмирала.

— Не стоит так нервничать, Реджинальд! Досье, которое лежит у вас в Кенсингтоне, — фальшивка. Но уж об этом — никому ни слова, ладно?

Демфри вдруг показалось, что небо неожиданно просветлело.

— Счастлив слышать, сэр! Но тогда я не понимаю, зачем понадобилось столько сложностей?

— Чтобы у вас его украли, Реджинальд.

— Что?

Адмирал повернулся к представителю Интеллидженс Сервис.

— Объясните ему, Картрайт.

— Двойной агент продал нам ценное сообщение. Стоило это очень дорого, но информация оказалась верной. Судя по всему, русские решили любой ценой заполучить «Лавину». Люди, которым это поручено, нам хорошо известны. Все это старые знакомцы, которых мы нарочно оставили в покое из опасения, что их заменят новыми, на сей раз темными лошадками. Однако, похоже, они собираются возложить попытку похищения на новичка, надеясь таким образом усыпить наши подозрения. К счастью, я думаю, что благодаря счастливому стечению обстоятельств и бдительности наших агентов в Бристоле мы знаем, о ком идет речь. Следовательно, у нас немало шансов не только обезвредить молодого человека, но и добраться через него до главарей.

— Но вы, кажется, только что утверждали, будто и так все о них знаете?

— Точнее, сэр, нам бы хотелось поймать главную фигуру советской шпионской сети в Лондоне. До сих пор, невзирая на все усилия, нам не удалось узнать об этом человеке ровным счетом ничего. Никто из наших агентов его не видел. Известно лишь, что существует некий «номер первый». А кроме того…

Полицейский умолк, словно не решаясь продолжать. Однако заметив ободряющий взгляд адмирала, он снова заговорил:

— А кроме того, сэр, нам очень хотелось бы обнаружить, кто именно из ваших служащих — предатель, и обезвредить его.

Демфри так потрясло это заявление, что сначала он просто остолбенел. Потом к лицу прихлынула кровь, и сэр Реджинальд уже собирался растолковать этому полицейскому, что он думает о подобной наглости, как вдруг вмешался Норланд:

— Спокойно, Реджинальд! Я, вернее, мы с Картрайтом хорошо понимаем ваше волнение, но, к несчастью, он сказал чистую правду… Русские уже знают, что вы храните «Лавину» у себя в Кенсингтоне.

Демфри с удрученным видом повернулся к инспектору. Тот кивнул:

— У нас тоже есть свои люди на другой стороне, сэр.

— Но, в конце-то концов, это просто невероятно! Мне известна вся подноготная Рутланда и Фаррингтона!

— У вас работают не только они, сэр… И потом, тщательное расследование показало, что, хоть Герберт Рутланд и экономит каждый пенс, у него масса денежных трудностей, а его жена очень много проигрывает в карты… А что до его коллеги Дональда Фаррингтона, то он вообще живет не по средствам…

— Вы не сообщили мне ничего нового! Я отлично знаю, что бедняжка Марджори не в силах противиться соблазну, а Дональду никогда не удалось бы сводить концы с концами, если бы не помощь дядюшки Дороти…

— К несчастью, сэр, у миссис Рутланд куда более крупные долги, чем воображает ее муж, но мало-помалу она их выплачивает, хотя никакого личного состояния у нее нет. А у Дороти Фаррингтон вообще никогда не было дяди… Однако некий джентльмен и в самом деле ежемесячно переводит ей из Ирландии сто пятьдесят фунтов… Любопытно, что Фаррингтоны ни разу не ездили к нему в гости, ссылаясь на то, что «дядя» якобы не одобряет брака «племянницы».

Демфри покраснел.

— Возможно, у этого человека есть какие-нибудь причины быть щедрым с Дороти… причины, которые нас вовсе не касаются…

— Да, такая возможность существует, сэр, но нас, увы, касается решительно все… точнее говоря, наша работа в основном из того и состоит, что приходится совать нос в дела, которые не имеют к нам отношения, по крайней мере теоретически…

Почувствовав, что атмосфера накаляется, Норланд решил положить конец разговору.

— Как и вы, Реджинальд, я от всей души желаю, чтобы Фаррингтон и Рутланд оказались вне подозрений, но пожелание — еще не уверенность. Итак, вы предупреждены. Но не показывайте своих истинных чувств и продолжайте играть роль, как я вас уже просил. Более того, джентльменов из Интеллидженс Сервис очень устроило бы, если бы вы постарались несколько облегчить задачу нашим противникам…

— Каким же образом?

— Например, устроив у себя прием в ближайшие несколько дней. Разумеется, все расходы оплатит казначейство… Подумайте, может, припомните какое-нибудь событие или дату, которую можно бы отметить?

— Боюсь, вы застали меня врасплох, сэр… А, погодите… Скоро тридцать лет, как я женат… Но, по правде говоря, я вовсе не собирался праздновать годовщину того далекого дня…

Адмирал долго смеялся.

— Реджинальд, вы неподражаемы!.. Умора, да и только!.. Но вы все же отпразднуете это тридцатилетие, и леди Демфри первая удивится… и придет в восторг! Уж в этом я не сомневаюсь! Не забудьте сообщить ей приятную новость сегодня же за ленчем и воспользуйтесь случаем рассказать о досье «Лавина» и ей тоже.

Демфри встал.

— Вы хотите сказать, сэр, что подозреваете и мою жену в…

— Нет-нет! Бог свидетель, ничего подобного, Реджинальд! Но у вашей Барбары такой язычок… А коль скоро бабская болтовня может хоть раз принести пользу, нельзя упускать такой случай!

10 часов 00 минут

Гарри Комптон никак не решался вылезти из постели. Разнежившись, он думал, что во второй половине дня непременно погуляет на солнышке. И почему бы мисс Лайтфизер не составить ему компанию? Правда, для этого надо еще ее пригласить, а сначала — познакомиться. А вот на это-то Гарри все никак не мог решиться. По правде говоря, сам того пока толком не понимая, он пал жертвой гнуснейшего из всех капиталистических вирусов — влюбился и мечтал подарить своей избраннице «роллс-ройс», норковое манто и виллу в Дорсете. Если бы о подобных мыслях узнали в окрестностях Кремля — его сочли бы безвозвратно потерянным. Настоящий советский человек имел бы право желать союза со столь прелестным созданием (по крайней мере, теоретически!), но лишь для того, чтобы предложить подруге стать примером для всего СССР либо произведя на свет рекордное число маленьких советских граждан обоего пола, либо возглавив список ударников-стахановцев.

Звонок в дверь отогнал приятные грезы, прозвучав в тишине субботнего утра подобно архангельским трубам на Страшном суде. Гарри долго соображал, что за незваный гость позволил себе беспокоить его в такой день, да еще в столь несуразное время. Однако прежде чем псевдо-Гарри успел найти ответ, в дверь снова позвонили, и на сей раз гораздо решительнее. Тогда он наконец решил открыть и увидел на пороге Тер-Багдасарьяна.

— Привет, Комптон… Надеюсь, вы один?

— Конечно… Входите.

Гость не заставил себя просить и с видом завоевателя ввалился в комнату. Плюхнувшись в кресло, он вытащил из кармана сигару и, откусив кончик, плюнул на ковер (к неимоверному ужасу Комптона, оставшегося в этом отношении истинным британцем).

— Выпить найдется? — спросил он, закурив.

— В такой час?

— А что, пить хочется только в определенное время?

Тер-Багдасарьян очень не нравился Гарри, но, увы, был его непосредственным шефом. Именно от армянина Комптон получал деньги, а следовательно, зависел.

— Давненько я вас не видел, Гарри!

— А зачем бы я стал зря мозолить вам глаза?

— Что ж, я очень ценю вашу скромность… но, полагаю, вы не думаете, будто Советский Союз перевернул весь мир и вселил в сердца угнетенных известную вам надежду с единственной целью держать вас в праздности?

— Разумеется, нет!

— Вот и отлично. Гарри, я пришел сообщить, что вам оказывают великую честь! Итак, вам представился случай расплатиться разом со всеми долгами и благодаря своим собственным достоинствам проложить себе прямую дорогу в Москву!

Восемь месяцев назад подобное сообщение преисполнило бы Гарри Комптона живейшего восторга. Но сегодня, став гораздо более подозрительным, он угадал, что это лишь вступление к целой серии крупных неприятностей.

— Я вас слушаю.

— Вам известны — по крайней мере из газет — милитаристские намерения западного блока. Весь Запад только и делает, что готовит планы нападения на СССР.

— А?

— Как так — «а»? Можно подумать, я рассказал вам что-то новое!

— Нет, конечно, но политика меня не интересует.

Чтобы оправиться от потрясения, армянину пришлось хлебнуть виски.

— Такое безразличие к величайшим проблемам момента, возможно, свидетельствует о том, что ваш мозг затронула гангрена мелкобуржуазности, но я предпочитаю думать, что вы принадлежите к числу беззаветно храбрых людей, всегда готовых повиноваться без лишних рассуждений. Так?

Гарри счел, что с его стороны было бы весьма опрометчиво разубеждать Тер-Багдасарьяна, и тот продолжал:

— Вы не можете не знать, что в НАТО британцы специализируются на разработке стратегии морских операций. И вот нам стало известно, что они разработали план нападения на наши базы. План этот называется «Лавина».

— Ну и что?

— Мы рассчитываем, что вы нам его раздобудете.

— Я?

— Вы!

— Но… как же, по-вашему, я это сделаю?

— А уж это, дорогой мой, решать вам самому… Мы стараемся предоставить своим агентам максимальную свободу. Инициатива — великая вещь!

Немного помолчав, армянин вкрадчиво добавил:

— А вы ведь один из наших агентов, дорогой Гарри, и, я уверен, в Интеллидженс Сервис были бы очень счастливы об этом узнать, что непременно случится, если вы откажетесь выполнить возложенную на вас миссию.

Это замечание в очередной раз убедило Комптона, что он еще не раз горько пожалеет о своем решении перейти в лагерь противника.

— Короче, Багдасарьян, насколько я вас понял, мне остается всего-навсего пойти в Адмиралтейство. Там у первого попавшегося чиновника спросить, где хранится план «Лавина» и, так или иначе прибрав его к рукам, притащить к вам в ресторан как особо лакомую закуску! Так, что ли?

Армянин очень некрасиво выругался, но, к счастью, на совершенно незнакомом Гарри Комптону языке.

— Если вы намерены поиздеваться надо мной, Гарри Комптон, и в моем лице оскорбить весь Советский Союз, лучше поторопитесь написать завещание!

Этот совет с намеком на самые мрачные перспективы чрезвычайно не понравился Гарри. Армянин встал.

— Мы не любим ни хвастунов, ни трусов, ни пустозвонов, Комптон! И считайте, что я вас уже предупредил!

— Вы совершенно правы…

Столь неожиданное одобрение несколько сбило Багдасарьяна с толку, а Гарри тут же воспользовался его замешательством:

— Может, объясните поточнее, чего именно вы от меня ожидаете?

Армянин со вздохом облегчения снова опустился на стул.

— Вот такие речи мне куда больше по вкусу! Не забудьте, что я отвечаю за все ваши действия и ваш провал мог бы навлечь крупные неприятности и на мою голову… Так что можете не сомневаться, я позабочусь, чтобы вы не разочаровали наше начальство… Разумеется, никому бы и в голову не пришло требовать от начинающего агента такого подвига, как нападение на Адмиралтейство. Нам стало известно, что сэр Реджинальд Демфри унес план «Лавина» к себе домой, в Кенсингтон. Адрес — Де Вере Гарденс, пятьдесят три. Ваша задача — тем или иным образом проникнуть в особняк, попытаться обнаружить место, где сэр Реджинальд хранит досье, и забрать его. Видите, как все просто?

— Но как же я это сделаю? Я не только не знаком с сэром Реджинальдом Демфри, но и не вижу ни малейших шансов с ним познакомиться!

— Это меня не волнует. Хорошего агента подобные пустяки не остановят. При вашей внешности можно найти тысячу и один способ войти в семью…

— Вы очень любезны!

— Миссис Демфри — бывшая танцовщица мюзик-холла… Есть горничная… кухарка… Короче, довольно, чтобы оказаться на месте и раздобыть необходимые нам сведения. Ошиваться возле Адмиралтейства, где, надо думать, все начеку, бессмысленно, а потому вам лучше как можно скорее отправиться в Кенсингтон, изучить местность и приступить к расследованию.

— Согласен.

Раз от него пока не требовали с револьвером в руке штурмовать Адмиралтейство, Гарри не стал возражать. Не говоря о том, что задача соблазнить миссис Демфри, горничную или кухарку на первый взгляд отнюдь не выглядела неприятной. А потому свидание с Тер-Багдасарьяном закончилось много лучше, чем можно было подумать сначала.

— Вы, естественно, должны постоянно держать меня в курсе дела, чтобы я мог докладывать куда следует. Но без крайней нужды ко мне в ресторан не приходите. Во время задания агенту следует сократить контакты, если не прервать их вовсе. А потом, если вы провалитесь, не стоит тянуть за собой и других, верно?

Такая перспектива отнюдь не радовала Комптона, но он все же заставил себя улыбнуться, чтобы продемонстрировать Тер-Багдасарьяну силу духа. Тот, уже совершенно успокоившись, протянул руку.

— Желаю успеха, товарищ! Я уверен, что вы не обманете нашего доверия!

— Я тоже в этом уверен и готов биться за Бога и за царя!

Столь странное и несколько анахроничное кредо произвело на Тер-Багдасарьяна такое же впечатление, как удар тарана в самое сердце. На мгновение он окаменел, открыв рот и не в силах произнести ни звука.

— Что… что такое… вы сказали? — наконец выдавил он из себя.

Тут до Гарри дошло, какую он сморозил глупость. А все из-за того, что вчера смотрел в кино «Михаила Строгова» с Куртом Юргенсом в главной роли. Комптон считал, что очень похож на этого актера, а потому пробовал подражать его походке и манере говорить — по крайней мере в фильмах. И вот как эта невинная забава неожиданно его подвела! Трудно объяснить такую штуку Тер-Багдасарьяну, который уже почувствовал в услышанном восклицании гибельную склонность к монархизму! И Гарри предпочел схитрить.

— Простите, это любимая поговорка моего отца… так он высмеивал старые суеверия… Всякий раз, как ему приходилось заниматься каким-нибудь не слишком приятным делом, он весело посвящал предстоящие труды Богу и царю. У каждого — свой способ бороться со старым режимом…

Все это показалось Тер-Багдасарьяну несколько притянутым за уши, и он долго сверлил Гарри недоверчивым, подозрительным взглядом.

— Возможно… Но от души советую вам бросить такие привычки… Вас могут неправильно понять!

Комптон проводил гостя до двери. Уже на пороге армянин вытащил из кармана бумагу.

— Чуть не забыл… Вот сведения, которые могут облегчить вам задачу… Сэру Реджинальду Демфри пятьдесят восемь лет… Вроде бы никаких дурных пристрастий за ним не водится… Его жене Барбаре, бывшей звезде «Шепердс Буш Эмпайр», скоро исполнится пятьдесят два года…

Комптон тут же оставил мысль соблазнить Барбару Демфри и решил, что проверит силу своего обаяния на прислуге.

— Кухарке Маргарет Мод Смит пятьдесят один год… По слухам, весьма любезна… — продолжал Тер-Багдасарьян.

У Гарри подкосились ноги.

— И, наконец, Розмери Крэпет, горничная. Сорок лет… Лицо не слишком привлекательно, зато очень приятный голос…

Издевается он, что ли? Чего бедняга Гарри сможет добиться от всех этих пожилых дам?

— Я мог бы назвать еще и Уильяма Серджона, шофера, но он не живет в доме. О нем тоже ничего интересного не говорят. Образцовый слуга. Типичный прислужник капитализма! Ну, вот и все. Теперь я вам все разжевал и поднес на блюдечке, осталось проглотить. И считайте, что вы везунчик!

Глядя на широкую спину спускающегося по лестнице Тер-Багдасарьяна, Гарри испытывал такое желание его прикончить, что у него мучительно заныли все мышцы.

10 часов 30 минут

Сэр Реджинальд Демфри вернулся к себе в кабинет глубоко потрясенный разговором с адмиралом и этим настолько рехнувшимся полицейским, чтобы заподозрить в измене Рутланда или Фаррингтона! Досадно, конечно, что Марджори не в состоянии справиться со своей страстью к картам, но почему бы просто-напросто не спросить у нее, каким образом ей удается расплачиваться с долгами? Что за дурацкая манера все усложнять! А насчет Дороти… У того ирландского джентльмена вполне могут быть по отношению к ней какие-то обязательства, и это не касается никого, кроме мужа… А раз у Дональда нет возражений, по какому праву этот инспектор сует нос в чужие дела?

Грустный Герберт Рутланд ожидал сэра Реджинальда Демфри, чтобы поведать обо всех последних неприятностях по службе. По странной прихоти случая неприятные новости всегда сообщал именно Рутланд. Казалось, это доставляет ему удовольствие, как будто среди чужих ошибок, огрехов и провинностей бедняга находился в привычной стихии, в то время как Дональд Фаррингтон, наоборот, со свойственным ему оптимизмом, всегда преуменьшал любые беды и старался выделить то, что помогало видеть будущее в розовом свете.

Герберт доложил об исчезновении одного из служащих. Тот уже три дня не являлся на работу и не подавал никаких признаков жизни. Отправленный к нему на дом детектив нашел лишь домовладелицу, и та поведала, что ее жилец — некий Патрик Муллой, холостяк, — не появлялся дома с тех самых пор, как без предупреждения не пришел в Адмиралтейство. Из всего этого Рутланд сделал вывод, что Муллой — вражеский агент, проникший в службы сектора «Д» для рекогносцировки. И теперь он подумывал, не надо ли изменить шифры всех сейфов и сменить замки на дверях, хотя подобная акция, несомненно, создаст множество хлопот персоналу и вызовет дополнительные траты. Изрядно раздосадованный сэр Реджинальд не знал, какое принять решение, ибо, несмотря не некоторое предубеждение против Рутланда, он должен был признать, что тот рассуждал очень логично и его мрачные прогнозы производили сильное впечатление. Тут-то и появился как всегда элегантный и как всегда улыбающийся Дональд Фаррингтон. Узнав о происшествии, он рассмеялся и весело сообщил, что Патрик Муллой попал в аварию, катаясь на мотоцикле в окрестностях Уилтшира, и пребывает сейчас в одной из больниц Солсбери. Местная полиция направила в Адмиралтейство извещение, но Фаррингтон, не подозревая, какие сомнения гложут его почтенного коллегу Герберта Рутланда, позабыл об этом сообщить. Помощники сэра Реджинальда не особенно любили друг друга и не упускали случая обменяться ядовитыми замечаниями, правда, в самой вежливой форме. В этой игре верх обычно одерживал Рутланд.

Когда Герберт ушел искать временную замену Муллою и звонить в больницу Солсбери, сэр Реджинальд устроил его коллеге хорошую головомойку. Он заявил, что не потерпит подобной небрежности и что на секторе «Д» лежит слишком большая ответственность, а потому малейшее отклонение от требований регламента совершенно недопустимо. Служба в целом — главная пружина Национальной безопасности, у каждого ее витка — своя роль, свои важные задачи, и никто не имеет права с этим не считаться, не рискуя изменить долгу. Почтительно выслушав нотацию шефа, Дональд вздохнул — все-таки Дороти совершенно права, упрекая его в недостатке серьезности и легкомыслии, совершенно не подобающем ни его возрасту, ни положению. И все это — потому, что Дональд никак не мог заставить себя возиться с каждым пустяком и охотно предоставлял эту заботу своему коллеге Рутланду. Что верно — то верно. Зато Фаррингтон обладал редкостным талантом к обобщению, что позволяло сэру Реджинальду Демфри всего на нескольких страницах излагать запутаннейшие международные проблемы. Наверху ему за это выражали благодарность, но вся заслуга принадлежала, бесспорно, Дональду. Кроме того, сэру Реджинальду очень нравилась Дороти, напоминавшая ему Барбару времен «Шепердс Буш Эмпайр», когда он еще мог воображать, будто из нее получится очаровательнейшая спутница жизни.

— Кстати, Дональд, мы с женой устраиваем прием… Хотим отметить тридцатилетие со дня свадьбы…

— Мои поздравления, сэр…

Сэр Реджинальд смерил его недовольным взглядом.

— Оставьте иронию для другого случая, Фаррингтон! В любом случае, я рассчитываю увидеть вас с Дороти… Вряд ли получится очень весело, но я все-таки очень хочу, чтобы вы пришли засвидетельствовать дружеское участие и преданность. Кстати, не забыть бы сообщить о приеме Рутланду…

11 часов 00 минут

Оставшись в одиночестве, Гарри совсем приуныл и растерялся. Больше всего его раздражало, что обвинить во всех грядущих неурядицах можно было лишь самого себя. Молодой человек обвел увлажнившимся взором привычную обстановку комнаты. Литографии, изображавшие победу англичан над бурами, вид на Йоркский собор и цветная репродукция Брайтона его умиляли. Казалось, здесь, в этих традиционных уродствах, равно как и в клейком порридже, который, несмотря на поздний час, готовила ему милейшая миссис Пемсбоди, как и в яйце с чуть подрумяненным белком, лежащем на ломтике слишком жирного бекона, сконцентрировалось нечто такое, на чем испокон веков стоит старая Англия. А к ней Комптон начинал испытывать все большую привязанность.

Выйдя из дому и оказавшись на мирной Тэвисток-сквер, Гарри почувствовал непреодолимое желание прогуляться в Кенсингтон пешком. Ему хотелось насладиться английской атмосферой, ставшей еще дороже после свидания с армянином, а заодно переварить порридж и яичницу с ветчиной миссис Пемсбоди. Сжимая в руке кейс с бумагами торговой фирмы, молодой человек двинулся по бесконечно длинной Оксфорд-стрит. По дороге он не преминул поклониться Британскому музею, один вид которого наполнял его сердце беспредельной и откровенной антимарксистской гордостью. Оказавшись у северной границы Сохо, Гарри снова подумал о Багдасарьяне и невольно ускорил шаг, словно боялся, что армянин его догонит. Однако, миновав Риджентс-стрит, молодой человек опять пошел прогулочным шагом, как праздный гуляка, жаждущий в полной мере оценить столь редкостное явление, как солнце, подрумянивающее Лондон, словно огромный пирог для какого-нибудь Гаргантюа. В Мабл Арч Гарри пошел через Гайд-парк, где первые ораторы уже успели собрать по нескольку слушателей. Комптон прогулялся вдоль Александра-гейт и вышел к Де Вере Гарденс. Строгая красота особняка, где обитал сэр Реджинальд Демфри, радовала глаз, но уязвленный острой завистью Гарри вдруг снова на мгновение ощутил себя представителем марксистского лагеря, а потому кнопку звонка нажала рука убежденного антикапиталиста. Теперь его унижала сама надпись у черного хода: «Для прислуги». Открыла добродушная дурнушка, и Комптон решил, что это, должно быть, Розмери Крэпет. Безнадега… С самым мрачным видом он попросил разрешения видеть кухарку, миссис Смит. Горничная проводила его в подвал, к преддверию храма, единственной и всемогущей жрицей которого являлась Маргарет Мод.

— Миссис Смит… к вам гость!

Розмери подтолкнула Гарри вперед и быстренько ретировалась.

— Ну, кто там еще? — буркнула занятая приготовлением соуса кухарка.

— Миссис Смит… Я… Меня зовут… короче, это не важно… Я…

Миссис Смит отодвинула кастрюлю и, медленно развернув могучий торс, поглядела на Гарри.

— Да скажете вы наконец, чего вам от меня надо?

— Да, конечно… Для этого я и пришел, верно? А стало быть…

— Стало быть… что?

Комптон совсем растерялся. Эта женщина просто парализовала его. Во всяком случае, насчет «любезности» миссис Смит Багдасарьяна жестоко обманули!

— Я представляю интересы…

— Вон!

— Но, миссис Смит…

— Я сказала: вон отсюда! Не желаю видеть никаких представителей чего бы то ни было! Я презираю это племя! Всех вас давно следовало бы посадить в тюрьму!

— Но, миссис Смит… это… это вполне законная профессия…

— А я ее не признаю! Ну, живо убирайтесь или я позову Серджона!

— В чем дело, миссис Смит? Этот тип посмел вам надоедать?

На пороге кухни вырос громадный, как деревенский шкаф, детина. Увидев его, кухарка облегченно вздохнула.

— А, мистер Серджон! Спросите-ка у этого парня, что ему здесь понадобилось.

Шофер окинул Комптона тяжелым взглядом любителя джина.

— Ну, слыхали?

— Я… я позволил себе… прийти предложить миссис Смит… новую марку кукурузных хлопьев. Наша фирма получила исключительные права в Лондоне и его окрестностях… и…

— Знайте, молодой человек, что я уже много лет пользуюсь только одной маркой кукурузных хлопьев, и не какому-то ветрогону вроде вас заставить меня изменить мнение!

Серджон опустил тяжелую лапищу на плечо Гарри.

— Теперь вы знаете, что думает о ваших хлопьях миссис Смит, а она, должен заметить, женщина с прекрасным вкусом…

— Спасибо, мистер Серджон! — прокудахтала Маргарет Мод.

— Пустяки, миссис Смит… А вы, молодой человек, поторапливайтесь, или я помогу!

Комптон не заставил его повторять совет дважды. Он живо вскарабкался на первый этаж и уже на пороге услышал последнее напутствие шедшего следом Серджона:

— И не вздумайте ошиваться возле дома, молодой человек, а то как бы вам не угодить в крайне неприятный переплет!

Дверь закрылась, и Гарри пришлось признать, что его первые шаги на пути шпионажа оказались далеко не блестящими. Более того, из-за скверного характера Маргарет Мод Смит проблема чертовски осложняется: стоит теперь подойти к дому пятьдесят три по Де Вере Гарденс, как его мигом засекут. А это далеко не лучшее, о чем может мечтать шпион!

Суббота, вечер 12 часов 30 минут

Раздосадованный Гарри Комптон, все больше проникаясь антикапиталистическими настроениями и проклиная упрямство британских слуг, сел в метро на станции Саус Кенсингтон. Будущее рисовалось в самых мрачных тонах. Гарри получил явное доказательство, что никогда не сможет проникнуть в жилище Демфри или найти там хоть одного союзника. Соваться в Адмиралтейство тоже бесполезно — наверняка там у каждой двери и на каждом углу по десять полицейских! Нет, положа руку на сердце, эта партия явно ему не по зубам. И Комптон решил сегодня же вечером высказать все Тер-Багдасарьяну. А там — будь что будет… Приняв решение, он было успокоился, но спокойствие быстро сменила тревога. Гарри ведь не мог не догадываться, что именно произойдет потом… Меж тем он полагал, что умирать рановато, да еще и таким скверным образом. На мгновение молодой человек призадумался, не пойти ли в Ярд и не рассказать ли обо всем полицейским Ее Величества. Возможно, там его возьмут под защиту, хотя и не преминут отправить в Дартмур[3] размышлять об опасностях, коим подвергается гражданин, предавая свою страну. Нет, как ни вертись, перспективы выглядели весьма безрадостно, однако Гарри было всего двадцать восемь лет, а потому никакие треволнения не могли лишить его аппетита. И Комптон, как всегда, по холостяцкой привычке, направился к маленькому ресторанчику на Стекли-стрит.

По мере приближения к Стекли-стрит все заботы улетучивались, и молодого человека стало охватывать даже некое радостное возбуждение. Гарри не сразу сообразил, в чем дело, но потом вдруг понял, что просто надеется снова увидеть в ресторанчике очаровательную незнакомку, к которой до сих пор так и не осмелился подойти. В двадцать восемь лет любовь гораздо важнее смерти, и раз уж Комптон считал, что может в ближайшие дни исчезнуть с лица земли по милости своих советских или просоветских «друзей», лучше использовать оставшееся время с максимальным толком, даже с риском получить от ворот поворот. Войдя в ресторан, Гарри сразу увидел мисс Лайтфизер и понял, что настал решающий день. Итак, сегодня или никогда!

Столик Комптона всегда обслуживала Элинор — уже не первой молодости, слегка поблекшая официантка. На правах старого клиента Гарри поверял ей свои сомнения насчет того, как воспримет его смелый шаг прелестная незнакомка. Элинор привыкла к подобным историям и была твердо убеждена, что молодые люди напрасно поднимают такой шум из-за самых обычных и естественных вещей.

— Вы знаете, чем она занимается, Элинор?

— Нет… хотя уже довольно давно сюда захаживает… Наверное, швея или что-то вроде того… Я часто вижу ее с одежными картонками. По-моему, барышня работает где-то неподалеку либо на хозяина, либо самостоятельно…

— Элинор… вас не очень затруднит спросить, не позволит ли она угостить ее десертом?

— По-вашему, мне подобает заниматься таким ремеслом?

— Скажите, что у меня произошло очень радостное событие, но, поскольку я один как перст, мне не с кем разделить свою радость.

— Продолжайте в том же духе — и я сейчас заплачу. Ладно уж, попробую вам помочь, если смогу…

Теперь, когда первый шаг сделан, у Гарри от волнения подступил комок к горлу. Он уже больше не думал ни о Тер-Багдасарьяне, ни о Демфри, а досье «Лавина» казалось ничего не значащим пустяком. Для него не существовало в мире ничего, кроме этой очаровательной темноволосой девушки с большими зелеными глазами и ее улыбки. Наверняка — дивное создание! Ожидая, пока решится его судьба, Гарри пытался угадать, как зовут незнакомку. Может быть, Одри? Или Кэтрин? Пожалуй, ей вполне подошло бы имя Марджори… Да и Джоан — совсем не плохо… Заметив, что Элинор наклонилась к девушке, Комптон на мгновение перестал дышать… А потом он услышал смех и сразу успокоился. Официантка вернулась к его столику и сообщила, что барышня считает его джентльменом и готова разделить с ним десерт, но за свою порцию заплатит сама, потому как уже вышла из детского возраста.

— Задание выполнено, командир! Теперь дело за вами.

Во время войны Элинор служила в женском батальоне и некоторые замашки сохранила с тех пор. Гарри улыбнулся девушке, которой намеревался без зазрения совести вскружить голову, и получил в ответ такую же многообещающую улыбку. Если бы сейчас какой-нибудь гад вздумал поговорить с Комптоном о Тер-Багдасарьяне и досье «Лавина», молодой человек совершенно искренне ответил бы, что не имеет ни малейшего понятия, о чем речь. Зарождающуюся великую страсть всегда можно узнать по ее исключительному, всепоглощающему характеру.

Вблизи девушка показалась ему еще красивее. Слегка вьющиеся темные волосы придавали ей сходство с пажом. Большие зеленые глаза, казалось, освещают это полное очарования личико. Красавицей в классическом смысле слова ее, пожалуй, не назовешь, но весь облик девушки дышал какой-то неизъяснимой, своеобразной прелестью. Но вот смех ее совсем не гармонировал со всем прочим. Говоря по совести, это очаровательное дитя испускало совершенно идиотское, дребезжащее хихиканье. И это производило весьма досадное впечатление. Отвесив легкий поклон и услышав в ответ что-то вроде радостного блеяния, Комптон почувствовал себя глубоко уязвленным, словно у него на глазах совершилась величайшая несправедливость, и он твердо решил излечить свою избранницу от такого уродства.

— С вашей стороны, мисс, было очень любезно согласиться разделить общество скучающего молодого человека…

— Представьте себе, я тоже ужасно скучала… так уж лучше на пару, верно?

— Я уверен, что с вами мне никогда больше не придется скучать!

— Вот как? А почему?

Гарри терпеть не мог такого рода вопросов, ибо своей прямотой и будничностью они мгновенно обращают в ничто весь арсенал соблазнителя, а потому молодой человек предпочел не отвечать.

— Вы позволите мне сесть напротив вас?

— Для того вы и пришли, разве нет?

Невероятно! Нарочно она, что ли?

Подошла Элинор.

— Ну, что вы хотите на десерт?

Девушка решительно сделала выбор, прежде чем Гарри успел галантно повторить вопрос.

— Я видела в меню appele hedghog[4]…

— Да, мисс.

— Вот и принесите мне его, хорошо?

Комптон из вежливости заказал то же самое, а потом с легким отвращением наблюдал, как девушка, которую он в глубине души уже называл любимой, с жадностью поедает любимое лакомство. Но Гарри слишком долго прокорпел над марксистскими теориями, чтобы не запомнить хотя бы одно: никогда нельзя слишком доверять внешним проявлениям.

— Вы… вы не замужем, правда?

Некоторое время девушка молча смотрела на Гарри, как будто пытаясь понять, уж не издевается ли над ней молодой человек, но, убедившись в его невиновности, захихикала.

— Будь я замужем, сидела бы тут со своим мужем, а не с вами!

— Знаете, некоторым женщинам приходится надолго оставаться в одиночестве, поскольку работа мужа требует постоянных разъездов.

— Например, моей тете Луизе…

— Правда?

— Мой дядя Питер много путешествует и почти не бывает дома.

— Дипломат, наверное?

— Нет, проводник в спальном вагоне.

Это выглядело куда менее изысканно, но зато гораздо спокойнее. Забыв о дурацком смехе и не слишком эстетичной манере есть «яблочных ежиков», Комптон решил начать большую игру, поскольку, несмотря на все свои недостатки, девушка нравилась ему все больше и больше. Пользуясь испытанной тактикой, он намеревался сначала назвать свое имя, потом спросить, как зовут девушку, а потом перейти к ловким и нежным вариациям на тему, как бы невзначай припомнив, что так звали одну его знакомую, которая якобы скончалась от горя, потому что ее любимый не вернулся из долгого путешествия куда-то в Южную Америку. Эта история всегда производила нужное впечатление, поскольку слушательницы Гарри, потрясенные подобным постоянством, жалели лишь о том, что им самим не представилось случая продемонстрировать столь же несокрушимую верность (ни одна из них ни разу не усомнилась, что способна на это), и настолько отождествляли себя с тихо угасшей от любви героиней, что и не думали требовать подробностей.

— Меня зовут Комптон… Гарри Комптон… Я торговый представитель…

— Это очень хорошо.

— Простите, не понял…

— Я говорю, это очень хорошо.

— Извините, но что именно хорошо?

— Быть торговым представителем.

— Вы находите?

Гарри никогда бы и в голову не пришло, что подобная работа может кому-то нравиться, но такой пустяк его, конечно, не остановил.

— А вы, мисс… Могу я позволить себе спросить ваше имя? Нет, погодите! Можно, я попробую угадать?

— Пожалуйста!

— Одри?

— Нет!

— Марджори?

— Нет!

— Джоан?

— Нет!

Комптон перебрал одно за другим все известные ему женские имена, но девушка всякий раз только качала головой. Наконец, отчаявшись найти нужное, он перестал гадать.

— Сдаюсь!

— Пенелопа.

— Что?..

— Пенелопа.

Ну, это уж слишком! Пенелопа! Да никогда в жизни он не осмелится сказать, будто знал особу с таким именем!

— Пенелопа Лайтфизер.

— Пенелопа Лайтфизер, — повторил совершенно сбитый с толку молодой человек. — Нет, вы шутите?

По выражению лица девушки Гарри понял, что обидел ее, и попытался исправить оплошность.

— Я хочу сказать, что, наверное, вы меня разыгрываете… Такое… оригинальное имя, да еще в сочетании со столь… неожиданной фамилией… Можно подумать, принцесса из какой-нибудь древней легенды…

Лицо девушки сразу просветлело.

— Вам и в самом деле нравится имя Пенелопа? — с улыбкой спросила она.

Главное оружие любовной стратегии — ложь, и Гарри не стал нарушать традицию.

— Вы и представить себе не можете, до какой степени!

— Я очень рада, а потом, когда мы познакомимся поближе, я разрешу вам называть меня Пенни… Согласны?

— Еще бы! А кем вы работаете, мисс Лайтфизер?

— Я портниха… Я работаю тут неподалеку, на Монтегью-стрит, в ателье «Пирл и Клементин». В основном меня посылают к нашим самым богатым клиенткам подгонять одежду по фигуре… Не все ведь сложены, как манекенщицы, правда?

Невзирая на все свои старания, Гарри все больше поддавался странному очарованию Пенелопы. Он слушая всю эту чепуху и ему все больше и больше хотелось и хорошенько встряхнуть ее, и стать ее защитником и покровителем, и выдрать за уши, и расцеловать. Во всяком случае, у Комптона возникло явственное ощущение, что бедняжка Пенни явилась в наш мир совсем безоружной.

— Мисс Лайтфизер…

— Для начала можете называть меня Пенелопой.

— А вы будете звать меня Гарри, хорошо?

— Договорились.

— Пенелопа, сегодняшняя суббота — самая лучшая в моей жизни!

— Да, точно, Элинор сказала мне, что у вас произошло какое-то великое событие.

— Еще бы! Представьте себе, я встретил женщину, о которой всегда мечтал!

— Это чудесно!.. И где вы ее встретили, Гарри?

— Здесь!

— Здесь?.. Но когда же?

— А только что!

До Пенелопы не сразу дошло, что он имеет в виду.

— О! Вы это о… обо мне, Гарри?

И тут его понесло. С величайшим пылом молодой человек поведал, как давно он ее заметил, как в его сердце впервые проскользнула нежность, как вся его жизнь превратилась в ожидание безмолвных встреч за ленчем. Гарри объяснил, что уже отчаялся когда-либо набраться храбрости и заговорить и лишь сегодняшнее солнечное утро помогло ему отважиться просить Элинор прощупать почву. Пенелопа слушала, открыв от удивления рот, наконец, когда молодой человек умолк, она заметила:

— Не знаю, правда ли все, что вы мне наговорили, Гарри, но слушать это очень приятно…

Подобная наивность глубоко потрясла Комптона. Повинуясь благородному порыву сердца, он уже готов был отказаться от свободы ради мисс Лайтфизер, повести ее к алтарю (а еще лучше — позволить ей привести туда его) и самым законным образом наградить ей множеством маленьких Гарри и Пенелоп! Так, с удивительной непоследовательностью, свойственной романтическим душам, Комптон мечтал создать английскую семью, изменяя при этом Англии! Единственным оправданием молодому человеку может служить лишь то, что он напрочь забыл о прежних планах. Кто бы стал колебаться в выборе между Тер-Багдасарьяном и Пенелопой? И вообще, если не помечтать в субботу после полудня, то когда же?

— Пенелопа… Знали бы вы, сколько раз я приходил сюда по вечерам в надежде увидеть вас… Ваше отсутствие лишало меня аппетита, но, чтобы не огорчать Элинор, приходилось что-то заказывать и жевать без всякого удовольствия… Честное слово, Пенелопа, я и не подозревал, что любовь с первого взгляда может так плачевно сказываться на желудке!

— Простите меня, Гарри… но я не знала об этом… и потом, я живу далеко… слишком далеко, чтобы приходить сюда ужинать… Да и ужин я готовлю сама. Я живу за Парлиамент Хилл, на Саус Гроув. Прогулка нешуточная…

— Кстати, о прогулках, Пенелопа… сегодня суббота, и уже перевалило за полдень… Как вы посмотрите на то, чтобы пройтись вдвоем? День такой солнечный… Может, воспользуемся этим?

Слегка покраснев, девушка призналась, что мысль ей нравится. Но, к несчастью, ее ждет клиентка, и придется работать до самого вечера. Однако Гарри не желал смириться с обстоятельствами.

— У вашей клиентки есть телефон?

— Разумеется… она — из богатых.

— Так позвоните, что заболели!

— Но ведь это ложь!

— В некоторых случаях человек не только имеет право, но и обязан солгать!

— Вы и в самом деле так думаете?

— Конечно! А иначе зачем бы я стал это говорить?

Довод, очевидно, подействовал. Девушка, правда, еще пыталась возражать, но очень неуверенно.

— Если я позвоню и скажу, что больна, она сразу все поймет… Или начнет задавать вопросы, а я не сумею ответить…

— Хотите, я позвоню вместо вас?

— О, неужели у вас хватит смелости?

— Я представлюсь вашим врачом и скажу, что это я запрещаю вам сегодня выходить из дому.

В глазах девушки читалось глубочайшее восхищение.

— Ох, вы… ну надо ж, какой вы… — только и смогла пробормотать она.

Польщенный Гарри гордо выпрямился.

— Не будем терять время. Какой телефон у этой дамы?

— Кенсингтон, триста тридцать два — четыреста семьдесят восемь.

— Отлично!

Молодой человек встал и направился к телефонной будке, но внезапно развернулся и опять подошел к столику.

— Самое главное-то я и забыл! Как ее зовут?

— Леди Демфри… Миссис Барбара Демфри.

Комптон вряд ли испытал бы большее потрясение, даже если бы его хорошенько стукнули по голове колотушкой. Однако удивленный взгляд Пенелопы заставил его взять себя в руки и заговорить совершенно спокойным голосом.

— Так какое имя вы назвали?

— Леди Барбара Демфри.

Гарри повернулся на каблуках и снова пошел к автомату, бормоча про себя, что, каким бы ты ни был хитрецом, случай всегда окажется стократ хитрее.

Войдя в гостиную, где его дожидалась жена, сэр Реджинальд подумал, что издали она еще может произвести впечатление.

— Добрый день, Барбара… По-моему, вы в прекрасной форме. Я не ошибаюсь?

— Да, пожалуй, я чувствую себя вполне сносно, Редж.

— Счастлив слышать, дорогая, тем более что мне придется просить вас сделать над собой еще одно небольшое усилие.

Миссис Демфри сразу нахмурилась, предчувствуя какую-то неприятность.

— Вот как?

— Но успокойтесь, я уверен, что это не вызовет у вас отвращения.

— А в чем дело?

— Я бы с удовольствием выпил немного шерри… Будьте добры, позвоните Серджону.

— Пустяки! Я сама налью вам шерри, а вы тем временем объясните, о чем речь.

— Вам известно, Бэйб, что скоро исполнится ровно тридцать лет, с тех пор как я украл вас у сцены, попросив стать моей женой?

Вопрос так удивил леди Демфри, что она чуть не выронила бутылку.

— Редж!.. Что на вас нашло?

— Возможно, все дело в возрасте, дорогая… но я все чаще мысленно обращаюсь к прошлому…

— Может быть, вам следовало бы поговорить с врачом?

— Спасибо, не премину.

Ох уж эта старая добрая Бэйб! Как всегда, совершенно нечувствительна к нюансам… И Демфри уже в который раз без всякой надежды на успех попытался понять, что могло его так увлечь в этой высокой сухопарой женщине. Барбара протянула ему рюмку шерри, и он довольно лицемерно выпил за ее здоровье.

— Барбара, как вы смотрите на то, чтобы отметить годовщину нашей свадьбы?

Предложение привело миссис Демфри в восторг.

— О, Реджи, это замечательная мысль!

— Разумеется, в том, что касается расходов, я предоставлю вам полную свободу. Я хочу только, чтобы собралось побольше народу и угощение было достойно такого события.

— Положитесь на меня! И благодарю за доверие, Редж…

— Кому же мне доверять, как не вам, Бэйб? Кстати, в доказательство того, как я полагаюсь на вашу сдержанность, могу кое-что показать… Вон, видите, мой кейс? Там лежит досье с заманчивым названием «Лавина». Русские спят и видят, как бы его украсть!

— Но, послушайте, Реджи, это ведь не их собственность!

— Боюсь, подобные соображения их не остановят, Бэйб, и, если эти господа найдут способ добраться до бумаг, они их стащат!

— Какие ужасные люди!

— Это суждение свидетельствует о вашей удивительной наблюдательности, Бэйб. Пожалуй, я запру досье в сейф и сменю шифр. Послушайте, а что, если использовать ваше имя? По-моему, это будет весьма поэтично… Важную тайну охраняет женское имя, к тому же ваше!

— Ах, Реджи, вы просто прелесть!.. Но вернемся к нашему приему… Как вы думаете, я могу пригласить адмирала Норланда с супругой?

— Во всяком случае, попробуйте.

— Вероятно, мне следует также позвать ваших ближайших сотрудников?

— По-моему, вы просто не можете поступить иначе.

Леди Джемфри вздохнула.

— Как жаль, что у милейшего Дональда Фаррингтона такая заурядная жена…

Барбара терпеть не могла Дороти Фаррингтон, второразрядную провинциальную актрису, которую будущий муж подцепил то ли в Глазго, то ли в Абердине. Леди Демфри всегда казалось, что миссис Фаррингтон имеет наглость считать ее ровней. Ужасная наглость, особенно если вспомнить, чем был мюзик-холл в 1931 году, и сравнить с послевоенной дешевкой! И потом она, Барбара, как-никак танцевала в Лондоне! Зато Реджинальд глубоко ценил динамичного Дональда Фаррингтона и его неиссякающий оптимизм.

— Ох, если бы нашу кухарку нашла не миссис Фаррингтон, просто не знаю, сумела ли бы я выдержать ее присутствие…

— Послушайте, Бэйб… Вы настолько выше Дороти, что, право же, смешно равняться…

Видя, как надулась от спеси его глупая супруга, сэру Реджинальду страшно захотелось надавать ей пощечин.

— Вы правы, Реджи, итак, решено: я приглашу Фаррингтонов и Рутландов. По крайней мере Марджори Рутланд не доставит нам никаких хлопот — она умеет держаться в обществе. Что касается ее мужа, то при всем занудстве в нем есть особая утонченность, а в гостиной это всегда производит очень выигрышное впечатление. Вы со мной согласны, дорогой?

— Бесспорно. Ну что ж, идемте в столовую?

— Да, пожалуй.

Но тут появился дворецкий и сообщил, что леди Демфри просят к телефону. Сэр Реджинальд, воспользовавшись отсутствием жены, запер липовое досье в сейф и сменил комбинацию, набрав, как и обещал, имя Барбара.

Скоро вернулась улыбающаяся миссис Демфри. Реджинальд улыбнулся в ответ.

— Насколько я понимаю, новость не из числа печальных?

Барбара томно вздохнула.

— Ох уж эта молодость, Реджи… Представьте себе, сегодня ко мне должна была прийти моя маленькая швейка, мисс Лайтфизер. Мы собирались кое-что подправить в моем последнем приобретении у ее хозяев, «Пирл и Клементин».

— И мисс Лайтфизер не придет?

— Нет… она заболела… о чем мне и сообщил… лечащий врач… Врач с очень приятным, хотя и несколько смущенным голосом. Похоже, он слегка волновался, что я не поверю…

— А вы думаете…

Грудной смех миссис Демфри напоминал воркование горлицы.

— Что мне звонил поклонник мисс Лайтфизер? Ну конечно! Сегодня ведь суббота и к тому же чудесная погода! Я поставила себя на их место и…

Сэр Реджинальд галантно поцеловал жене руку.

— Как это мило с вашей стороны, Бэйб…

— Я тоже была молода, Редж… и вы сами напомнили мне об этом. А теперь дайте руку и поспешим к столу, иначе миссис Смит рассердится, а лучше, чтобы она была в хорошем настроении, когда я сообщу ей дату приема. Кстати, как, по-вашему, может, устроить его в ближайшую среду?

Из телефонной кабинки Гарри не сразу вернулся в зал, а пошел в туалет — ему хотелось немного поразмыслить в одиночестве. Уж слишком быстро, на его вкус, развивались события! Итак, судя по всему, каким-то чудом выходило так, будто сам Господь покровительствует Тер-Багдасарьяну и его сообщникам и Комптон снова мог рассчитывать довести до благополучного конца миссию, которую всего несколько минут назад собирался оставить, несмотря на смертельный риск. На мгновение ему пришло в голову, что тут какая-то западня, дьявольская ловушка, но молодой человек сразу отогнал такое нелепое подозрение, и по множеству причин. Никто не мог догадываться о его тайной деятельности, никто не знал о том, что он живет в Лондоне под вымышленным именем… да и кому бы взбрело на ум, что он именно сегодня наберется храбрости и заговорит с Пенелопой? Более того, в случае заговора девушка непременно позвонила бы сама. Она же, напротив, с удовольствием предоставила это Комптону, что вполне естественно для робкой и боящейся не угодить богатой клиентке девчушки. И наконец, Барбара Демфри тоже отреагировала нормально. Наверняка она очень любит Пенелопу (кто может ее не любить?), а потому не стала вести себя как эгоистка и признала, что утомленная мисс Лайтфизер имеет полное право отдохнуть. Гарри чувствовал, что его выросшее до необычайных размеров сердце способно вместить разом и капиталистический, и социалистический мир. Конечно, если хорошенько пораскинуть мозгами и если встреча Комптона с Пенелопой совершилась по велению свыше (а эта встреча открывает перед влюбленным двери особняка сэра Демфри), можно лишь удивляться снисходительности Неба по отношению к Советам, которые вот уже больше полувека только и делают, что играют с ним самые скверные штуки. Правда, досада Всевышнего на англичан, должно быть, гораздо старше, а там, на небесах, как и тут, старшинство наверняка имеет немаловажное значение.

Благодаря Пенелопе — что, надо признать, довольно странно! — Гарри вновь почувствовал вкус к шпионажу. Не то чтобы с тех пор его раздражение против Соединенного Королевства увеличилось, нет, но счастливый в любви шпион занимал важное место в кинопантеоне Комптона. Как в самых знаменитых фильмах, Гарри познает счастье любви, а заодно совершит великий подвиг, повергнув во прах Интеллидженс Сервис и стащив досье «Лавина»! На полученные деньги он сможет вместе с возлюбленной отправиться в СССР, а там наверняка удостоится звания Героя Советского Союза и приобретет такую же (конечно, менее зримую, но зато не менее прочную) славу, как космонавты Гагарин и Титов. Гарри уже представлял себя на даче[5] (обычный подарок партии за выдающиеся услуги) в окружении семьи и за самоваром, с которым ловко управляется Пенелопа. Упорное чтение советской литературы так и не смогло изменить представлений Гарри Комптона о России, и он воспринимал ее скорее через призму «Анны Карениной», нежели по опусам покойного Сталина и бесконечным проповедям Никиты Хрущева. Молодой человек воображал, как он, одевшись в знаменитую рубаху с застежками на плече и перетянутую у пояса, любуется Пенелопой, наряженной в некое фольклорное одеяние вроде тех, что он видел на украинских танцовщицах, приезжавших в Лондон. Гарри Комптон малость отставал от времени…

К тому моменту, когда он собрался вернуться к мисс Лайтфизер, ослепительную лазурь горизонта слегка омрачала лишь одна проблема: каковы политические воззрения Пенелопы? Впрочем, он надеялся, что девушка не отличается особым консерватизмом — это было бы катастрофой!

Узнав, что леди Демфри приняла извинения, и, значит, она, Пенелопа, вольна располагать этой солнечной субботой по собственному усмотрению, девушка, как ребенок, захлопала в ладоши, чем глубоко умилила Гарри. По обоюдному согласию, они решили отправиться в Сюррей, ибо эта холмистая местность, по мнению Гарри, соответствовала романтическому настрою зарождающейся любви. Они быстро доехали до вокзала Ватерлоо и взяли билеты в Доркинг.

14 часов 30 минут

Встав из-за стола, сэр Реджинальд поспешил распрощаться с женой. Важные дела призывали его в Адмиралтейство.

— Хотите, мы сегодня поужинаем где-нибудь вместе, Реджи?

— Прошу прощения, Барбара, но в последнее время я что-то уж слишком устал.

— Так я и думала. Может быть, вам следовало бы немного отдохнуть? Почему бы нам не съездить на недельку-другую в Борнемут?

— Сейчас я никак не могу отлучиться… Я отошлю вам на всякий случай Серджона, а сам вернусь на такси.

Сэр Реджинальд ретировался настолько быстро, насколько позволяли приличия и чувство собственного достоинства. По правде говоря, он начинал чувствовать, что живет, лишь выйдя за порог собственного дома.

Как только машина супруга скрылась из виду, Барбара побежала к телефону и не отрывалась от него в ближайшие два часа, оповещая друзей и знакомых о предстоящем торжестве. Сделав вид, будто нуждается в добром совете, она подробно рассказывала, что намерена купить и каких знаменитостей позвать, а сама наслаждалась, представляя, как подружки бледнеют от зависти.

Пенелопа и Гарри вышли на платформу Доркинга, держась за руки. Девушка ослепительно улыбнулась полицейскому, дежурившему у выхода из вокзала. Удивленный «Бобби», немного поколебавшись, ответил улыбкой и даже поднес руку к каске. Комптон, совершенно упустив из виду, что этот человек в форме символизирует капиталистическое угнетение, счел его симпатичным. Молодые люди собирались отправиться в замок Полсден Лейси милях в трех от вокзала. Мисс Лайтфизер чувствовала такой прилив жизненных сил, что наотрез отказалась воспользоваться каким бы то ни было видом транспорта. Они добрались до места слегка усталые и, пренебрегая королевским жилищем, где Георг VI провел медовый месяц, предпочли роскошный парк. Каменная скамья, стоявшая в густых зарослях кустарника, словно неприступная крепость, отгороженная от всего мира ветвями и листьями, казалось, давно их поджидает. Гарри и Пенелопа сели, по-прежнему держась за руки. Воодушевленный окружающей тишиной, красотой всегда благоволящей влюбленным природы, мягкостью воздуха и собственной молодостью, Гарри Комптон отважился наговорить своей спутнице немало слов, не блиставших, конечно, особой новизной, но зато вполне отвечавших сентиментальной традиции, к несчастью, насквозь пропитанной мелкобуржуазным духом. Но, честно говоря, об этом молодой человек напрочь забыл, поскольку ручка Пенелопы в его руке отвлекала от политики и ее ложных приманок.

Узнав от мисс Лайтфизер, что у нее нет не только жениха, но и никакого серьезного претендента на руку и сердце, Гарри ощутил необычайную легкость и едва не взмыл под облака. Но вот завести разговор на политические темы оказалось намного труднее. С первых же слов его спутница так смутилась и выказала столь явное нежелание продолжать, что Комптон был совершенно сбит с толку. Правда, он не посмел настаивать, но твердо решил вернуться к этому вопросу при первом же удобном случае. Что Пенелопа от него скрывает? Может быть, она незаконнорожденная дочь какого-нибудь ярого консерватора? Или выросла среди реакционеров? А вдруг среди членов ее семьи затесался агликанский епископ? Но тут Пенелопа опустила головку на плечо своего поклонника, и у него мигом пропало желание разбираться во всех этих сложностях. Молодого человека окутало блаженное тепло, а на глазах неизвестно почему выступили слезы. Еще никогда в жизни он не испытывал такого счастья. Гарри обнял девушку за талию, и она прильнула к нему. А не воспользоваться ли безлюдностыо этого уединенного уголка для поцелуя? Сдержанность, выработанная в нем суровым пуританским воспитанием, восставала против подобной распущенности, но от Пенелопы исходил такой волшебный аромат — смесь легкого запаха лаванды, душистого перца и корицы (почему корицы? А Бог его знает, только влюбленные способны нести подобную чушь!), что кружилась голова. И Гарри, разом освободившись от всех своих комплексов, уже склонился поближе к мисс Лайтфизер, как вдруг услышал легкое покашливание и открыл глаза. Уголок оказался куда менее уединенным, чем он воображал, поскольку у входа в живую беседку стоял тот самый полицейский, которому Пенелопа улыбнулась в Доркинге, и неодобрительно взирал на влюбленных. Комптон попытался сжать руку Пенелопы, намекая, что не худо бы принять более подходящую для посторонних взглядов позу, но девушка сидела с закрытыми глазами и, нисколько не подозревая, что на них смотрят, нежно мурлыкая, еще крепче прижалась к Гарри.

— Ну, — проворчал полицейский, — и где, по-вашему, вы находитесь?

Услышав замечание, мисс Лайтфизер испуганно вскрикнула, отпрянула от молодого человека и, покраснев как вишня, попыталась вернуть себе утраченное достоинство.

— По-моему, — продолжал констебль, — вы собирались нанести оскорбление общественной нравственности.

Комптон сделал попытку выйти из положения, изобразив уязвленную добродетель.

— О! И как только подобная мысль пришла вам в голову?

— Да просто я уже довольно давно за вами наблюдаю!

Молодой человек не на шутку рассердился.

— Позвольте вам заметить, что такое поведение недостойно джентльмена!

— Но я ведь не джентльмен, а полицейский! Когда я сюда пришел, вы как раз собирались поцеловать эту юную особу… Впрочем, я вас хорошо понимаю и на вашем месте сам бы… Но в том-то и дело, что я не на вашем месте! А потому, сэр, буду весьма признателен, если вы предъявите мне свои документы.

Гарри, недовольно ворча, выполнил приказ. Полисмен проглядел бумаги и тут же вернул владельцу.

— В следующий раз, сэр, постарайтесь ухаживать за дамами с меньшим пылом или по крайней мере убедитесь, что вы действительно одни! А ваши документы, мисс?

Несчастная Пенелопа так смутилась, что уронила сумочку, и все ее содержимое рассыпалось по земле. Констебль вежливо поспешил на помощь и начал собирать пудреницу, помаду, маленькие ножницы, кошелек и разные бумаги. Подняв одну из них и бегло проглядев, он медленно встал и сурово посмотрел на девушку:

— Вы член коммунистической партии, мисс?

В ответ Пенелопа лишь разразилась слезами.

Констебль выглядел очень расстроенным.

— Это, разумеется, не запрещено… и все же досадно…

Но Гарри уже успел прийти в себя от удивления.

— С какой стати? — возмутился он.

— Честно говоря, пока я не могу объяснить, сэр, но в любом случае лучше вам пойти со мной в участок.

Гарри заметил, что всю дорогу, пока полицейская машина везла их обратно в Доркинг, Пенелопа старалась не встречаться с ним глазами. Очевидно, девушка полагала, что после такого разоблачения он немедленно прекратит знакомство. Пенелопа — член партии! Так вот чем объяснялись и ее сдержанность, и уклончивые ответы! Бедное дитя… Знала бы ты, что Гарри сам работает на советскую разведку! Самое паршивое, что его имя может оказаться впутанным в смехотворную историю и записанным рядом со словом «коммунист». Хуже некуда! Решив взять быка за рога, по приезде в участок Комптон сразу потребовал, чтобы их отвели к самому старшему по чину. Ему сообщили, что суперинтендант Аллоуэй еще не приехал и придется подождать.

16 часов 30 минут

В небольшой комнатке за бакалейной лавкой Пимлико Тер-Багдасарьян разговаривал с Федором Александровичем Баланьевым, который официально числился вторым вахтером советского посольства, а на самом деле имел немалый чин в тайной полиции. Именно от него армянин всегда получал приказы.

— Поймите меня, дорогой Багдасарьян, мы не имеем права завалить это дело.

— А мы и не завалим, товарищ Баланьев.

— Очень надеюсь, поскольку провал был бы большой бедой для всех нас, а для вас — в особенности, дорогой Багдасарьян… В Сибири ужасно холодно!

Армянин почувствовал, как вдоль позвоночника пробежал неприятный озноб.

— Вы ведь хорошо знаете мою преданность, товарищ Баланьев! — чуть дрогнувшим голосом проговорил он.

— Конечно, конечно, дорогой Багдасарьян… Но Советский Союз не нуждается в преданности людей неловких. Для нас важен только успех! И никогда не забывайте об этом. Поэтому не сводите глаз с того парнишки, а в случае чего помогите ему…

— Договорились.

Федор Александрович Баланьев осторожно поднес к губам чашку зеленого чая и, допив, поставил на стол.

— А теперь мне пора… Вы знаете, где меня найти в случае крайней нужды… До скорой встречи, дорогой Багдасарьян… Вы мне и в самом деле очень симпатичны… И я буду глубоко огорчен, если придется вас потерять…

17 часов 00 минут

Суперинтендант Аллоуэй, которого никто не посмел беспокоить дома, где он принимал каких-то родственников из провинции, приехал в участок лишь к пяти часам. Раздраженный бесконечным ожиданием при полной невозможности обменяться хоть парой слов с удрученной Пенелопой, Гарри ринулся в кабинет суперинтенданта, как только ему сообщили о приезде последнего.

Аллоуэй оказался человеком плотным и полнокровным, и, по-видимому, страдал от дурного пищеварения. Шумное вторжение молодого человека так удивило его, что суперинтендант выслушал все молча, ни разу не перебив.

Впрочем, надо признать, Комптон был великолепен. Он сообщил, что влюблен в мисс Лайтфизер, но, узнав о ее политических взглядах, долго колебался и даже хотел порвать отношения. Однако глубина чувства не позволила так поступить. И теперь он, Гарри Комптон, дает суперинтенданту слово, что мисс Лайтфизер уже не интересуют ни господин Хрущев, ни господин Мао, более того, чисто буржуазное стремление создать семейный очаг заставляет ее с большей симпатией относиться к мистеру Мак-Миллану. Тронутый этой исповедью, суперинтендант Аллоуэй горячо пожал руку Гарри и заявил, что считает его очень достойным подданным королевы и поздравляет с тем, что ему удалось вернуть заблудшую овечку в лоно просвещенной демократии.

Успокоившись, Гарри спросил, можно ли ему теперь покинуть участок вместе с мисс Лайтфизер. Аллоуэй ответствовал, что не видит к тому никаких препятствий.

— Тем более, — добавил он, — что я вас сюда не вызывал и, честно говоря, плохо понимаю, с чего это вдруг вы решили избрать меня поверенным своих любовных дел.

Это замечание несколько подпортило дело. Суперинтендант грозно потребовал вызвать констебля, который привез в участок молодых людей. Тот рассказал, с чего все началось.

— Вы что, совсем рехнулись, Грегори? — взорвался Аллоуэй. — Какого черта вы арестовали эту пару?

— Но, шеф, они собирались целоваться…

— И что с того?

— Да я бы ничего не сказал или по крайней мере ограничился замечанием, если бы по чистой случайности не узнал, что девушка состоит в коммунистической партии…

— А вы что ж думаете, коммунистам никогда не хочется поцеловаться?

— Не знаю, шеф…

— Убирайтесь отсюда, Грегори! Вы слишком глупы! В конце концов, это становится просто неприличным…

18 часов 00 минут

За всю дорогу из Доркинга в Лондон Пенелопа и Гарри не сказали друг другу ни слова. На вокзале Ватерлоо девушка, едва сдерживая слезы, протянула Комптону руку.

— Я… я была счастлива познакомиться с вами… Я… прошу у вас прощения… но у меня не хватило мужества сразу сказать правду… прощайте…

Пенелопа хотела освободить руку, но Гарри удержал ее.

— Прощайте? Должен ли я из этого сделать вывод, что мы больше не увидимся?

— Послушайте, ведь это невозможно! После того, что произошло… Умоляю вас только никому не рассказывать. Иначе я останусь без работы… Вся моя клиентура настроена скорее консервативно…

— Да, я знаю, эти люди выжимают пот из народа!

Девушка удивленно вытаращила глаза. Не будь на вокзале так людно, Гарри заключил бы ее в объятия.

— Пенелопа… хотите, мы еще немного погуляем вместе?

— О да!

Они покинули вокзал и, перейдя через мост Ватерлоо, добрались до Стрэнда. Там Гарри пригласил мисс Лайтфизер в бар и, выбрав столик в самом углу, принялся с любопытством расспрашивать.

— И давно вы записались сами знаете куда, Пенни?

— Скоро год…

— А почему?

— В отместку!

— Не понимаю…

— В «Пирл и Клементин» у меня была подруга — Вирджини Максвелл. Как портниха она мне и в подметки не годилась… К тому же мне вечно приходилось то исправлять, то заканчивать ее работу — иначе Вирджини просто вышвырнули бы за дверь. Так вот, когда освободилось место старшего мастера, выбрали ее, и это от нее я теперь получаю распоряжения…

— А почему вам предпочли эту Вирджини?

— Потому что ее дядя — архидиакон в соборе Вестминстера, откуда родом жена Клементин (это, как, впрочем, и Пирл, — мужчина). Тогда-то я и поняла, что всегда буду жертвой в обществе, безжалостном к слабым и одиноким, и пошла к тем, кто обещает перемены, благодаря которым такие девушки, как я, окажутся в равном положении со всеми прочими.

В истории Пенелопы, столь поразительно сходной с его собственной, Гарри усмотрел перст Судьбы. Они, несомненно, созданы друг для друга и для того, чтобы отомстить режиму, который так несправедливо обошелся с обоими.

— Я понимаю вас, Пенни… и даже одобряю… Когда-нибудь потом я скажу вам кое-что еще… А пока можете не сомневаться: ни за что на свете я бы не согласился расстаться с вами. Мы провели вместе лишь несколько часов, но мне было бы очень тяжко жить, не видя вас…

Комптона несколько смущала привычка Пенни в любой ситуации — будь она счастлива или несчастна — выражать свои чувства бурными слезами. В высшей степени досадное обыкновение! Посетители бара — главным образом, конечно, мужчины — немедленно повернулись к ним, и в каждом взгляде Гарри читал презрение, а то и желание набить физиономию. Никто, видимо, не сомневался, что присутствует при трагической развязке романа, и коварный соблазнитель бросает на произвол судьбы влюбленную в него женщину, а возможно, и будущую мать чудесного бэби. Когда у двери замаячил силуэт констебля, озиравшего бар с типичной для всей лондонской полиции напускной небрежностью, за которой скрывается готовность действовать мгновенно и весьма решительно, Комптон ухватил заплаканную Пенелопу за руку и поспешил увести подальше. «Бобби» проводил их подозрительным взглядом, явно жалея, что у него нет никаких оснований вмешаться.

18 часов 30 минут

Субботний день подходил к концу. Марджори Рутланд, покинув стол, за которым только что выиграла двенадцать фунтов, спешила домой, на Мэрилбоун, где ее муж Герберт проработал всю вторую половину дня. Фаррингтоны катались на лодке в Хэнли — эти выходные они решили провести на лоне природы. Адмирал Норланд сидел у окна и провожал глазами плывущие по Темзе грузовые суда — каждое отправлялось в дальние странствия, которых ему, Норланду, уже не совершить. Тер-Багдасарьян возвращался в Сохо — ему нужно было проверить, все ли в ресторане готово к субботнему наплыву посетителей. Леди Демфри составляла список гостей, не забыв предварительно обсудить с миссис Смит все хозяйственные вопросы. Сэр Реджинальд закрывал кейс, намереваясь заскочить к себе в клуб и немного выпить, а уж потом ехать домой. Инспектор Эверетт Картрайт, дав подчиненным последние указания, собирался в полной мере насладиться очарованием субботнего вечера в домашней обстановке, вдвоем с женой. Миссис Лайтфизер заканчивала фруктовый кекс, которым хотела порадовать Пенелопу. Таким образом, жизнь следовала по хорошо накатанной колее.

Якобы для того чтобы утешить Пенни, Комптон крепко взял девушку под руку, и так, тесно прижавшись друг к другу, они вскоре перешли на тот удивительный шаг, к которому всякий британец привыкает, едва научившись ходить, — из-за этой особенности ни один представитель любой другой нации не в состоянии его догнать (разве что побежит рысцой). На Трафальгарской площади молодые люди остановились немного перевести дух. Комптон нежно склонился к девушке:

— Дайте слово, Пенни, что вам больше не грустно!

Она улыбнулась ему самой очаровательной улыбкой:

— Нет, раз вы на меня не… не сердитесь.

— Послушайте, Пенни… может, это и выглядит немного странно, но лучше уж сразу поставить вас в известность… По-моему, я вас люблю…

— О!

— Вам это не нравится?

— Нет, но уж слишком вы спешите…

И вечернюю тишину снова прорезало дребезжащее хихиканье мисс Лайтфизер. Комптон почувствовал, что нервы у него на пределе. Когда они поженятся, надо отучить Пенелопу от этой скверной привычки, а то семейная жизнь станет невыносимой. Однако в любом случае наш герой был слишком влюблен, чтобы долго задерживаться на подобных пустяках. Наконец-то ему подвернулся случай сыграть роль соблазнителя и уподобиться тем кинокумирам, которыми он так восхищался! Разговаривая с Пенелопой, молодой человек чувствовал себя то Куртом Юргенсом, то Кэри Грантом, то Витторио де Сика и пытался придать голосу волнующие интонации, подмеченные у любимых актеров.

— Пенни… после того ужасного происшествия в Доркинге… увидев вашу растерянность… выслушав вашу исповедь… и, наконец, сказав вам о своих чувствах, я считаю себя не вправе вас покинуть!

— Ах!

Гарри был очень доволен концовкой. По его мнению, именно так выразился бы Витторио де Сика. А теперь пришло время воспользоваться методикой Кэри Гранта. И он изобразил чисто приятельскую непринужденность человека, привыкшего относиться к собственным словам лишь с той мерой серьезности, которой они заслуживают.

— У меня есть предложение! Давайте-ка спустимся в метро, доедем до Рассел-сквер… и заглянем ко мне попить чаю. Ну, что вы об этом скажете?

— А где вы живете?

— На Тэвисток-сквер.

— Прекрасное место. Я его очень люблю.

Гарри тут же решил, что и сам Кэри Грант не сумел бы разыграть большие бескорыстие и отрешенность… и то и другое, впрочем, одинаково лицемерные. Однако, оставаясь в глубине души пуританином, молодой человек испытывал легкое отвращение к самому себе — ну можно ли так бессовестно злоупотреблять беззащитностью Пенелопы Лайтфизер? Тем не менее он продолжал настаивать:

— Так вы согласны, Пенни?

— Я-то бы очень хотела… но уже довольно поздно… и с моей стороны было бы не совсем прилично идти к вам в гости, правда?

Тут, бесспорно, следовало поступить, как поступали герои Курта Юргенса. Гарри посмотрел на свою спутницу тусклым глазом навеки уснувшей рыбы (не сомневаясь при этом в собственной неотразимости) и, приглушив голос, хрипло зашептал. Вероятно, если бы какому-нибудь бегуну-марафонцу вздумалось на финише произнести речь, он изъяснялся бы таким же придушенным шепотом.

— Теперь чужое мнение не должно для нас ничего значить, Пенелопа! Речь идет о нас двоих, и только о нас двоих! Никто не утешит нас в наших страданиях… Лишь мы одни можем завоевать собственное счастье! После чая, если вы почувствуете, что слишком устали, располагайте моей постелью. Я одолжу вам пижаму… а сам уйду спать на кухню…

Пенни, приоткрыв рот, в полном восторге слушала эти тирады. А Гарри уже терзали угрызения совести. Боже, как он, оказывается, коварен! Ах, не так уж трудно разыгрывать донжуана — достаточно просто иметь талант! Жаль, что мисс Лайтфизер не слишком умна. Комптону сейчас хотелось бы помериться силами с кем-нибудь поискушеннее!

— Как красиво вы говорите! Ну прямо как в газетах!..

Гарри, конечно, понимал, что его речи не отличаются избытком оригинальности, зато каков артистизм! Впрочем, Пенелопу оправдывало явное отсутствие опыта в этой области.

— Вот только я поклялась маме, что, пока не выйду замуж, всегда буду ночевать дома… Мне очень жаль — мы наверняка провели бы чудесный вечер…

Милая Пенелопа… Какая потрясающая дурочка! Ба! Лучше иметь немного ограниченную супругу, чем слишком хитрую. Но пока из-за клятвы, данной матери (вероятно, на смертном одре!), все его усилия пошли прахом. К счастью, Нельсон, наблюдавший за площадью с высоты своей колонны, пришел на помощь дурному англичанину Комптону, подсказав одно из тех молниеносных решений, на которые адмирал был таким мастером.

— Не стоит огорчаться, Пенни! В таком случае я сам провожу вас домой!

Мисс Лайтфизер не только не обиделась, но, судя по всему, предложение молодого человека ее очень обрадовало.

— Великолепная мысль!

Гарри хихикнул про себя. Бедная девочка! Так глупа, что хоть сеном корми… Некоторые победы одерживаются уж слишком легко… И Гарри с садистским удовольствием решил утвердить триумф.

— Вы и представить себе не можете, как мне хочется взглянуть на вашу комнату! — воскликнул он.

— Правда?

Для ответной реплики соблазнителю пришлось призвать на помощь Витторио де Сика, Кэри Гранта и Курта Юргенса разом.

— Неужели вы могли в этом усомниться, darling?

— Нет… но почему моя комната вас так интересует?

Гарри едва не пожал плечами. Что он мог ответить? В конце концов, всему есть предел!

Они спустились в метро, доехали до Лейчестер-сквер, перескочили на Северную линию. Дорога, с ее бесконечными остановками, переходами и прочим, по-видимому, доставляла мисс Лайтфизер огромное удовольствие. Зато Гарри, напротив, и толчея, и длинные переходы, и гулявшие по ним смертоносные сквозняки ужасно раздражали. Он успокоился, лишь сев рядом с Пенелопой в поезд, идущий прямиком на Кентиш Таун. Там им еще предстояло забраться в автобус, который останавливался всего в нескольких сотнях ярдов от Саус Гроув, где жила девушка.

19 часов 00 минут

Квартира мисс Лайтфизер живо напоминала Комптону обиталище его покойных родителей в Бристоле, и сердце у него снова растаяло. Все здесь, начиная с неизбежной комнатной пальмы в начищенном до блеска медном горшке, было типично английским. Чувствовалось, что здесь готовят истинно британский чай и кексы. Впрочем, ни в одной другой точке земного шара не удается стряпать более неудобоваримые пироги и столь поразительные соусы! Нет, эти потрясающие воображение смеси вкупе с крикетом и шотландскими привидениями составляют неотъемлемую собственность Соединенного Королевства. Гарри захотелось обнять Пенелопу и в ее лице — всю старую Англию. Познакомившись в мисс Лайтфизер, молодой человек испытывал куда меньшую тягу к СССР, чем к земле предков своей матери, давшей приют и его отцу.

— Так где же ваша комната, дорогая?

Это было, конечно, грубо, но Комптон твердо решил сразу идти в наступление.

— Пойдемте, я только сниму пальто…

Молодой человек двинулся следом за Пенелопой, чувствуя себя воплощением бога Пана, преследующего одинокую нимфу.

Комнатка Пенелопы, уютная и строгая одновременно, и нравилась, и сразу внушала доверие. Очень добропорядочная комната, как будто нарочно создана для супружеского счастья. Здесь царил безукоризненный порядок. Жених, впервые переступая порог такой комнаты, мог нисколько не тревожиться о будущем. В глубине души, с тех пор как он лишился родителей, Гарри всегда мечтал хоть еще разок провести ночь в подобном доме.

— Пенелопа… — взволнованно пробормотал он.

Но девушка была слишком занята — она снимала шляпку, стараясь не растрепать волосы, а потому ответила не оборачиваясь:

— Ну как, нравится вам моя комната?

Гарри крадучись приблизился к Пенелопе.

— Да, она мне очень нравится, но вы — еще больше, darling! — заворковал он и уже протянул жадные руки, чтобы обхватить девушку за талию, как вдруг сзади послышался голос:

— У тебя гости, Пенни?

Даже если бы Комптона неожиданно кольнули ножом в мягкое место, вряд ли ему удалось бы подпрыгнуть еще выше. Гарри обернулся. На него с улыбкой взирала седая дама. Остолбеневший от изумления молодой человек не мог издать ни звука. Положение спасла Пенелопа.

— Я как раз собиралась представить тебе, мама, мистера Комптона. Но он во что бы то ни стало хотел взглянуть на мою комнату.

Покраснев до корней волос, Гарри начал раскланиваться и, отчаянно путаясь в словах, забормотал нечто довольно бессвязное. По правде говоря, он сейчас предпочел бы оказаться в дырявой лодке посреди Темзы…

— То есть… э-э-э… Добрый вечер, мэм… Я просто хотел взглянуть, понимаете?.. Здравствуйте!.. Гарри Комптон… Меня зовут Гарри Комптон… У вас очень милый дом… Я представитель торговой фирмы — рекламирую новую марку кукурузных хлопьев… Я познакомился с Пенни… то есть с мисс Лайтфизер… вашей дочерью, насколько я понимаю… в ресторане… уже довольно давно… Мы ездили в Доркинг… Прошу прощения… меня зовут Гарри Комптон…

Седая дама по-прежнему улыбалась.

— Значит, вы ухаживаете за Пенни?

— Простите?.. Что… Ничего подобного! То есть, с вашего разрешения — да!..

— Ну, разрешения надо спрашивать не у меня, а у нее… И вы хотели посмотреть, как Пенни живет? Это вполне естественно и доказывает ваши добрые намерения. Выпьете с нами чаю?

— Да, конечно, с удовольствием… Меня зовут…

— …Гарри Комптон, я уже знаю. Побудьте тут с Пенни, а я пойду заваривать чай.

20 часов 00 минут

Возвращаясь на метро в центр Лондона, Гарри все никак не мог успокоиться — уж слишком велико было разочарование. Сначала он даже подумал, уж не нарочно ли Пенни подстроила ловушку, надеясь таким образом вынудить его жениться, но, поразмыслив, признал, что девушка вовсе не пыталась заманить его в гости и это он сам почему-то вообразил, будто миссис Лайтфизер уже переселилась в мир иной. Нет, во всем виновата лишь невероятная наивность Пенни, ровно ничего не понявшей в маневрах своего воздыхателя. Да, не очень-то умна бедняжка Пенни, зато как хороша!.. По мере того как самолюбие успокаивалось, Комптон находил в девушке все больше достоинств и даже его неудача начинала казаться лишним доказательством того, что Пенелопа вполне заслуживает доверия. Непостижимо, где она только жила до сих пор, если все уродства капиталистического мира прошли мимо, нисколько не омрачив ее чистоты?

На Тоттенхем Корт-роуд Комптон вышел из метро и направился в Сохо, на Грик-стрит поговорить с Тер-Багдасарьяном. Навстречу то и дело попадались парочки, и Гарри, глядя на курящих и слишком громко смеющихся женщин, с нежностью вспоминал старомодную квартирку на Саус Гроув, где так заботливо культивировали исконно британские добродетели. Когда-нибудь Пенелопа станет примером для их общих советских друзей, ибо Комптон снова воспылал отвращением к капиталистическому обществу, которое в лице фирмы «Пирл и Клементин» так чудовищно несправедливо обошлось с той, кого Гарри уже считал своей подопечной. Вдвоем они возьмут сокрушительный реванш над существующим порядком вещей, при котором униженные и жалкие бедняки постоянно сталкиваются с непреодолимыми препятствиями. Да, они с Пенелопой докажут мистеру Мак-Миллану, что с его стороны было весьма опрометчиво не обратить на них должного внимания! Настанет день, когда вся Англия будет горько оплакивать совершенную ошибку, раскаиваясь, что не оценила по достоинству Гарри Комптона и Пенелопу Лайтфизер!

Ресторанчик Тер-Багдасарьяна специализировался на восточной кухне. Любители заранее заказывали столики, чтобы отведать барашка по-венгерски, мамалыги по-румынски, болгарской баницы, турецкой дауд-паши, греческих тарато, египетской мехаллабии или советского борща. Тер-Багдасарьян в широкой блузе и феске окидывал клиентов тяжелым взглядом, который многие дамы находили весьма многообещающим, хотя на самом деле армянин испытывал лишь глубокое презрение к этим эксплуататорам народа, чьи аппетиты ему приходилось удовлетворять, несмотря на все свое отвращение. Под набухшими веками мелькали кровавые видения — Тер-Багдасарьян представлял, как все эти люди, вытянув шеи, стоят перед ним на коленях, а он играючи рубит головы чуть заметным движением сабли, запивая каждую казнь хорошим глотком густого пелопоннесского вина, которое очень любил.

Армянин сразу заметил Гарри Комптона, но сделал вид, будто не выделяет его из числа прочих клиентов. Слегка поклонившись молодому человеку, он повел его к отдельному столику.

— Есть новости? — тихо спросил он, протягивая меню.

— И еще какие!

— После ужина зайдите ко мне домой. Ключ я положу в хлебную корзину. Подождите меня в гостиной. — И уже громче он добавил: — Я бы особенно посоветовал вашему вниманию, сэр, — если, конечно, вы его еще не пробовали, — афганское национальное блюдо китчири.

Дабы усыпить бдительность соседей, Комптон поддержал игру.

— Не то чтобы я пытался выведывать секреты вашей кухни, но все же из чего вы делаете это кит… китпи…

— Китчири, сэр! Это рисово-маисовая каша на кислом молоке. Подавая на стол, блюдо заливают очень ароматным соусом.

Привычный к вареной картошке, пирожкам, приготовленным на говяжьем жире, и сыру, всегда имеющему такой вид, будто его случайно забыл на тарелке какой-нибудь рассеянный штукатур, Комптон все же счел, что китчири — настоящая пища для дикарей. Однако пока СССР требует от своих сторонников только таких жертв, им, право же, нечего особенно роптать. Тем не менее при всей жажде самопожертвования (хоть и весьма непостоянной — что верно, то верно), поднеся к губам первую ложку китчири, Гарри Комптон горько пожалел о своем ресторанчике на Стекли-стрит, не говоря уж о том, что Элинор, несмотря на свое физическое несовершенство, все же выглядела гораздо привлекательнее Тер-Багдасарьяна.

21 час 00 минут

У армянина не было жены, во всяком случае — в Лондоне. Возможно, супруга терпеливо ждала его на родине, но так это или не так — знал один Багдасарьян. Сам он, однако, никогда о себе не рассказывал и не терпел ни малейших расспросов о личной жизни. Открыв дверь в жилище армянина, Гарри чуть не задохнулся — в нос сразу шибанул мощный запах перца и чего-то сладкого. Подумав, какой дьявольской кухней, должно быть, тешит себя его коллега по шпионажу, Комптон невольно вздрогнул. В гостиной, где устроился Гарри, тоже стоял на редкость тяжелый дух — смесь восточного табака и испарений каких-то масел. Молодой человек счел это отвратительным. Меблировку составлял диван, на котором, надо думать, нередко возлежал хозяин дома, разнообразные пуфы, ковры и множество подушек всевозможных размеров. Взгляд притягивали блестящие медные подносы: на одном стоял кофейный прибор, на другим — наргиле, на третьем — горшки с розовым вареньем. Медь тускло поблескивала в сумраке, разбрасывая по неопрятной комнате золотистые блики. Тер-Багдасарьян не заставил гостя томиться ожиданием. Очень скоро он вошел в гостиную, и к прочим удушающим ароматам добавился резкий запах прогорклого сала. Это совсем доконало Гарри.

— Немного ракии?

И, не дожидаясь ответа, армянин достал бутылку и бокалы, потом, чокнувшись с молодым человеком, удобно устроился на диване, среди подушек. Закурив наргиле и выпустив первый клуб дыма, он с довольным видом проговорил:

— Выкладывайте, товарищ, я вас слушаю!

Комптон рассказал, какая неудача постигла его в доме сэра Реджинальда Демфри и как он столкнулся со свирепым драконом в обличье кухарки Маргарет Мод Смит. Поведал он и о глубоком унынии, охватившем его после провала, так что сперва он было собрался идти к Тер-Багдасарьяну и отказаться от миссии, выполнить которую явно не в силах.

Наконец Гарри добрался до встречи с Пенелопой и живописал девушку в самых ярких тонах. Не забыл он рассказать и о происшествии в Доркинге, и о том, с каким радостным волнением узнал, что леди Демфри — клиентка Пенелопы, а последняя — член коммунистической партии. В заключение молодой человек признался, что, не отделайся он от такого буржуазного предрассудка, как вера в потусторонние силы, непременно поставил бы в церкви свечку за столь счастливый поворот событий, поскольку теперь благодаря Пенелопе похищение досье «Лавина» снова представляется возможным.

Армянин слушал не перебивая и все это время курил наргиле так невозмутимо, что клубы дыма выбивались изо рта с величайшей размеренностью — Гарри ни разу не заметил, что Тер-Багдасарьян сбился с ритма. Когда молодой человек наконец умолк, армянин вытащил изо рта мундштук.

— Короче, вы втюрились в эту молодую особу?

— Да.

— Вы совершили ошибку, товарищ.

Комптон сразу ощетинился:

— Это еще почему?

— Потому что в нашем ремесле слабость к женщинам — ужасный порок. Рано или поздно самого лучшего шпиона губит именно женщина.

Гарри презрительно расхохотался, желая немедленно дать понять хозяину дома, что в подобных вопросах не ему давать советы такому знатоку.

— Пенелопа никогда бы не…

Но Тер-Багдасарьян бесцеремонно его перебил:

— У каждого из них была своя Пенелопа!

С этой минуты Комптон по-настоящему возненавидел армянина, но тот, не обращая ни малейшего внимания на реакцию собеседника, продолжал:

— Если вы точно описали мне все происшедшее, товарищ, я вынужден с огорчением заметить, что ваша Пенелопа — просто идиотка!

— Но она очаровательна!

— Что ж, значит, очаровательная идиотка!

— Ну и что? Насколько мне известно, женщине совсем не обязательно блистать умом, верно?

— Согласен… при условии, что они действительно глупы, а не только делают вид…

— На что это вы намекаете?

— Да на то, что вся эта история мне очень и очень не нравится, товарищ!

— Почему?

— Причин — куча… Я не люблю чудеса… Почти всегда это ловушки. Судите сами. Откуда ни возьмись в самый ответственный момент появляется девица и тут же принимает ваши ухаживания. При этом она несусветно глупа и, как нарочно, работает именно в доме, который нас интересует. И еще более невероятное совпадение — ваша пассия оказывается членом партии! Нет, откровенно говоря, товарищ, мне это решительно не по нутру…

— Пенелопа не умеет притворяться!

— Вот это-то мне бы очень хотелось проверить!

— Хотите, я ее к вам приведу?

— Не раньше чем я сам скажу… Дайте-ка мне ее адрес и место работы. Что касается партии, то я свяжусь с ответственным за прием новых членов.

Багдасарьян тщательно записал все сведения.

— Ладно. Надеюсь, вы ей ни слова не сказали о своей миссии?

Гарри снисходительно пожал плечами:

— Можете не сомневаться, нам было о чем поговорить, не касаясь международной политики!

— Отлично. Я позвоню вам в понедельник, часов в одиннадцать. Сидите в это время дома и ждите звонка. А до тех пор — отдыхайте или флиртуйте — мне все равно. Но никаких действий по собственной инициативе! Ясно?

Воскресенье, вечер

Стараясь загладить дурное впечатление, произведенное, как думал Гарри, его поздним визитом на миссис Лайтфизер, а также в благодарность за чай он приехал к обеим дамам довольно рано и предложил совершить небольшую прогулку втроем. Приглашение было принято с радостью. Они отправились в Хэнли и пообедали на террасе, нависавшей над самой водой. Тая от блаженства, Гарри взирал на Пенелопу и ее мать, все более убеждаясь, что в недалеком будущем они втроем могли бы явить собой классический образец семейного счастья. Молодой человек с величайшим простодушием погружался в эти мирные грезы, как вдруг ему пришло в голову, что он мечтает о буржуазном счастье и тем самым невольно предает идеальный образ «homo soveticus», раз и навсегда взятый за образец, хотя и не виденный воочию. Последнее соображение Комптон, впрочем, отвергал с презрительным смехом, говоря про себя, что христиане тоже никогда не видели Христа, но это не мешает многим из них жить согласно заповеданным им правилам.

На сем Комптон прекратил философствовать. Во-первых, потому что это мешало с должным вниманием ухаживать за дамами, а во-вторых, он не был уверен, что, признав существование Христа, не впал в какой-нибудь «безродный уклонизм». Эпитет «безродный» невольно напомнил Гарри о Тер-Багдасарьяне, которого молодой человек считал самым отвратительным типом, какой только попадался ему в жизни, но Комптон от всего сердца верил, что подобный субъект никак не может походить на идеального советского человека, чей образ запечатлелся в его душе.

В тот день миссис Лайтфизер произвела на молодого человека впечатление замечательной женщины, а Пенелопа, несмотря на ее идиотское хихиканье и порой совершенно ошарашивающие замечания, все больше казалась Гарри самой очаровательной девушкой, на которой здравый умом и телом мужчина может мечтать жениться. Расстались они так дружески, что миссис Лайтфизер предложила Гарри считать их дом своим собственным и попросила разрешения называть его просто по имени. А Пенелопа согласилась завтра поужинать вместе, поскольку за ленчем они никак не смогут увидеться — девушка весь день проработает у леди Демфри.

Понедельник, утро 9 часов 30 минут

Даже познакомившись с Пенелопой, Тер-Багдасарьян ни за что не поддался бы ее чарам — армянин презирал женщин, к какой бы нации они ни принадлежали. Он считал их низшими существами, к тому же особенно опасными во всем, что касается социалистического пути развития человечества, ибо женщина слишком привязана к материальным благам и является на свет со множеством всякого рода комплексов, отвращающих ее от эволюции в сторону коммунального бытия. Однако ресторатор из Сохо обладал богатым жизненным опытом и отлично понимал, что все его предупреждения нисколько не убедят Гарри Комптона. А потому он решил лично провести тщательное расследование.

Для начала Тер-Багдасарьян отправился на Саус Гроув и, выдав себя за полицейского, сообщил консьержке, что пришел к миссис и мисс Лайтфизер. Ему якобы требовалось свидетельство последней насчет одного небольшого происшествия, имевшего место в субботу. Женщина оказалась на редкость разговорчивой и тут же рассыпалась в комплиментах обеим дамам. По ее словам выходило, что во всем Соединенном Королевстве не найти более достойных особ, чем миссис Лайтфизер и ее дочь.

— Вот с кого всем надо брать пример! Правда, мисс Пенелопа, возможно, не вполне… По крайней мере, для своих двадцати трех лет она кажется не совсем… Короче, господин инспектор, вероятно, и так понял, что я имею в виду?

Но армянин решил прикинуться дурачком.

— Честно говоря, нет… Уж не хотите ли вы намекнуть, миссис…

— Беннет.

— …миссис Беннет, что у мисс Лайтфизер, — тут он умело понизил голос, — какие-то порочные наклонности?

— О нет, какие там порочные наклонности! Бедная, милая девочка! Нет, господин инспектор, просто создается впечатление… Заметьте, господин инспектор, я говорю только о впечатлении… что ум ее развился не столь полно, как должен бы в таком возрасте… и взрослая девушка так и осталась совершеннейшим ребенком в умственном отношении… Правда, это ничуть не мешает мисс Пенелопе в работе. Я даже слыхала, что хозяева ее очень ценят. Тем не менее для миссис Лайтфизер это, наверное, тяжкая забота… И потом она, конечно, не может не думать, что произойдет, когда дочь останется одна… Ведь бедняжка мисс Пенелопа верит всякому слову и, стоит ее ласково попросить, сделает что угодно, даже не заподозрив ничего худого… Вы ведь понимаете, не правда ли?

10 часов 00 минут

Поднимаясь по лестнице в квартиру миссис Лайтфизер, армянин вынужден был признать, что первое впечатление довольно благоприятно и, в конце концов, учитывая невероятное везение новичков, возможно, Комптону и впрямь посчастливилось поймать редкую птицу. Особенно Тер-Багдасарьяну понравились слова миссис Беннет о том, что Пенелопа способна на что угодно, если ее ласково попросить, и не станет искать дурного умысла… Может, она согласится стащить досье «Лавина»? Чем черт не шутит…

Узнав, что посетитель из полиции и зачем он пришел, миссис Лайтфизер, к величайшему удивлению мнимого инспектора, разразилась слезами.

— Так я и думала, что рано или поздно это случится, — жалобно причитала она, провожая Тер-Багдасарьяна в гостиную. — Но, клянусь вам, господин инспектор, дочка сделала это без всякого злого умысла… Да бедная девочка и вообще не способна ни на какое зло… Просто послушалась какую-то подружку, которая заговорила об этом как раз тогда, когда с Пенелопой поступили не очень хорошо. Моя дочь осталась таким ребенком! А потому болезненнее, чем другие, воспринимает всякую несправедливость. Вот ее и уговорили записаться в коммунистическую партию. Когда она мне об этом сказала, господин инспектор, я как раз сидела там, где сейчас вы, — под фотографией моего дорогого мужа, погибшего под Дюнкерком… Так вот, меня это совершенно потрясло… даже и передать не могу, до какой степени! Мне показалось, что все Лайтфизеры, жившие в Англии со времен Ричарда Львиное Сердце, обесчещены… Если бы я только знала, как это сделать, непременно пошла бы к этим людям и заставила вычеркнуть мою дочь из списков… Знаете, она ни разу не ходила ни на одно их собрание… Так неужели вы все-таки посадите ее в тюрьму?

Глядя на это жалкое порождение капиталистического мира, Тер-Багдасарьян чувствовал, что его сердце переполняет величайшее презрение. Вот каковы те трусливые рабы, на чьих хребтах акулы-финансисты и бизнесмены сколачивают чудовищные состояния! Нет, в СССР таких точно не встретишь! Там всяк волен поступать как считает нужным, если, конечно, он не враг народа, в каковом случае, само собой, приходится лишать его возможности чинить вред священному делу социализма или подвергать полному перевоспитанию. И это, разумеется, вполне оправдывает помещение подобных особей в трудовые лагеря (для их же блага), тем более что суровая природа Магадана и Воркуты очень способствуют осознанию великой цели, стоящей перед всем обществом.

10 часов 30 минут

Садясь в метро на Кентиш Таун, армянин уже почти не сомневался, что имеет дело с двумя первостатейными дурами, с чьей помощью он, возможно, сумеет выполнить задание шефа. Однако для очистки совести он все-таки решил съездить на Монтегью-стрит к «Пирл и Клементин». Сам не зная почему, он заявил, что хочет побеседовать именно с последней.

Обнаружив, что «Клементин» вовсе не женщина, а сорокалетний бородач, которого визит полицейского явно поверг в состояние крайнего нервного напряжения, Тер-Багдасарьян испытал что-то вроде легкого шока. Когда же выяснилось, что «инспектора» интересует мисс Лайтфизер, Клементин в свою очередь не смог скрыть удивления.

— Пенелопа Лайтфизер, инспектор? Но это самая тихая, доброжелательная, услужливая и воспитанная из всех моих служащих! Впрочем, не будь это так, неужели, вы думаете, я посылал бы ее на дом к особам высшего света, которых имею честь одевать?

— Не сомневаюсь, сэр… Но речь идет лишь о небольшом, чисто конфиденциальном расследовании… по просьбе ее матери, написавшей в наше министерство. Миссис Лайтфизер хочет быть уверенной в безупречном поведении своей дочери.

— В таком случае, инспектор, мы с моим компаньоном готовы выступить гарантами исключительного благонравия мисс Лайтфизер. Тем более что большинство наших клиенток — истинные леди, инспектор! — настаивают, чтобы именно мисс Пенелопа приезжала к ним домой подгонять готовую вещь по фигуре. Я полагаю, это достаточно солидная гарантия, не так ли?

— Бесспорно, сэр, и я искренне благодарю вас. Ах да, я слышал, будто мисс Лайтфизер не совсем… как бы это сказать… Короче говоря, правда ли, что она… несколько инфантильна?

Клементин снисходительно улыбнулся.

— Наша Пенелопа и в самом деле звезд с неба не хватает, но это же не преступление, верно? И потом умные люди слишком часто отравляют нам жизнь, чтобы грустить из-за того, что не все на них похожи!

Покинув Монтегью-стрит, Тер-Багдасарьян позвонил Комптону и приказал немедленно явиться в бар «Клен и фонарь», расположенный на Босуэл-стрит, всего в двух шагах от его дома.

11 часов 00 минут

Гарри слушал армянина, потягивая джин-фиц[6].

— Вы были правы, товарищ… похоже, вам и в самом деле удалось откопать клад. Все сходятся во мнении, что Пенелопа несколько отстала в развитии и при желании ее можно подбить на что угодно.

Молодой человек покраснел — он явно думал не о политике.

— Стало быть, колебаться нечего… Сегодня же вечером приведите ее ко мне в ресторан. Вы нас познакомите… Потом я приглашу вас в гости выпить ракии и расскажу ей какую-нибудь байку (за это время я придумаю историю потрогательнее). Слушайте хорошенько: надо непременно добиться, чтобы эта девчонка выяснила, где Демфри хранит досье «Лавина». Если у нее это получится, попросим потихоньку стащить досье… а потом сообщим о ней в полицию.

— Что?!

— Успокойтесь! Когда Ярд обо всем узнает, мы уже будем в Москве!

— Но… как же Пенелопа? Что сделают с ней?

— Понятия не имею, да и плевать… Это ограниченная маленькая капиталистка, набитая предрассудками и неисправимая. Именем Советского Союза я запрещаю вам в нее влюбляться! Если хотите сделать ее своей любовницей и малость поразвлечься — ваше дело, но не более того. Иначе нам придется считать неисправимым и вас тоже… и предоставить заботу о вашем будущем Скотленд-Ярду. До вечера, товарищ!

11 часов 15 минут

Сидя за пятым джин-фицем, Гарри все пытался внушить себе, что никакие личные чувства ничего не значат по сравнению со всемирной победой коммунизма, но все попытки оставались тщетными, поскольку молодому человеку явно не хватало внутренней убежденности. Уготованная Пенелопе судьба приводила его в негодование. Воспользоваться нежными чувствами девушки к нему, Гарри, чтобы отправить ее до конца дней в тюрьму, — может, и редкостно ловкий ход с марксистско-ленинской точки зрения, но с обычной человеческой — гнуснейшая подлость. Меж тем Петр Сергеевич Милукин, он же Гарри Комптон, еще недостаточно пропитался доктриной, чтобы не отдавать себе в этом отчета. На шестом джин-фице он решил порвать с Багдасарьяном и бежать с Пенелопой от возмездия советской разведки. Однако подсчитав, сколько он должен бармену, Комптон сообразил, что денег у него практически не остается, профессии — никакой, а следовательно, далеко не убежишь. Тогда он смирился с необходимостью принести Пенелопу в жертву на алтарь пролетарского рая и в утешение заказал седьмой джин-фиц, после чего ход его мыслей снова изменился.

Вернувшись к себе, Гарри сразу упал на кровать и погрузился в сон, благодаря джин-фицу исполненный самых утешительных видений. Тер-Багдасарьян, немедленно превратившийся в принца из «Тысячи и одной ночи», признался, что просто хотел испытать его и, раз уж его страсть к Пенелопе так сильна (во сне молодой человек совершенно запамятовал, что собирался пожертвовать мисс Лайтфизер), он сам обвенчает их в Самарканде в присутствии Хрущева, Титова и Гагарина — мистер Мак-Миллан извинился, что не сможет приехать. В знак общего признания заслуг Петра Сергеевича Милукина, или Гарри Комптона, Англия дарует ему отпущение грехов, а Советский Союз награждает званием Героя. Все это происходит на глазах умиленной матушки Гарри, ставшей домоправительницей на даче Хрущева, и гордого сыном папеньки, довольно неожиданно превратившегося в митрополита Московского. А миссис Лайтфизер с зонтиком в руке дирижирует балетом, устроенным звездами Большого в честь Пенелопы и Гарри.

Понедельник, 16 часов

Узнав о намерении мужа устроить торжество, леди Демфри позвонила в «Пирл и Клементин» и попросила прислать на выбор несколько готовых вечерних туалетов. Они договорились также, что мисс Лайтфизер приедет на Де Вере Гарденс и подгонит по фигуре выбранное Барбарой платье. Итак, в девять часов утра как всегда улыбающаяся Пенелопа переступила порог особняка, Розмери Крэпет проводила ее в малую гостиную, и почти тотчас же туда явилась леди Демфри. В час дня обеим дамам подали ленч, и Барбара, расспрашивая Пенелопу о житье-бытье, в конце концов вынудила ее поведать о субботних приключениях. Девушка пропела настоящий панегирик Гарри Комптону, так что слушавшая ее с большим интересом леди Демфри вконец растрогалась и заявила, что с удовольствием познакомилась бы с молодым человеком, которого мисс Лайтфизер живописует столь необычными красками.

В четыре часа, когда обе дамы все еще занимались кройкой, шитьем и примерками, Розмери доложила о Дороти Фаррингтон. Леди Демфри, мгновенно утратив хорошее настроение, отправилась встречать супругу второго помощника своего мужа. Правда, она сама вызвала Дороти, намереваясь поручить ей на предстоящем рауте довольно незначительную роль, — таким образом Барбара убивала сразу двух зайцев: во-первых, согласившись, Дороти и в самом деле оказала бы ей услугу, а во-вторых, из ближайшего окружения выпадала особа, которую Барбара считала слишком незначительной и к тому же опасной из-за ее свежести и жизнерадостного нрава.

— Милая Дороти, вы знаете, как я к вам привязана…

— Знаю и благодарю вас за это, леди Демфри.

— Реджинальд никому так не доверяет, как вашему мужу… Короче говоря, вы для нас больше чем друзья… мы считаем вас почти родней, а потому нисколько не сомневаемся, что вы всегда готовы прийти на помощь…

— И вы совершенно правы, леди Демфри!

— Не так ли? Вот поэтому-то я и подумала, что вы не откажетесь в среду вечером, во время приема, одним из лучших украшений которого вы, несомненно, станете, моя дорогая, немного приглядывать за пальто… Я решила устроить раздевалку в зеленой комнате. Разумеется, речь идет вовсе не о том, чтобы превратить вас в гердеробщицу…

— О, разумеется! — повторила уязвленная Дороти, и прозвучавшая в ее голосе горечь весьма порадовала леди Демфри.

— Нет, я прошу вас лишь поглядывать время от времени, все ли в порядке, и очень рада, что вы согласны. Впрочем, я в вас никогда не сомневалась. Такие подруги, как мы, должны помогать друг другу. А теперь — не хотите ли посмотреть на мое новое платье? Мисс Лайтфизер его как раз заканчивает, и мы будем рады выслушать ваше мнение.

Кипя от обиды, Дороти Фаррингтон пошла за хозяйкой дома. Сейчас она мечтала только об одном — чтобы леди Демфри хватил удар и она сию секунду упала мертвой!

16 часов 30 минут

Марджори Рутланд явилась на Де Вере Гарденс точно в назначенное время, и хозяйка дома в очередной раз оценила ее такт.

— Вы намного моложе меня, Марджори, — проговорила Барбара, оставшись с гостьей наедине.

— По виду никогда не скажешь, леди Демфри!

— Какая ерунда! Вы знаете, как я вас люблю, Марджори, и какую симпатию питаю к вашему мужу Герберту…

— Поверьте, мы тоже искренне к вам привязаны, леди Демфри.

— Не сомневаюсь, Марджори. Вот эта-то взаимная симпатия и подсказала мне мысль позвать вас и предложить на выбор любое из моих вечерних платьев.

— Но, леди Демфри…

— Между нами ложный стыд неуместен, Марджори. Мне известно о ваших затруднениях, а я очень хочу, чтобы в среду на приеме вы заняли подобающее вам место. И ни слова больше — а то рассержусь!

17 часов 00 минут

Леди Демфри, Марджори Рутланд, Дороти Фаррингтон и Пенелопа Лайтфизер пили чай. За столом прислуживала Розмери Крэпет. Все слушали рассказ Барбары о том, как ее взволновала нежная забота мужа и его желание торжественно отметить тридцатую годовщину их свадьбы.

— Желаю каждой из вас в свое время испытать подобное удовлетворение, — проникновенно заявила леди Демфри, завершая повествование.

Растроганная Розмери едва не уронила слезу в блюдо с ячменными лепешками, которые она передавала Дороти Фаррингтон. Зато последняя, все еще переживая, что ей придется изображать гардеробщицу, не удержалась от язвительного замечания:

— Даже действуя из лучших побуждений, мужчины всегда остаются эгоистами и пекутся в первую очередь о собственных интересах. Мне бы не хотелось разочаровывать вас, леди Демфри, но, собираясь отпраздновать годовщину вашего союза, сэр Реджинальд думал не только о вас, но и о себе, и… кто знает, возможно, в большей степени именно о себе…

В тот же миг Барбара по-настоящему возненавидела миссис Фаррингтон и дала себе клятву отомстить всеми доступными ей средствами. Вне себя от досады и думая лишь о том, как бы доказать собственную правоту, Барбара Демфри воскликнула:

— Значит, по-вашему, сменив шифр домашнего сейфа и запечатав его моим именем, сэр Реджинальд тоже думал исключительно о себе?

Марджори и Пенелопа задохнулись от восторга, Розмери застыла, по-дурацки открыв рот, но терзавший Дороти бес продолжал толкать ее к весьма прискорбным и предосудительным крайностям.

— Ну, в сейфах хранят всего-навсего деньги…

Барбара не могла стерпеть столь обидное для нее недоверие.

— Что ж, дорогая моя, вот тут-то вы и заблуждаетесь! Реджинальд сменил шифр сейфа как раз потому, что запер там сверхсекретное досье. И, нравится вам это или нет, но теперь мое имя охраняет тайну, от которой зависит судьба всего свободного мира!

Совершенно уничтоженная Дороти Фаррингтон умолкла, зато Барбара упивалась полным триумфом.

— Розмери, — сладко проговорила она, — налейте этим дамам еще немного чаю…

17 часов 30 минут

К половине шестого Гарри покинул Самарканд и, открыв глаза, снова оказался в Лондоне. Возвращение к действительности его немного разочаровало — на душе скребли кошки. Чтобы отделаться от угрызений совести, молодой человек решил напустить на себя крайний цинизм. В конце концов, говорил он себе, было бы непроходимой глупостью жертвовать собой ради этой Пенелопы, с которой я едва знаком. Однако ему так и не удалось настроиться соответствующим образом, а когда пришло время ехать за девушкой в Кенсингтон, по охватившим его радости и нетерпению молодой человек окончательно понял, насколько тщетны все его усилия.

18 часов 00 минут

Ровно в шесть часов вечера Гарри прогуливался по Де Вере Гарденс, ожидая, пока из особняка Демфри выйдет Пенелопа. Увидев его, девушка улыбнулась, и у Комптона сразу перехватило дыхание — если бы она только знала… Бок о бок они направились в сторону Челси. Пенелопа болтала о том о сем, рассказывала о чае у леди Демфри и о любезности горничной, обещавшей пустить ее на прием вместе с дополнительным персоналом. Прием, объяснила она, сэр Демфри устраивает по случаю тридцатой годовщины своей свадьбы. Комптон навострил уши — уж не вырисовывается ли тут чудесная возможность проникнуть в особняк Демфри? Он лицемерно вздохнул:

— Везет вам, Пенелопа… Вот мне ни разу не удалось даже войти в такой шикарный дом…

Пенелопа сразу расстроилась.

— О, Гарри… Я спрошу Розмери, нельзя ли мне взять вас с собой… я… я… скажу ей, что вы мой близкий друг… мой жених…

— Но я очень надеюсь и в самом деле им стать, дорогая!

— С ума сойти, как мы спешим, правда?

— Куда?

И снова в безмятежности лондонского вечера послышался глуповатый смешок Пенелопы.

— Ну и забавный же вы парень, Гарри!.. Позавчера мы впервые заговорили друг с другом, а сегодня вы уже хотите быть моим женихом!

Да, обманывать это несчастное дитя — просто грешно!..

— А что вы скажете, Пенелопа, если я предложу вам поужинать у одного моего друга? Он держит ресторанчик в Сохо…

— Я, конечно, скажу «да», но мама…

— А может, вы ей позвоните и попросите разрешения?

— Вот здорово!

Немного поколебавшись, миссис Лайтфизер дала согласие, но заявила, что поручает дочь чести Гарри Комптона, которому всецело доверяет. Молодой человек на другом конце провода густо покраснел, испытывая к себе все большее отвращение. То, что он делает, по-настоящему мерзко! А что станется с милейшей старушкой миссис Лайтфизер, когда ее дочь пожизненно упрячут в тюрьму?

19 часов 00 минут

Тер-Багдасарьян встретил Пенелопу по-отечески ласково, но это не помешало Гарри счесть, что он поразительно напоминает сказочного людоеда. Армянин настоял на том, что сам угостит их ужином, и предложил молодым людям такие пряные блюда, что их пришлось хорошенько сдабривать пелопоннесским вином. Попробовав его, мисс Лайтфизер сначала поморщилась, но быстро оценила напиток.

20 часов 30 минут

После ужина Комптон повел доверчивую Пенелопу в обиталище господина Багдасарьяна. Сие странное жилище не только не удивило барышню, но, напротив, привело в восторг. Она трогала подушки, рассматривала медные подносы, и в душном полумраке гостиной то и дело слышался дребезжащий смешок. Гарри хотелось плакать.

После кофе и ракии Тер-Багдасарьян счел, что, судя по зрачкам, Пенелопа достигла нужного уровня восприятия и благодаря природной глупости готова поверить самым невероятным россказням. Он положил огромную лапищу на пальчики мисс, слегка потерявшейся в тумане от столь же различных, сколь и обильных возлияний, и скорее пророкотал, чем проговорил:

— Мисс Лайтфизер, с тех пор как познакомился с вами, я все больше верю в небесную благодать.

Немного смущенная Пенелопа ответила лишь глупым хихиканьем, и Гарри стиснул зубы, боясь вскрикнуть от нервного напряжения.

— Представьте себе, когда Гарри, которого я люблю, как родного сына, потому что мы с его отцом были почти братьями… так вот, когда он рассказал мне о вас, я сначала не обратил особого внимания…

— А из какой страны вы родом, мистер Багдасарьян?

— Из какой… Из Армении, дитя мое.

— Вам здорово повезло!.. Мне бы так хотелось побывать в Южной Америке!

Мужчины растерянно переглянулись.

— В вашей стране есть гаучо, мистер Багдасарьян?

Ресторатор начал потихоньку терять терпение.

— Нет, мисс, нет… В Армении нет никаких гаучо, и она вовсе не в Южной Америке!

— Вы уверены?

— Уве…

Тер-Багдасарьян попытался восстановить утраченное душевное равновесие, кляня про себя капиталистический режим, дающий детям подобное образование. Не подозревая о том, что творится в голове у хозяина дома, Пенелопа кокетливо погрозила ему пальчиком.

— Уж не разыгрываете ли вы меня, мистер Багдасарьян? Потому что если Армения не в Южной Америке, то где же ей быть?

— Где? Да в Малой Азии, мисс, или на Ближнем Востоке, если вам так больше нравится. Во всяком случае, частично…

— На Ближнем Востоке? Значит, у вас есть гарем, мистер Багдасарьян?

Армянин издал что-то вроде приглушенного рычания, вскочил и бросился на кухню. Там, подставив голову под кран с холодной водой, он закрыл глаза и прочел наизусть первую главу «Детской болезни левизны в коммунизме». Немного успокоившись, он вернулся в гостиную.

— Если хотите, мисс, мы поговорим о географии как-нибудь в другой раз. А пока я хотел бы рассказать вам об очень, очень большой услуге, которую вы можете оказать Гарри… Эта услуга навсегда приковала бы его к вам узами благодарности, даже если бы наш молодой человек не испытывал к вам тех нежных чувств, о которых он мне поведал… Я думаю, не стоит углубляться в эту тему, вы и сами все знаете, мисс Лайтфизер…

Пенелопа снова хихикнула, и Тер-Багдасарьян, превозмогая искушение ее стукнуть, сжал кулаки.

— Представьте себе, мисс, в жизни Гарри есть одна тайна… Он не решился признаться, опасаясь, что это вас оттолкнет. Дело в том, что его отец сидел в тюрьме…

Мисс Лайтфизер тихонько вскрикнула от ужаса и удивления. Комптон хотел было возмутиться, но суровый взгляд Багдасарьяна отбил у него всякую охоту спорить.

— Без вины, мисс… даю слово… Однако, судя по тому, что мне рассказывал Гарри, вы тоже, мисс, стали жертвой вопиющей несправедливости?

— О да! У «Пирл и Клементин»! Представьте себе, Вирджини Максвелл…

— Знаю, мисс, знаю, но не будем смешивать две разных истории, иначе мы совсем запутаемся! Так вот, вернемся к отцу Гарри… У одного человека есть доказательство его невиновности, но он не хочет представить бумаги суду, потому что боится повредить могущественным людям… Но Гарри считает необходимым обелить имя отца… Это ведь естественно, не так ли?

— Конечно… И я убеждена, что он своего добьется!

— Если вы ему поможете, мисс, — непременно!

— Я? Но что…

— Бумага, где черным по белому написано, что отец Гарри невиновен… Гарри поклялся во что бы то ни стало отобрать бумагу у того, кто прячет ее, не имя на это никакого права…

— Правильно!

— Я счастлив видеть, мисс, что Гарри не ошибся и вы действительно благородная девушка! Позвольте мне поблагодарить вас от имени моего друга Комптона, чья жена умерла с горя, не имея возможности передать единственному чаду незапятнанное имя…

— Не надо, мистер Багдасарьян… Я чувствую, что сейчас заплачу!

— Нет, о нет! Прошу вас! Человек, у которого хранится бумага, нужная нам, чтобы восстановить честь Гарри, — это сэр Реджинальд Демфри.

— Тот самый, на чью жену я сейчас работаю?

— Совершенно верно!

Комптон счел, что Тер-Багдасарьян явно перебарщивает. Никогда Пенни не поверит в такую нелепую историю! Должно быть, подобные сомнения терзали и армянина, ибо он не отводил глаз от мисс Лайтфизер, мучительно раздумывая, как она отреагирует. Но девушка ограничилась лишь одним-единственным изумленным возгласом:

— Бывают же такие совпадения!

Мужчины отозвались таким вздохом, что Пенелопа явственно ощутила дуновение ветра и решила, что по квартире Багдасарьяна гуляют сквозняки. Армянин взял мисс Лайтфизер за руку и наклонился, видимо желая говорить как можно убедительнее.

— Вам достаточно будет осторожно понаблюдать за сэром Демфри и попытаться угадать, где он хранит важные бумаги…

Пенелопа опять хихикнула.

— Да в сейфе же, конечно!

— Очень может быть, но самое сложное — узнать шифр…

— Но я его и так знаю!

— Что? — в один голос воскликнули Багдасарьян и Комптон.

Пенелопа во все глаза смотрела на мужчин, радуясь, что сумела их удивить.

— Это «Барбара», имя леди Демфри.

Армянин ушам своим не верил.

— Вы… вы уверены?

Мисс Лайтфизер объяснила, каким образом ей удалось узнать шифр сейфа, и Комптон решил, что само Небо на их стороне.

— Послезавтра вечером, когда у Демфри будет прием, я попытаюсь забрать бумагу, которая вас так интересует, — добавила девушка.

— Я думаю, лучше попытаться провести в дом Гарри и предоставить столь деликатную работу ему…

— Договорились! Я попрошу Розмери, горничную Демфри, помочь нам. Уверена, что ее это очень позабавит!

Тер-Багдасарьян бросил на Комптона полный отчаяния взгляд.

— Ни в коем случае! Наоборот, все это надо проделать как можно незаметнее, так, чтобы никто ничего не заподозрил. Вы меня понимаете?

— Вроде бы да.

— Значит, мы можем положиться на вас?

— Я сделаю все, что смогу.

— От имени его матери — бедной святой женщины! — и его отца — нашего дорогого мученика! — я благодарю вас, мисс Лайтфизер… Гарри будет вам обязан больше чем жизнью! А теперь, мой мальчик, вот вам три фунта… Пойдите, потанцуйте немного со своей милой, а потом отвезите ее домой.

21 час 30 минут

В предвкушении вечера, который благодаря неожиданной щедрости Тер-Багдасарьяна обещал пройти великолепно, Гарри Комптон пытался заглушить голос совести, все громче и настойчивее звучавший в его сердце. Ощущая тепло Пенелопы, доверчиво державшей его под руку, молодой человек очень хотел по крайней мере в ближайшие несколько часов не терзаться стыдом и забыть о преступлении, которое он должен был совершить против этой бесхитростной девушки, несмотря на то что она его любит (в этом Гарри не сомневался), а он любит ее. Да, Комптон мечтал лишь наслаждаться тем, что он молод, что рядом красивая девушка, а в кармане есть немного денег. Однако невзирая на это страстное желание повеселиться во что бы то ни стало, Гарри вряд ли добился бы успеха, знай он, что, как только они с Пенелопой свернули с Грик-стрит в сторону Сохо-сквер, от стены отделилась какая-то тень и скользнула следом. А уж если бы Гарри Комптону кто-нибудь поведал, что эта тень — не кто иной, как инспектор Эверетт Картрайт, можно поклясться, что страх мгновенно сменил бы его наигранную веселость.

22 часа 00 минут

По предложению Пенелопы они отправились на бал в «Веселого шотландца», дансинг на Кентиш Таун, где собирались в основном мелкие торговцы и служащие. Сначала Гарри скорчил гримасу, но вовремя вспомнил, что располагает всего тремя фунтами, а с такой суммой в кармане было бы довольно затруднительно пригласить Пенелопу в какой-нибудь ресторан Майфэйра пить шампанское.

Едва войдя в «Веселого шотландца», молодые люди еще раз позвонили миссис Лайтфизер узнать, не возражает ли она против того, чтобы они часок-другой потанцевали. Мать Пенелопы отнюдь не выразила восторга, но, как она сама заметила, девочка так мало отдыхает и развлекается, что ее невозможно не понять. Стало быть, миссис Лайтфизер санкционировала отступление от правил, при условии, что Гарри приведет Пенелопу домой не позже полуночи. Молодой человек обещал.

С первого же танца Комптон влюбился пуще прежнего. Как обидно жертвовать такой очаровательной девушкой! Лавируя между другими парочками и усердно избегая столкновений, Гарри мечтал, как он вырывает Пенелопу из когтей британской полиции, побеждает Интеллидженс Сервис, проводит за нос Адмиралтейство и высаживается в Москве с досье «Лавина» в одной руке и Пенелопой — в другой.

Как только молодые люди вернулись за свой столик, какой-то гигант пригласил Пенелопу на вальс. Немного поколебавшись, девушка, к величайшей досаде Гарри, дала согласие, и Комптон проводил ее ревнивым взглядом. Заметив, что танцор прижимает к себе Пенелопу недостойным цивилизованного человека образом и даже — какой скандал! — позволил себе опустить левую руку намного ниже талии, Гарри чуть не сорвался с места. Когда Пенелопа снова оказалась рядом, он не стал скрывать негодование:

— Этот тип вел себя совершенно недопустимо!

— Правда?

— Я запрещаю вам, Пенелопа, — слышите? — запрещаю вам танцевать с этой дурно воспитанной гориллой!

Несколько танцев они исполнили вместе, а потом колосс опять явился приглашать Пенелопу:

— Вы не хотите станцевать это ча-ча-ча, мисс?

— Да, но не с вами.

Задетый за живое парень выпрямился:

— А могу я узнать почему?

— Потому что мой друг считает вас дурно воспитанной гориллой! — объяснила Пенелопа, указывая пальцем на Гарри.

Девушка говорила довольно громко, так что ее прекрасно слышали за соседними столиками, и все разговоры мигом умолкли. Тот, кого сравнили с гориллой, с шумом набрав полную грудь воздуха, повернулся к Гарри:

— Значит, если я ее правильно понял, вы принимаете меня за большую обезьяну?

Комптон не мог отступить, особенно в присутствии любимой девушки, но с невольным почтением вспомнил о Тер-Багдасарьяне и его взгляде на женщин.

— Вот именно!

— Может быть, вы согласитесь выйти со мной на улицу и дать кое-какие дополнительные пояснения?

— Весьма охотно.

И Комптон, величественно повернувшись к Пенелопе, изрек:

— Подождите меня минутку, дорогая… я только отправлю этого субъекта в зоопарк, откуда он, по-видимому, сбежал!

Это было очень смело, но безрассудно. Через десять минут колосс снова подошел к Пенелопе:

— Если хотите, можете идти подбирать ошметки… в противном случае — за моим столиком есть свободное место.

Девушка встала.

— Прошу прощения, сэр… — робко проговорила она.

И, ухватив за горлышко пустую бутылку из-под шипучего вина, с размаху опустила ее на голову колосса. Тот без звука рухнул на пол. Тут же подошел официант и, с самым невозмутимым видом подхватив незадачливого ухажера под мышки, оттащил во дворик, где и положил рядом с Комптоном. Пенелопа немедленно начала приводить Гарри в чувство, а официант, на которого решительность мисс Лайтфизер произвела неизгладимое впечатление, помог ей дотащить молодого человека до такси, после чего Пенелопа и ее возлюбленный отправились на Саус Гроув.

23 часа 00 минут

Миссис Лайтфизер поблагодарила шофера, дотащившего Гарри до лестничной площадки, и принялась врачевать раны верного рыцаря своей дочки. Бровь рассечена, повреждена скула, из обеих ноздрей разбитого носа сочилась кровь, а один из нижних резцов исчез… Миссис Лайтфизер в свое время работала медсестрой, поэтому она быстро и умело обработала Гарри физиономию и дала выпить немного виски, но молодой человек окончательно пришел в себя, лишь почувствовав, что хозяйка дома (Пенелопа удалилась к себе в комнату) его раздевает. Оскорбленная стыдливость мигом привела Комптона в чувство.

— Миссис Лайтфизер… что… вы делаете?

— Вы же не собираетесь спать одетым, я полагаю?

— Где спать?

— В комнате моего покойного Эдварда… Теперь она стала комнатой для гостей… Вы наденете одну из его пижам — я их и теперь храню.

— Я… я не хотел бы вас стеснять…

— Надеюсь, вы не думаете, что я выпущу вас на улицу в таком состоянии?

— Вы очень любезны, миссис Лайтфизер, но… если вы не возражаете, я разденусь самостоятельно.

Когда Гарри улегся в кровать, на которой некогда спал отец Пенелопы, его охватила такая нежность, что даже боль отступила. В тот же миг дверь отворилась и в комнату вошла мисс Лайтфизер в домашнем халатике и с подносом в руках. Девушка заставила Комптона проглотить целый стакан отвара ромашки и две таблетки аспирина. Молодой человек сейчас заглотил бы что угодно и даже с признательностью вспомнил того жуткого типа — ведь именно благодаря полученной трепке он обрел возможность насладиться минутами такой домашней близости с Пенни.

— Дорогая, — проговорил он, допив лекарство, — у меня остались довольно смутные воспоминания… Мне показалось, будто там, во дворике, горилла лежал рядом со мной… Так это или нет?

— Да, верно… Официант вытащил парня на улицу, надеясь, что на воздухе тот скорее очухается. Он был в полной отключке.

— Но кто же его…

— Я.

— Вы?

— Да… Бутылкой, которую вы заказали, помните? Мне, наверное, не следовало так поступать, но… когда он пришел насмехаться… и потом на какое-то мгновение мне показалось, что этот тип вас убил… Ну, я и схватила бутылку.

Гарри пришел в такое восхищение, что приподнялся и, забыв обо всех правилах британского хорошего тона, обхватил Пенелопу за талию, прижал к себе и с чувством расцеловал в обе щеки. Девушка, испуганно вскрикнув, отскочила.

— Мистер Комптон! Что с вами?

— Я вас люблю, Пенни!

— Это вовсе не причина…

Гарри, напротив, полагал, что причина превосходна, но не стал смущать это невинное дитя.

— Простите меня, Пенни, и дайте руку!

Девушка протянула руку, и Комптон тут же завладел ею.

— А теперь сядьте на стул рядом со мной.

Пенелопа выполнила и эту просьбу.

— Я так счастлив, Пенни…

Дурацкий смешок взмыл к потолку и долго еще вибрировал в комнате, но Гарри уже преисполнился решимости отныне считать его весьма обаятельным.

— Пенни, дорогая, вы потрясающая девушка!

Она снова фыркнула… можно подумать, и впрямь не умеет ничего другого… кроме как бить бутылки о черепа нахалов!

— Как вы думаете, Пенни, если однажды я попрошу вас стать моей женой, вы согласитесь?

— В тот день я и отвечу вам, Гарри…

Теперь молодой человек твердо знал, что не позволит Тер-Багдасарьяну играть жизнью этой девушки. Предать Великобританию — еще туда-сюда, но мисс Лайтфизер — никогда! И Комптон пообещал самому себе открыть Пенелопе красоты марксизма-ленинизма. Он не сомневался, что сумеет уговорить девушку порвать с капиталистическим миром и поехать вместе с ним вкушать радости пролетарского рая. Кроме того, он испытывал бешеное желание попробовать икру, при воспоминании о которой в глазах его отца всегда загорался огонек. А уж если в СССР не едят икру, то где же тогда?

Вторник, утро 10 часов 00 минут

Гарри Комптон открыл глаз (разумеется, тот, который ему не подбили вчера вечером), но, не узнав окружающей его обстановки, снова зажмурился. Однако это движение вызвало острую боль во втором глазу и, таким образом, молодой человек убедился, что больше не спит. В легком обалдении он приподнялся, сел на кровати и, узрев в зеркале свою распухшую физиономию, содрогнулся. Неужели это кошмарное видение — его собственная голова? Однако, осторожно ощупав лицо, он убедился, что никаких иллюзий на сей счет питать не следует. Лихо же обработала его та горилла на балу в Кентиш Таун! Из-за двери доносился звон кухонной посуды, а в комнату проникал аппетитный запах яичницы с беконом, от которого у человека, решившего отказаться от Англии, но никак не от ее традиционных завтраков, потекли слюнки.

Не подозревая, какой опасности подвергается его моральный настрой, Гарри осматривал обстановку, явно не менявшуюся со времен покойного Георга V. На стене — несколько сувениров с южных пляжей, в том числе из Брайтона — этой Мекки Соединенного Королевства и, бесспорно, самого «фотографируемого» города во всей Великобритании. Кроме того, молодой человек узрел довольно оригинальное пастельное изображение хризантем. На маленькой резной этажерке стояли два горшочка для крема и статуэтка королевы Виктории. На камине под стеклянным колпаком, защищавшим их от разрушительного воздействия времени, красовались, по всей видимости, очень старинные часы с британским львом, величественно положившим лапу на весь земной шар. Два кресла и столько же стульев — явно не чиппендейсловские, а подделка. Перед очагом — тканый экран с изображением каких-то негров, не нашедших общего языка с крокодилом. С фотографии как раз напротив кровати какой-то солдат сурово смотрел на Гарри Комптона. Однако вопреки собственному желанию молодой человек чувствовал себя как рыба в воде в этом строгом и удобном обрамлении, символизировавшем мирное течение жизни и череду поколений людей хоть и незаметных, но в самой этой непримечательности черпавших ощущение приятной защищенности.

Убаюканный теплом домашней атмосферы и еще не совсем пришедший в себя от полученных тумаков, Гарри все глубже соскальзывал в самый что ни на есть уклонистский буржуазный конформизм. Ах, как далеко он ушел от досье «Лавина», этот поклонник Пенелопы Лайтфизер! В полудреме он видел себя самого постаревшим на несколько лет, и если он оказался в постели один (а Гарри унаследовал от отца континентальную склонность к совместному супружескому ложу), то только потому, что его любящая жена Пенелопа уже встала готовить завтрак и будить детишек, чтобы они не опоздали в школу. Мальчика зовут Гарольд, а девочку — Петула, она очень похожа на мать и обещает вырасти почти такой же красивой. Накануне малыши слишком перевозбудились и их с трудом удалось отправить в постель. А все потому, что вчера после уроков им сообщили, что оба будут участвовать в рождественской пантомиме. Нежась в постели, Гарри думал, что непременно подарит Пенни платье, чтобы она пошла на праздник в обновке… Мало-помалу мечтатель снова погружался в сон, но не успел он заснуть окончательно, как вдруг из глубины подсознания раздался жуткий голос:

«Неужто это тебя, Петр Сергеевич Милукин, радует подобное будущее? И зачем же ты столько всего учил, если ведешь себя подобно колониалистам времен трансваальской войны? А знаешь ли ты, что на тебя устремлено око СССР? Что досье „Лавина“ может стать пьедесталом, на котором тебе воздвигнется слава в веках? Да как ты смеешь предпочитать старые, капиталистические предрассудки, которые отвращают еще неразвитые умы от простых истин марксизма-ленинизма? Петр! Если ты чист душой и достоин, чтобы в один прекрасный день тебя перед всем Верховным Советом поцеловал в губы товарищ Хрущев или его преемник, немедленно плюнь на все, что тебя сейчас окружает, поскорее оденься и беги, ни с кем не попрощавшись! Ты ничем не обязан этим женщинам, благодаря одной из которых тебя чуть не прикончили! Помни, что обе они — рабыни эксплуататорского капиталистического режима! Спасайся, Петр!»

Гарри уже опустил одну ногу на пол, но в дверь постучали. Молодой человек поспешно юркнул под одеяло.

— Входите…

Миссис Лайтфизер посмотрела на него с материнской улыбкой.

— Ну, я вижу, вы снова приобрели человеческий вид.

Припомнив отражение в зеркале, Гарри решил, что у хозяйки дома, должно быть, весьма странные знакомые, если такое личико кажется ей нормальным.

— Удалось вам поспать?

— Да, миссис Лайтфизер, благодаря вам и… Пенелопе. Ее нет дома?

— Пенни уехала работать в Кенсингтон, но я обещала ей не отпускать вас до ее возвращения… Впрочем, уже больше десяти часов. Идите завтракать. Вы любите хорошо прожаренные яйца?

— Если можно…

Такая забота потрясла молодого человека до глубины души.

— Очень красивая комната, — заметил он, желая сделать приятное хозяйке дома (в конце концов, политические взгляды не мешают быть вежливым).

Но Гарри к тому же говорил совершенно искренне. Миссис Лайтфизер, сложив руки, села рядом.

— Да… это наша с Эдвардом комната… Я перебралась в другую, узнав о его смерти… Просто не могла жить здесь одна, понимаете?

Сентиментальный Комптон почувствовал комок в горле, а потому лишь кивнул в знак сочувствия.

— Знаете, мистер Комптон, мой муж был замечательным человеком, и я очень хотела бы, чтобы моя Пенелопа встретила такого же. Мистер Комптон…

— Да, миссис Лайтфизер?

— Вы любите мою Пенелопу?

— Думаю, что да, миссис Лайтфизер.

— До такой степени, что хотите жениться?

— Думаю, да, миссис Лайтфизер.

— Она хорошая девочка… К несчастью, она не… как бы это сказать?.. не слишком хитра… Вы понимаете, что я имею в виду?

— Очень хорошо понимаю, миссис Лайтфизер.

— И… вас это не смущает?

— Нисколько, миссис Лайтфизер.

— Мне многие и довольно часто говорили, что Пенелопа порой ведет себя как умственно отсталая, но я отказывалась верить до тех пор, пока она не записалась в коммунистическую партию…

Возмущение оказалось сильнее него, и Гарри не выдержал:

— Значит, вы думаете, что только полный идиот может вступить в коммунистическую партию? Так, миссис Лайтфизер?

Тон Комптона поразил старую даму.

— А вы разве не согласны со мной? — удивленно спросила она.

Гарри опустил голову и чуть слышно пробормотал «да», мысленно прося прощения за подобное ренегатство у духов Ленина, Маркса и прочих прародителей нынешних, прежних и будущих несгибаемых коммунистов.

11 часов 00 минут

В кабинете адмирала Норланда, где присутствовал также и сэр Реджинальд Демфри, инспектор Картрайт докладывал о результатах своего расследования:

— Разумеется, все, что я вам расскажу, строго конфиденциально… Малейшая нескромность может разрушить все наши планы.

Адмирал и сэр Реджинальд Демфри заверили, что на них вполне можно положиться.

— Мы знаем, что служащий советского посольства Баланьев часто встречается с хорошо известным нашим службам человеком — неким содержателем ресторанчика в Сохо. Это армянин с очень дурной репутацией. Мы подозреваем, что именно ему Баланьев поручает практическую сторону всех задуманных им преступлений. Фамилия ресторатора — Тер-Багдасарьян. Наиболее трудные операции всегда ведет Баланьев. Однако мы подумали, что он вряд ли доверит похищение досье «Лавина» уже известному нам агенту вроде Багдасарьяна и, скорее всего, попытается использовать темную лошадку. Поэтому мы стали следить за Баланьевым и Багдасарьяном. Слежка за первым не привела ни к чему. Должно быть, он догадывается о наблюдении и боится вывести нас к мозговому центру всей операции, тому, кто все решает, все организует и о ком нам до сих пор не удалось узнать ровно ничего.

Сэр Реджинальд Демфри испытывал столь глубокое доверие ко всем британским государственным институтам, что никак не мог спокойно допустить признания в собственном бессилии со стороны сотрудника Интеллидженс Сервис.

— Но как это может быть, мистер Картрайт?

— Это очень сильный противник, сэр. Зато с Багдасарьяном нам повезло гораздо больше. Однажды мы выследили его по дороге в Бристоль, откуда он вернулся в сопровождении молодого человека весьма приличного вида. Проведенное на месте расследование показало, что это британский гражданин, сын белорусского беженца, получившего у нас убежище. Поэтому молодого человека зовут Петр Сергеевич Милукин. Наши догадки окончательно подтвердились, когда Милукин поселился в Блумсбери и, использовав поддельные документы, стал называться Гарри Комптоном.

Адмирал стукнул по столу:

— Ничего не понимаю во всех этих маневрах! Почему вы не арестуете этого типа?

— Чтобы его не заменили кем-то, кого окажется труднее выследить. Честно говоря, мы очень рассчитываем, что этот дебютант, наделав ошибок, заставит раскрыться своих хозяев. А мы пока подождем. Кроме того, сведения о Комптоне, полученные из Бристоля, нас очень обнадежили. Судя по всему, это на редкость простодушный малый, которого втянули в авантюру в минуту раздражения и досады… Похоже, он не слишком серьезно воспринимает свою миссию, но бессознательно использует временные преимущества, которые ему предоставляют.

— А что навело вас на мысль, будто молодой человек несерьезно относится к возложенной на него задаче? — удивился сэр Реджинальд.

— Самое старое в мире доказательство: он влюблен, сэр!

— Правда?

— Да, и влюблен в девушку, которая пользуется отличной репутацией как в своем квартале, так и на работе… Это мисс Пенелопа Лайтфизер.

Демфри вздрогнул:

— Что вы сказали?

— Мисс Пенелопа Лайтфизер.

— Лайтфизер… кажется, я слышал эту фамилию…

— Конечно, сэр. Так зовут молодую особу, которая работает у вашей супруги.

— Вот оно что! Но тогда…

— О да, сэр… Наш Комптон, несомненно, любит мисс Лайтфизер — еще вчера вечером он полез из-за нее в драку, заранее зная, что будет избит. Однако поскольку Комптон водил девушку к Багдасарьяну, можно сделать вывод, что ее положение в вашем доме, сэр, не оставляет его равнодушным… Думаю, именно благодаря мисс Лайтфизер молодой человек надеется добраться до вашего сейфа.

12 часов 30 минут

Это утро, проведенное Гарри Комптоном в маленькой квартирке на Саус Гроув, было одним из самых приятных за все двадцать восемь лет его существования, и, когда вернулась Пенелопа, молодой человек счел вполне естественным разделить с дамами ленч. Миссис Лайтфизер слыла превосходной кулинаркой — то есть все тщательно варила и подавала к мясу и овощам ассортимент соусов, способный пробудить аппетит у самых угрюмых жителей Соединенного Королевства. После ленча Гарри попросил у миссис Лайтфизер разрешения поговорить с Пенелопой наедине. Получив согласие, девушка отвела воздыхателя в свою комнату, но позаботилась оставить дверь приоткрытой.

— Пенелопа, дорогая… надо…

— Нет, подождите! Сначала моя очередь! Я видела Розмери — она согласна встретить нас обоих завтра вечером и провести на прием к Демфри… Сколько же роскошных туалетов мы увидим! Вы довольны?

— Еще бы!.. Пенелопа, у меня произошел серьезный разговор с вашей матерью.

— С мамой? А о чем?

— Мы говорили о вас, Пенни. Я сказал, что люблю вас так, что готов жениться, если вы не против.

— О Гарри! Уж не просите ли вы случайно моей руки?

— Да, я и в самом деле прошу вашей руки, Пенни, но не случайно, а по зрелом размышлении.

— Вот уж не знаю, плакать или смеяться.

И то и другое было бы крайне неприятно, и Гарри попросил девушку не нервничать.

— Осторожно, Пенелопа!

— Осторожно… с чем?

— Я пока еще не просил вашей руки.

— Но я думала…

— Нет. Сначала надо прояснить несколько вопросов. Если мы станем мужем и женой, Пенелопа, согласны ли вы жить в России?

— У царя?

— Как это, у царя? Но, послушайте, там уже сорок пять лет нет никакого царя!

— Жаль…

— Почему?

— Из-за троек…

— Прошу вас, Пенелопа, давайте говорить серьезно! Вы знаете, что наш разговор может иметь неисчислимые последствия?

— Решительно, я чувствую, что сейчас заплачу…

— Сдержитесь, Пенелопа, сейчас не время!

— Вы думаете?

— Уверен!.. Но вы мне не ответили… Вы поедете со мной в Россию?

— Почему бы и нет? По-моему, путешествовать должно быть очень приятно…

— Ну а жить там все время?

— С вами и с мамой?

— Если ваша матушка согласится нас сопровождать, я с удовольствием увезу и ее.

— Тогда я согласна, Гарри.

— Только… есть одно условие… Сначала я должен забрать у сэра Демфри досье, касающееся моего отца.

— Мы его заберем!

— Дорогая! Верьте мне, и Англия горько пожалеет, что не оценила вас по достоинству!

— О!

Гарри пребывал в такой экзальтации, что не соображал толком, что говорит.

— Поймите меня, дорогая! Я презираю англичан, шотландцев и валлийцев! Это не их кровь, а кровь запорожских казаков течет в моих жилах!

Испуганная девушка, приоткрыв рот, наблюдала, как Комптон жестикулирует, раздумывая, уж не повредил ли колосс из дансинга ему мозги.

— Но, Гарри, я ведь англичанка…

— Выйдя за меня замуж, вы перестанете быть ею!

— Почему?

— Потом объясню!

— О Гарри, я больше ничего не понимаю, а в таких случаях я всегда плачу.

— Нет, Пенни, вам следовало бы петь и танцевать!

Теперь она уже не сомневалась, что молодой человек тронулся умом.

— Может, вам лучше снова лечь, Гарри?

Тошнотворный прагматизм! Все вдохновение Гарри мигом улетучилось.

— Что вы сказали?

— Вам надо лечь, мама поставит вам горчичник…

— Горчичник? Разве вулкану ставят горчичники?

— Какому вулкану?

— Мне!

— Господи! Вы принимаете себя за вулкан?

— Да, Пенелопа, я вулкан и пылаю из-за вас!

Перепуганная девушка отступила. Комптон, уже не владея собой, бросился ее целовать, но в ту же секунду его подсознание, вымуштрованное по всем правилам строжайшего пуританизма, возмутилось, и молодой человек так и застыл, обнимая воздух и не соображая толком, что делать. Сказывалось материнское воспитание. Но вдруг, словно негодуя, что в столь важный момент ее задвигают на второй план, кровь отца Петра Сергеевича Милукина дала о себе знать с неистовством, достойным героев Достоевского. Гарри бросился на колени перед своей милой и, обхватив ее ноги, начал рыдать, стонать и каяться с чисто славянским мазохизмом.

— Пенелопа Лайтфизер, я прошу у вас прощения… — Он не называл ее на «ты», поскольку в английском языке эта форма отсутствует, что несколько портит задушевность такого рода исповедей. — Я негодяй! Я злоупотребил вашим гостеприимством!.. Я обманул вашу мать, эту святую женщину!.. Обманул вас! Гоните меня отсюда пинками, и я буду счастливейшим из людей! Прикажите мне утопиться в Темзе, и я побегу туда, благословляя ваше имя! Пенелопа, сам ад еще не порождал более гнусного чудовища, чем я!

Зарывшись лицом в юбку девушки, Гарри рыдал, икал, душераздирающе стонал — короче, отцовская кровь окончательно возобладала над материнской. Мисс Лайтфизер, само собой разумеется, не могла понять столь странных проявлений чувств и не знала толком, то ли смеяться, то ли звать на помощь.

— Может, вы встанете, Гарри? — робко предложила она. — Кажется, такое поведение не вполне прилично, правда?

— Я не поднимусь, пока вы меня не простите!

— Но что я должна вам… простить, Гарри?

— То, что меня зовут вовсе не Гарри!

— Так вас зовут не…

— Нет, жестоко обманутое невинное создание! Меня зовут Петр Сергеевич Милукин!

— Это… это очень красиво…

Не без отвращения, но зато слегка успокоившись, молодой человек встал. Оставалось лишь смириться с неизбежным, и Гарри в знак полного непонимания развел руками:

— Ей бы следовало плюнуть мне в лицо! Топтать ногами! А она говорит, что это очень красиво!

— А вам разве не нравится фамилия Милукин?

Комптон окончательно запутался. Отчаяние сменилось бешеным желанием объяснить и убедить. Не думая о последствиях, ему хотелось разбить, сломать этот непрошибаемый панцирь наивности, окружавший Пенелопу подобно водолазному колоколу, и заставить девушку взглянуть правде в глаза, какой бы отвратительной ни оказалась эта правда.

— Пенни… Умоляю вас, послушайте меня и попытайтесь понять! Я вас не стою… Подчиняясь этому подонку Багдасарьяну, я хотел воспользоваться вашей наивностью, но я люблю вас, Пенни! Да, люблю и особенно хорошо понимаю это именно теперь, когда так явственно отдаю себе отчет, что вы можете лишь презирать меня!

— Почему?

— Потому что я самое подлое создание, которое вы только можете представить!

Британский здравый смысл подсказывал мисс Лайтфизер не слишком доверять крайностям.

— А вы уверены, что не преувеличиваете, мистер Комптон?

— Преувеличиваю? Но я же шпион! Понимаете? Шпион!

— Шпионы мне тоже очень нравятся…

В тот же миг лирический порыв Петра Сергеевича Милукина внезапно иссяк.

— Вам нравятся шпи… — пробормотал он.

— В кино это всегда на редкость привлекательные джентльмены…

Теперь, когда невозмутимость Пенелопы заразила и его, к Гарри вернулось утраченное хладнокровие, и он с ужасом сообразил, какую опасную чушь болтает уже добрых полчаса. Комптон и так предал Англию, которой был обязан решительно всем, а теперь еще и изменил СССР, и все это — впустую! Его охватило непреодолимое желание умереть. Молодой человек полагал, что больше не имеет права на жизнь. В ту же секунду он подскочил к Пенелопе, с чувством расцеловал в обе щеки и, отстранившись, трагическим тоном изрек:

— Прощайте, Пенелопа… Я бы хотел сделать вас счастливой, но это невозможно. Теперь все погибло! Я проклят! Остается лишь исчезнуть…

И, оттолкнув миссис Лайтфизер, явившуюся проверить, куда запропастились молодые люди, он бросился к двери, распахнул ее и умчался прочь. Старая дама со свойственной ей флегмой спокойно заметила:

— Слишком пылкий молодой человек, правда?

13 часов 30 минут

Когда Гарри Комптон выскочил из подъезда дома, где жили дамы Лайтфизер, Эверетт Картрайт только что сменил на посту коллегу. Инспектор Интеллидженс Сервис последовал за молодым человеком. Один за другим они сели в метро на Кентиш Таун, на Черринг Кросс пересели с Северной линии на Дистрикт Лайн. Наконец Комптон вышел на Патни Бридж и направился к докам, по всей видимости твердо решив броситься в воду. Однако в самый ответственный момент Картрайт схватил его за руку.

— Куда это вы собрались, мой мальчик?

— В ад, отпустите меня!

— Не принуждайте меня лупить вас по голове, дабы поставить мозги на место! Мне это было бы тем более неприятно, что ваше лицо, кажется, и так не совсем в порядке…

— Отвяжитесь, или я сам вас стукну!

— И сделаете глупость… Меня лучше не сердить… Но, послушайте, в вашем возрасте не кончают жизнь самоубийством!

— Да, если ты последняя сволочь!

— Ну, раз вы отдаете себе в этом отчет, дело не так безнадежно, как вам кажется.

Эти слова, по-видимому, тронули Гарри.

— Вы и в самом деле так думаете?

— Да.

— Спасибо. Кроме того, у меня еще остается возможность искупить вину…

Инспектор испугался, как бы рвение этого странного молодого человека и его внезапные угрызения совести не загубили всю операцию, так тщательно подготовленную Интеллидженс Сервис. Но каким образом отговорить его от намерения вернуться на правильную стезю, не возбудив подозрений? Не зная, что предпринять, Картрайт предложил Комптону выпить.

— Не каждый день выпадает случай спасти кому-нибудь жизнь… По-моему, это надо отметить… И потом я знаю одного молодого человека, который наложил на себя руки только потому, что в нужный момент не нашлось никого, кто сумел бы его отговорить и доказать, что жизнь — очень стоящая штука…

Не знай Эверетт Картрайт о тайной деятельности Комптона, он бы ровно ничего не понял в аллегорических объяснениях молодого человека. Тот нес какую-то ахинею о матери-кормилице, которую он предал ради другой матери, на сей раз — идеологической, хотя обе они — не женщины… Потом стал восторгаться Пенелопой, невинной жертвой, чья доверчивость превосходит все возможные границы. Так вот, он, Комптон, оказался таким мерзавцем, что вознамерился использовать эту наивность и нежные чувства девушки в не слишком благовидных целях. Меж тем для Пенни все это могло бы закончиться пожизненным тюремным заключением… А ведь она, бедняжка, ровно ничего не понимает и даже не догадывается, во что ее втягивают!

— А теперь, когда вам все известно, скажите, думаете ли вы по-прежнему, что я должен жить?

— По возрасту я гожусь вам в отцы… А потому позвольте уверить вас, что никогда не следует пытаться угадать, куда ведет нас судьба. Пути Господни неисповедимы… И, по-моему, противиться бесполезно.

— Так вы считаете, мне надо продолжать в том же духе?

— Да! Пока явственно не угадаете, не почувствуете, в чем ваш долг…

Проводив своего подопечного до станции метро Патни Бридж, Картрайт немедленно позвонил адмиралу Норланду и рассказал обо всем происшедшем. Норланд ответил, что этот Милукин, или Комптон, начинает ему нравиться и было бы очень жаль, если бы та или иная из враждующих сторон поспешила отправить его в лучший мир.

Немного взбодрившись после разговора с Картрайтом, Гарри стал обдумывать положение, ничего не смягчая, но стараясь мыслить трезво. Согласившись работать на Багдасарьяна, он, бесспорно, поступил гнуснейшим образом, во-первых, по отношению к Англии, где нашел пристанище его отец, а во-вторых, — к очаровательной Пенелопе и ее матери. Открыв же Пенелопе истинный характер своей деятельности, он изменил Багдасарьяну, благодаря щедротам которого жил в последние месяцы, не заботясь о завтрашнем дне. Короче, как ни крути, вел он себя премерзко. Гарри обуревала великая жажда самопожертвования. И перед смертью (а молодой человек вовсе не думал отказываться от своих мрачных замыслов) он твердо решил хотя бы отчасти искупить содеянное зло.

15 часов 00 минут

В ресторане на Грик-стрит Комптону сообщили, что Тер-Багдасарьян у себя дома. Он отправился туда. Армянин не любил, когда нарушали его сиесту, и встретил гостя весьма нелюбезно.

— Я уже просил вас, товарищ, никогда не приходить сюда без спросу. Может, надо разговаривать в приказной форме, чтобы до вас дошло?

Но и Гарри пребывал далеко не в радужном настроении.

— Вот что, Багдасарьян, послушайте меня хорошенько: плевать я хотел на ваши приказы!

Армянин, выронив наргиле, вскочил с дивана.

— Что? Что вы сказали? Что вы посмели сказать?

— Повторяю: я больше не считаю вас своим шефом, потому что решил покончить с этим ремеслом!

— Так-так…

Багдасарьян налил себе немного кофе, забыв предложить гостю.

— Но, как порядочный человек, я пришел сказать, что невольно вас предал.

Вне себя от волнения, армянин не заметил, что кофе льется мимо чашки, нанося непоправимый урон шелковой наволочке. Наконец он с трудом выдавил из себя:

— Я… н-не… п-понимаю…

Комптон рассказал о вчерашней схватке с гориллой и о полученных ранах, следы которых еще виднелись на его лице, о гостеприимстве миссис Лайтфизер, о нежной заботе обеих женщин и об угрызениях совести, охвативших его при мысли, что он отплатит за все это черной неблагодарностью, и, наконец, о своей исповеди. О попытке самоубийства Комптон умолчал.

Армянин, с трудом оправившись от потрясения, пришел в дикую ярость:

— Так я и знал! Я это предвидел! Я не хотел с вами связываться и был совершенно прав! А все — кровь вашей чертовой матери-англичанки!

— Извольте говорить о моей матери в другом тоне, или я вам морду разобью!

Тер-Багдасарьян покосился на молодого человека.

— Вот как, вы разобьете мне морду?

Молниеносным движением он выхватил из кармана внушительный нож, нажал на кнопку и выбросил длинное, острое, как бритва, лезвие.

— Мне было бы очень любопытно взглянуть, как вы это сделаете, Петр Сергеевич!

Гарри тут же умолк — в глубине души он смертельно боялся армянина. Но тот, видимо, пришел в себя и снова убрал нож.

— Ссориться — бесполезно, — заявил он. — А вот меры принять необходимо… Как эти женщины отреагировали на ваши слова?

— Как миссис Лайтфизер — не знаю, а Пенелопа призналась, что любит шпионов. Думаю, она мне не поверила.

— Вы полагаете, они заявят в полицию?

— Нет, ни в коем случае!

— А вы не упоминали… обо мне?

— Я… кажется, да…

— В каких словах?

— Боюсь, не слишком лестных…

Окончательно взяв себя в руки, армянин снова сел на диван, закурил наргиле и стал спокойно пускать колечки. Помолчав минуту-другую, он бесстрастно заметил:

— Петр Сергеевич Милукин, вы не можете не знать, какая судьба ожидает предателя…

— Да.

— Тогда самое умное, что вы можете сделать, — это приготовиться к смерти.

— Я готов.

Багдасарьян метнул на него быстрый взгляд.

— Это не так просто, как вы, по-видимому, воображаете, товарищ…

— То есть?

— Мне было бы несложно вас убить, но я отказываюсь действовать по собственной инициативе… Такие вещи решают наверху.

— Так позвоните шефу! Чего канителиться-то?

Армянин пожал плечами:

— Я не знаю шефа, Гарри Комптон.

— Не морочьте мне голову!

— Я знаю лишь человека, от которого получаю приказы, но над ним есть другой, и его мало кто из нас видел… во всяком случае, не я… А от него-то в конечном счете и зависит ваша судьба.

Багдасарьян производил впечатление человека медлительного, но сейчас он одним прыжком соскочил с дивана.

— Сидите здесь, Петр Сергеевич, и ждите моего возвращения!

— А куда, по-вашему, я мог бы уйти?

16 часов 30 минут

В помещении за лавкой бакалейщика, оказывавшего им гостеприимство, Тер-Багдасарьян, сидя напротив улыбающегося Федора Александровича Баланьева (причем от этой улыбки у него кровь стыла в жилах), пересказывал исповедь Комптона. Дослушав до конца, русский вздохнул:

— Все это крайне неприятно, дорогой Багдасарьян… во-первых, из-за ваших планов, которые, по-моему, оказались под угрозой… а во-вторых, потому что нам, очевидно, придется избавиться от целого ряда товарищей…

Армянину показалось, что его сердце сжала ледяная рука.

— Эти бристольские информаторы — просто болваны! Как они могли рекомендовать нам этого типа? Ладно, пусть поучатся, что такое чувство ответственности, в Сибири! И я сильно опасаюсь, дорогой Багдасарьян, как бы вам не пришлось их сопровождать…

— Мне?

— Вы продемонстрировали весьма прискорбное отсутствие чутья, дорогой Багдасарьян… я бы даже сказал, пагубное…

— Но как же я мог предвидеть, товарищ комиссар, что этот тип так стремительно впадет в мелкобуржуазную сентиментальность?

— Дорогой Тер-Багдасарьян, вам не хуже моего известно, что в нашей стране дар предвидения — необходимое условие выживания… Если я доложу о вашем промахе, дорогой Тер-Багдасарьян, наверняка найдутся люди, которые припомнят, что до тысяча девятьсот пятьдесят третьего года у себя в Ереване, в своей родной Армении, вы никогда не упускали случая воспевать Сталина… Помните, дорогой Тер-Багдасарьян, с каким энтузиазмом вы воспринимали культ личности?

— Так то до пятьдесят третьего, товарищ комиссар!

— Вся сила нашего законодательства в том, что оно не признает давности лет в отношении преступлений против государства. Вам очень нравится в Лондоне, Тер-Багдасарьян?

— Честно говоря…

— Ну да, ну да… Я слыхал, что ваш ресторан процветает и вам удается выжимать немало денег из этих свиней капиталистов-империалистов?

— Не больше, чем позволяет закон, товарищ комиссар!

Баланьев дружески хлопнул армянина по ляжке:

— Ох уж этот Багдасарьян!.. Боитесь ведь, что я отзову вас домой именем Партии?.. Жаль было бы покидать такое уютное гнездышко в Сохо и возвратиться в Армению… а то и оказаться в старой доброй Темзе, не так ли, дражайший?

— Вне всякого сомнения, товарищ комиссар.

— В таком случае, дорогой Тер-Багдасарьян, поскольку мы не можем медлить с похищением досье «Лавина», вот что вам придется сделать… и добиться успеха, если, конечно, вы не жаждете навлечь на себя крупные, очень крупные неприятности…

17 часов 30 минут

Гарри Комптон уже начал подумывать, что ожидание слишком затянулось. Армянин ушел больше часу назад. Внезапно тот вырос перед ним, хотя молодой человек не слышал, как он вернулся. Гарри сразу заметил расстроенный вид ресторатора, чье дурное настроение немедленно сказалось на нем.

— По вашей вине, Петр Сергеевич Милукин, я рискую погибнуть самым скверным образом, а главное — гораздо раньше срока. И только потому, что на меня возлагают ответственность за все ваши глупости! Но имейте в виду, я вовсе не собираюсь умирать! Я виделся с тем человеком. Излишне говорить, что он крайне недоволен вами, но операция уже начата, и мы никак не можем изменить ее ход. Все уже размечено, и главные действующие лица получили предупреждение. А потому волей-неволей вам придется продолжать и добыть для нас досье «Лавина».

— Я отказываюсь!

— Отказываетесь, Петр Сергеевич?

— Я чувствую, что не гожусь в шпионы, и, кроме того, в конечном счете, пожалуй, предпочту жить в Англии, а не в СССР.

— Правда? А вам не кажется, что это решение малость запоздало?

— Во всяком случае, никто и ничто не заставит меня передумать!

— О, вы ошибаетесь, Петр Сергеевич… Я это сделаю!

— Вы? И каким же образом?

— Да очень простым, Петр Сергеевич. При первой же попытке неподчинения с вашей стороны, при малейших признаках дурных намерений очаровательная мисс Лайтфизер отправится в мир иной!

— Вы не посмеете!

— Еще как посмею, дорогой Петр Сергеевич! А чтобы доказать вам, что мы ни перед чем не отступим, сегодня вечером, когда вы поведете свою Пенелопу в кино, я прикончу ее драгоценную мамашу.

— Но… за что?

— Да просто потому, что она имела несчастье слышать ваши излияния. Добавлю кстати, что, если вы тем или иным способом помешаете мне выполнить эту миссию, мое место немедленно займет другой, но начнет он с мисс Лайтфизер, а уж потом отправит дорогую старую маму следом за дочкой. У нас тоже есть культ семьи, ясно?

— Какой же вы подлец, Багдасарьян!

— А иначе как бы я выжил, кретин несчастный?

— А что, если я вас убью?

— Даже если бы у вас это вышло, в чем я глубоко сомневаюсь, это означало бы приговорить к смерти мисс Лайтфизер. Никто не заставлял вас перейти на нашу сторону, Петр Сергеевич Милукин, так ведь? Нам и в голову не приходило вас искать. Нет, вы пришли к нам сами, по доброй воле, отлично зная, что обратного пути нет. Если бы вы внимательно изучали марксизм-ленинизм, ни за что не поддались бы каким-то жалким угрызениям, порожденным религией, этой служанкой капитализма. В борьбе, которую мы ведем, нам нужны не любители романов-фельетонов, а люди, свободные от всяких реакционных предрассудков. Вы заявили, будто принадлежите к числу последних, и мы вам поверили. А у нас не принято допускать даже мысль о возможной ошибке. И зарубите это себе на носу, Петр Сергеевич. Вы станете Героем Советского Союза и при желании сможете сделать мисс Лайтфизер достойной гражданкой нашей страны!

— Но как же ее мать?

— О ней больше и речи быть не может! Вы неблагодарны, дорогой товарищ… Вас, между прочим, избавляют от будущей тещи… Следовало бы спасибо сказать, разве нет? Подумайте обо всех тех, кто был бы счастлив, окажи мы им подобную услугу!

20 часов 00 минут

Гарри Комптон чувствовал, что встретиться с матерью Пенелопы — выше его сил. Ни за что он не сможет беззаботно болтать с этой славной женщиной, зная, что ее в ближайшие несколько часов убьют. Как же он посмотрит ей в глаза? Каким образом, пригласив Пенелопу в кино, смотреть, как девушка прощается с матерью, нисколько не догадываясь, что больше не увидит ее живой? Гарри опасался, что не сможет скрывать правду, весь вечер проведя наедине с девушкой. А возвращение?.. Посмеет ли он проводить ее и поддержать в ту минуту, когда она обнаружит тело миссис Лайтфизер? Это будет тем ужаснее, что Тер-Багдасарьян наверняка пустит в ход нож… И однако Гарри должен выдержать это кошмарное испытание ради спасения Пенелопы. Он слишком хорошо знал, что те люди ничего не забывают и не прощают.

Молодой человек поднимался по лестнице очень медленно. Он задыхался, в горле пересохло от мучительной тревоги, сердце стучало как бешеное — Гарри нес свой незаметный со стороны крест и пошатывался под его тяжестью. И однако он жаждал, чтобы лестница никогда не кончилась.

Миссис Лайтфизер и ее дочь встретили молодого человека так спокойно и мило, будто и не было никакой нелепой сцены исповеди, достойной самого скверного выступления провинциальной труппы. К несчастью, при виде старой дамы Гарри ощутил непреодолимое желание снова упасть на колени, на сей раз — прося благословения. Десятки поколений Милукиных не желали оставить в покое своего потомка.

— Вы уже пили чай, дорогой Гарри?

И они решили убить такую милую женщину! Волна негодования подняла Гарри со стула.

— Нет, миссис Лайтфизер…

— В таком случае Пенни сейчас приготовит вам чашечку, и вы отведаете вот этого кекса… Это я его пекла… Получилось не слишком удачно, но я поняла, в чем ошибка, и в следующий раз сделаю лучше…

В следующий раз!.. Комптон едва не взвыл от горя! Бедная добрая миссис Лайтфизер, ей больше не представится случая испечь кекс! Молодой человек так страдал, что даже не поблагодарил Пенелопу за чай и позволил ей бросить в чашку три куска сахара, хотя всегда пил несладкий. Как бы ему хотелось увидеть Багдасарьяна связанным по рукам и ногам и медленно, потихонечку вытянуть из него все жилы в отместку за муки, которые он, Гарри, сейчас испытывал!

Когда миссис Лайтфизер заговорила с ним о давно задуманном ею путешествии в Девон, Комптон не выдержал и под влиянием горячей милукинской крови снова плюхнулся на колени на глазах у изумленных женщин. Драматизм сцены несколько сглаживало то обстоятельство, что Гарри и миссис Лайтфизер разделял стол, так что старая дама видела лишь голову и плечи Комптона.

— Вы плохо себя чувствуете, мистер Комптон?

— Простите! Простите меня!.. Если вы меня не простите, я сейчас же выброшусь в окно!

Миссис Лайтфизер посмотрела на Пенелопу. Девушка улыбнулась.

— Не пугайся, мама, я думаю, у него такая привычка, — мягко объяснила она. — Сначала это очень удивляет, но в конце концов, наверное, можно привыкнуть.

— Но, дорогая, он что, и в обществе ведет себя так же?

— До сих пор ничего подобного не случалось, мама.

Пенни глупо хихикнула и, подойдя к Гарри, положила руку ему на плечо.

— Лучше сядьте, Гарри. Тогда вам будет гораздо удобнее пить чай, правда?

В глубине души Комптон смутно надеялся, что они поймут, но, услышав прозаическое замечание Пенелопы, понял, что ошибался.

— За что же вы просили прощения, мой мальчик? — спросила миссис Лайтфизер.

— За все глупости, которые я наболтал вашей дочери сегодня утром!

Пенелопа снова рассмеялась.

— Надеюсь, вы не воображаете, будто я поверила всем вашим россказням, Гарри? Мама, Гарри пытался внушить мне, будто он шпион, предает Англию и на самом деле его зовут не Гарри Комптон, а Петр… уж не помню, как дальше. По-моему, он называл фамилию какого-то танцора.

Старая дама сурово покачала головой:

— Вероятно, наш молодой человек немного переел, или же это последствия вчерашней драки.

Вконец расстроенный Комптон встал, мысленно отдавая должное проницательности Никиты Хрущева, — ослепление империалистов и в самом деле граничит с полной слепотой! Внезапно он почувствовал, что совершенно обессилел и в то же время успокоился. Неверие Пенелопы гарантировало неоценимую помощь в осуществлении его миссии, именно потому что девушка ни о чем не догадывалась. Ах, если бы только Багдасарьян не решил прикончить миссис Лайтфизер!.. Сообразив, что эту несчастную убьют, считая опасной, в то время как она ровно ничего не знает, Гарри пришел в ужас. В первую минуту ему захотелось бежать к Багдасарьяну и поклясться, что произошла ошибка, что подозрения ни на чем не основаны и убийство совершенно бессмысленно, но, увы, молодой человек заранее знал, что все попытки уговорить армянина обречены на провал. Его сообщники не признавали права на жалость точно так же, как и на ошибку. Короче, Гарри только лишний раз выставил бы себя на посмешище. Про себя он с горечью упрекал обеих женщин в недостатке сообразительности и пытался отбросить угрызения совести. В конце концов, невозможно помешать людям идти навстречу своей судьбе…

— Я согласен с вами, миссис Лайтфизер, должно быть, я был не в своей тарелке… Простите мне эту дурацкую выходку…

— Я уже забыла о ней, мой дорогой мальчик. Вы, случайно, не собирались пригласить куда-нибудь Пенни?

Можно подумать, она сама хочет облегчить Тер-Багдасарьяну исполнение его мрачных намерений.

— С вашего разрешения, миссис Лайтфизер… И если Пенни не против.

Славная женщина с улыбкой потрепала Пенелопу по щеке.

— Пенни всегда не прочь погулять, правда, дорогая?

Дребезжащий смех барышни снова нарушил вечернюю тишину, и Гарри, чьи нервы уже разболтались до предела, вдруг с тревогой подумал, как отнесутся будущие московские друзья к блеянью его супруги.

— А куда вы хотите повести Пенни, мистер Комптон?

— Сейчас все только и говорят о фильме «Аламо». Он идет целых три часа, но, по отзывам, это потрясающе…

В первую очередь он хотел как можно дольше побыть с Пенелопой вне дома, чтобы не мешать армянину.

— Но это, кажется, фильм о войне? Я слышала, он ужасающе натуралистичен… А я терпеть не могу кровь, — заметила миссис Лайтфизер.

Нет, это уже было больше, гораздо больше, чем мог вынести Комптон. Эта несчастная не выносит вида крови! А ведь скоро она увидит свою собственную! Однако Гарри все же полагался на ловкость Тер-Багдасарьяна и надеялся, что милая старая дама умрет, не успев толком понять, что с ней произошло. Он встал.

— Не то чтобы я пытался вам указывать, Пенелопа… но, если мы не хотим пропустить начало, по-моему, лучше поторопиться. Нам ведь еще надо добираться до Черринг Кросс…

21 час 00 минут

Инспектор Картрайт очень устал. Когда Комптон и мисс Лайтфизер вышли из дома, он охотно поручил заботу о них сменившему его на дежурстве коллеге, а сам, немного отдохнув, толком не зная почему, отошел в другой конец улицы выкурить сигарету. Около десяти часов он уже собирался позвонить жене и предупредить, что возвращается домой, как вдруг заметил приближающегося Тер-Багдасарьяна. Картрайту сразу расхотелось спать. Что привело армянина в этот квартал? Инспектор не верил в случайные совпадения и, когда Багдасарьян исчез в подъезде дома, где жили мать и дочь Лайтфизер, бросился звонить по телефону, но уже вовсе не жене.

Желая остаться незамеченным, Багдасарьян подождал, пока консьержка выйдет в соседний дом, и только тогда проскользнул в подъезд. По лестнице он взбежал с довольно неожиданной для такого грузного мужчины прытью. При этом он умел передвигаться совершенно бесшумно. Добравшись до двери миссис Лайтфизер, армянин хотел было позвонить, но одумался и тихонько постучал. Прежде чем в коридоре послышались шаги, ему пришлось повторить маневр несколько раз.

— Что там такое? — спросил скорее удивленный, нежели испуганный голос старой дамы.

— Полиция, миссис Лайтфизер… Это инспектор, который уже приходил спрашивать о вашей дочери…

— А, ладно…

Старушка сняла множество цепочек и пригласила войти того, кто собирался стать ее убийцей.

— Господин инспектор! В такой час? Надеюсь, вы не принесли мне дурные новости?

— Кто может знать, что он несет с собой, миссис Лайтфизер?

Отвечая, Багдасарьян закрыл за собой дверь.

— Мисс Лайтфизер нет дома?

— Нет, она ушла с другом в кино.

— Отлично… Нам совершенно незачем торопиться… Не знаю, как вы, мэм, а я терпеть не могу, когда меня подталкивают.

— Согласна с вами, инспектор. Когда вы постучали, я как раз собиралась пить чай… Хотите составить мне компанию?

— Почему бы и нет?

Они перешли в гостиную, и старая дама предложила гостю сесть в кресло напротив нее.

— Рецепт заварки я получила от бабушки, — объяснила она, наливая чай. — Надеюсь, вам понравится.

— Во всяком случае, пахнет очень хорошо.

Оба пили чай с видимым удовольствием. Наконец армянин, удовлетворенно вздохнув, опустил чашку.

— Восхитительно, миссис Лайтфизер… Как жаль…

— Простите?

— Жаль, что мне предстоит выполнить столь неприятную миссию. Но в вашем возрасте, миссис Лайтфизер, вам наверняка известно, что, если дело решенное, ничего не изменишь…

— Боюсь, я не очень хорошо вас понимаю…

— Вы боитесь смерти, миссис Лайтфизер?

— Смерти? Не думаю… Но могу я узнать, с какой целью вы задали мне подобный вопрос?

— Потому что я пришел сюда убить вас, миссис Лайтфизер.

— А?

— Я очень надеюсь, что вы не станете портить дело криками или любыми другими попытками такого рода… Если вы согласитесь вести себя разумно, я покажу вам, что более опытного в этом деле человека трудно найти. Не стану утверждать, будто смерть от моей руки — удовольствие, но, в конце концов, при разумном подходе вы практически ничего не почувствуете.

Старая дама как будто бы не особенно испугалась. Она допила чай, поставила чашку на блюдце и аккуратно вытерла губы.

— Хотите кусочек кекса, господин инспектор?

При всем своем хладнокровии Багдасарьян слегка растерялся.

— Но, миссис Лайтфизер, разве вы не поняли, что я…

— Да-да! Вы пришли меня убить, правильно? Отлично. Я думаю, вы приняли все возможные меры, и мои попытки спастись ровно ни к чему бы не привели? Согласитесь, однако, что это вовсе не повод лишать меня последнего наслаждения в этой жизни — например, съесть вот этот кусочек кекса…

Армянин поклонился.

— Позвольте заверить вас, миссис Лайтфизер, что вы были бы достойны родиться в Советском Союзе и что я глубоко сожалею о печальном долге, который мне предстоит выполнить.

— Я совершенно не понимаю, при чем тут Советский Союз, но, вероятно, задавать вопросы — слишком поздно. Тем не менее мне хотелось бы узнать от вас, какую ошибку я совершила и кому причинила вред. Короче говоря, чем я заслужила такое наказание?

— Это не наказание, миссис Лайтфизер, и мне было бы в самом деле досадно, если бы вы рассматривали свое исчезновение именно так. Вы падете, как солдат… потому что случаю было угодно сделать так, чтобы вы появились на свет здесь, а не там… Скажем, вы умираете по причинам международного характера, миссис Лайтфизер.

— Удивительно… Мой отец был йоркширским пастором, мать — учительницей… Муж торговал шерстью в Манчестере… Вот уж никогда бы не подумала, что такие незаметные люди с их более чем обыденным существованием способны бросить тень на кого-то или что-то в международном масштабе! Я не смею сказать, что довольна ожидающей меня судьбой, но, прошу прощения, она мне немного льстит… Жаль, что никто, кроме нас с вами, об этом не догадывается…

— Позвольте признаться, миссис Лайтфизер, что вы нравитесь мне все больше и больше…

— Я очень тронута, мистер…

— Тер-Багдасарьян.

— Мистер Багдасарьян, а моя дочь? Вы и ее тоже…

— Нет-нет! Напротив! Я обещаю, что вашу дочь ждет очень счастливая судьба. Даю вам слово!

— Благодарю. Для матери это самое главное, не так ли?

— Для капиталистической матери — конечно… Вы согласны предупредить меня, когда подготовитесь?

— А вы спешите?

— Не то чтобы очень, но все же… слишком задерживаться было бы не совсем естественно, правда?

— Разумеется. Но все же давайте допьем чай, хорошо?

— С удовольствием.

Миссис Лайтфизер вылила в чашку гостя почти всю заварку. Получилось слишком крепко.

— О, прошу прощения… Мне следовало бы подлить горячей воды. Но если положить побольше сахара…

— Я обожаю очень сладкий чай.

Багдасарьян положил четыре куска сахару, но тем не менее чай показался ему горьковатым. Полагая, что жертва никуда не денется, он попросил:

— Когда вам угодно, чтобы я приступил к делу, миссис Лайтфизер?

— Я прошу отсрочки всего на двадцать минут — надо же приготовиться к столь неожиданному уходу из этого мира! Вы позволите?

— Договорились, но не больше двадцати минут, хорошо?

— Я думаю, что вполне хватит…

Полночь

Все три часа, что перед его глазами развивалась эпопея Аламо, Гарри переживал настоящую агонию. Он смотрел, как Джон Вэйн и его друзья падают под ударами мексиканцев, но видел лишь миссис Лайтфизер. Каждая шпага, вонзающаяся в тело, каждое копье, пробивающее грудь, наводило на мысль о ноже Тер-Багдасарьяна, который творил в это время свое кровавое дело. Каждое пятно крови, каждая рана внушали ему мысль об иной крови, об иной ране. Виски у него вспотели, и Пенелопу, которую молодой человек держал за руку, сначала удивил, а потом и встревожил его лихорадочный жар. В конце фильма женщина с детьми — единственные, кто остался в живых после резни, — уходят куда-то вдаль, и Комптон усмотрел в этом намек на то, что произойдет с его любимой, когда она обнаружит труп матери. Гарри невольно всхлипнул, но соседи отнесли это на счет фильма. Его сочли человеком на редкость чувствительным, а Пенелопа нежно сжала пальцы, чтобы успокоить. Но это проявление любви еще больше огорчило Комптона, усугубив угрызения совести. Выходя из кино, он куда больше напоминал фонтан, нежели соблазнителя. В метро по дороге в Кентиш Таун, а потом в автобусе Пенни не удалось вытянуть из своего спутника ни единого слова. Она терялась в догадках, что происходит с Гарри, и в конце концов сочла, что молодой человек ни с того ни с сего вдруг на нее рассердился.

Среда, утро 0 часов 45 минут

У подъезда дома на Саус Гроув любопытные не толпились — значит, преступление еще не обнаружилось.

Гарри взмолился, чтобы какой-нибудь природный или рукотворный катаклизм — землетрясение или взрыв атомной бомбы — избавил его от необходимости пережить ближайшие часы. Поднимаясь по лестнице следом за Пенелопой, он думал, что каждый шаг приближает их к окровавленному трупу. Как отреагирует на это девушка? Упадет в обморок? Или взбудоражит громкими криками сначала весь дом, а потом и квартал? Помимо того Комптона очень тревожил допрос, который не преминут учинить инспекторы уголовного отдела Ярда, когда он сообщит об убийстве. Только бы сохранить хладнокровие и выглядеть лишь огорченным, не давая им оснований заподозрить его в преступлении или по меньшей мере соучастии.

Пенелопа сунула ключ в замок и тихо открыла дверь. К огромному удивлению девушки, Гарри оттолкнул ее и вошел первым. Он не хотел, чтобы Пенни без всякой подготовки увидела такое зрелище, как труп ее зарезанной матери… Она недоуменно посмотрела на молодого человека и уже хотела задать вопрос, но Комптон решительно поднес палец к губам, требуя тишины. Оробевшая Пенелопа замерла. Гарри прислушался и вдруг почувствовал, что волосы у него на затылке встают дыбом.

— Ну, дети мои, приятно провели вечер? — спросил хорошо знакомый голос.

Не в силах произнести ни звука, Гарри повернулся и узрел улыбающуюся миссис Лайтфизер. Неужели Багдасарьян не приходил? С души молодого человека свалился огромный камень, и все его существо охватила радость. Комптон подошел к старой даме и, с необычным пылом сообщив, как он счастлив снова ее увидеть, сжал ее руки, короче говоря, так бурно выражал свой восторг, что Пенелопа начала всерьез опасаться нового припадка самобичевания.

— Мама, пожалуйста, приготовь поскорее чашечку чаю, а то как бы у него опять не началось… Предупреждаю: если он сейчас рухнет на колени и начнет просить у тебя прощения, я завою!

Гарри поклялся, что ничего подобного ей не грозит и что в ожидании чая он положит свои вещи на кровать, в которой провел прошлую ночь. В самом жизнерадостном расположении духа Комптон вошел в комнату для гостей, включил свет и бросил пальто на покрывало, а заодно и на лежавшего в постели Багдасарьяна. Увидев последнего, молодой человек остолбенел, раздумывая, уж не начались ли у него галлюцинации. Потом он тихонько коснулся лица армянина, но тот даже не вздрогнул. Гарри решил, что он мертв, но мерное подрагивание покрывала свидетельствовало, что убийца просто-напросто спит глубоким сном. Может, и сам Комптон видит все это во сне? Может, и бешенство Багдасарьяна, и обещание убить миссис Лайтфизер — лишь кошмарные видения? Нет! Армянин ясно сказал, что прикончит мать Пенелопы, пока последняя вместе с Гарри будет сидеть в кино. Так в чем дело? Как объяснить, что старая дама еще жива и — что уж совсем невероятно! — Багдасарьян мирно спит в комнате для гостей?

Миссис Лайтфизер седьмой или восьмой раз за сегодняшний день разливала чай, когда в гостиной появился позеленевший от волнения и вконец сбитый с толку Гарри.

— Та-та-там… му-мужчина, — пробормотал он, указывая на дверь комнаты, из которой только что вышел. — И он спи-пи-пит!

Эта новость, при всей ее неожиданности, ничуть не взволновала Пенелопу, а ее мать с обычной невозмутимостью заметила:

— Да, знаю, это я его там уложила… Пейте чай, пока он не остыл, Гарри.

Комптон, как автомат, механически плюхнулся на стул, уже вообще ничего не соображая. То, что он видел и слышал, превосходило всякое понимание. У бедняги возникло столь явственное ощущение собственной отрешенности от происходящего в этом доме, что он начал всерьез подумывать о сложнейшей теме фантастических романов — параллельных мирах.

— Ну, что же вы не пьете чай?

Миссис Лайтфизер улыбалась.

— Послушайте, миссис Лайтфизер, тот человек, что спит в гостевой комнате…

— Сумасшедший.

— Сумасшедший?

Интересно, кто тут над кем издевается?

— Этот тип уже приходил на днях расспрашивать о Пенни. Признаюсь, он и тогда показался мне странноватым, а сегодня вечером почти сразу после вашего ухода… явился опять. Я сразу поняла, что у бедняги не все в порядке с головой… Подумать только, он заявил, будто пришел меня убить!

Комптон привстал со стула:

— Он… он сказал вам такое?

— Да! И угадайте почему? Потому что моя смерть, видите ли, представляется необходимой в международном плане! Представляете?

— И что же вы тогда сделали?

— Предложила ему выпить чаю, предварительно растворив в нем несколько таблеток снотворного, которое мне выписал врач… Надеюсь, я не переусердствовала… Так или этак, но мне это показалось лучшим выходом из положения, чем беспокоить соседей.

Гарри ужасно хотелось расхохотаться, но он сдержался, понимая, что стоит дать себе волю — и он будет смеяться без удержу несколько часов. Тер-Багдасарьян, перед которым дрожало от страха столько людей, не сумел напугать старую англичанку! Он нес с собой смерть, а ему предложили чайку! С этой-то минуты Петр Сергеевич Милукин — он же Гарри Комптон — признал, что окончательная победа Советского Союза над старыми, маразмирующими странами капиталистической Европы, возможно, не так уж неизбежна, как он воображал до сих пор.

Вполне успокоенный на сей счет, Гарри вернулся к Тер-Багдасарьяну. Тот продолжал спать глубоким сном и, по-видимому, вряд ли мог очухаться в ближайшие несколько часов. Но как он отреагирует на все случившееся потом? Комптон достаточно хорошо знал армянина. Следовательно, его долг — не оставлять обеих женщин на произвол разъяренного убийцы, о чем молодой человек и сообщил миссис Лайтфизер.

— Я не могу спокойно уйти, пока этот тип у вас…

— Сам он не сможет выйти из квартиры, а у вас, по-моему, не хватит сил унести его на руках. Верно?

Гарри не стал возражать.

— А если он вернется к своим дурацким замыслам?

— Да нет же, нет… Наверняка к утру придет в себя.

— Не уверен.

— Вы так беспокоитесь из-за Пенни?

— Конечно… Да и за вас, впрочем, тоже…

— Очень мило с вашей стороны… Я бы предложила вам остаться, но только не представляю, где уложить…

— Пустяки! Я устроюсь в той же комнате в кресле. Таким образом, когда этот тип проснется, я буду на месте.

— Как хотите.

Миссис Лайтфизер понесла на кухню посуду, а Пенелопа тут же подошла к Комптону.

— Дорогой, — кокетливо заметила она, — вы уже сами не знаете, что выдумать?

— Простите?

— Думаете, я не узнала вашего друга?

— Так вы… вы входили в… комнату?

— О, просто заглянула! Это вы сочинили сценарий?

— Какой сценарий?

— Да чтобы снова здесь переночевать! Но зачем столько сложностей? Гораздо проще было бы попросить маму. И потом, вам следовало бы попросить своего друга не напиваться, когда ему дают такое поручение.

— А вы считаете, что он напился?

— Чем же еще объяснить всю ту чепуху, которую он наплел маме?

Гарри понял, что любые проблемы бывают серьезными только в том случае, если вы сами считаете их таковыми. С точки зрения не слишком проницательных жительниц Лондона, дьявольские махинации агентов советской разведки выглядели всего-навсего шутками дурного тона. И возможно, здесь кроются ростки новой политической философии — ничего не принимать всерьез, решил молодой человек.

Когда миссис Лайтфизер и ее дочь легли спать, Гарри отправился в комнату, где Тер-Багдасарьян вкушал самый что ни на есть реакционный покой. Молодой человек опустился в кресло под фотографией покойного мистера Лайтфизера, прося этого бесплотного покровителя вдохнуть в него, Комптона, хоть капельку мужества, проявленного им в Дюнкерке, чтобы достойно поговорить с армянином, когда тот проснется. Однако скоро усталость взяла верх над боевым задором, и Гарри, почувствовав, что засыпает, прилег рядом с Багдасарьяном. В конце концов, с какой стати тот должен единолично пользоваться кроватью?

Тишина и покой снизошли на этот дом, где Запад и Восток мирно почивали рядом, правда даже не подозревая об этом.

7 часов 00 минут

Сначала миссис Лайтфизер, а потом и Пенелопа, надев домашние халаты, прислушивались, не раздастся ли какой-нибудь звук из комнаты, где спали их гости. Потом миссис Лайтфизер удалилась на кухню, а Пенелопа пошла в ванную.

Багдасарьян начал потихоньку возвращаться к действительности. Сначала он не заметил ничего необычного, и глаза безотчетно скользили по незнакомой обстановке комнаты. Решив, что все еще спит, он снова прикрыл веки. Поворачиваясь, Багдасарьян наткнулся на Гарри Комптона. Ощущение, что он не один в постели, вернуло армянина на много лет назад, в те времена, когда подле него еще была нежная Лейя. Улыбнувшись воспоминаниям юности и все еще не открывая глаз, Багдасарьян запечатлел нежный поцелуй на лице Комптона, который в свою очередь видел во сне Пенелопу, а потому ответил на ласку с величайшим пылом. Этот поцелуй разбудил обоих мужчин. Обнаружив, что они лежат в постели обнявшись, Багдасарьян и Комптон сначала застыли от удивления, потом одновременно отпихнули друг друга. В глазах у обоих зажглось одинаковое негодование, губы искривила сердитая гримаса. Багдасарьян первым пришел в себя:

— Это еще что такое? Какая муха вас укусила?

— А вас?

— И для начала — какого черта вы забрались в мою постель?

— А вы?

— Что? Но…

Снова оглядев комнату, армянину пришлось признать, что он не у себя дома.

— Где я?

— У несчастной, которую собирались убить!

К ресторатору из Сохо сразу вернулась память, но понять, что все-таки с ним произошло, он пока не мог. Какая череда непостижимых случайностей привела его в постель в доме той самой женщины, которую он хотел прикончить?

— Что со мной стряслось?

Комптон рассказал, а армянин покраснел от смущения.

— Короче, если я вас правильно понял, меня провели, как мальчишку?

— Да, но миссис Лайтфизер даже не подозревает об истинном положении дел. Она не поверила ни единому вашему слову. Теперь вы не можете ничего предпринять против нее. Впрочем, это значило бы совершенно напрасно рисковать еще раз — все ваши угрозы не произвели никакого впечатления. Вас считают просто психом и думают, что у вас был припадок.

— Припадок? Ладно, это мы еще обсудим… А пока мне надо смываться. Поглядите, свободна ли дорога.

Гарри послушно вышел из комнаты и обнаружил, что в гостиной пусто. Он сделал знак Багдасарьяну, что тот может идти. Последний поручил молодому человеку объяснить его бегство раскаянием и боязнью после вчерашней сцены показаться на глаза миссис Лайтфизер. Кроме того, он приказал Гарри как можно скорее зайти к нему на Грик-стрит.

Багдасарьян на цыпочках выскользнул из комнаты. Он уже добрался до двери в коридор, ведущей на лестничную площадку, как вдруг, услышав за спиной «ку-ку!», застыл на месте. Нервно обернувшись, армянин увидел Пенелопу. Девушка, как всегда, заливалась дурацким смехом.

— Вас застукали с поличным!

Это выражение всегда порождало у Багдасарьяна множество комплексов, а потому ему страшно захотелось вытащить нож и отрезать этой глупой курице голову.

— Так вы решили сбежать, не попрощавшись с мамой?

Багдасарьян терпеть не мог подобных ситуаций. Он промолчал.

— И потом, — продолжала Пенелопа, — насчет полицейского вы явно загнули! Вы такой же полицейский, как Гарри — шпион!

Ресторатор из Сохо побледнел как смерть, подумав, что ему чертовски повезет, если эта идиотка не ухитрится еще до вечера отправить его в лапы Ярда.

— Вы ведь сговорились с Гарри, да? Признайтесь!

Немного поколебавшись, Багдасарьян уцепился за протянутую ему соломинку.

— Что ж, да, правда! Только не говорите об этом своей матери — мне будет слишком стыдно!

Уговаривая Пенелопу, армянин пытался сообразить, о чем, по мнению барышни, они с Гарри могли сговориться…

Гарри вошел в столовую в тот момент, когда Пенелопа дружески махала рукой Багдасарьяну, удиравшему из ее дома так, будто за ним гналась вся британская контрразведка. От такого зрелища у Гарри пересохло в горле. При виде молодого человека Пенни опять разразилась своим невыносимым смехом и, подойдя поближе, похлопала поклонника по щеке.

— Он мне во всем признался! — заявила девушка. — Так что вам не стоило скрытничать!

— Он вам во…

У Комптона подогнулись колени, и он вцепился в стол, чтобы не упасть. Ни о чем не догадываясь, девушка продолжала болтать:

— Не понимаю, что вас толкнуло на такие крайности! И моя бедная мама… зачем понадобилось с ней так обращаться?

Армянин, очевидно, покаялся! Но, если так, возможно, он свалил вину на него, Гарри, а тогда — прости-прощай радужные мечты о совместном с Пенелопой будущем!

— Клянусь вам, я ничего подобного не хотел… но уж если ему что втемяшилось в голову… О, я понимаю, вы мне не верите! Что ж, ладно… все ясно… Позвольте мне уйти… Я вас больше не увижу…

— Ну-ну, все это не так уж страшно!

Комптон окончательно перестал понимать что бы то ни было. Право же, только в капиталистической стране девушка могла счесть «не такой уж страшной» попытку прикончить ее собственную мать! Подобная черствость так возмутила Гарри, что, предложи ему сейчас кто-нибудь подбросить бомбу в Букингемский дворец, он бы это сделал!

— Прощайте, Пенелопа! — гордо проговорил молодой человек.

И он твердым шагом направился к двери.

— А как же ваш завтрак?

Следовало, конечно, ответить, что без завтрака он обойдется, но, на беду, Комптону страшно хотелось есть, а потому он вернулся.

— Я не могу снова сесть за стол в вашем доме, пока вы меня не простите! — заявил Гарри.

— Ну разумеется, я вас прощаю! До чего ж вы забавный! Вечно просите прощения, но при этом никогда не объясняете за что!

9 часов 00 минут

У ворот особняка сэра Реджинальда Демфри, где ей предстояло опять провести весь день, чтобы леди Барбара предстала перед гостями в безукоризненно сшитом платье, Пенелопа распрощалась с совершенно сбитым с толку Гарри Комптоном.

— Прием начнется в семь… Приходите в половине седьмого, и я вас проведу в дом… А теперь мне пора!

Душераздирающий хрип, исторгшийся, казалось, из глубины души молодого человека, произвел на Пенелопу сильное впечатление.

— Вам плохо, Гарри?

— Пенелопа… умоляю вас, постарайтесь меня понять… Я подонок!.. Я проклят!

Мисс Лайтфизер испугалась, как бы ее спутник снова не упал на колени, что не преминуло бы вызвать среди прохожих некоторое оживление.

— Вы мне все объясните вечером, Гарри… До свидания!

— Пенелопа!.. Что бы ни случилось, помните, что я люблю вас и в этом мое единственное оправдание!

— Ладно… И не забудьте съесть за ленчем хороший бифштекс — он вам чертовски необходим!

Глядя, как Пенелопа исчезает в особняке Демфри, Комптон чувствовал себя несчастнейшим из людей. Что за сквозняк у нее в голове! Пенелопа ничего не понимает, ничего не замечает и ничего не слушает! Скажи он, что Тер-Багдасарьян обещал отрезать ей голову, Пенелопа только рассмеялась бы, сочтя это милой шуткой! Гарри Комптону казалось, что он никогда не поймет женщин. А потом его охватила ярость. Он пошел прочь, обращаясь к воображаемому собеседнику и бешено жестикулируя на ходу. Раз все подталкивают его к преступлению — что ж, он украдет досье «Лавина»! Один или с Пенелопой он покинет Англию! Коль скоро никто не желает слушать его излияний, он готов стать отщепенцем, отверженным!

На этой стадии размышления Гарри были прерваны. Почувствовав, что его кто-то тянет за рукав, молодой человек обернулся. На него сурово взирала женщина лет пятидесяти, одетая как квакерша.

— В девять часов утра! — отчеканила она. — Вы и в самом деле перебарщиваете, молодой человек!

Похоже, само Провидение судило Гарри блуждать в мире загадок. Он обалдело уставился на эту пожилую англичанку в очках.

— Чего вам от меня надо?

— Я могла бы быть вашей матерью!

— Только этого не хватало!

— Поэтому я говорю вам, как сыну: и не стыдно вам пить? Разве вы не знаете, что невоздержанность — мать всех пороков? Подумайте, какой пример вы подаете…

— Вы что, совсем спятили?

— Наглец!

— Наглец? Кто вас звал? По какому праву вы меня оскорбляете? Назови вы меня шпионом, я бы еще понял! Но пьяница — это уж слишком! Потому что я шпион, понятно вам? Шпион, а не пьяница!

— Да-да… конечно… Я как-то не заметила… И где были мои глаза? Да, шпион, совершенно верно… вылитый шпион… Но, знаете, я всегда с большой симпатией относилась к шпионам…

Вытаращив глаза и продолжая болтать, квакерша осторожно пятилась от Гарри. Наконец, оказавшись достаточно далеко и сочтя себя в полной безопасности, она завопила так, что полицейский, который, подобно розовым фламинго, спал стоя, чуть не рухнул от удивления. Очухавшись, он подскочил к женщине, и та указала ему на спокойно удаляющегося Гарри:

— Этот… молодой человек… Он сумасшедший!

Констебль бросился за Комптоном и хлопнул его по плечу.

— Прошу прощения, сэр… но вон та дама заявила…

— Передайте ей, чтоб занималась своими делами и не совала нос в чужие.

— Вы с ней знакомы?

— Первый раз в жизни вижу! Она остановила меня посреди улицы, чтобы сообщить, будто я пьян и должен подумать о своей матери! Мне бы очень хотелось знать, что ей до того, думаю я о матери или нет!

Полицейский ничего не понимал, однако он видел, что молодой человек не пьян, не замечал никаких признаков сумасшествия. В это время к ним приблизилась квакерша и, остановившись в двух метрах от Комптона, спросила:

— Ну как, вы его арестуете?

— Не вижу причин.

— Но он же шпион!

Больше всего на свете страж порядка ненавидел, когда над ним издеваются.

— Давайте сразу разберемся! — сурово заметил он. — Вы обвинили этого молодого человека в пьянстве, потом сообщили мне, что он сумасшедший, а теперь утверждаете, будто он шпион!

— Но он сам мне признался!

— Правда? Что ж, я тоже сделаю вам одно признание: у меня руки чешутся отвести вас в участок за скандал в общественном месте!

Возмущенная дама чуть не подавилась вставной челюстью, но решительный вид констебля побудил ее как можно скорее убраться восвояси. Уходя, она поклялась себе написать премьер-министру о том, что в ряды полиции Ее Величества проникли коммунисты.

Что до Гарри, то всю дорогу до Блумсбери он смеялся над нелепостью происшествия. В самом деле, его чуть не арестовали по совершенно вздорному обвинению, но стоило признаться в настоящем преступлении, как его оставили в покое! Должно быть, это один из образчиков внутренних противоречий капитализма!

10 часов 00 минут

Дома у Гарри наконец нашлось время немного привести себя в порядок. Последние приключения отбили у него охоту бунтовать, и молодой человек смирился с необходимостью разыгрывать шпиона. Он собирался лечь спать, чтобы набраться сил для подвига, который ему предстояло совершить нынче вечером в доме сэра Реджинальда Демфри. Комптон уже коснулся коленом своего ложа, как вдруг в дверь постучали. Гарри тихонько выругался и босиком пошел открывать.

— Кто там?

— Отоприте, Комптон!

Багдасарьян!.. Гарри впустил армянина.

— По-моему, я приказал вам зайти ко мне!

— Я слишком устал… и, как видите, собирался лечь.

И Комптон, не обращая больше внимания на гостя, скользнул под одеяло. Багдасарьян сел рядом.

— Хороший шпион не ведает усталости! — заявил он.

— Значит, из меня никогда не получится хороший шпион!

Армянин бросил на Гарри подозрительный взгляд.

— Кажется, вы слишком легко примирились с этой мыслью.

— Разве это не самое мудрое решение?

— Самым мудрым будет добиться успеха сегодня вечером, если, конечно, вы хотите еще немного пожить…

— Ах, вы пришли только для того, чтобы мне это передать?

— Нет… Предупреждение исходит от меня лично. Провалите только операцию, Комптон, — и я убью вас собственными руками.

Поклонник Пенелопы хмыкнул.

— У вас весьма своеобразная манера поднимать настроение!

— Плевать мне на ваши настроения! Я хочу одного — спасти свою шкуру.

— Не понимаю…

Только сейчас Комптон заметил, что у его гостя очень озабоченный вид.

— Я звонил своему шефу… и уверил его, будто миссис Лайтфизер мертва. К счастью, он не стал спрашивать подробностей… Однако рано или поздно правда все равно выплывет…

— И вы полагаете, что для вашего здоровья полезнее в тот день оказаться вне пределов досягаемости?

— Или заблаговременно вручить ему досье «Лавина».

— Ясно…

— Поэтому вам необходимо сегодня вечером выполнить задание, иначе, как ни грустно, мне придется ликвидировать всех троих: миссис Лайтфизер, ее дочь и вас, а уж потом идти докладывать о провале… Я вовсе не жажду сдохнуть в Сибири, товарищ!

— Как я вас понимаю!

— Вы что, издеваетесь надо мной?

— Нет, для этого я слишком сонный… Уходя, не забудьте запереть дверь. Спокойной ночи!

Багдасарьяна душила ярость, но, немного поколебавшись, он все же взял себя в руки.

— Мы еще увидимся, Комптон!

— Увы!

Среда, вечер 17 часов 30 минут

Те, кто проходили по Де Вере Гарденс мимо особняка сэра Реджинальда Демфри, сразу понимали, что там происходит что-то необычное. Во всех окнах ярко горели люстры. По дому, словно выделывая па какого-то нескончаемого балета, деловито метались темные фигуры. Розмери Крэпет в черном шелковом платье и кружевном чепце несколько раз выходила на крылечко, поражая своим торжественным видом подруг и коллег из соседних домов. Как всегда величественный Уильям Серджон сменил ливрею шофера на одеяние дворецкого. Но никто из посторонних не подозревал, что в эти минуты всеобщего лихорадочного возбуждения ни Серджон, ни Розмери не осмелились бы даже близко подойти к кухне, где миссис Смит трудилась вместе с двумя приглашенными по такому случаю помощницами. Маргарет Мод не терпела ни малейшего шума или слова, способного отвлечь ее от дела. Кухарка сочла бы это неуважением к собственной особе и нарушением этикета, которым очень дорожила. Серджон давал указания официантам и придирчивым взглядом изучал их внешний вид. Один из них — к огромному неудовольствию дворецкого, закоренелого расиста, не выносившего не только людей других рас и цвета кожи, но и всех представителей рода человеческого, которые родились или живут за пределами его острова, — казался выходцем с Востока, однако, задав несколько вопросов, Серджон убедился, что парень дело разумеет.

Леди Демфри одевалась с помощью Пенелопы, румянилась, причесывалась и трещала без умолку, то стеная, что этот прием, она чувствует, получится неудачным, то уверяя, что сегодня вечером ее ждет настоящий триумф (причем все это — без малейших переходов!).

Надев свой лучший костюм и слишком узкие, зато начищенные до блеска ботинки, Гарри убедился, что еще не потерял обретенного за долгие годы работы в гостинице умения безукоризненно завязывать галстук. Теперь можно было ехать на встречу с Пенелопой, на Де Вере Гарденс. Перед уходом Комптон грустно оглядел знакомую обстановку комнаты. Сколько он ни перебирал в памяти образы самых знаменитых и любимых актеров в роли шпионов или гангстеров, пытаясь обрести их раскованность, все его существо сжималось от непреодолимого страха. Гарри расправил грудь, воображая, как выглядели бы на его месте Витторио де Сика, Кэри Грант и Курт Юргенс, но вынужден был признать, что между вымыслом и реальностью лежит огромная пропасть. Молодой человек с нежностью вспоминал проведенные в Бристоле счастливые годы, друзей, которых он бросил по глупости, только из-за того, что шлея попала под хвост… Правда, зато теперь у него есть Пенелопа, но… надолго ли? Если его через несколько часов арестуют и приговорят к двадцати годам каторжных работ, мисс Лайтфизер наверняка даже не навестит его в тюрьме, тем более что станет, конечно же, презирать обманщика, прикинувшегося честным влюбленным. А о том, что Гарри пытался рассказать правду и попросить прощения, девушка неизбежно забудет. Комптон закрывал за собой дверь с таким чувством, будто опускал могильную плиту.

На пороге дома он столкнулся с хозяйкой, миссис Пемсбоди.

— Чудесный день, правда, мистер Комптон?

Вздох Гарри растрогал бы и самую бесчувственную душу.

— Для кого как, миссис Пемсбоди, для кого как…

— Ах, дорогой мистер Комптон, вы, кажется, не очень-то веселы? И однако в вашем возрасте…

— В моем возрасте, миссис Пемсбоди, постоянно спрашиваешь себя, дадут ли тебе время состариться!

Леди немного растерялась.

— Я не совсем понимаю вас, мистер Комптон…

— Да просто было бы большой глупостью считать, что, раз ты молод и здоров, у тебя есть будущее.

— Но мне кажется…

— Нет, миссис Пемсбоди, нет! Порой нас вынуждают совершать отчаянные поступки, цена которых — смерть… Ах, миссис Пемсбоди, мы всего лишь прах на этой земле!..

На мгновение остолбенев от столь странного кредо, домовладелица быстро пришла в себя и решила дружески пожурить своего жильца.

— Ну что за гадкие мысли, мистер Комптон! Знаете, чего вам не хватает? Вы должны познакомиться с хорошенькой девушкой, которая в один прекрасный день станет миссис Комптон!

— Я уже познакомился, миссис Пемсбоди… Ее зовут Пенелопа.

— Это… как бы сказать?.. несколько неожиданно, но очень мило… Красивая девушка?

— Да, из нее получится очаровательная вдова…

В начале седьмого леди Демфри наконец покончила с одеванием и стала носиться по всему дому, мешая тому, распекая другого, и только на кухню не рискнула зайти ни разу. Барбара ссылалась на то, что боится посадить на новое платье какое-нибудь пятно, однако на самом деле просто опасалась дурного настроения миссис Смит. Преданная Марджори Рутланд пришла пораньше на случай, если понадобится ее помощь. Барбара расцеловала ее, обласкала, осыпала благодарностями и заявила, что все должны брать с нее пример. Сэр Реджинальд, рано приехавший из Адмиралтейства, готовился к очень неспокойному вечеру. Ему придется выполнять все указания инспектора Картрайта, который тем временем прятался снаружи и наблюдал за передвижениями вокруг дома, чтобы сразу пойти следом за первым же человеком, который выйдет из особняка Демфри. В четверть седьмого Пенелопа вышла встречать Гарри. Он не заставил себя ждать.

18 часов 30 минут

Мисс Лайтфизер взяла Комптона за руку и потащила за собой в комнату, где леди Демфри устроила гардероб. Как только они туда вошли, появилась хозяйка дома.

— А, Пенелопа!.. Но… кто этот молодой человек?

— Ох, леди Демфри, мне очень стыдно… Я хотела спросить у вас разрешения, но потом замоталась и — совсем из головы вон… Гарри никогда не видел большого приема… и я осмелилась провести его с условием никому не попадаться на глаза… Очень прошу вас простить меня…

Барбара пребывала в той легкой эйфории, какую испытывают перед триумфом будущие победители.

— Если не ошибаюсь, это тот самый внимательный молодой врач, который звонил мне в субботу, заботясь о вашем здоровье, Пенелопа?

— Да, это действительно он.

Леди Демфри рассмеялась.

— Надо будет заняться вами… Молодой человек, Пенелопа — настоящая жемчужина, и, предупреждаю, я буду очень требовательна к ее будущему супругу! Я бы, конечно, предпочла, чтобы мисс Лайтфизер попросила разрешения, прежде чем ввести вас в мой дом, но, в конце концов, любовь всегда пренебрегала элементарными правилами… Сидите спокойно и, главное, не показывайтесь на глаза гостям. Если хотите, Пенелопа, можете помогать здесь, в раздевалке, миссис Фаррингтон. Ваш кавалер принесет вам шампанского и сандвичей… Впрочем, влюбленные всему предпочитают тишину и одиночество!

И Барбара грациозно выплыла из раздевалки.

— По-моему, вы меня так скомпрометировали, Гарри, что теперь просто обязаны просить моей руки! — заметила Пенелопа.

— Я бы очень этого хотел, Пенни, но не могу!

— Не можете? Уж не женаты ли вы, случаем?

— Женат? О нет, гораздо хуже!

— Ну, раз вы снова начали говорить загадками…

Гарри взял девушку за руки и хорошенько встряхнул.

— Дорогая, вы не знаете, кто я такой! Попросив вас стать моей женой, я был бы мерзавцем, а если бы вы согласились — мошенником! Я не достоин чистить вам обувь!

Мисс Лайтфизер вздохнула, очевидно примирившись с неизбежным.

— Опять начинается… Интересно, когда мы вместе поедем в Бат…

— Нет, в Дартмур — вот куда мне придется поехать! И куда меня отправят! Поклянитесь мне, Пенелопа, сохранить обо мне не слишком дурное воспоминание, эта мысль будет согревать меня долгими ночами в темнице…

— Могу поклясться вам только в одном, Гарри: если вы не успокоитесь, в конце концов это сыграет с вами очень скверную шутку!

— Успокоиться, когда я, быть может, доживаю последние часы?

Молодой человек упал на колени перед Пенелопой, чем совершенно потряс Розмери Крэпет, сопровождавшую Дороти Фаррингтон.

— Не обращайте внимания, Розмери, — с улыбкой проговорила мисс Лайтфизер, — и вы тоже, миссис Фаррингтон… Просто у него такая привычка… Никак не могу отучить!

Придя в себя, Розмери воскликнула:

— А ведь я его узнаю! Это тот самый молодой человек, который на днях предлагал новые кукурузные хлопья миссис Смит! Это ваш поклонник, мисс Лайтфизер?

— Э-э-э… да…

— Тогда понятно, зачем ему понадобилось выкидывать такой дурацкий фортель! Плевать он хотел на кукурузные хлопья! Бедняга надеялся увидеть вас, а я отвела его прямиком к миссис Смит! Представляете, какое разочарование?

Женщины весело рассмеялись, а бедолага Гарри встал с самым жалким видом. Узнав, что Пенелопа и ее кавалер собираются ей помогать, Дороти Фаррингтон вновь обрела хорошее настроение.

20 часов 00 минут

Все гости уже собрались, и прием был в разгаре. Барбара, обведя зал хозяйским глазом, убедилась, что праздник удался. Уильям Серджон с удовольствием отмечал, что персонал на должной высоте, причем наемные официанты держатся достойно и прислуживают очень ловко. Буфет, где царил сам дворецкий, наблюдая, чтобы там всего хватало, пользовался у гостей большой популярностью. Только Марджори Рутланд скучала, жалея, что не может насладиться бриджем с неограниченными ставками. Ее супруг разговаривал с коллегами, и Марджори без труда угадывала, что он излагает длинный перечень своих повседневных забот. Бедный Герберт… мысли о нем всегда вызывали у Марджори угрызения совести, достаточно сильные, чтобы отравить удовольствие, но не настолько, чтобы заставить ее отказаться от привычного образа жизни. Дональду Фаррингтону, видимо, удавалось позабавить окружавших его сурового вида мужчин. Его жена Дороти все реже заглядывала в раздевалку. Мужчины за ней ухаживали, и это изрядно бесило леди Демфри, следившую за Дороти ревнивым взглядом. Встретив адмирала Норланда с супругой, сэр Реджинальд удалился к себе в кабинет спокойно выкурить сигару. Он терпеть не мог приемов и считал их не более чем тяжкой повинностью. Наблюдая за Дороти, Барбара вдруг вспомнила о двух молодых людях в раздевалке и приказала одному из официантов отнести им бутылку шампанского и тосты.

Пенелопа и Гарри, несмотря на то что им было очень хорошо вместе, уже стали немного скучать в набитой мехами комнате и обрадовались возможности выпить и подкрепиться, однако узнав в стильном официанте Тер-Багдасарьяна, помрачнели. Мисс Лайтфизер первой пришла в себя от удивления и разразилась своим громким блеянием, способным настроить на воинственный лад даже самых кротких. Наконец, отсмеявшись и переведя дух, она повернулась к армянину:

— Ну, с вами не соскучишься! Это просто невероятно! Вы, видно, раньше были артистом? Надо ж, переодевание за переодеванием! Блеск!

И снова мерзкое хихиканье прокатилось по чудесным мехам, раскинутым по всей комнате. Тер-Багдасарьян взирал на всю эту роскошь презрительным взглядом истинного марксиста-победителя, уверенного, что, по завершении своей миссии, он еще прогуляется по кладбищу капитализма.

— Заставьте ее умолкнуть, Гарри! Сейчас не время разыгрывать клоунов!

Потрясенная Пенелопа мгновенно переменилась в лице. Оттолкнув Гарри, она стала наступать на армянина.

— Это меня вы посмели назвать клоуном?

— Послушайте, мисс Лайтфизер…

— Знаете, если бы мама услышала, что вы разговариваете со мной в таком тоне, ни за что я не согласилась бы оказаться на вашем месте!

— Ваша матушка…

— Запрещаю вам дурно говорить о моей маме, Багдасарьян! Папа погиб в Дюнкерке вовсе не для того, чтобы какой-то паша оскорблял членов его семейства! Я вам не гурия!

Тер-Багдасарьян, прикрыв глаза и стиснув челюсти, пытался вернуть себе хладнокровие, воображая, как бы он приказал набить из этой идиотки чучело или положить ее на муравейник. Однако, поскольку подобные нравы еще не получили распространения в Соединенном Королевстве, а тем более в доме сэра Реджинальда Демфри, армянин снова открыл глаза и слабым голосом взмолился:

— Гарри… примите меры! И поскорее… Иначе я ни за что не отвечаю!

Гарри по-братски обнял вздрагивающие от негодования плечики Пенелопы.

— Дорогая… не забывайте, мы пришли сюда, чтобы восстановить честь моего отца.

Напоминание, очевидно, растрогало девушку, и она умолкла. Багдасарьян подмигнул тому, кого все еще упорно считал сообщником.

— Мисс Лайтфизер, я не могу долго здесь оставаться… Я пришел лишь напомнить вам про обещание. Сейчас, похоже, все крутятся у буфета, и путь к сейфу, наверное, свободен. Не забывайте, что честь отца Гарри в ваших руках или, по крайней мере, очень скоро будет, если хорошенько захотеть…

— Но как я узнаю нужный документ?

— На конверте должна быть надпись «Лавина». Впрочем, Гарри, вам все объяснит. До скорого и желаю удачи!

Армянин ушел, и Пенелопа хотела сразу отвести Комптона в кабинет сэра Реджинальда Демфри, но, к ее удивлению, молодой человек туда вовсе не рвался.

— Да ну же, Гарри! Речь как-никак идет о вашем отце, верно?

— Пенелопа, это невозможно…

— Что невозможно?

— Я не могу, дорогая, не могу…

— Что с вами, Гарри?

— Угрызения совести!

— Угрызения? А почему?

— Потому что я вас люблю.

— Вас очень трудно понять, Гарри…

— О нет!

— Да-да! Подумайте о своем отце!

— Именно потому, что я о нем думаю… мне так стыдно!

Пенелопа с сожалением пожала плечами:

— Так мы никогда ничего не добьемся!.. Гарри, вам не следовало угощать меня «яблочным ежиком» в ту субботу!

— Почему?

— Никто еще не угощал меня «яблочным ежиком»… И, вполне понятно, я вообразила… А уж мама так будет разочарована…

Комптон обнял девушку.

— Пенни, дорогая, продолжайте в том же духе — и я сделаю что угодно!

— Тогда возьмем досье и восстановим репутацию вашего папы!

Молодой человек больше не возражал. Против судьбы не пойдешь. Смирившись с неизбежным, он пошел следом за Пенелопой в полной уверенности, что девушка, нисколько того не желая и даже не догадываясь, ведет его прямиком в темницы Скотленд-Ярда.

Увидев, что в кабинете сэра Реджинальда темно, Гарри немного успокоился.

— Вы знаете, где расположен сейф? — прошептал он.

— Нет.

— Тогда придется включить свет.

Немного пошарив в потемках, молодой человек в конце концов нащупал выключатель, да так и замер, не в состоянии шевельнуться и лишь испуганно тараща глаза, — в кресле сидел сэр Реджинальд и с улыбкой взирал на молодых людей.

— Мисс Лайтфизер, если не ошибаюсь? — спросил девушку хозяин дома.

— Да… добрый вечер, сэр…

— Добрый вечер, мисс…

— Ваш праздник удался на славу…

— Благодарю. А могу я спросить, кто этот джентльмен?

— Мой… э-э-э… мой…

— Понимаю.

— Его зовут Гарри Комптон.

— Правда?

— Да, сэр… во всяком случае, я так думаю… потому что недавно он уверял, будто его зовут уж я не помню как, но нельзя же верить всем его россказням…

Гарри взмок, как мышь. Что еще выболтает эта идиотка? Зато сэра Реджинальда сцена, по всей видимости, очень забавляла.

— Даже так, мисс?

— Представьте себе, Гарри пытался уверить меня, будто он не торгует кукурузными хлопьями, а… Готова спорить на что угодно, не догадаетесь!

Демфри, запомнивший фамилию молодого человека, чуть не ответил, но вовремя прикусил язык.

— Право, должен признать, что…

— Шпион!

Гарри оцепенел. Это конец… Заявить такое человеку, который по долгу службы не может не опасаться шпионов! Настоящее убийство! Комптон подумал о Самсоне, некогда преданном Далилой… Очень похоже, вот только он в отличие от древнего героя явно не в состоянии сокрушить стены Скотленд-Ярда… Но сэр Реджинальд только улыбнулся молодому человеку.

— Что за странная мысль?

Гарри хотелось ответить, выдумать хоть что-нибудь, но он не мог издать ни звука — парализованные страхом мускулы отказывались повиноваться. Пенелопа поспешила на помощь:

— Он очень застенчив, сэр… А стоит чуть-чуть повысить голос — вообще падает на колени, клянется, что недостоин жить, и просит прощения…

— Очень интересно, правда?

— Да, я думаю, нам придется сходить к психиатру. Извините, что мы вас побеспокоили, сэр, но мы думали, что в кабинете никого нет. Мы зайдем сюда попозже, сэр.

Комптон, который начал было переводить дух, снова задохнулся от страха. На сей раз он уже не сомневался, что пропал. Но сэр Реджинальд с самым добродушным видом встал.

— Если вам надо посекретничать, охотно уступаю место, тем более что мне все же надо выйти к гостям, иначе леди Демфри по-настоящему рассердится.

Не желая уступать хозяину дома в любезности, Пенелопа сделала изящный книксен.

— Глядя на вас, сэр, никогда не поверишь, что вы способны на нечестный поступок!

Сэр Реджинальд уже подошел к двери, но, услышав слова девушки, удивленно обернулся:

— Простите?

Гарри хотелось стукнуть чем-нибудь Пенелопу по голове и хотя бы так заставить умолкнуть. А она меж тем продолжала:

— Представляете, что должен испытывать молодой человек, если его отца ни за что ни про что посадили в тюрьму?

— Вероятно, это очень грустно, но не понимаю, почему вы задали подобный вопрос именно мне.

— А разве не в ваших силах восстановить честное имя отца Гарри?

— В моих силах?

Комптон слегка покачнулся и рухнул ничком без сознания. Когда он снова пришел в себя, сэр Реджинальд поддерживал его голову, а Пенелопа пыталась влить в рот виски. Увидев, что Гарри открыл глаза, сэр Реджинальд выпрямился:

— Ну, я вижу, он спасен… А теперь мне пора идти. Мы еще вернемся к этому разговору, мисс Лайтфизер… Если же вам что-нибудь понадобится — позвоните.

Сэр Демфри вышел, а Пенелопа с тревогой спросила Гарри:

— Что с вами?

— Не знаю…

Он с трудом встал.

— Ладно, покончим с этим… Мы пришли, чтобы взять досье, а? Ну так возьмем его и убежим!

Молодые люди подошли к сейфу.

— Вы, кажется, знаете шифр?

— Барбара…

— Отлично…

Через несколько секунд дверь сейфа бесшумно открылась. Комптон схватил толстый пакет, плохо прикрытый другими бумагами. На конверте была крупная надпись «Лавина». На сей раз Гарри сам взял Пенелопу за руку и повел за собой. Страх неожиданно придал молодому человеку решительности, и по возвращении в раздевалку он непререкаемым тоном заявил:

— Вы, дорогая, оставайтесь здесь. Я не хочу компрометировать вас еще больше. А сам я попробую разыскать Багдасарьяна.

И, прежде чем девушка успела ответить, Комптон ушел. Не заботясь о том, что его костюм мало подходит для такого приема, Гарри к легкому недоумению гостей, появился в гостиной. Уильяма Серджона чуть не хватил удар, тем не менее он мужественно бросился спасать положение. Молодой человек почувствовал, как его схватили за шиворот и в мгновение ока перенесли в холл. Только там дворецкий развернул его и смерил угрожающим взглядом:

— Кто такой?.. А… торговец хлопьями!

Комптон не успел ни возразить, ни даже сказать, что выронил в гостиной пакет. Один мастерский удар — и, вылетев в парк, Комптон лег отдыхать на мягкой траве газона.

— А если вы еще хоть раз переступите порог этого дома — я вам шею сверну!

21 час 00 минут

Гарри все не возвращался, и Пенелопа уже начала терять терпение. Наконец она проскользнула на порог гостиной, где располагался буфет. Встретившись глазами с армянином, девушка знаками показала ему, что хочет поговорить. Тот поставил на поднос несколько бокалов и последовал за ней в раздевалку.

— В чем дело? И где Комптон?

— Разве вы его не видели?

— Нет. Так он не с вами?

— Гарри ушел, после того как мы вместе забрали из сейфа пакет.

Армянина охватил панический страх.

— Вы… вы забрали досье «Лавина»?

— Разумеется… Надо было всего-навсего открыть сейф, а раз я знаю шифр…

Багдасарьян, чувствуя, что задыхается, ослабил воротничок.

— И вы никого… не встретили?

— Да… сэра Реджинальда Демфри… Я, правда, вежливо попросила его отдать бумагу и таким образом избавить нас от необходимости воровать… ведь это нехорошо, правда?

Агенту Москвы казалось, что он грезит наяву и весь этот кошмар — лишь плод его разгоряченного воображения.

— И… и он… согласился? — спросил Багдасарьян вдруг охрипшим голосом.

— Не успел! Гарри упал в обморок, а когда пришел в себя, сэр Реджинальд оставил нас и спустился к гостям.

— А пакет? Где он?

— Гарри его забрал, сказав, что отнесет вам, хотя я совершенно не понимаю почему.

Теперь страх в душе Багдасарьяна сменился бешеной злобой — злобой шпиона, чувствующего, что его провел за нос двойной агент. С трудом сдерживая бешенство, армянин стал ругаться на всех известных ему языках. Мисс Лайтфизер поняла несколько слов и легко догадалась о смысле остальных.

— О, мистер Багдасарьян, при даме! Это неприлично! — заметила она тоном хорошо воспитанной барышни.

— Неприлично, да? Может, по-вашему, то, что сделал он, лучше?

— Он?

— Ваш Комптон!

— А что он такого сделал?

— Просто-напросто прикарманил досье и побежал продавать другим!

Пенелопа издала дурацкий смешок, который, по мнению Багдасарьяна, оправдал бы ее убийство с точки зрения любого нормального мужчины.

— Вы сами не знаете, что говорите, мистер Багдасарьян! Раз эти бумаги касаются отца Гарри, вполне естественно, что он оставил их у себя. Честно говоря, не понимаю, кто бы стал покупать чужие семейные тайны!

Армянин повернулся спиной к этой идиотке, но, уходя, он самым зловещим тоном предупредил:

— От души желаю вам, чтоб Комптон ждал сейчас меня дома, иначе вы станете вдовой, так и не успев выйти замуж!

И, сочтя дополнительные объяснения излишними, Тер-Багдасарьян, по-прежнему с подносом в руках, снова вышел в гостиную, где немедленно столкнулся с разгневанным Уильямом Серджоном.

— Ну, где это вас носило? — осведомился дворецкий.

— А вам какое дело?

— Нет, вы только поглядите, что за манеры! Да вы понимаете, с кем разговариваете?

— С лакеем капитализма!

И пока Серджон, потрясенный столь неожиданным выпадом, впервые нанесенным ему за тридцать лет безмятежного служения, переводил дух, армянин сунул ему в руки поднос и удалился. Выйдя из дому, он, даже не подозревая о том, прошел меньше чем в полуметре от бедняги Комптона, который только-только начал приходить в сознание, поймал такси и отправился в Сохо.

Гарри потихоньку выпрямился и осторожно ощупал челюсть, опасаясь, что она сломана. Этот Серджон — ужасный хам и к тому же бессовестно застал его врасплох, а потому Комптон поклялся себе взять сокрушительный реванш. Но пока следовало поскорее идти к Пенелопе — девушка наверняка уже волнуется. О досье «Лавина» Гарри совершенно забыл. Итак, он снова проскользнул в дом сэра Демфри и, прячась за вазонами с комнатными растениями, расставленными по обе стороны холла, добрался до лестницы, ведущей к раздевалке. Пенелопа по-прежнему охраняла меха, и Гарри поведал ей о своем грустном приключении. Девушка в свою очередь рассказала о разговоре с Тер-Багдасарьяном, и только тут до Гарри дошло, что он потерял вожделенное досье. Молодой человек не знал, что ему делать: то ли искать пакет, то ли ехать к Багдасарьяну и объяснять, что произошло. Комптон гораздо больше дорожил жизнью, чем досье «Лавина», а потому избрал второе решение. Вместе с Пенни он вышел из раздевалки, но тут же чуть не наткнулся на Уильяма Серджона, который, заменяя Багдасарьяна, сам разносил прохладительные напитки. От неизбежной встречи Гарри спасла лишь быстрота реакции — он вовремя успел отскочить в тень. Однако когда дворецкий достиг порога гостиной, молодой человек подкрался сзади и, призвав на помощь всю свою досаду, отвесил ему великолепный пинок. Внезапная стремительность Серджона несколько поразила сэра Реджинальда Демфри, испуганные леди и джентльмены поспешили очистить проход, и бедняга дворецкий, пролетев большую часть гостиной, распластался у ног леди Демфри, зарывшись лицом в поднос.

— Неужели это вы, Серджон? — удивленно осведомилась хозяйка дома.

— Да, миледи, — жалобно донеслось с полу.

— Вот уж никогда не ожидала от вас, Серджон! — сухо подвела итог невероятной сцене Барбара.

Полумертвый от стыда дворецкий побежал спасаться на кухню, но по дороге его остановил какой-то американец.

— Вы были просто великолепны, старина! Ни разу не видел ничего подобного! Как вам это удалось?

21 час 30 минут

Как всегда осторожный, Тер-Багдасарьян не стал называть шоферу адрес и велел остановить машину на Сохо-сквер. Однако в квартире его ожидало новое потрясение. Включив свет, армянин с удивлением обнаружил на диване улыбающегося Федора Александровича Баланьева.

— Как… как вы сюда вошли?

— Не задавайте глупых вопросов, дражайший. Какой смысл работать в тайной полиции, если ты не в состоянии войти куда угодно?

— Разумеется…

— Но ваш вопрос, дорогой Багдасарьян, наводит на мысль, что вы не ожидали увидеть меня здесь…

— В самом деле… Насколько я знаю, мы не договаривались о встрече.

— А вы что, полагаете, будто я должен испрашивать аудиенции у тех, кому плачу?

Разговор начинался не блестяще… Армянин попробовал разрядить атмосферу:

— Послушайте, товарищ…

— Нет, это вы меня послушайте, голубчик! Где досье «Лавина»?

— Я должен вам рассказать…

— У вас оно или нет?

— Нет.

— Странно!

— Ничего странного, товарищ, наоборот, самая банальная история…

— Уж позвольте мне, дражайший, самому выбирать, каких определений заслуживает ваш провал… Я вас слушаю. Расскажите мне, что произошло. Я обожаю сказки, а у армян такое живое воображение…

И Тер-Багдасарьян стал объяснять, каким образом ему открылось, что Гарри Комптон — двойной агент.

22 часа 00 минут

Комптон и Пенелопа вышли из такси у северного въезда на Грик-стрит. Сквозь ставни на окнах гостиной Багдасарьяна просачивался свет, и молодые люди, замедлив шаг, стали совещаться, как им себя вести, если армянин окажется в дурном расположении духа. Обнаружив, что дверь не заперта, Гарри очень удивился. Он, конечно, не мог угадать, что, испуганный внезапным вторжением Баланьева, ресторатор забыл обо всем на свете, но решил войти один, оставив Пенелопу на лестничной площадке. Если же разговор примет благоприятный оборот, он всегда успеет ее позвать.

Слушая Тер-Багдасарьяна, Федор Александрович Баланьев курил одну за другой легкие сигареты. Наконец армянин умолк.

— Вы, дражайший, совершили крупную, очень крупную ошибку, принимая меня за дурака, — с нехорошей улыбкой процедил Баланьев.

— Но, товарищ, я никогда не…

— Молчать!

И тут глазам перепуганного ресторатора предстал совершенно другой Федор Александрович. С перекошенной от ненависти физиономией он наклонился к хозяину дома:

— Заткни свою поганую глотку, грязный армяшка!

Багдасарьян, смертельно побледнев, медленно привстал.

— Сидеть!

Но Багдасарьян продолжал подниматься, глядя русскому в глаза. Рука его скользнула в карман за ножом, но Баланьев оказался проворнее. Он выхватил револьвер и наотмашь стукнул ресторатора по лицу. Тот, глухо всхлипнув, упал на стул и закрыл лицо руками. Баланьев выпрямился.

— Мне очень жаль, дражайший, но вы, очевидно, плохо понимаете ситуацию… Не вам обвести вокруг пальца Федора Александровича, Багдасарьян! Живо давайте сюда досье «Лавина»!

— У меня его нет!

— Боюсь, голубчик, как бы вам не пришлось провести несколько очень неприятных минут… Я ничего не забыл из того, чему меня когда-то учили, и умею развязывать языки даже самым упрямым… Да, кстати… Я звонил миссис Лайтфизер, которую вы вчера убили. Должно быть, по недосмотру меня связали с миром иным, поскольку она сама сняла трубку… Ну, что вы можете сказать на это, дорогой Багдасарьян?

— Я вам все объясню…

— Слишком много объяснений, дорогой Багдасарьян, а я плачу вам совсем не за них…

— Но в конце-то концов…

Внезапно Баланьев влепил ресторатору такую затрещину, что тот содрогнулся.

— С этой минуты, дорогуша, ты отвечаешь только на мои вопросы, ясно? Где ты спрятал досье «Лавина»? Кому собирался его продать? Почему обманул меня, уверив, что убил эту англичанку? А теперь я жду разумного ответа, иначе не доживешь до утра.

Тер-Багдасарьян покрылся холодным потом. Он прекрасно понимал, что волей обстоятельств угодил в тупик, из которого невозможно выбраться.

Именно в этот поворотный момент Комптон, с его обычным чутьем, решил войти в гостиную. Нельзя сказать, однако, что его появление осталось незамеченным: Гарри споткнулся об одну из подушек и едва не получил пулю от удивленного столь неожиданным вторжением русского. Зато Багдасарьян при виде своего сообщника испытал такую же бурную радость, какую, несомненно, ощутил бы при Ватерлоо Наполеон, появись на поле битвы Груши вместо Блюхера.

— Гарри, наконец-то! — воскликнул он.

— Молчать! — приказал Баланьев. — Комптон, я полагаю?

Молодой человек смотрел на него, раздумывая, не это ли главный босс, о котором однажды упоминал Багдасарьян.

— Да.

— Вы принесли досье «Лавина»?

— Нет.

— Почему?

— Я его потерял.

— Ну да?

Настал черед Гарри пуститься в объяснения. Он подробно описал неприятное происшествие, случившееся с ним по вине дворецкого, и как он отомстил этому последнему.

— Это все, что вы могли придумать?

— Прошу прощения…

— Я хотел сказать, мистер Комптон, что, если вы надеялись обмануть меня такой невероятной чушью, значит, у вас совершенно ложное представление о гражданах СССР вообще и представителях его тайной полиции в частности! Вы, несомненно, умрете очень молодым, дорогой мистер Комптон…

— А почему?

— Из-за вашей же оплошности! Садитесь на диван!

Гарри выполнил приказ.

— Вы тоже, Багдасарьян, и держите руки на затылке!

Армянин сел рядом с Комптоном, а Баланьев, обогнув стол, встал перед обоими пленниками, но спиной к двери.

— Один из вас обманул меня… а возможно, и оба… Даю вам полчаса. Если за это время никто не скажет правды, я сначала прикончу молодого человека, а потом предоставлю вам, дорогой Багдасарьян, еще полчаса отсрочки. После чего, коль скоро вы не перестанете упорствовать в молчании, могу пообещать два-три часа таких развлечений, что… Но ни слова больше… если только кто-то из вас не решится сделать признание!

Пенелопа слышала весь разговор. Она не могла вынести, чтобы этот тип так жестоко обращался с Гарри, а потому в свою очередь тихонько толкнула дверь. Девушка передвигалась намного бесшумнее, чем ее милый, и подкралась к русскому так, что он даже не заподозрил постороннего присутствия у себя за спиной. Зато армянин, как, впрочем, и Комптон, прекрасно видел Пенелопу, но у него хватило самообладания даже не моргнуть глазом. Мисс Лайтфизер немного беспокоило лишь то, что у нее нет оружия, но, взглянув на Багдасарьяна, она поняла, что тот выжидает удобного случая броситься на русского. Пенелопа рассмеялась. Баланьев вздрогнул и обернулся. В ту же секунду на него налетел армянин, сорвавшийся с дивана со скоростью пушечного ядра. Нож Багдасарьяна свершил месть прежде, чем обнявшиеся молодые люди сообразили, что произошло. Федор Александрович Баланьев тоже не успел ничего понять и просто исчез из мира живых. Однако, увидев, что Багдасарьян поднимается с окровавленным ножом в руке, Гарри и Пенелопа правильно оценили ситуацию, и девушка чуть не закричала. Но Комптон вовремя закрыл ей рот рукой.

— Отличная реакция, Комптон, — похвалил его армянин. — Вы спасли ей жизнь. Мне было бы очень досадно убивать вас, мисс Лайтфизер, поскольку именно благодаря вам мне удалось изменить положение в нашу пользу. Но послушайте доброго совета: угомонитесь! Имея на руках покойника, я не слишком склонен понимать шутки! А теперь вы поможете мне избавиться от него. И не забудьте, Гарри, что потом нам с вами предстоит серьезный разговор… Должны же мы выяснить, где сейчас досье «Лавина»!

22 часа 30 минут

А досье меж тем было в руках у леди Демфри, которой его передал один из гостей, сообщив, что обнаружил пакет на полу, за дверью. Судя по надписи на конверте, добавил гость, там должно быть что-то важное. Барбара поглядела на пакет и, увидев надпись «Лавина», сразу вспомнила признания мужа. Она поискала глазами Реджинальда — тот оживленно беседовал с адмиралом Норландом, Гербертом Рутландом и Дональдом Фаррингтоном. Леди Демфри подошла к этой группе и шаловливо похлопала мужа по плечу. Тот обернулся:

— Барбара?.. Вам что-нибудь нужно, дорогая?

— Пристыдить вас!

— Простите?

— Стоило говорить мне об этом досье «Лавина» как о чем-то сверхважном, если оно у вас валяется на полу в гостиной…

И леди Демфри с торжествующим видом показала мужу большой перепачканный пакет. Герберт Рутланд выронил бокал шерри, забрызгав платье стоявшей рядом дамы. От удивления та мигом забыла о благоприобретенных манерах и, снова заговорив как истинная кокни, выложила первому помощнику сэра Реджинальда все, что о нем думает. Тем временем адмирал Норланд с пристрастием спрашивал шефа отдела «Д», всегда ли он имеет обыкновение превращать секретные документы государственной безопасности в коврики для гостей. Дональд Фаррингтон, чуть не захлебнувшись джин-фицем, мечтал лишь поскорее убраться в укромный уголок и вдоволь нахохотаться. Если сэр Демфри и Норланд прекрасно знали, что разыгрывают комедию, то прочие, не подозревая об истинном положении вещей, подумывали, уж не повредился ли, часом, в уме их непосредственный шеф. Хозяин дома с самым сконфуженным видом попросил у адмирала разрешения снова положить документ в сейф и немедленно начать расследование, чтобы выяснить, каким образом досье оказалось в гостиной. Однако Норланд пожелал его сопровождать.

— Вы должны понять, дорогой мой, что я хочу сам убедиться, какие меры вы примете, дабы уберечь документ от нескромных взглядов.

Как только они отошли, Фаррингтон спросил Рутланда:

— Ну, что вы об этом думаете?

— Я просто уничтожен… Никогда бы не подумал, что сэр Реджинальд способен на такое легкомыслие… такое преступное легкомыслие… И меня поражает, как это адмирал счел возможным по-прежнему оставить досье на его попечении…

— Да… И, если хотите знать мое мнение, у этого невероятного происшествия должно быть объяснение…

— Какое же?

— Дорогой мой, досье не могло явиться сюда самостоятельно, не так ли? А если сэр Реджинальд не носил пакет при себе, значит, кто-то его украл, но по дороге потерял…

— Будь это так, сэр Реджинальд отреагировал бы гораздо более бурно, да и адмирал не ограничился бы ворчанием…

— Ну, я думаю, адмирал пошел провожать нашего шефа вовсе не для того, чтобы поздравить. Вот любопытно было бы послушать, что он скажет!

А Норланд в это время как раз спрашивал у сэра Реджинальда, что бы это значило.

— Дорогой друг, нам все же не следует считать противников дураками! Леди Демфри так рекламировала свою находку, что, если у вражеской разведки в доме есть соглядатаи и если они не полные кретины, должны были сообразить, что документ, которым пренебрегают до такой степени, наверняка с сюрпризом. По-моему, наш план окончательно провалился. Но что, черт возьми, могло произойти?

Сэр Реджинальд недоуменно развел руками:

— Ничего не понимаю! И однако я видел молодого дурня по фамилии Комптон, о котором нам рассказывал Картрайт, а с ним очаровательную гусыню, швею моей супруги… Кстати, юная особа забросала меня вопросами, в которых я ровно ничего не понял…

Адмирал нахмурился. Сейчас он нисколько не напоминал любезного старого джентльмена, минуту назад улыбающегося в гостиной.

— Демфри, вы не можете не понимать, что подобного объяснения недостаточно, — сухо заметил он. — Досадно, что ловушка захлопнулась, так и не сработав. И нам придется изложить очень веские причины такого фиаско. Положите досье обратно в сейф и давайте вернемся к гостям…

В холле сэра Реджинальда поджидал Уильям Серджон, которому не терпелось извиниться за свое странное поведение. Дворецкий рассказал, что на него напали сзади и он не видел обидчика, но почти не сомневается, кто нанес его репутации такой урон. Наверняка это некий торговец кукурузными хлопьями, которому уже удалось сегодня тайком пробраться в дом. Адмирал и сэр Реджинальд мгновенно навострили уши.

— Где этот тип?

— Я его вышвырнул вон, сэр, и, должен признать, довольно резко… И еще я вынужден сообщить, что один из нанятых официантов повел себя довольно странно непосредственно после моей стычки с тем парнем. На одно из моих замечаний он ответил ужасной грубостью и, сунув мне в руки поднос, убежал. Однако мне бы очень не хотелось, чтобы леди Демфри сочла, будто мне по собственной воле вздумалось изображать в гостиной каскадера… Для меня это вопрос чести, сэр!

— Успокойтесь, Серджон… Мы по-прежнему полностью вам доверяем.

— Спасибо, сэр.

И успокоенный дворецкий вернулся к своим обязанностям.

— Ну, адмирал, что вы скажете об этой истории?

— Что досье и вправду могли выронить во время драки.

— У меня сложилось такое же впечатление.

— В таком случае, его снова попытаются украсть… Подождем. К тому же ничего другого нам все равно не остается.

23 часа 00 минут

Они завернули труп Федора Александровича Баланьева в старый испорченный ковер, извлеченный Тер-Багдасарьяном из погреба. Пенелопа поддерживала бодрость духа с помощью ракии и все время хихикала, так что армянин начал всерьез подумывать, не отправить ли эту невыносимую идиотку следом за комиссаром Баланьевым, причем не откладывая в долгий ящик. Багдасарьян больше не мог ее выносить. И как только Гарри пришло в голову связать свою судьбу с такой девушкой? К счастью, у него есть Багдасарьян, который разрушит эти глупые матримониальные планы! Девица видела, как он убил Баланьева, и тем самым подписала себе смертный приговор. Еще до рассвета с ней будет покончено, а если Гарри вздумает противиться, составит ей компанию, только и всего! Но прежде чем устроить эту небольшую чистку, надо снова завладеть досье «Лавина». В отличие от покойного Баланьева армянин поверил искренности Комптона. Такую глупую историю выдумать невозможно!

— А теперь что вы собираетесь с ним делать?

Ресторатор мрачно посмотрел на мисс Лайтфизер.

— Избавиться как можно скорее. Вас это удивляет?

— Нет… но вам и в самом деле непременно нужно было его убить?

— А вы как думаете?

— Я думаю, что убивать ближнего — очень нехорошо!

— Замолчите! Мне от вас плакать хочется!

— Так, может, вам бы полегчало?

Если бы Комптон не бросился между ними, эта минута могла стать для Пенелопы последней.

— Единственное, что облегчило бы мне душу, — это увидеть вас лежащей рядом с ним! — прорычал Тер-Багдасарьян.

— О, мистер Багдасарьян, как вы можете? По-моему, это было бы и неприлично, и против всех правил гигиены!

Армянин схватил вазу и, несмотря на то что очень ею дорожил, грохнул об пол. Шум его уже не волновал. Потом, словно вдруг обессилев, ресторатор плюхнулся на диван.

— Комптон, — жалобно простонал он. — Нарочно она, что ли?

— Нет, я думаю, это врожденное…

— Чудовищно, просто чудовищно, что такое может существовать на свете! И угораздило же вас откопать столь уникальный экземпляр!

Мисс Лайтфизер, слегка пошатываясь, вдруг встала на цыпочки и издала такое пронзительное «Юпи!», что мужчины испугались, как бы отголоски не достигли самого Скотленд-Ярда. Оба одновременно подскочили к девушке и снова усадили на диван. Армянин непременно хотел заткнуть ей рот, но Гарри воспротивился, и дело едва не дошло до драки. Пенелопа подзадоривала Комптона:

— Вперед, дорогой! Не позволяйте этому паше себя оскорблять! На вас смотрит вся Англия! Заставьте его вернуться домой в Южной Америку!

Багдасарьян с Комптоном поняли всю тщетность своих усилий. А мисс Лайтфизер, как только на нее перестали обращать внимание, успокоилась. Они выпили еще немного ракии.

— Сидите тут, — приказал Багдасарьян. — Я подгоню к дому машину, и мы перенесем туда… гм… сверток.

— А куда вы его повезете, мистер Багдасарьян? — полюбопытствовала Пенелопа.

— На прогулку, мисс!

— Вот странно-то!

Армянин поспешно ушел, опасаясь поддаться искушению и хорошенько избить Пенелопу. Нервы у него так развинтились, что ресторатор забыл поглядеть, не следят ли, случайно, за домом. Весьма опасная неосторожность, ибо инспектор Картрайт и его помощник Батлер ускользнули от бдительного ока армянина только благодаря мисс Лайтфизер, слишком занимавшей его мысли. Притаившись в темноте подъезда, инспектор Картрайт вздохнул:

— Чуть не влипли!

— Как, по-вашему, шеф, куда он пошел и что это значит?

— Я полицейский, дорогой мой, а не ясновидящий. Нам остается только ждать, тем более что прочие по-прежнему в доме.

Ждать пришлось недолго. Возле дома ресторатора бесшумно затормозила машина. За рулем сидел сам Багдасарьян. Он вернулся в дом и снова вышел, с помощью Комптона неся длинный тюк. Мисс Лайтфизер шла следом. Полицейские услышали, что она смеется, и это их несколько озадачило. Как только машина ресторатора тронулась с места, Картрайт потянул помощника за рукав:

— Скорее! Мы не должны упускать их из виду!

Они бросились к спрятанной чуть поодаль полицейской машине и поспешили в погоню, ориентируясь на мерцающую вдали заднюю фару.

— Интересно, что они везут и куда? — спросил Батлер.

— Послушайте, дорогой мой, неужели у вас совсем нет воображения? Ну, сделайте над собой небольшое усилие! Их было четверо. Из дома вышли трое, неся нечто, по длине и объему весьма напоминающее труп. Вывод: по неизвестной мне причине Федор Александрович Баланьев окончил земное существование, а поскольку это личность, которой советское посольство очень и очень дорожит, мы вправе думать, что Багдасарьян хочет как можно скорее избавиться от трупа. А в таком случае больше всего подходит наша старая добрая Темза…

Следом за машиной Багдасарьяна полицейские выехали на Трафальгарскую площадь и, миновав Уайтхолл, свернули на Милбэнк, к набережной реки.

— Ну, что я вам говорил, Батлер?

Картрайт по рации связался с речной полицией и патрульными машинами, приказав всем держаться начеку, чтобы в любой момент подъехать к указанному месту. А пока он велел потихоньку двигаться в сторону Баттерси. Что касается речной полиции, то ей предстояло выловить уже опознанное тело, а там видно будет. Картрайт добавил, что было бы неплохо остановить по дороге машину Багдасарьяна, но якобы ничего не заметить, и, таким образом, лишь еще больше смутить беглеца. В подобной ситуации человек непременно сделает какую-нибудь глупость.

23 часа 20 минут

Тер-Багдасарьян усадил Пенелопу рядом с собой, а Комптон устроился сзади. Под ногами у него лежало тело Баланьева. Все трое предпочли бы сейчас оказаться очень далеко отсюда, но, как говорится, взялся за гуж… И вот, когда они подъезжали к Лэмбету, раздался резкий свисток. У Багдасарьяна и его спутника кровь застыла в жилах. Впереди стояла полицейская машина, и два констебля сделали им знак притормозить. Сначала Багдасарьян хотел было сбить стражей закона, но понял, что тогда его уже ничто не спасет, а потому со свойственным жителям Востока фатализмом остановился. Констебль подошел к машине и, просунув в окно голову, вежливо поздоровался:

— Добрый вечер…

Багдасарьян издал некий сдавленный хрип, который мог бы принять за приветствие лишь человек с очень богатым воображением, а Комптон, в полуобмороке от страха, до крови кусал губы, чтобы не взвыть. Такое поведение могло бы очень удивить полицейского, если бы мисс Лайтфизер, чьи губы оказались в нескольких сантиметрах от лица «Бобби», не чмокнула его в нос. Блюститель порядка на мгновение опешил.

— Не слишком ли вы фамильярны, а, барышня? — пробормотал он.

Но Багдасарьян, усмотревший в происшествии возможность выкрутиться, чуть-чуть принужденно засмеялся.

— Она у нас ужасная проказница!.. Не обижайтесь, пожалуйста, просто она обожает полицейских!

— Это доказывает, что у девушки хороший вкус… А куда вы едете, джентльмены?

— Я везу дочь к своей сестре, в Патни.

— Отлично… А что у вас в том большом свертке, на полу?

Багдасарьян не сомневался, что сердце у него сейчас остановится, а услышав ответ Пенелопы, почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом.

— Труп, — спокойно объяснила полицейскому девушка.

Гарри, уже во второй раз за вечер потерявший сознание, совершенно утратил интерес к дальнейшим приключениям. Что до армянина, то, судорожно вцепившись в руль, он ждал приказа выйти из машины и с ужасом думал об окровавленном ноже, покоившемся в правом кармане его пиджака. А еще он жалел, что давным-давно не свернул шею этой отвратительной мисс Лайтфизер. Но полицейский рассмеялся.

— Так, вы говорите, проказница? А что за труп, мисс? Уж не сочтите за нескромность…

— Советского шпиона! Хотите взглянуть?

Теперь Багдасарьян точно знал, что не страдает никакими сердечными заболеваниями, — иначе он бы уже умер. А полицейский, согнувшись в неудержимом приступе хохота, отошел от машины.

— Потрясающая девушка! — крикнул он. — Поезжайте!

Армянин был в таком состоянии, что, несмотря на полученное разрешение, никак не мог нажать на газ. Однако в конце концов ему это удалось. Констебль Джон Крамми все еще держался за бока, когда к нему подошел сержант Гарри Абрамс.

— Эй, Крамми, что у вас за вид!

— Ох, сержант, это слишком забавно!

— Правда?

Желая разделить удовольствие с сержантом, Джон Крамми поведал о происшествии и повторил комичный ответ девушки. Абрамс в свою очередь посмеялся.

— Но самое смешное от вас ускользнуло, Крамми, — наконец заметил он.

— И что же это, сержант?

— А то, что ответ барышни был чистейшей правдой!

— Что???

— Эти типы действительно везли с собой труп человека, которого только что прикончили!

И сержант, хохоча до слез, продолжал обход, оставив констебля Крамми с помутневшим взором и вдруг пересохшим горлом размышлять над превратностями этого мира, чьим законам он всегда так преданно служил и которые сержант Гарри Абрамс вдруг пошатнул одним-единственным замечанием.

23 часа 30 минут

Как только они отъехали достаточно далеко от полицейских, Багдасарьян набросился на мисс Лайтфизер:

— Вы, часом, не сошли с ума?!

— Я? О, мистер Багдасарьян, что за странные мысли приходят вам в голову!

— Мне? Так это мне в голову приходят странные мысли, да? А рассказывать легавым, что мы таскаем с собой жмурика, по-вашему, нормально, а?

— Но это же правда!

— Ну и что?

— А то, что мама учила меня никогда не врать!

— Лучше б ваша мама дала вам немного мозгов!

Комптон начал потихоньку приходить в себя.

— Где мы? В полицейской машине?

— Теперь вам вздумалось поострить? — буркнул армянин.

— К-кажется, я на какое-то время… потерял сознание…

— Вам крупно повезло!

Они проехали через мост Воксхолл, свернули направо и еще раз направо и по Найм Элмс Лэйн направились в сторону доков. Проезжая мимо патрульной машины, Багдасарьян значительно снизил скорость, но Пенелопа высунулась из окошка и, поравнявшись в водителем, издала такое звонкое «Ю-пи!», что испуганный полицейский резко крутанул баранку. В ту же секунду резкий свист блюстителей порядка приказал армянину затормозить. Сокрушенный этим новым ударом судьбы, он повиновался, мысленно клянясь, что, если им, паче чаяния, удастся спастись и на этот раз, он заставит Пенелопу умолкнуть навеки. Что до Гарри, тот мечтал снова упасть в обморок и избавиться таким образом от участия в дальнейших событиях. К машине подошел старший сержант и, открыв дверцу со стороны Пенелопы, рявкнул:

— Ну?

Мисс Лайтфизер по обыкновению зашлась дурацким смехом, и старший сержант Арчибальд Макнамара стал разглядывать ее с живейшим интересом.

— Вам нехорошо, мисс?

Пенелопа пощекотала ему подбородок и пару раз мяукнула: «Мяу, мяу…» Тер-Багдасарьян внутренне готовился к пожизненному заключению, Гарри Комптон в очередной раз пожалел о своем отъезде из Бристоля, а сержант Макнамара удивился не меньше, чем если бы увидел Ее Величество танцующей ча-ча-ча в одном из баров Лэмбета. Бедняга судорожно хватал ртом воздух, поразительно напоминая выпавшую из аквариума вуалехвостую рыбку.

— «Мяу-мяу», а? — наконец выдавил он из себя.

Мисс Лайтфизер с самым блаженным видом разразилась своим специфическим смехом, даже отзвуки которого казались вызовом всем законам, управляющим жизнью британских граждан. Старший сержант повернулся к армянину:

— Барышня не в себе?

— Еще как! Совсем крошкой ее во время бомбардировки чуть не похоронило заживо под обломками дома… Бедняжка так и не пришла в себя окончательно…

Добряк Макнамара вздохнул:

— А, ясно… Но я ведь не знал, вот и удивился… Бедная девочка!.. Ну да ладно… А кстати, куда это вы едете все втроем?

Пенелопа сочла нужным внести поправку:

— Вчетвером…

Арчибальд внимательно оглядел всех пассажиров машины.

— Что она болтает? Если глаза меня не обманывают, вас только трое…

Багдасарьян почуял приближение катастрофы, а Гарри Комптон пытался вспомнить все детские молитвы, дабы упросить Господа не забыть о нем и взять под покровительство. А мисс Лайтфизер уточнила:

— Вы забыли о трупе!

— О трупе? О каком трупе?

— О том, который мы везем вон там, сзади!

Макнамара вздохнул:

— Ладно, согласен, мисс, вы перевозите покойников… Что ж, это занятие не хуже любого другого… Я сам в воскресенье на досуге иногда подбрасываю одного-другого… Держитесь, мисс, и постарайтесь уснуть… — И, снова поглядев на армянина, сержант добавил: — Не знаю, куда вы везете эту молодую особу, но советую добраться до места как можно скорее!

Не будь Тер-Багдасарьян приверженцем марксистско-ленинской религии, он бы возблагодарил Всевышнего за счастливое избавление. Чтобы не затягивать разговора и, по возможности, избежать новых эксцентричных выходок со стороны мисс Лайтфизер, ресторатор воздержался от упреков и поспешил скорее тронуться в путь. Он успокаивал себе нервы, представляя, с каким наслаждением свернет Пенелопе шею.

В Челси они переехали через еще один мост, погасив все фары, скользнули в парк Баттерси и остановились в зарослях кустарника. Комптон помог Багдасарьяну подтащить труп Баланьева к берегу. Убедившись, что вокруг нет ни души, они швырнули зловещий груз в воду. Оба мужчины немедленно бросились прочь, не подозревая, что в ту же секунду из тени вынырнула лодка с агентами речной полиции, которым надлежало выловить останки товарища Баланьева.

Снова оказавшись за рулем, армянин с облегчением перевел дух. С одной тяжкой повинностью покончено… хотя и не без труда. Он бросил убийственный взгляд на задремавшую мисс Лайтфизер. Машина тихонько тронулась с места. Девушка вздрогнула.

— Вы отвезете меня домой, мистер Багдасарьян? Мама уже, должно быть, волнуется…

Ресторатор из Сохо хмыкнул про себя. Маменька Пенелопы еще немало понервничает, пока ее не позовут опознавать тело дочери в морг, куда очень скоро отправит эту идиотку он, Багдасарьян!

— Нет, мисс, мы не можем вернуться, пока не выполним свою миссию!

— Вы хотите сказать…

— Да, мы возвращаемся в дом сэра Реджинальда Демфри. Раз мистер Комптон уверяет, что потерял досье именно там, надо попытаться снова его забрать.

Остановив машину на набережной в Баттерси, инспектор Картрайт по рации следил за передвижениями Тер-Багдасарьяна и его спутников. А тем даже в голову не приходило, что с них ни на секунду не спускают глаз. Агенты речной полиции сообщили Картрайту, что тело вытащили из воды. Инспектор, оставив Батлера слушать сообщения по радиотелефону, подошел опознать жертву.

Полицейские развернули ковер и положили тело прямо на камнях набережной. Высокий полисмен отдал инспектору честь.

— Парня ударили ножом, сэр…

Картрайт кивнул.

— Обычная манера Багдасарьяна.

Он нагнулся над мертвым, внимательно оглядел труп и снова выпрямился.

— Милейший Баланьев больше не доставит нашим службам никаких хлопот.

Четверг, утро

Багдасарьян остановил машину на углу Де Вера Гарденс, не подозревая, что несколько полицейских, связавшись по радиотелефону с Картрайтом, уже поджидают его в засаде. В саду армянин в последний раз проинструктировал молодых людей:

— На сей раз о провале не может быть и речи, ясно? Во избежание всяких недоразумений мы поступим так… Мисс Лайтфизер, которая теперь знает, как выглядит досье, отправится за ним и вытащит из сейфа. Комптон будет караулить в коридоре у верхней лестничной площадки. Как только мисс Лайтфизер заберет досье, она передаст его Комптону, а тот, не обращая внимания, видят его или нет, быстро спустится вниз и выскочит в холл, где его буду ждать я. Там он отдаст мне пакет и спокойно выйдет черным ходом. Все понятно?

Пенелопа и Гарри вошли первыми. К счастью, в холле они никого не встретили и беспрепятственно поднялись на второй этаж. У двери кабинета сэра Реджинальда девушка распрощалась со своим милым и невозмутила отправилась за досье. Обнаружив его на прежнем месте, Пенелопа ничуть не удивилась. Мисс Лайтфизер любила порядок, а потому тщательно закрыла дверцу сейфа, прежде чем снова вернуться к Гарри. Тот, не колеблясь, помчался в холл, где его должен был поджидать Тер-Багдасарьян. Должен был, но не ждал, ибо за это время произошло одно не известное Комптону событие. Осторожно проникнув в холл, армянин неожиданно столкнулся нос к носу с дворецким Уильямом Серджоном. Немного поколебавшись, тот дал волю обуревавшему его возмущению:

— Что вы здесь вынюхиваете?

— Послушайте… я сожалею, что вел себя так невежливо…

— Вовремя же вы об этом вспомнили!

— Я думал… что… вдруг еще могу быть вам полезен?

— Нет. Вы оскорбили меня! И я не намерен больше иметь с вами дело. Уходите!

— Послушайте, может…

— Прочь, или я сам вышвырну вас вон!

Кипя от ярости, но боясь устраивать скандал, который наверняка поставил бы его в очень опасное положение, Багдасарьян вышел из дома сэра Реджинальда. Уильям Серджон подбоченясь наслаждался победой, как вдруг на лестнице послышался громкий топот. Дворецкий едва успел обернуться, когда на него налетел Гарри Комптон и, едва не сбив с ног, сунул в руки большой пакет.

— Держите, а мне пора удирать! — шепнул молодой человек.

И, не ожидая ответа, он исчез в коридоре, ведущем к черному ходу. Окончательно сбитый с толку этой чередой непонятных событий, Серджон тупо вертел в руках пакет с крупной надписью «Лавина». Он так и не решил, что следует предпринять, когда в холле появилась Пенелопа.

— Чудесный вечер, правда, Серджон?

— Без всякого сомнения, мисс, — механически ответил все еще немного ошарашенный дворецкий.

И тут мисс Лайтфизер заметила, что слуга держит в руках досье, которое она передала Гарри. Девушка мягко отобрала у него пакет. Впрочем, Серджон и не думал сопротивляться.

— О, прошу прощения, Серджон, это как раз то, что я искала…

Все это явно превосходило понимание слуги. Он поглядел на собственные пустые руки, потом перевел взгляд на изящную фигурку девушки, уже открывавшей дверь на улицу, и лишь тогда бросился догонять. Едва переступив порог дома, Пенелопа столкнулась с Багдасарьяном. При виде большого пакета в ее руках армянин улыбнулся.

— Давайте скорее! — приказал он.

Но Пенелопа быстро спрятала досье за спину.

— Сначала скажите мне, где Гарри!

— Гарри? Понятия не имею, да и плевать! Живо гоните досье!

— Нет.

— Как так, нет?

— Эти бумаги касаются отца Гарри, верно? Вот я и отдам их только самому Гарри!

— Давайте сюда!

— Нет!

Багдасарьян набросился на девушку и после недолгой борьбы вырвал у нее пакет. Грубо оттолкнув Пенелопу, он повернулся, но тут же узрел кипящего от возмущения Серджона. Дворецкий не стал тратить время на объяснения, а изо всех сил саданул армянина в челюсть. И Багдасарьян под оглушительный звон колоколов, вдруг загрохотавших у него в голове, отправился в страну сновидений. Дворецкий подобрал досье «Лавина».

— Кажется, я подоспел вовремя, мисс!

Однако вместо благодарности, которой он был вправе ожидать, Пенелопа подскочила, выхватила пакет и снова метнулась в дом, но в холле чуть не налетела на леди Демфри.

— Что с вами, Пенелопа? О, досье Реджи…

Вошедший в этот момент Серджон увидел, как мисс Лайтфизер передает пакет хозяйке дома.

1 час 00 минут

— Что ж, дорогой мой Реджинальд, боюсь, сегодня нам уже не на что надеяться… Благодарю за прекрасный вечер… С точки зрения наших планов он, конечно, мог бы получиться намного плодотворнее, но в такой трудной игре всегда возникают непредвиденные осложнения…

Адмирал Норланд прощался с хозяином дома. Оба мужчины как раз обменивались крепким рукопожатием, как вдруг к ним подошла леди Демфри. В руке она держала досье «Лавина».

— Послушайте, Реджи, вы это нарочно? Мне только что снова передали конверт, который я вам сегодня уже приносила…

Реджинальд Демфри и адмирал, вытаращив глаза, созерцали злополучное досье, которое не желало покидать сейф, где его запирали, иначе как для того, чтобы снова вернуться к владельцам. Лица обоих мужчин являли глазам слегка удивленной Барбары образчик самых разных выражений, способных появиться на лице англичанина в минуты крайних потрясений: изумление, гнев, оскорбленное самолюбие. Адмирал первым обрел дар речи, но лишь для того, чтобы изрыгнуть самое чудовищное ругательство, которое только слышали на Де Вере Гарденс со времен основания этого района. Назавтра его обсуждал весь Кенсингтон. Ходили слухи, что о происшествии доложили королеве, и, поскольку Ее Величество, как всем известно, не склонна шутить с правилами хорошего тона, она вроде бы поднимала на совете вопрос об отставке адмирала. Что до леди Демфри, то она на мгновение остолбенела, уподобившись наказанной за любопытство Лотовой жене. Мужу пришлось взять Барбару за руки и несколько раз самым нежным образом назвать по имени, прежде чем ей удалось стряхнуть оцепенение, вызванное несдержанностью адмирала. Однако последний, не обращая внимания на учиненный им переполох, отозвал сэра Реджинальда в сторонку. Как только они оказались в холле, Норланд приступил к суровому допросу:

— Вы что, издеваетесь надо мной, Реджинальд? В таком случае лучше признайтесь сразу!

— Уверяю вас, адмирал, я не…

— Ну да? То, что здесь творится, противоречит всем правилам шпионажа и секретных служб! Клянусь потрохами дьявола, где это видано, чтобы шпион стянул такое важное досье исключительно для того, чтобы сразу отдать законным хозяевам? Меж тем сегодня вечером этот документ дважды украли и оба раза вернули! Вы, надеюсь, не станете отрицать, что либо в начале, либо в конце этого цикла должна быть какая-то аномалия?

— Согласен, адмирал, однако я никак не могу найти этому никаких объяснений…

— И вы думаете, такой ответ удовлетворит Интеллидженс Сервис?

— Я не принадлежу к числу их агентов, адмирал, и, коль скоро я честно исполняю свой долг, мнение этих господ мне совершенно безразлично!

— Да ну же, Реджинальд, успокойтесь!.. Сейчас не время для щепетильности… В конце концов, судьба свободного мира важнее, чем мелкие уколы самолюбия!

— Прошу прощения, адмирал.

— Не будем больше об этом. Послушайте, Реджинальд, раз у нас сложилось впечатление, что противник разгадал наши намерения и не желает попадаться в ловушку, может, сделаем вид, будто планы врага увенчались успехом?

— Простите?

— Объявим, будто во время приема важный документ, известный как досье «Лавина», был похищен из вашего сейфа. Я попрошу вас, Реджинальд, доказать преданность Короне, приняв мнимую опалу, которая внешне будет выглядеть настоящей. Я знаю, как это тяжело, но не сомневаюсь, что Ее Величество, узнав правду, сумеет по достоинству оценить ваше самопожертвование…

— Я к вашим услугам, адмирал…

— Благодарю, Реджинальд. Положитесь на меня, это нисколько не повредит вам, и даже наоборот. Разумеется, нам с вами придется разыграть комедию, ибо никто — слышите, никто, даже наши жены — не должен знать правды!

1 час 30 минут

Тер-Багдасарьян, забыв о свойственной жителям Востока пассивности, метался по всей гостиной, а Гарри и Пенелопа, сидя рядышком на диване, испуганно наблюдали за его перемещениями. Неожиданно армянин замер напротив них.

— Ну, так что все-таки стряслось? — завопил он. — Я никак не могу понять самого механизма этой истории.

— Я забрала досье и, как вы сказали, передала ожидавшему меня Гарри, — робко объяснила Пенелопа.

— Я опрометью бросился вниз по лестнице, — продолжал Комптон, — и, думая, что вручаю пакет вам, по-видимому, сунул его дворецкому.

Багдасарьян с трудом сдержал поток ругательств и лишь мрачно заметил:

— По-видимому, а?

— Во всяком случае, это вас не было на месте!

— Откуда я мог знать, что этот кретин Серджон сунет нос куда не надо?

— Ни один человек не в состоянии предугадать все…

Злясь на то, что ему никак не удается свалить вину за провал на Гарри, Багдасарьян еще больше взъелся на Пенелопу.

— Так или этак, а все погубили вы! — зарычал он. — Знаете, что вы такое? Ходячая катастрофа! И сейчас самое время от вас избавиться!

Мисс Лайтфизер иногда нравилось уточнить, что имеет в виду собеседник.

— Избавиться? Что именно вы хотели этим сказать, мистер Багдасарьян?

Вместо ответа армянин так зловеще хмыкнул, что у Комптона по коже забегали мурашки.

— Вы не тронете ни единого волоска на голове Пенелопы! — воскликнул молодой человек.

— А вы заткнитесь!

— И не подумаю! Я вам не позволю вымещать злобу на мисс Лайтфизер, которая ничуть не виновата в неудачном стечении обстоятельств!

На лице Багдасарьяна появилось такое выражение, что по позвоночнику Гарри заструился холодный пот.

— Даю вам добрый совет, Гарри Комптон: если хотите отпраздновать следующий день рождения, перестаньте разыгрывать из себя буржуазного влюбленного!

Наблюдая за этой сценой, Пенелопа раздумывала, хватит ли у Комптона мужества ее защитить. Эти размышления не давали ей впасть в панику. Молодой человек умирал от страха, но он и в самом деле любил Пенелопу…

— Осторожнее, Багдасарьян, — проговорил он слегка дрожащим голосом. — Я не дам вам поднять руку на мисс Лайтфизер!

— Правда? Должен ли я из этого заключить, что вы нас предали и перешли в реакционный лагерь?

Мисс Лайтфизер, очевидно, не понимала ни слова, но, поскольку речь шла о ее особе, ситуация нравилась ей все меньше.

— Мистер Багдасарьян, вы заявили мне, что документ, который хранится в сейфе у сэра Реджинальда Демфри, затрагивает честь отца Гарри, и я совершенно не понимаю, с какой стати мне следовало передать пакет вам!

— Заглохните, бэби, вы слишком глупы!

— Может, я и глупа, мистер Багдасарьян, но вы не джентльмен!

— Не может быть, мисс! Ах, вы и представить себе не можете, как меня это огорчает!

— Кажется, вы смеетесь надо мной, мистер Багдасарьян?

— Мне тоже так кажется, почтеннейшая мисс Лайтфизер!

Возмущенная девушка направилась к выходу, но армянин одним прыжком преградил ей путь. Если бы не телефонный звонок, дело могло окончиться очень скверно. Однако прежде чем снять трубку, Багдасарьян запер дверь и сунул ключ в карман.

— Багдасарьян слушает!

— Я — тот, от кого получал распоряжения Баланьев.

Армянин почувствовал, что у него перехватило горло. А незнакомый голос продолжал:

— После того, что я видел у Демфри…

— А-а-а… так вы там были?

— Не задавайте идиотских вопросов, Багдасарьян! Вам удалось выполнить свою миссию, и это главное. Я зайду к вам за документом часа в три пополудни. Если до тех пор Баланьев даст о себе знать, скажите, чтоб тоже приехал к этому времени.

— Дело в том…

— Да?

— У меня нет документа…

— Что вы сказали?

Багдасарьян, обливаясь потом, рассказал о невероятной путанице, приведшей к возвращению досье «Лавина» сэру Реджинальду. На другом конце провода наступило долгое молчание.

— Вам должно быть известно, что у нас не любят такого рода приключений… да, те, кто пытается вести двойную игру, очень скоро об этом жалеют… но тщетно.

— Но, уверяю вас…

— Ладно. Не выходите из дома — я перезвоню. До скорого.

Бледный как смерть армянин повесил трубку. Когда мисс Лайтфизер с величайшим простодушием вежливо выразила надежду, что новости не так уж плохи, он долго смотрел на нее не понимая, потом вдруг издал что-то вроде глухого рыдания и выхватил нож.

— На сей раз она получит, что заработала!

Однако, чтобы добраться до Пенелопы, Багдасарьяну пришлось миновать Гарри, а тот, в полной панике от грозящей его возлюбленной опасности, схватил первое, что попалось под руку (а это была великолепная ваза), и расколотил ее о голову ресторатора. Последний ничком рухнул на пол да так и замер.

— Как, по-вашему, вы его убили, дорогой? — безучастно осведомилась мисс Лайтфизер.

Испуганный собственным поступком, а главное — его неизбежными последствиями, Комптон начал заикаться:

— Я… н-не зна-на-наю… Вп-п-прочем, это н-не важно… Н-на-до ли-линять отсюда!

Тем не менее Пенелопа, прежде чем уйти, сочла своим долгом поглядеть на Багдасарьяна и высказать свое мнение:

— Странно, что он принял так близко к сердцу честь вашей семьи, правда?

1 час 50 минут

Следуя наскоро сочиненному сценарию, адмирал Норланд позвал жену, и оба громко распрощались с хозяевами дома. Пока адмирал не выразил намерения уйти, еще никто не смел расходиться. Желая подкинуть противнику ложную приманку, Норланд сделал вид, будто немного колеблется, потом повернулся к сэру Реджинальду:

— Я не могу спокойно уйти, оставив здесь досье, которое уже два раза пытались украсть… Если вы не возражаете, я заберу его с собой.

Сэр Демфри слегка выпрямился с видом человека, оскорбленного публичным выражением недоверия, отвесил легкий поклон и сухо заметил:

— Как вам угодно, адмирал. Сейчас я за ним схожу.

— Буду вам премного обязан, — в тон ему отозвался Норланд.

Никто из присутствующих не сомневался, что Демфри вызвал глубокое недовольство шефа и теперь его планка в Адмиралтействе значительно упадет. С этой минуты все начали потихоньку разбегаться, сначала к удивлению, потом возмущению и, наконец, полному отчаянию леди Демфри. Барбара слишком долго вращалась на светской карусели, чтобы не понять размеров катастрофы, меж тем причины от нее полностью ускользали. Сэр Реджинальд вернулся с таким перекошенным лицом, что все разговоры мгновенно смолкли.

— Реджинальд, что… — пробормотала испуганная леди Демфри.

Однако хозяин дома, не обращая внимания на жену, бросился к Норланду:

— Адмирал… Досье «Лавина» снова похитили, мой сейф распахнут настежь…

В ледяном голосе Норланда чувствовалась так умело дозированная нотка презрения, что подлинность сцены ни у кого не вызвала сомнений.

— Решительно, в вашем доме творятся престранные вещи, сэр Реджинальд Демфри! Завтра в восемь утра зайдите ко мне в кабинет и попытайтесь объясниться. А я немедленно еду предупредить Интеллидженс Сервис.

— Но, адмирал, может быть, вы позвоните отсюда?

— Я с прискорбием вынужден заметить, что не считаю вас вправе давать мне советы, особенно если я об этом не просил!

Норланд вышел, и его жена, чуть не плача от жалости к леди Демфри, поспешила следом. Миссис Норланд была добрейшим существом. После ухода адмирала началось повальное бегство, и вскоре совершенно уничтоженная леди Демфри осталась наедине с мужем, его помощниками и их супругами. После того как Барбара, поникнув в кресле, заявила, что сию секунду умрет от стыда на глазах у своих последних друзей, дабы хоть отчасти смыть позор, запятнавший ее имя, хозяйку дома начали отпаивать виски. Уильяма Серджона так потрясло смятение хозяев, что он, забыв о правилах этикета, рискнул высказать свое мнение, хотя его никто ни о чем не спрашивал. И это была первая бестактность за тридцать лет службы.

— По-моему, это маленькая Лайтфизер…

Леди Демфри обратила к нему затуманенный взор.

— Что вы сказали, Серджон?

— С вашего позволения, миледи, я говорю, что мисс Пенелопа Лайтфизер, должно быть, причастна к похищению, и вот почему…

6 часов 30 минут

Сломленный волнениями этой ночи, с ее чередой опасных и нелепых происшествий, Тер-Багдасарьян спал. На крыльях сна он унесся из мрачного, реакционного Лондона в родную солнечную Армению, где благодаря коммунистическому режиму наступит золотой век… когда-нибудь потом. Но тут волшебный сон оборвался, и Багдасарьян увидел эту невыносимую мисс Лайтфизер и вновь пережил все тревожные испытания, которым она подвергла его наяву, во время перевозки трупа Баланьева. Усталый мозг отказывался работать в привычно оптимистическом направлении, и теперь даже во сне каждая победа оборачивалась поражением. Последнее окончательно воплотилось в образе полицейского, чья десница тяжело опустилась ему на плечо. Страж закона так безжалостно тряс Багдасарьяна, что в конце концов тот проснулся. У постели стоял незнакомый мужчина и сверлил его суровым взглядом. Ресторатор потихоньку пришел в себя.

— Кто вы такой и что вам нужно в моем доме? — с трудом выдавил он.

— Я звонил вам сегодня ночью, и вы сообщили мне о самом жалком провале. Вот я и пришел требовать объяснений.

Тер-Багдасарьяна снова охватил страх.

— Я же вам все рассказал по телефону!

— Не совсем… Например, вы забыли сообщить, по каким причинам не уведомили своего непосредственного начальника, Федора Александровича Баланьева.

— Его не оказалось на месте.

— Правда? И куда же вы звонили?

— В посольство, естественно!

— Вы так неумело врете, Багдасарьян, что, должно быть, и впрямь не в своей тарелке. После двадцати трех часов в посольстве не зарегистрировано ни единого звонка… А знаете, почему вы не звонили Баланьеву, Багдасарьян? Потому что вам было известно о его смерти. А каким образом? Да просто вы же его и зарезали…

— Я?

— Да, вы, Тер-Багдасарьян. Его тело выловили из реки, а на нем нашли почти что ваш автограф. Баланьева ударили ножом… Это ваш почерк!

— Но в конце-то концов, зачем мне было убивать Баланьева?

— Этого я не знаю… но никто не видел Федора Александровича с тех пор, как он вошел сюда, в ваш дом…

— Вы позволите мне встать с постели?

— Какой смысл?

— То есть как это?

— Где лучше всего умереть, как не в постели?

— Умереть?

— Мы всегда безжалостно наказываем предателей, Багдасарьян. Вы достаточно давно на нас работаете, чтобы этого не знать!

— Но я… я вовсе не предатель!

— В таком случае, где досье «Лавина»?

— Я вам уже объяснил, что…

— Да, как же, помню. К несчастью для вас, сегодня утром пресса сообщила об исчезновении документа из дома сэра Реджинальда Демфри.

— Что?!

— Хотите почитать газеты? С вашей стороны, Багдасарьян, разумнее всего было бы признать вину и сказать, где вы спрятали бумаги.

— Но, клянусь, я их не брал!

— Та-та-та! Разве вы уже забыли, что мы не верим клятвам?

— Если вы сказали правду, значит, меня провели Комптон и мисс Лайтфизер!

— Жаль, потому что мы одинаково не любим и дураков, и предателей.

— Дайте мне хоть один шанс!

— В нашей работе это невозможно, Багдасарьян!

Увидев, как к его груди приближается пистолет с глушителем, армянин в первую очередь удивился. Не может быть, чтобы советские коллеги решили избавиться от него таким образом! Он не заслуживает подобного обращения! Три пули, пробившие грудь, так и не умерили негодование Багдасарьяна. Словно обдумывая совершенную только что несправедливость, ресторатор закрыл глаза, а когда открыл — он был снова один. Ужасный огонь пожирал его легкие изнутри, и Багдасарьян понял, что скоро умрет. Однако бешенство дало ему сил дотащиться до телефона и набрать номер Гарри Комптона. Как только молодой человек снял трубку, армянин последним усилием воли заставил себя прохрипеть все, что хотел сказать перед смертью:

— Комптон?.. Это Баг… Багдасарьян… Я умираю… три пули… русские… сволочи. Они… едут к… девчонке… убить… и ее… Попытайтесь успеть рань…

Сквозь густеющий туман ресторатор услышал щелчок на другом конце провода — Комптон положил трубку. Багдасарьян горько улыбнулся. Никому до него нет дела… Можно подыхать!..

Так он и поступил.

7 часов 00 минут

Как только инспектор Картрайт проснулся, ему сообщили о решении адмирала Норланда пустить слух, будто похищение удалось. Не сомневаясь, что у Багдасарьяна вот-вот станет очень жарко, он помчался в Сохо. Дверь была только притворена, и Картрайт, войдя в квартиру, почти сразу наткнулся на тело ресторатора.

— Вчера вечером Баланьев, сегодня утром — Багдасарьян… — вздохнул он. — Похоже, началась большая чистка!

Инспектор позвонил в уголовный отдел, дал все необходимые разъяснения и рванул к Комптону, надеясь поспеть прежде, чем молодого человека тоже отправят на тот свет. Решительно, хитрость адмирала уже начала приносить плоды… Благодаря всеобщей свалке с лиц спадет немало масок, и, кто знает, возможно, они наконец выяснят, кто из окружения сэра Реджинальда предатель и кто руководит сетью советской разведки в Лондоне.

7 часов 15 минут

Гарри вскочил с постели, как только до него дошел смысл слов умирающего Багдасарьяна. Он больше не думал ни о пролетарской революции, ни о победе марксизма, ни о поражении капиталистического мира. Все его мысли занимала Пенелопа, которой грозила смерть от руки убийц Багдасарьяна. Натянув штаны и пиджак, Комптон, как был в тапочках, вылетел на лестницу, стрелой промчался мимо оторопевшей от такой небрежности домовладелицы и что есть духу побежал к метро.

7 часов 30 минут

На вопрос Картрайта, дома ли Гарри Комптон, уязвленная вдова Пемсбоди ответила, что молодого человека, по-видимому, укусил тарантул, ибо пятнадцать минут назад он вылетел из дома как ужаленный, чуть не отшвырнув ее по дороге. Такая грубость тем более удивила домовладелицу, что, по ее словам, Гарри Комптон до сих пор являл собой образец хорошо воспитанного молодого человека. Таким образом, полицейский с облегчением убедился, что Гарри ускользнул от советских убийц. Правда, не исключено, что эти последние, не принимая его всерьез, решили сначала наведаться к мисс Лайтфизер…

— А с тех пор как мистер Комптон ушел, его никто не спрашивал?

— Нет.

7 часов 45 минут

Гарри Комптон пребывал в таком возбуждении, что, мчась по улочке, где жили Пенелопа и ее мать, бормотал про себя страшную клятву — если они осмелятся причинить вред его любимой, Гарри потребует отчета у самого товарища Хрущева, взорвет к чертой бабушке Кремль и Дворец съездов, но непременно отомстит за маленькую англичанку! Теперь Комптон твердо знал, что любит ее больше всего на свете. Молодой человек как сумасшедший зазвонил в дверь, потом, не удовольствовавшись этим, начал стучать кулаком, так что едва не сшиб с ног открывшую дверь миссис Лайтфизер и с разбегу пролетел в коридор.

— Где она?

— Я думаю, у себя в комнате…

Комптон бросился туда и без предупреждения толкнул дверь. Девушка едва успела снова запахнуть халатик. Однако прежде, чем миссис Лайтфизер успела высказать все свое возмущение таким хамским нарушением приличий, Гарри упал на колени и, обхватив ноги Пенелопы, стал покрывать поцелуями ее платье. Обе женщины озадаченно смотрели на него.

— С ним это случается все чаще и чаще… — наконец заметила Пенни.

— Уж не знаю, согласишься ли ты со мной, Пенни, но, по-моему, это ненормально, и, уж если быть совсем откровенной, признаюсь, такое поведение меня настораживает! Как бы зять, который вечно стоит на коленях и бьет себя в грудь, не наделал мне таких же странных внуков — набитых комплексами и похожих на пингвинов!

Мисс Лайтфизер сочла, что сейчас не время для биологических экскурсов, хотя ее очень интересовало, каким таким образом из-за того, что Гарри, по-видимому, постоянно терзают угрызения совести, его дети могут стать похожими на пингвинов. Она положила руку на голову Комптона.

— Лучше бы вы встали, Гарри…

— Не раньше, чем получу от вас прощение!

Пенелопа с огорчением посмотрела на мать, но та лишь руками развела.

— Этому не видно конца! Молодой человек, вам совершенно необходимо сходить к психоаналитику! Должно быть, вас мучают навязчивые сожаления о каком-нибудь проступке, совершенном в раннем детстве. Воспоминание об этом событии могло улетучиться, и осталось лишь чувство вины.

Столь глубокое непонимание лишало Гарри дара речи. Он думал о Багдасарьяне, о его срывающемся голосе и о смертельной опасности, о которой его предупредил армянин. В полном отчаянии от собственной беспомощности, молодой человек встал.

— Неужели вы так и не захотите ничего понять? — пробормотал он.

— Но… что именно?

Вместо того чтобы ответить миссис Лайтфизер, Гарри предпочел воззвать к ее дочери:

— Дорогая, я мерзавец! И мне стыдно!

— О нет, Гарри! Умоляю, не надо начинать все сначала!

— Я вас обманул, Пенни… мой отец никогда не сидел в тюрьме!

— Что ж, так оно гораздо лучше, верно?

— А документ, который я уговорил вас взять… нет, хуже того, украсть из сейфа сэра Реджинальда Демфри, на самом деле касается безопасности всего западного мира!

Девушка рассмеялась.

— Безопасности всего западного мира? И только-то? Но, Господи Боже, что бы вы стали с ним делать?

И, повернувшись к матери, она добавила:

— Непостижимо! И откуда он все это берет!

Глядя на двух смеющихся женщин, смеющихся в тот самый миг, когда к ним, без всякого сомнения, приближается самая ужасная смерть, Комптон чувствовал, что у него опускаются руки. Какой смысл сопротивляться неизбежному? Он решил выйти на лестничную площадку и ждать. Может быть, те, другие, удовольствуются только его жизнью?

— Прощайте, Пенни… я вас очень любил и не сомневался, что мы были бы счастливы вместе… И с вами тоже, миссис Лайтфизер, поскольку, я уверен, из вас получилась бы самая замечательная теща на свете… Вот только я совершил ужасно дурной поступок… а теперь об этом жалею… Вероятно, я не так, как надо, воспринимал мир… А еще точнее — был круглым дураком. Но за ошибки надо платить, и я заплачу. Пенелопа, когда я отсюда уйду, крепко заприте за мной дверь и немедленно позвоните в полицию… Обещаете?

— А почему вы уходите, Гарри?

— Я надеюсь, что, расправившись со мной, они оставят вас в покое. Прощайте!

И, прежде чем женщины успели его удержать, Комптон бросился к двери, но, распахнув ее, столкнулся с весьма элегантным молодым человеком. В руке он держал револьвер.

— Весьма сожалею, мистер Комптон, — с изысканной вежливостью начал он, заставив Гарри снова отступить в квартиру, — однако я вынужден помешать вашим намерениям. К несчастью, у вас хранится документ, который мне очень нужен.

— Клянусь вам, у меня его нет!

— Очень досадно… В таком случае, он, очевидно, у мисс Лайтфизер?

Миссис Лайтфизер остолбенела от удивления, зато Пенелопа воскликнула:

— Но… я вас знаю!

— Тем хуже для вас, мисс!

— Почему?

— А потому что вы принуждаете меня к действиям, которые мне внушают глубочайшее отвращение.

— Например?

— Убить вас… равно как и вашу почтенную матушку, которой я выражаю все возможные сожаления…

— Невероятно! — возмутилась миссис Лайтфизер. — С какой стати все словно сговорились нас убить? На днях — тот липовый полицейский инспектор, сегодня — этот джентльмен, которого я вижу первый раз в жизни!.. Я полагаю, все это уже перешло допустимые границы!

Гость вдруг перестал улыбаться.

— Прошу прощения, но у меня не так уж много времени. Я хочу получить документ, вот и все. Ну, отдадите вы мне его или нет?

Пенелопа глупо захихикала.

— Вот смеху-то… Все требуют эти бумаги, но кому они принадлежат на самом деле — неизвестно!

— Вас это не касается. Где документ?

— Откуда же мне знать?

— А вот об этом я не имею ни малейшего понятия… Но предупреждаю: если через минуту вы мне не скажете, где досье «Лавина», я застрелю вашу мать…

8 часов 10 минут

Осторожно толкнув дверь в квартиру миссис Лайтфизер, инспектор Картрайт услышал последнюю фразу и, таким образом, сразу узнал голос. Он так удивился, что едва не выдал своего присутствия. Как только советский агент направил пистолет на миссис Лайтфизер, инспектор вытащил свой собственный.

— Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять… — отсчитывал незваный гость.

Из коридора Картрайт видел бледное лицо Комптона. Его восхитило то, как молодой человек улыбнулся Пенелопе, словно пытаясь ее утешить. Хороший парень… тем более что он-то ведет честную игру и ни о чем не догадывается…

— Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, тридцать…

Полицейский заметил, как миссис Лайтфизер напряглась. Не стоит подвергать ее слишком большому риску.

— Довольно, Фаррингтон! — приказал он.

Дональд Фаррингтон, быстро обернувшись, выстрелил, но Картрайт оказался более метким стрелком, и второй помощник сэра Реджинальда Демфри упал на колени. Падая, он вцепился в край стола и с улыбкой прошептал:

— Самый лучший выход из положения…

И тут же рухнул ничком.

Агент Интеллидженс Сервис, взглянув на мертвого, покачал головой:

— Господи, как это глупо… Гарри Комптон, вы держались на высоте. Мы знаем обо всех ваших действиях, с тех пор как вы покинули Бристоль.

Узнав человека, помешавшего ему броситься в Темзу, Гарри изумленно вытаращил глаза.

— Но… кто вы такой?

— Эверетт Картрайт!

— Полицейский?

— Если угодно…

— Тогда объясните им, что я шпион! Что я работаю на русских.

— Вернее, работали, поскольку всего через несколько секунд уже никому не понадобитесь… Бросьте оружие, Картрайт!

Стоявшая на пороге женщина держала их всех под прицелом, и было совершенно ясно, что она без колебаний выстрелит.

— Миссис Смит! — воскликнула Пенелопа.

Картрайт уронил пистолет на ковер и по приказу миссис Смит оттолкнул его ногой к ней поближе. Комптон казался окончательно выбитым из колеи. На сей раз он уже даже не пытался понять, что происходит и какую роль в этой истории играет кухарка Демфри. Последняя указала на Фаррингтона.

— Кто его убил?

— Я… — признался инспектор.

Миссис Смит ограничилась весьма короткой эпитафией:

— Очень мил, но несерьезен… Прогнивший плод капитализма…

Вот и все, что заслужил милейший Дональд Фаррингтон за свое предательство.

Меж тем Маргарет Мод Смит продолжала:

— Я, разумеется, пришла за досье «Лавина». Если вы мне его отдадите, я никому из вас не причиню вреда…

Картрайт пожал плечами:

— Вы принимаете нас за дураков? Можно подумать, вы оставите нас в живых, после того как нам стало известно, что советскую разведку в Лондоне возглавляет кухарка сэpa Реджинальда Демфри! Вот уж не ожидал, что англичанка способна перейти на сторону противника…

— А я вовсе не англичанка. Мое настоящее имя — Татьяна Федоровна Темпескова… Ловко я провела ваших ищеек, Картрайт? У нас я бы не имела ни единого шанса выйти сухой из воды!

— Не думаю, чтобы вам это удалось и тут, — вкрадчиво заметил инспектор.

— Ошибаетесь. Во-первых, мы умнее, а во-вторых, нас не останавливают ваши глупые предрассудки.

В этой до крайности накаленной атмосфере смех мисс Лайтфизер прозвучал как нечто совершенно нелепое, почти непристойное. Комптон и Маргарет Мод Смит изумленно уставились на девушку.

— Послушайте, миссис Смит, а вы не опоздаете на работу?

— Попытайтесь внушить этой идиотке, что ей осталось жить всего несколько минут, — с раздражением бросила Картрайту кухарка.

— Опять? Но с чего это все угрожают меня убить? Мистер Багдасарьян… мистер Фаррингтон… а теперь еще и вы, миссис Смит! Люди, которым я ровно ничего дурного не сделала! Мистер Картрайт, они ведь не имеют права, верно? И если бы леди Демфри узнала о вашем поведении, миссис Смит, я уверена, что она выставила бы вас за дверь!

Слушая столь невероятный поток глупостей, Татьяна Федоровна Темпескова на мгновение растерялась. В это время вдруг раздался слабый голос миссис Лайтфизер:

— Прошу прощения, но… по-моему, я сейчас упаду в обморок.

Она пошатнулась и, цепляясь за спинку стула — опору, надо сказать, весьма ненадежную, — пробормотала:

— О Боже мой…

Увидев, как ее мать медленно сползает на пол, Пенелопа невольно вскрикнула: «Мама!» — и бросилась на помощь. Движение девушки выглядело так естественно, что русская не решилась ее остановить, и совершенно напрасно, поскольку мисс Лайтфизер оказалась в опасной близости от нее. В тот же миг Татьяна Федоровна почувствовала, что ее схватили и приподняли. Не успев сообразить, что происходит, бывшая кухарка уже лежала на спине, а в грудь ей упиралось колено мисс Лайтфизер. Эверетт Картрайт нагнулся и защелкнул на запястьях пленницы стальные браслеты.

— Как видите, невзирая на предрассудки, нам все же удается выйти из положения, — заметил он, помогая русской встать.

Пенелопа поправила слегка растрепавшуюся прическу, а ее мать, очевидно совсем забыв о внезапном недомогании, проговорила:

— Ты была просто великолепна, дорогая! Браво!

И тут на глазах у слегка обалдевших мнимой Маргарет Мод Смит и несчастного Гарри Комптона произошла удивительная метаморфоза — глуповатая улыбка вдруг исчезла с лица мисс Лайтфизер, и теперь, оставаясь, впрочем, по-прежнему очаровательной, она больше ничуть не походила на робкую дурочку, которую любил Гарри. Русская сначала бормотала угрозы и ругательства, потом замкнулась в молчании, но все это время не сводила глаз с Пенелопы. По всей видимости, она никак не могла уверовать в такое превращение. Еще большее потрясение испытывал Гарри Комптон. С самого начала этой сцены молодой человек застыл, парализованный чередой превосходящих его понимание событий: убийство Баланьева, потом — Багдасарьяна, а за ними — этого Фаррингтона, такого симпатяги на вид… его спаситель с берега Темзы, вдруг оказавшийся полицейским… кухарка Демфри, неожиданно представшая в облике советской шпионки… миссис Лайтфизер, под личиной маленькой серой мышки скрывавшая недюжинную силу духа, и, наконец, Пенелопа, его Пенелопа! Какое невероятное преображение! Куда исчез наивный взгляд, порой выводивший Гарри из себя, но зато рождавший в его душе желание спасти и защитить? Нет, эта новая Пенелопа казалась весьма решительной девушкой, способной скорее оказать помощь, чем просить о ней. Картрайт, очевидно, понял, что творится в душе молодого человека.

— Мистер Комптон, позвольте представить вам мисс Пенелопу Лайтфизер, одну из самых блестящих сотрудниц Интеллидженс Сервис, — сказал он. — Правда, это не основная работа мисс Лайтфизер — она лишь иногда помогает нам на досуге…

— Вы очень опасный противник, мисс… — проговорила мнимая миссис Смит скорее с восхищением, чем с досадой. — Жаль, что вы были не на нашей стороне!

— Так вы с самого начала, с нашей первой встречи знали, кто я такой и чем занимаюсь? — жалобно пробормотал Гарри Комптон.

Звонкий смех Пенелопы ничуть не напоминал ее прежнего глупого хихиканья.

— Ну конечно…

Понедельник, вечер 15 часов

В кабинете адмирала Норланда сам хозяин, сэр Реджинальд Демфри и Герберт Рутланд слушали рассказ о событиях, закончившихся арестом Татьяны Федоровны Темпесковой.

— От двойных агентов мы знали, что русских очень интересует досье «Лавина», причем точность сведений быстро убедила нас, что в непосредственном окружении адмирала есть их человек. И сей неприятный вывод побудил нас начать тщательное расследование. В результате нам пришлось следить за каждым из вас, джентльмены, а также за вашими супругами. Занятие не из веселых, но зато совершенно необходимое… Если адмирал, сэр Реджинальд Демфри и их супруги сразу оказались вне подозрений, то с остальными дело обстояло иначе…

Заметив, что Герберт собирается возразить, инспектор упреждающе поднял руку.

— Прошу вас, мистер Рутланд… Вы ведь понимаете, что Интеллидженс Сервис не может руководствоваться эмоциями! Мы знали, что ваша жена заядлая картежница и тратит гораздо большие суммы, чем те, которыми она могла бы располагать в нормальных обстоятельствах. Фаррингтоны тоже жили явно не по средствам… Однако очень скоро мы перестали подозревать миссис Рутланд…

— Почему? — сухо осведомился первый помощник сэра Реджинальда.

— Потому что мы обнаружили, что миссис Рутланд, вероятно, без вашего ведома, работает в одном издательстве. Блестящее знание французского и немецкого языков позволяет ей возглавлять отдел переводной литературы, а заодно и расплачиваться с долгами… Зато наши подозрения насчет Дороти Фаррингтон все укреплялись. Каждый месяц она получала очень много денег от некоего ирландского дядюшки. Мы быстро выяснили, что никакого дяди у миссис Фаррингтон нет. В результате за Дороти установили пристальное наблюдение, но оно оказалось совершенно бесплодным… и не без причины! Миссис Фаррингтон не имела ни малейшего отношения к этой истории! Чтобы как-то объяснить ежемесячные денежные вливания, Дональд рассказал жене довольно нелепую сказку. Якобы давным-давно какой-то приятель его родителей нагрел их на крупную сумму, а потом, раскаявшись, стал потихоньку расплачиваться. А посылал он деньги на имя Дороти только потому, мол, что служащий Адмиралтейства, получающий деньги неизвестно за что, может вызвать подозрения начальства. Глупо, конечно, но любящие женщины не задают лишних вопросов… и готовы поверить самым невероятным выдумкам.

Реджинальд вздохнул:

— Бедная Дороти!.. Нельзя ли как-нибудь ей помочь?

— Мы вынуждены рассказать ей об истинных обстоятельствах смерти Дональда, чтобы она ничего не требовала от государства, но для общественности предпочтительнее сделать вид, будто Дональд Фаррингтон пал жертвой долга.

— Я не уверен, что это хорошо с точки зрения морали, — возмутился адмирал.

Картрайт улыбнулся:

— Мораль и контрразведка несовместимы, сэр.

Демфри поддержал представителя Интеллидженс Сервис. Его радовало, что Барбаре теперь придется быть любезнее с молодой вдовой. Сэр Реджинальд обладал весьма своеобразным чувством юмора.

— Нам очень повезло, что мисс Пенелопа Лайтфизер, наш временный агент, действительно работает портнихой в ателье, неподалеку от которого снял комнату Гарри Комптон. Понаблюдав за привычками молодого человека, мисс Лайтфизер постаралась привлечь его внимание, постоянно обедая в те же часы за одним из соседних столиков. Как вы сами могли убедиться, джентльмены, Пенелопа очень красива, и мы не без оснований предполагали, что молодой человек попадется на такую приманку. Зная о его застенчивости, мисс Лайтфизер решила сыграть роль дурочки, способной вляпаться в любую историю. Хозяева ателье обещали в случае нужды обрисовать Пенелопу как очень милую, но слегка придурковатую девушку. Что до консьержки, миссис Беннет, то она работает на нас и тоже знала о возможных расспросах. На всякий случай мисс Лайтфизер и в самом деле вступила в коммунистическую партию… а потом очень ловко довела это до сведения Комптона. Представляете, как мы обрадовались, когда Багдасарьян стал наводить справки о Пенелопе? Рыбка клюнула… Кроме того, мисс Лайтфизер сообщала нам по телефону о растущей влюбленности Комптона. Между прочим, и сама она, видимо, не осталась равнодушной к несомненному обаянию молодого человека…

— Но эта юная особа все же очень крупно рисковала! — заметил сэр Реджинальд Демфри. — Впрочем, это великолепная актриса. Должен признаться, меня она провела, как и всех остальных. Кстати, насколько я понял, ее мать чуть не зарезал этот Багдасарьян?

— Я сам позвонил миссис Лайтфизер и предупредил, что к ней идет убийца, но она отказалась от помощи, понимая, что в противном случае рискует погубить всю операцию… Муж миссис Лайтфизер погиб не при Дюнкерке, как она рассказывает тем, кому вовсе не обязательно знать правду, нет, он был нашим сотрудником и пал во время одной операции. Из восхищения и любви к нему мать и дочь по мере сил продолжают его дело… Чудесные женщины…

Адмирал счел необходимым уточнить еще одну немаловажную подробность.

— А каким образом попала в дом Демфри эта фантастическая кухарка Смит, оказавшаяся шефом вражеской разведсети?

— Ее рекомендовала Дороти Фаррингтон… забыв предупредить леди Демфри, что это находка ее супруга. То, что Багдасарьян, Баланьев и Фаррингтон мертвы, а Темпескова очень надолго угодила под замок, — блестящая победа. И без вашей помощи, джентльмены, мне никогда не удалось бы добиться такого успеха…

17 часов 00 минут

Воспользовавшись суетой, наступившей в квартире миссис Лайтфизер после того, как туда приехали официальные представители Скотленд-Ярда, Гарри незаметно ушел. По дороге домой он пытался проанализировать случившееся. Больше всего молодого человека терзал стыд. Стыд за то, что он так отвратительно вел себя по отношению к Англии, к милейшей миссис Лайтфизер, к очаровательной Пенелопе и, наконец, к памяти собственных родителей. А кроме того, Комптон переживал, что так легко поддался на обман Пенелопы. Злиться на девушку он не мог, но искренне думал, что больше никогда не посмеет показаться ей на глаза. Да и зачем? Если мисс Лайтфизер и делала вид, будто с удовольствием слушает его признания, то лишь с одной-единственной целью — обезвредить вражеского агента. Решив больше не думать о девушке как о возможной супруге, Гарри ощутил такую пустоту внутри, что ему по-настоящему захотелось умереть. Жизнь без Пенни утратила всякий смысл и в довершение всех бед той Пенни, которую он любил, вероятно, вообще не существовало. Комптон с содроганием вспомнил самоуверенный тон новой мисс Лайтфизер, внезапно представшей его глазам, невероятную ловкость, с какой она скрутила в бараний рог Маргарет Мод Смит. Бедняге Гарри стало так невыносимо грустно, словно он оплакивал гибель любимой девушки.

У входа его остановила миссис Пемсбоди, жаждавшая непременно узнать, что за причина побудила ее жильца вести себя столь неподобающим образом. Как он посмел не только не поздороваться, но даже толкнуть ее?

— Господь свидетель, мистер Комптон, что я вовсе не из тех женщин, которые непомерно раздувают значение собственной персоны! Тем не менее мой отец все-таки был судебным исполнителем, и если превратности судьбы вынудили меня сдавать комнаты джентльменам (или по крайней мере тем, кого я считала таковыми), это не мешает мне считать себя порядочной женщиной и требовать уважения от окружающих!

Гарри посмотрел на домовладелицу так, будто она разговаривала на незнакомом ему языке.

— Но никто в этом никогда и не сомневался, миссис Пемсбоди!

— Ошибаетесь, мистер Комптон, — я сама!

— Вы?

— Да, сегодня утром! Когда вы, мистер Комптон, толкнули меня и, даже не извинившись, побежали дальше, я поняла, как мало вы со мной считаетесь и что вы меня презираете! Так вот, говоря по чести, я такого отношения не заслуживаю!

Миссис Пемсбоди разразилась слезами.

— До… жить до… до моих лет… а по… потом… та… такое уни… жение… — всхлипывала она. — Это… у… ужасно…

Гарри так хотелось избавиться от домовладелицы, что он готов был ляпнуть что угодно, лишь бы как-то объяснить свой проступок и улизнуть, а потому сказал, будто его позвали к смертному одру любимой девушки. Миссис Пемсбоди, страстная любительница мелодрамы, тут же забыла о пережитом унижении и выразила живейшее любопытство:

— Господи! Она попала в аварию?

Думая о навеки утраченной Пенелопе и почти не соображая, что говорит, Комптон пробормотал:

— Она умерла…

Миссис Пемсбоди издала долгий скорбный стон. Отбросив все обиды, она горячо пожала руку своего несчастного жильца.

— Простите меня… Я ведь не могла угадать, правда?

И, провожая глазами поднимавшегося по лестнице молодого человека, домовладелица подумала, что со спины он очень похож на Уинстона Черчилля времен бурской войны.

18 часов 00 минут

Когда инспектор Картрайт осведомился, дома ли Гарри Комптон, миссис Пемсбоди с величайшим пылом посоветовала ему отложить визит до другого раза, поскольку мистер Комптон сейчас совершенно не в состоянии принимать кого бы то ни было. Полицейский очень удивился:

— А что с ним такое?

— Он страдает… бедный мальчик!

— И в чем причина страданий?

Миссис Пемсбоди положила правую руку на то место, где должна была бы находиться левая грудь, не будь природа так скупа к ней в этом отношении, и голосом, в котором слышались отзвуки безнадежного отчаяния Офелии, Симбелина и Дездемоны, изрекла:

— Та, кого он любил, умерла!

— Правда?

— Да! Несчастный случай…

— Это ужасно… Но, я думаю, в подобных обстоятельствах Гарри особенно необходим друг. Так что, с вашего позволения, я поднимусь.

И, не ожидая означенного разрешения, полицейский стал взбираться по лестнице. Он вошел без стука, но шум распахнувшейся двери разбудил молодого человека, и тот вскочил с постели:

— А, это вы?

— Я вижу, мое появление вас не удивило?

Гарри пожал плечами:

— Я догадывался, что это так просто не кончится… Вы пришли за мной?

— Разумеется.

— Вы позволите мне прихватить чемодан?

— Я же не дикарь!

— Спасибо.

— Как вы думаете, что со мной сделают? — спросил Комптон, собирая вещи.

— О, знаете, в таких случаях наказание всегда одинаково…

— А, так вы хотите сказать…

Гарри сделал вид, будто затягивает на шее скользящую петлю. Гость вздохнул:

— О да! Веревка на шею, мой бедный друг! Однако, ввязываясь в подобное приключение, вы не могли не предвидеть исхода…

— По правде говоря… нет.

— Вы меня удивляете… но теперь все зашло так далеко, что расплаты не избежать… Ну-ну, мужайтесь… Момент трудный, согласен, но, стоит проявить немного понимания и доброй воли — и все пойдет как по маслу.

Комптон подумал, что только совсем бессердечный человек способен шутить на такую тему.

18 часов 20 минут

У подъезда стояла полицейская машина, а вокруг, в надежде на зрелище, которое, возможно, несколько отвлечет их от повседневной скуки, собрались любопытные. Как только из дома вышел Комптон с чемоданчиком в руке и в сопровождении Картрайта, по улице пополз слушок, что арестован важный преступник. И не успела машина тронуться с места, как несколько человек уже начали оживленно обсуждать, какое преступление совершил молодой человек, хотя никто не знал даже его фамилии.

Не обращая внимания, куда его везут, Гарри думал лишь о своей печальной судьбе.

— Наверное… очень трудно не… упасть духом, когда наступает… решительный момент?

— О, знаете, это вопрос личной философии.

— Вы… вы так думаете?

— Несомненно… и еще, конечно, вдохновения!

Теперь уже Гарри нисколько не сомневался, что полицейский садистски издевается над ним. Чувство собственного достоинства приказывало молчать, но это оказалось выше его сил. Он должен узнать всю правду!

— Говорят, самое страшное — дни перед… самой… церемонией?

— Вы хотели сказать, самые приятные?

— Приятные?!

— Естественно! Вы еще не знаете, как все сложится, так что есть основания для оптимизма.

— Оптимизм в подобных обстоятельствах? Если вы думаете, что это очень остроумно, то жестоко заблуждаетесь!

К счастью, в это время машина остановилась, и разговор, который начал было принимать дурной оборот, прекратился. Увидев, что они подъехали к дому Пенелопы, Комптон хотел спросить, почему его сюда привезли, но Картрайт взял его за руку и подтолкнул вперед:

— Довольно болтать, нас ждут.

18 часов 50 минут

Дверь открыла миссис Лайтфизер. При виде Гарри с чемоданом в руке она ограничилась лишь весьма лаконичным замечанием:

— Вы и в самом деле очень странный мальчик…

В гостиной Пенелопа, как обычно, накрывала стол к чаю.

— Вот он, мисс… — объявил Картрайт. — Мне не без труда удалось притащить его сюда. И, уж не знаю почему, молодой человек непременно хотел взять с собой чемодан. А теперь — счастливо вам всем оставаться и до свидания!

Пенелопа тепло поблагодарила полицейского, а миссис Лайтфизер пошла провожать его до лестницы. На пороге Картрайт обернулся и, поглядев на Комптона, в свою очередь сделал вид, будто накидывает веревку на шею.

— По-моему, вам никак не удастся этого избежать, счастливчик! — бросил он на прощание.

Совершенно ошалевший Гарри оставил всякие попытки понять что бы то ни было. Как только полицейский ушел, Пенелопа приблизилась к молодому человеку.

— А вы, значит, надеялись отвертеться?

Огромным усилием воли Комптон попытался стряхнуть оцепенение.

— Что все это значит, Пенелопа?

— Да то, что я порядочная девушка, мистер Комптон!

— Что вы…

Опять все сначала!

— И если я принимаю ухаживания молодого человека, то лишь потому, что убеждена в серьезности его намерений!

Гарри уже начал различать слабый свет в конце туннеля, но пока не осмеливался верить своим глазам.

— Вы… вы совершенно правы, — пробормотал он.

— Счастлива слышать это от вас, мистер Комптон! Кстати, вы были искренни, когда уверяли меня в своей любви?

— Был ли я… Еще бы!

— И… эта любовь продолжается?

— Естественно!

— Тогда почему бы вам меня не поцеловать? Чего вы ждете?

— Вас по…

И тут до Гарри внезапно дошло, что если он, расспрашивая полицейского, имел в виду плаху и веревку, то Картрайт говорил исключительно о его грядущей женитьбе на мисс Лайтфизер! И на Комптона напал неудержимый смех. Глядя, как он корчится от хохота, Пенелопа слегка встревожилась.

— По-моему, предложение меня поцеловать произвело на вас довольно странное впечатление! — недовольно заметила она.

Гарри обнял девушку и, воспользовавшись тем, что миссис Лайтфизер снова ушла на кухню, с величайшим пылом поцеловал.

— Пенелопа, дорогая… я так счастлив!

— Очень рада за вас, мистер Комптон, но обрадуюсь еще больше, когда вы попросите у мамы моей руки!

И тут славянская часть души Петра Сергеевича Милукина, или Гарри Комптона, вечно боровшаяся с ее английской частью, предприняла последнюю попытку одержать верх.

— Это невозможно! — воскликнул молодой человек. — Я не имею права на вас жениться! Мое имя обесчещено!

— Которое?

Но Комптон, обуреваемый чисто славянским мазохизмом, даже не заметил иронии.

— Я гнусен, Пенелопа Лайтфизер! Слышите? Гнусен! Я должен повергнуться во прах, чтобы вы топтали меня ногами и плевали на меня! Ничего другого я не заслуживаю! Предатель, шпион… Вот кто ты такой, Петр Сергеевич Милукин! Неблагодарный! Только смерть может вернуть тебе прежнюю чистоту! Ты должен умереть, Петр Сергеевич, ибо лишь смерть докажет всем, что ты был достоин той, кого любил!

— А я, надо думать, выйду замуж за покойника? Чем болтать глупости, лучше попробуйте торт!

Девушка протянула Комптону блюдо, на котором возвышался огромный, великолепный «Трайфл»[7], распространяя дивный аромат апельсинового ликера. Преисполнившись благодарности и не в силах совладать с привычкой, от которой жене придется долго и мучительно его отучать, Гарри плюхнулся на колени в тот самый момент, когда Пенелопа, решив покончить с дурацкими излияниями, поднесла ему торт, который, таким образом, с размаху врезался в физиономию Комптона. Задыхаясь в ароматных недрах бисквита, Гарри издал жалобный хрип, и на сбитых сливках появились пузырьки. Девушка так хохотала, что даже не подумала броситься на помощь, зато вошедшая в этот момент миссис Лайтфизер чуть не выронила поднос с чайником и чашками. Стоявший на коленях Гарри с густо залепленной кремом и бисквитом физиономией производил неизгладимое впечатление!

— Пенелопа, дорогая, он что, опять чудит?

— Да нет, готовится просить у тебя моей руки, мама!

Задумчиво глядя на будущего зятя, миссис Лайтфизер сомневалась, что когда-нибудь сумеет понять чужеземные нравы…

1

Позволь мне слушать биение твоего сердца (англ.)

2

Мак-Миллан — тогдашний премьер-министр Великобритании.

3

То есть на каторгу.

4

Печеные яблоки, покрытые слоем безе и утыканные миндалем, отсюда и название — «яблочный ежик».

5

По-русски в тексте.

6

Коктейль.

7

Бисквит, пропитанный ликером или вином и залитый сбитыми сливками. (Примеч. авт.)

Content

Шарль Эксбрайя
ОЧАРОВАТЕЛЬНАЯ ИДИОТКА

Главные действующие лица:

Предуведомление

Суббота, утро, 6 часов

6 часов 30 минут

7 часов 00 минут

7 часов 15 минут

7 часов 30 минут

7 часов 45 минут

8 часов 00 минут

8 часов 15 минут

8 часов 30 минут

8 часов 45 минут

9 часов 00 минут

10 часов 00 минут

10 часов 30 минут

11 часов 00 минут

Суббота, вечер 12 часов 30 минут

14 часов 30 минут

16 часов 30 минут

17 часов 00 минут

18 часов 00 минут

18 часов 30 минут

19 часов 00 минут

20 часов 00 минут

21 час 00 минут

Воскресенье, вечер

Понедельник, утро 9 часов 30 минут

10 часов 00 минут

10 часов 30 минут

11 часов 00 минут

11 часов 15 минут

Понедельник, 16 часов

16 часов 30 минут

17 часов 00 минут

17 часов 30 минут

18 часов 00 минут

19 часов 00 минут

20 часов 30 минут

21 час 30 минут

22 часа 00 минут

23 часа 00 минут

Вторник, утро 10 часов 00 минут

11 часов 00 минут

12 часов 30 минут

13 часов 30 минут

15 часов 00 минут

16 часов 30 минут

17 часов 30 минут

20 часов 00 минут

21 час 00 минут

Полночь

Среда, утро 0 часов 45 минут

7 часов 00 минут

9 часов 00 минут

10 часов 00 минут

Среда, вечер 17 часов 30 минут

18 часов 30 минут

20 часов 00 минут

21 час 00 минут

21 час 30 минут

22 часа 00 минут

22 часа 30 минут

23 часа 00 минут

23 часа 20 минут

23 часа 30 минут

Четверг, утро

1 час 00 минут

1 час 30 минут

1 час 50 минут

6 часов 30 минут

7 часов 00 минут

7 часов 15 минут

7 часов 30 минут

7 часов 45 минут

8 часов 10 минут

Понедельник, вечер 15 часов

17 часов 00 минут

18 часов 00 минут

18 часов 20 минут

18 часов 50 минут

1