Шарль Эксбрайя

ВЫ ПОМНИТЕ ПАКО?

Преклонив колени и закрыв лицо руками, она всей душой погрузилась в молитву.

В такое время в церкви Сеньора де лос Рейес людей почти не бывало. Возможно, благодаря сохранившимся с 1936 года следам пожара тут особенно явственно ощущалось присутствие милосердного к своим творениям Бога, и в полумраке, среди скользящих в неверном пламени свечей благочестивых теней, она чувствовала себя уверенно, как дома. Женщина всегда устраивалась в одном и том же месте — у надгробия святого Хосе Орьоля. Всю жизнь прожив в другом приходе, она стала одной из самых верных прихожанок этого храма. Ризничий дон Хасинто давно знал ее в лицо и считал весьма достойной особой.

Дон Хасинто привык уже издали, по походке узнавать тех, кто приходил на утреннюю службу, — это надежное и крепкое в вере стадо Господне. Знал он и тех, кто заглядывал в церковь на минутку, между делом — просто поклониться Святой Деве. Так влюбленный никогда не упустит случая напомнить о себе возлюбленной. Среди этих чистых сердцем дон Хасинто уже довольно давно заметил женщину, которая в один и тот же час опускалась на колени у гробницы святого Хосе Орьоля. Ризничему нравилось наблюдать за ней из-за колонны. По его мнению, незнакомка избрала самую праведную стезю и, скорее всего, страстно молит о знамении свыше, чтобы окончательно посвятить себя Господу. Однако дон Хасинто ошибался.

Она и в самом деле молила Всевышнего, но лишь о том, чтобы Он вернул ей Пако. Пако, которого она полюбила чуть ли не с первой встречи. Пако, обещавшего увезти ее далеко от Барселоны и начать жизнь заново. Пако, не дававшего о себе знать вот уже много дней. Пако, без которого и жизнь не мила.

Глава I

Нина не сомневалась, что только Хоакин Пуиг может рассказать ей о Пако, не выдав немедленно Виллару. Нина презирала Пуига не меньше, чем прочих прихвостней Игнасио Виллара, но тот хоть обращается с ней повежливее. Может, потому что тайно влюблен? Однако Нина знала, что Хоакин трус, а потому способен на любое предательство. Никто не должен знать, что ее интересует судьба Пако. Стоял чудесный теплый день, и казалось, вся Барселона оживает под лучами весеннего солнца. Не обращая внимания на восторженные восклицания красивых бездельников, болтавшихся на улице в поисках приключений, Нина шла к рамбла[1] дель Сентро. У поворота на калле[2] Конде дель Азальто группа туристов слушала гида, объяснявшего, что они находятся на границе «баррио чино»[3] — одного из самых скверных мест во всей Европе, но агентство, которое он имеет честь представлять, покажет им его сегодня же ночью, во время экскурсии под названием «Ночная Барселона». И под неодобрительными взглядами англичанок и голландок, замерших вместе с мужьями на пороге этого запретного мира, Нина свернула на Конде дель Азальто.

Хуанита тоже не спешила оказаться в старом городе, на улице Хайме Хираль, где ее ждала мать. От одной мысли, что та сразу начнет причитать над внезапным исчезновением Пако, у Хуаниты сдавали нервы. Нет, слезами парня не вернешь. Хуанита не питала насчет Пако никаких иллюзий, но она его любила, а потому верила, что сумеет превратить в приличного человека, за которого не стыдно выйти замуж. Впрочем, в последнее время он и так очень изменился к лучшему. Похоже, Пако вдруг понял, что самое прекрасное на свете — спокойная жизнь у семейного очага, когда нечего опасаться, что в любую минуту неожиданно нагрянет полиция. Парень клялся, будто пошел официантом в кабаре «Лос Анхелес и лос Демониос»[4] на Конде дель Азальто лишь для того, чтобы выполнить определенную миссию, но какую именно — так и не сказал. Хуанита не слишком поверила его словам. Как и все в Барселоне, она знала, что знаменитое кабаре на самом деле принадлежит не его директору, Хоакину Пуигу, а Игнасио Виллару, под прикрытием экспортно-импортной фирмы творившему всякие темные делишки, которые превратили его в одного из бесспорных властителей «баррио чино».

Конча прекрасно видела, что, с тех пор как исчез Пако, ее муж Мигель беспрестанно себя грызет. Мигель вообще страдал обостренным, даже болезненным чувством ответственности. И Конче не терпелось, чтобы парень скорее пришел к ним в гости — тогда ее муж перестанет нервничать и в доме снова воцарится атмосфера непоколебимого спокойствия. Кстати, именно из-за этой невозмутимости, неизменно исходившей от сеньоры Мохи, не слишком проницательные люди считали ее холодной и равнодушной. Конча с самого начала была против того, чтобы Пако шел работать в кабаре Виллара — со слов мужа она знала, как тот ловок, хитер и недоверчив. Куда уж мальчишке справиться с типом, за которым долгие годы безуспешно охотится полиция? Но разве переубедишь Мигеля с его вечной манией навязывать тем, кого он уважает, испытания не по силам?

В кабинете Альфонсо Мартина, возглавлявшего «ла бригада де Инвестигасион Криминаль»[5] в «Хефатура Супериор де Полисиа»[6] на виа Лайетана, инспектор Мигель Люхи в очередной раз делился с шефом своими опасениями насчет Пако.

— Никак не могу выяснить, что с ним случилось… За шесть месяцев, что парень работает у Виллара, не проходило и двух дней, чтобы он не зашел ко мне с докладом. И вот уже десять — как о нем ни слуху, ни духу… Я боюсь, шеф.

Комиссар пожал плечами.

— Не стоит его оплакивать, пока у нас нет никаких доказательств… А вообще-то, все эти наводчики прекрасно знают, на что идут, верно?

— Пако не был обыкновенным наводчиком… Он хотел в какой-то мере искупить вину…

— Вы не заходили к его приемной матери?

— Мы с Пако договорились, что я не стану показываться в его квартале. Это могло бы возбудить подозрения. Я сдержал слово. Если за домом наблюдают, мое появление подпишет парню смертный приговор.

— Значит, остается только ждать.

— Это очень тяжко…

— Такая уж у нас работа, Мигель, но мы ведь сами ее выбрали.

Увидев у себя в кабинете Нину, Хоакин Пуиг не мог скрыть изумления. По мнению управляющего, в столь ранний час звезде его кабаре полагалось отдыхать, восстанавливая силы после утомительной ночи. Но молодая женщина заявила, что хочет еще раз отрепетировать одну из песен своего репертуара — «Amor demi alta»[7], поскольку якобы еще не вполне уверена в себе. Пуиг, который всегда аккомпанировал Нине, уверил певицу, что накануне она выступала блестяще, и посетовал на внезапный отъезд дона Игнасио в Мадрид — патрон был бы счастлив видеть ее триумф. Однако Нина ничего не желала слушать, и Хоакину пришлось сесть за рояль. Они поработали минут пятнадцать, и директор «Ангелов и Демонов» отметил про себя, что певица не сделала ни единой ошибки и без малейших колебаний исполнила песню, якобы внушавшую ей некоторые опасения. Что все это значит? Чего ради Нина явилась в такой неурочный час? Теряясь в догадках, Пуиг пошел провожать певицу. Официанты старательно приводили в порядок зал.

— А что-то я уже довольно давно не видела такого высокого, стройного, темноволосого парня? — вдруг спросила Нина. — Как, бишь, его звали… погодите… Педро?.. Нет, Панчо?..

— Пако.

— Вот-вот! Пако.

— Он от нас ушел.

— Вот как?

— Все они одинаковы! Деньги зарабатывать хотят, а вот насчет работы — это уж совсем другое дело… И потом, этим людям не сидится на месте. Воображают, будто где-то еще им будет лучше… Поверьте мне, дорогой друг, крайне неинтересная публика…

Пуиг долго смотрел, как «звезда» идет прочь по Конде дель Азальта. Чудесная фигурка… Но какого черта девушка спрашивала о Пако? У Хоакина невольно возникло впечатление, что Нина пришла только ради этого. Возвращаясь в кабинет, он раздумывал, не сообщить ли Игнасио Виллару. Но тут надо держать ухо востро — как бы не промахнуться. Похоже, Виллар здорово увлечен Ниной, так что ссориться с ней, пожалуй, опасно. И Хоакин Пуиг решил не вмешиваться — в конце концов, это вовсе не его дело. Так или иначе, девушка все равно никогда ничего не узнает о судьбе Пако…

Час, проведенный с матерью, которая так оплакивала Пако, будто уже получила официальное извещение о его смерти, совершенно измотал Хуаниту. По дороге на работу, на калле Пелайо, она думала, что непременно должна узнать правду, иначе сойдет с ума. В представлении Хуаниты, будущее связывалось только с Пако, и если ему не суждено вернуться — что ж, значит, она навсегда останется одинокой. Проще всего, конечно, пойти в «Агнелов и Демонов» и спросить, где Пако, но коли его втянули в какую-нибудь темную историю, уж ей-то об этом точно не расскажут, а просто выпроводят вон. Не говоря о том, что «баррио чино» — не совсем то место, где без ущерба для собственной репутации может показываться порядочная девушка… Контора Хуаниты находилась на углу улиц Пелайо и Вергара, неподалеку от фирмы Игнасио Виллара. Девушка знала, что только он один при желании мог бы сообщить ей о судьбе Пако. Но как до него добраться? И как убедить сказать правду? Если Хуанита не сумеет найти более серьезного основания для расспросов, нежели простое любопытство, ее даже не примут. Собственное бессилие приводило Хуаниту в ярость. Пользуясь тем, что до начала рабочего дня оставалось еще несколько минут, девушка заставила себя пройти мимо окон фирмы Игнасио Виллара. Думая о том, что лишь тонкое стекло мешает ей увидеть человека, от которого, быть может, зависит все ее счастье, Хуаните хотелось кричать. Девушка успокоилась, только дав себе клятву, что, если Виллар причинил зло Пако, ее Пако, отныне у нее появится цель в жизни: отомстить…

Уже по тому, как муж закрыл за собой дверь, Конча поняла, что о Паке по-прежнему ничего не известно. Обычно, входя в уютную квартиру на каллер Росельон (неподалеку от площади Гауди, где возвышается удивительная церковь Святого Семейства) в новой части Барселоны, старший инспектор Мигель Люхи громко хлопал дверью, словно желая показать, что вернулся хозяин дома и счастливый обладатель лучшей в мире жены.

Зато когда Мигеля что-то сильно беспокоило, он появлялся почти бесшумно, и становилось ясно, что мысли его витают очень далеко. Именно так он и вошел, когда старые часы, привезенные Кончей из родной арагонской деревушки Сопейра, негромко прозвонили два раза. Сеньора Люхи знала, что в подобных случаях лучше всего молча ждать, пока муж сам расскажет о своих заботах. Едва Мигель переступил порог кухни, Конча, поглядев на его хмурое лицо, предложила выпить рюмку мансанилы, пока она закончит последние приготовления к обеду. Мигель лишь молча кивнул и, тяжело опустившись на стул, принялся барабанить пальцами по столу, что делал лишь в минуты крайнего нервного напряжения. А Конча склонилась над плитой и с удвоенной энергией взялась за готовку, чтобы не поддаться искушению пристать к мужу с расспросами.

Все знакомые считали Мигеля и Кончу на редкость дружной парой. Поженились они десять лет назад. Однажды, когда ему уже стукнуло тридцать, Мигель получил на службе ранение и поехал лечиться в Сопейру. Там его и познакомила с Кончей дальняя родственница, старая каталанка Мария Поль, переехавшая в эту арагонскую деревушку, чтобы умереть поближе к монастырю О (старуха особенно почитала Святую Деву, которой посвящен этот монастырь). К тому времени, когда Конча Кортес познакомилась с Мигелем Люхи, ей исполнилось двадцать пять лет, и девичество грозило затянуться навеки. Высокая, крепко скроенная, она отличалась суровостью, вообще свойственной арагонцам, и, по слухам, куда больше склонялась к религии, чем к радостям земного бытия. Именно ее серьезность и поразила Мигеля. Но больше всего их, несомненно, сблизило то, что оба остались в этом мире совершенно одни. Конча потеряла родителей в раннем детстве, и воспитывал ее дядя, но и он погиб во время гражданской войны. Полученный в наследство домишко да кое-какие крохи позволяли худо-бедно сводить концы с концами, однако бедность отнимала надежду на замужество, которое избавило бы ее от одинокого прозябания в этой арагонской деревушке. О браке же с каким-нибудь местным крестьянином Конча и думать не хотела — при ее воспитании подобный мезальянс был бы просто оскорбительным. И сеньорина Кортес уже подумывала о постриге, когда в ее жизни неожиданно появился Мигель.

Единственный сын рядового полицейского, убитого в «баррио чино» во время облавы, Мигель пошел работать в полицию из ненависти к бандитам, по чьей вине он стал сиротой, а его мать — преждевременно состарившейся прислугой. Он, в свою очередь, надел форму и ночи напролет бродил по грязным кварталам, расположенным между Паралело и казармой Атарасанас, а потом с редким упорством принялся за учебу, чтобы эту форму снять и превратиться в офицера полиции.

Мать Мигеля умерла прежде, чем ее сын достиг цели. От этого ненависть Люхи к шпане из «баррио чино» только возросла, ибо теперь он обвинял своих врагов еще и в безвременной кончине матери. Оставшись один, Мигель с головой ушел в работу, и начальство, отдавая должное его достоинствам — редкой отваге и чувству долга, слегка забеспокоилось, ибо Мигель от избытка рвения превращал каждую порученную ему миссию в сведение личных счетов. Получив инспекторский чин, Люхи попросил, чтобы его перевели в Отдел уголовных расследований, — мелкая сошка его не интересовала. Там на него сразу обратили внимание, а Альфонсо Мартин, непосредственный шеф Мигеля, стал считать его своим лучшим помощником. В «баррио чино» тоже скоро узнали инспектора Люхи, и очень многие бандиты с удовольствием скинулись бы, лишь бы обеспечить ему уютное жилище в конце проспекта Икариа — на кладбище. Но душа, казалось, накрепко приколочена к телу Мигеля, или какой-нибудь особо заботливый каталанский святой ни на секунду не сводил с него глаз. Люди рядом умирали, а Люхи оставался невредим. За десять лет расследований в «баррио чино» он заработал всего два удара ножом и пулю в бедро. Женитьба на Конче нисколько не умерила его пыл и не укротила ненависть. Но у Мигеля все же хватило человеколюбия перебраться с молодой женой из двухкомнатной квартирки на улице Монкада в старой части Барселоны в новое здание на улице Росельон. Инспекторское жалованье позволяло им жить вполне прилично.

Во время рейдов в «баррио чино» Мигель Люхи нередко сталкивался с выросшими мальчиками и девочками, с которыми когда-то играл в родном квартале. Инспектор преследовал их так же безжалостно, как и остальных, но в глубине души очень страдал и только еще больше ненавидел каидов[8], превращавших некогда симпатичных мальчишек в преступников, а девочек, чьих кукол он не раз чинил, — в уличных девок, по ночам поджидавших прохожих на улице Сида и в окрестных переулках. Конча, быстро разобравшись в психологии мужа, поддерживала его всей душой. Возможно, порой она и хотела, чтобы Мигель хоть немного расслабился, но, по-видимому, он был на это просто не способен. Даже ночами Люхи не мог спать спокойно и часто в кошмарных видениях вновь переживал мучительные часы, проведенные у тела отца, видел его вспоротый живот… Тогда Конча тихонько вставала, поила супруга подслащенной водой и вытирала вспотевший лоб. Жизнь подле Мигеля стала для сеньоры Люхи чем-то вроде сурового религиозного служения, а их дом превратился в пусть не слишком веселое, но зато надежное пристанище. Полицейский искренне любил жену, однако ни за что на свете не согласился бы хоть на минуту отвлечься от раз и навсегда поставленной цели. Теперь он был уже старшим инспектором, и ходили слухи, что скоро его назначат заместителем комиссара, но, положа руку на сердце, Мигель не мог бы сказать, что перспектива такого повышения его радует, ибо это неизбежно лишило бы его самой любимой части работы — участия в операциях.

Из всех каидов, царивших над преступным миром Барселоны, Мигель больше всего ненавидел Игнасио Виллара и поклялся не принимать обещанного повышения, пока не положит конец карьере этого бандита, благодаря поддержке весьма влиятельных лиц до сих пор ловко ускользавшего из всех ловушек полиции. В глазах Люхи Виллар был воплощенной насмешкой над законом, одним из преданнейших слуг которого считал себя инспектор. Эта мысль мало-помалу превращалась в своего рода манию, и в конце концов Мигель стал воспринимать Виллара как живое олицетворение мирового зла и пришел к убеждению, что, как только бандит исчезнет, вся Барселона вздохнет с облегчением. Уже пять лет Люхи тщетно искал способа покончить с врагом. Дон Игнасио, узнав об упорном преследовании полицейского, сначала лишь посмеивался. В безрассудной отваге букашки, без колебаний налетающей на того, кто способен уничтожить ее в мгновение ока, ему виделось нечто глубоко комичное. Но со временем дону Игнасио пришлось признать, что этот полицейский становится не в меру докучлив: несколько людей Виллара оказались за решеткой, и, вызволяя их, бандит потратил немало денег, ибо помощь сомнительных адвокатов, чья совесть значительно уступает таланту, обходится очень дорого. Убедившись, что Люхи никогда не оставит его в покое, дон Игнасио попробовал подкупить полицейского. Он еще не знал, что для Мигеля все деньги в мире — ничего по сравнению с местью, ставшей смыслом существования, единственной целью в жизни. Обозленный неудачей, Виллар пустил в ход все свои связи, чтобы добиться отставки Люхи, но тут он натолкнулся на сопротивление комиссара Мартина, заявившего, что инспектор Люхи незаменим в его отделе и что сама возможность увольнения такого замечательного офицера с безупречной репутацией вызвала бы крайне неблагоприятную реакцию его сослуживцев, да и всех, кто в той или иной мере связан с отделом уголовных расследований. Впрочем, комиссар немедленно предупредил Люхи, что ему следует вести себя осторожнее. Инспектор поблагодарил, но даже не подумал ничего менять в своих привычках. Он по-прежнему бродил по «баррио чино», держась поближе к «Ангелам и Демонам», расспрашивая того, угрожая другому и пытаясь отыскать хоть какое-нибудь доказательство преступных махинаций Игнасио Виллара. Но стоило полицейскому повернуться спиной, допрашиваемые бежали предупредить людей из непосредственного окружения каида и передать, какие именно вопросы тот задавал. Виллар принял все необходимые меры предосторожности, а потому мог ничего не опасаться, и все же в душу его — почти бессознательно — закрадывалась смутная тревога. Бандит привык к полному повиновению и беспрекословному исполнению своей воли, а потому сопротивление какого-то жалкого чиновника, получающего всего несколько сотен песет в месяц, выводило его из себя. Впервые в жизни Виллар столкнулся с человеком, совершенно равнодушным к деньгам, и это сбивало его с толку.

Истинная причина глубокой ненависти Мигеля к бандиту коренилась в подспудной уверенности, что тот участвовал в убийстве его отца. В те времена нынешний каид был еще дебютантом, одним из тех мелких проходимцев, что днем спят, а по ночам шляются по «баррио чино» между Санта-Мадрона и Конде дель Азальто, Паралело и набережной Санта-Моника. Из хранившихся в архиве полицейских досье Люхи вычитал, что Виллар был среди свидетелей, ставших очевидцами преступления. Игнасио (тогда еще никому бы и в голову не пришло величать его «доном») задержали дольше, чем прочих, ибо на его руках и жилете обнаружили следы крови, но тот заявил, будто испачкался, пытаясь помочь умирающему. Разумеется, многие из тех, на кого полиция уже успела завести дело, подтвердили уверения Виллара, и его пришлось отпустить, хотя стражи закона прекрасно знали, что Игнасио работает на Хуана Грегорио, торговца наркотиками, давно точившего зуб на Энрико Люхи — отца Мигеля. Тот, наплевав на высокое положение Грегорио, как-то раз арестовал его за серьезное нарушение правил дорожного движения. Теперь Хуан Грегорио уже умер, окруженный богатством и почетом, и ходили слухи, что Виллар занял его место.

При всем своем упорстве инспектор Мигель Люхи уже начал отчаиваться в возможности когда-либо взять верх над Игнасио Вилларом, но тут в игру вступил Пако Вольс.

Когда инспектор Люхи в первый раз застукал Пако, пытавшегося стянуть кошелек у английского туриста на калле Арко де Театро, парню едва исполнилось девятнадцать лет. С несвойственным ему благодушием Мигель тогда отпустил воришку, дав ему вместо напутствия хорошего пинка. Инспектор Люхи обладал великолепной памятью на лица и сразу узнал Пако, когда того привели к нему в кабинет пять лет спустя, арестовав вместе с другими участниками драки в кабачке на калле дель Ольмо, закончившейся смертью одного из скандалистов. Во время допроса Мигеля поразили ответы Пако Вольса. Казалось, он не так уж испорчен, как можно было предполагать. Судя по всему, парнем руководило не столько желание жить вне закона, сколько полное неумение найти себе порядочное место в жизни. Вне всякого сомнения, его еще можно спасти из «баррио». Этот полицейский с таким суровым лицом однажды уже помог Пако, и, памятуя об этом, молодой человек выложил ему всю свою историю. Родился он в «баррио чино», отца не знал, а мать добывала пропитание себе и сыну благодаря мужчинам, ненадолго проявлявшим к ней внимание. В такой грязи Пако и вырос. Просто чудо, что он не развратился окончательно. Вопреки тому, чего можно было бы ожидать от подобного воспитания, парень мечтал о тихой, спокойной жизни. Вонью и шумом знаменитого квартала он был сыт по горло и теперь хотел лишь покоя. По-видимому, Вольс ничего так не желал, как получить место посыльного в какой-нибудь небольшой конторе, что свидетельствовало и об умеренности его амбиций, и о страстной жажде выбраться из окружающей среды. К несчастью, парень ровным счетом ничего не умел и до сих пор занимался ремеслом, не имеющим определенного наименования ни на одном языке, то есть передавал адресатам предложение встретиться, водил иностранных туристов по Барселоне, за скромное вознаграждение выступал посредником во всяких сомнительных сделках и разносил сплетни. Если присовокупить к этому природную лень, нашептывавшую ему, что сиеста — самое лучшее изобретение человечества, вполне понятно, почему к двадцати четырем годам Пако превратился в типичного бездельника, одного из тех, что сотнями толкутся во всех средиземноморских портах и отличаются друг от друга лишь цветом лохмотьев или слишком плотно облегающих тело костюмов. Кроме того, природа наделила Вольса на редкость привлекательной внешностью, и, хоть он ни словом не обмолвился об этом, Люхи без труда сообразил, что парень наверняка умеет извлекать выгоду из своей незаурядной красоты.

При всем том Пако Вольс не был одинок, ибо считал матерью старуху лет семидесяти, подобравшую его много лет назад, после смерти той, что произвела его на свет. Эта старуха в молодости тоже вела легкомысленный образ жизни, но любовь рабочего-водопроводчика вырвала ее из «баррио чино» и превратила в хорошую, трудолюбивую и преданную домохозяйку. Маленькая квартирка на калле Хайме Хираль стала для нее всем миром, миром, который она изо всех сил старалась содержать в безукоризненной чистоте. Старуха считала пыль злейшим врагом и большую часть дня подметала, мыла и скребла дом. В законном браке она довольно поздно родила дочь, Хуаниту, вырастила ее в самых строгих моральных устоях, и теперь девушка работала машинисткой-стенографисткой в небольшой конторе на калле Пелайо. Старуху звали Долорес Каллас. При всей своей любви к сыну подруги, она не сумела проявить в его воспитании достаточную суровость и помешать ему вернуться в «баррио чино». Виной тому — сохранившееся с прошлых времен безмерное почтение к мужчине и привычка беспрекословно подчиняться во всем хозяину дома. Долорес по-настоящему сердилась, только когда пачкали ее паркет и мебель. Однако даже живя в «баррио чино», Пако всегда проводил воскресенье с приемной матерью и той, кого называл своей младшей сестренкой. (Хуанита была младше его на три года.) К двадцати четырем годам Вольс сообразил, что благодаря постоянной работе и гарантированному заработку девушка гораздо счастливее его, и именно ее пример внушил парню желание изменить образ жизни. Вот только, не отличаясь ни большой силой воли, ни избытком мужества, Пако всерьез опасался, что его благие намерения навсегда останутся таковыми.

К огромному удивлению Вольса, ожидавшего, что после задушевной беседы инспектор Люхи даст ему еще один шанс, тот отправил парня за решетку. Зато месяц спустя полицейский ждал Пако у ворот тюрьмы.

Мигель привел парня домой и представил Конче, которая, насколько позволял ей суровый нрав, постаралась встретить молодого человека как можно любезнее. Строгая красота этой неулыбчивой женщины внушала почтение. Пако немного оробел и оттого проникся еще большим уважением к инспектору. Люхи так и не обзавелись детьми, и молодость Вольса несколько оживила атмосферу в квартире на калле Росельон. После вкусного обеда, когда они принялись за кофе, Мигель приступил к серьезному разговору.

— Слушай, Пако, я рассказал о тебе своему шефу, комиссару Мартину. Как и я, он готов тебе поверить и помочь снова занять место среди порядочных людей, но для этого ты сперва должен доказать, что на тебя можно полагаться в серьезных делах.

— И что я должен сделать?

— Помочь нам загнать в угол Игнасио Виллара.

Парень чуть не захлебнулся кофе.

— Но ведь никто и никогда не сумеет справиться с Вилларом! — воскликнул он, отдышавшись.

— Я это сделаю, если ты мне поможешь.

Пако долго вглядывался в решительное лицо инспектора, мысленно сравнивая его с доном Игнасио, и в конце концов пришел к выводу, что, возможно, полицейский и в самом деле способен взять верх.

— И чем я смогу быть вам полезен?

— Ты вернешься в баррио и попробуешь устроиться на службу к Виллару.

— Чтобы его предать?

Реакция парня понравилась Мигелю.

— Если бы ты сообщил мэру своей деревни, что знаешь, где логово кабана, который уничтожает всходы, разве ты счел бы это предательством по отношению к кабану?

— Но ведь дон Игнасио все-таки не животное!

— Гораздо хуже, поскольку он творит зло сознательно!

Тут, против обыкновения, в разговор вмешалась Конча. Несмотря на то, что Мигель ее ни о чем не спрашивал, сеньора Люхи заявила, что, с ее точки зрения, не следует поручать такому молодому человеку крайне сложное задание и Мигель, пожалуй, не очень-то вправе понуждать гостя взяться за непосильную для него задачу. В глубине души Люхи понимал, что жена рассуждает совершенно справедливо, но воспринял это как попытку разрушить тщательно разработанный план и рассердился. Честно говоря, судьба Пако сейчас не особенно заботила Мигеля. Самое главное — добраться до Виллара. Однако вопреки опасениям инспектора, вмешательство Кончи не только не дало парню желанный предлог отклонить слишком опасное предложение, но, по-видимому, задело его за живое. Вообразив, что эта красивая женщина сочла его молокососом, Пако решил во что бы то ни стало доказать, как жестоко она заблуждается. Расхорохорившись, парень согласился выполнить поручение и поклялся скрутить дона Игнасио намного быстрее, нежели кое-кто думает. Конча больше не вмешивалась, и мужчины договорились, что Вольс попросит у Хоакина Пуига место официанта в кабаре «Ангелы и Демоны» — Люхи не сомневался, что именно там находится штаб-квартира всех грязных махинаций дона Игнасио, а Пако, по идее, должен вызвать тем меньше подозрений, что только-только вышел из тюрьмы.

Еще до разговора с Пако Мигель изложил план операции своему другу и покровителю Альфонсо Мартину. Тот выслушал его очень внимательно.

— Насколько я понимаю, в этом приключении парень рискует собственной шкурой, а, Мигель? — заметил комиссар.

— Разумеется, шеф, но, не разбив яиц, омлет не приготовишь…

— Ты что ж, никогда не испытываешь жалости, Мигель?

— Никогда! Никто не пожалел моего отца, дон Альфонсо. Никто не щадил ни мою мать, ни меня. Так почему вы хотите от меня жалости к другим?

— Ты ненавидишь Виллара, не так ли?

— Как и все мы, шеф.

— Нет, Мигель, больше, чем все мы.

— Возможно…

— Нет, Мигель, не возможно, а наверняка!

— И что с того?

— Ничего… Только поостерегись, как бы ненависть однажды не возобладала над чувством долга… например, заставив забыть, что этот Пако Вольс имеет такое же право на жизнь, как и все прочие. А засим, разрешаю тебе действовать по собственному усмотрению, при условии, что вся ответственность целиком лежит на тебе. Если сумеешь свалить Виллара, хочешь — не хочешь, а я вставлю тебя в льготный список на повышение. Впрочем, даже если тебя ждет неудача, повышения все равно не миновать, Мигель. Уж слишком долго ты живешь на нервах! Тебе будет только полезно поруководить районным комиссариатом, прежде чем вернешься сюда моим заместителем, а потом — кто знает? — возможно, сменишь меня на этом посту. И кроме того, есть еще донья Конча, к которой я питаю величайшее почтение…

— Что вы имеете в виду, дон Альфонсо?

— Послушай, Мигель, я старше тебя на пятнадцать лет и с давних пор, еще с того дня, как ты пришел сюда, испытываю к тебе большую симпатию… Так вот, ты заставляешь жену вести слишком аскетичный образ жизни. А ведь она еще молода, черт возьми! Ты никогда не выводишь ее на люди!

— Конча счастлива дома, дон Альфонсо. Она арагонка. Не будь такое существование ей по душе, жена давно бы мне это выложила и, невзирая на всю нашу взаимную привязанность, стала жить по-своему.

— Тогда забудь о моих словах, поклонись от меня донье Конче и передай, что мы с женой будем счастливы пригласить вас на ужин в один из ближайших вечеров.

С тех пор минуло около шести месяцев. Пако, поступив на работу к Хоакину Пуигу, терпеливо завоевывал доверие начальства. Полицейские облегчили ему задачу, дав возможность отличиться перед Вилларом. Несколько раз, вовремя предупредив, Вольс избавил дона Игнасио от мелких неприятностей. Ради конечной победы Мартину и Люхи пришлось пойти на такие уступки. Пако старался ничего не менять в своем образе жизни, по-прежнему проводил воскресенья у названой матери и почти два месяца не решался приходить в новые кварталы Барселоны, туда, где жили Люхи. Лишь убедившись, что закрепился на месте и больше не вызывает ни малейших подозрений, парень стал чаще видеться с инспектором, впрочем, не забывая обо всех необходимых мерах предосторожности.

И вот, десять дней назад Пако явился к Люхи и торжествующе объявил, что, кажется, наконец близок к желанной цели. Он случайно подслушал разговор между Вилларом и Пуигом об отправке в Южную Америку партии «танцовщиц». Дон Игнасио и Хоакин ожидали «сопровождающего», чтобы обсудить детали путешествия. И Вольс надеялся услышать в тот вечер достаточно, чтобы полиция смогла изловить всю банду.

С тех пор Пако не появлялся. Сначала Мигель думал, что молодой человек решил удвоить меры предосторожности, но день проходил за днем, и по прошествии недели инспектор встревожился. Теперь у него почти не осталось надежды когда-либо увидеть Пако. А что до Виллара, то, увы, счастливого мгновения, когда Мигель защелкнет на его запястьях наручники, наверняка придется ждать еще очень долго.

Сидя напротив жены, Мигель мрачно жевал, даже не соображая толком, что у него в тарелке. Но Конча не желала смириться с поражением — одна мысль об этом была противна ее натуре.

— Напрасно ты отчаиваешься, Мигель, он еще вернется! — упрямо заявила она.

Инспектор пожал плечами.

— Нет, моя Конча… не вернется… — напряженным от волнения голосом проговорил он. — Должно быть, парня застукали… Не знаю, что с ним сделали, но когда выясню…

Полицейского охватила такая ярость, что вены у него на лбу вздулись, как веревки. Он конвульсивно сжал кулаки. Донья Конча ласково накрыла руку мужа своей.

— А я не теряю надежды…

Гнев и печаль туманили инспектору глаза, и все же он с невольным восхищением поглядел на жену. Нет, ничто и никогда не сможет сломить Кончу!

Глава II

Прошло уже три недели с тех пор как исчез Пако. Зайдя как-то на калле Хайме Хираль повидать приемную мать Вольса, Конча Люхи нашла старуху в слезах. Та, по-видимому, окончательно смирилась с мыслью о гибели Пако и не надеялась на новую встречу в этом мире. Хуаниту жена инспектора не застала — та еще не пришла с работы. Теперь уже и Конча начала проникаться уверенностью, что Пако мертв, и лишь ради мужа делала вид, будто еще на что-то надеется.

Ради здоровья Мигель Люхи взял за правило дважды в день ходить через весь город пешком — на работу и обратно.

Выйдя из дому, инспектор направлялся к площади Гауди, где с неизменным удивлением окидывал взором церковь Святого Семейства, начатую еще в 1884 году, но все еще не законченную, словно отцы города не осмеливались завершить это здание, напоминающее одно из бредовых видений другого великого каталанца, Сальватора Дали. От площади по калле Мальорка Мигель выходил на Тетуан, а дальше, через пасеро Сан Хуан, добирался до границ старого города. Дальше он шел по калле дель Коммерсио и калле делла Принсеса. Царившее в этих кварталах добродушное оживление приводило его в восторг. Здесь Мигель чувствовал себя гораздо лучше, чем в новом городе, чья безликая холодность его очень угнетала. У Люхи было множество знакомых, и ему редко удавалось сделать хотя бы несколько шагов без остановки. Одни просто здоровались, другие расспрашивали о житье-бытье, третьи рассказывали о собственных горестях, и все уверяли в нерушимой дружбе с той пронизанной солнцем горячностью, которой не следует особенно доверять. Но в тот день инспектору не хотелось никого видеть, ни с кем говорить. Он думал лишь о Пако и не желал отвлекаться от этих мыслей.

Каким образом от него избавились? И почему до сих пор не найдено тело? Но Мигель слишком хорошо знал «баррио чино» и помнил, что там великолепно умели избавляться от возмутителей спокойствия, не оставляя за собой ни малейших следов. Пережевывая так и не зажженную сигару, инспектор бесконечно ломал голову над единственным занимавшим его вопросом: кто убил Пако? Он должен узнать имя убийцы и не успокоится, пока не выяснит всей правды. Тогда Мигель доберется до негодяя и прикончит его своими собственными руками, даже если это будет стоить ему карьеры. И его семья, и сам инспектор слишком долго получали удары, не имея возможности отплатить той же монетой. А потому никакие материальные блага не могли угасить жажду мщения, вечно сжигавшую сердце инспектора Мигеля Люхи.

От калле Принсеса ответвляется калле Монкада, где Мигель родился и прожил большую часть жизни. Он всегда проходил ее с начала до конца, здороваясь со стариками, которые знали его мальчишкой. Иногда они просили полицейского о какой-нибудь мелкой услуге, ибо, не умея, по большей части, ни читать, ни писать, получив какую-нибудь официальную бумагу, не знали, что делать. Если на работе его не ждало неотложное дело, Мигель обычно заходил к старухе, которую весь квартал, с тех пор как помнил себя сам Люхи, называл просто Вьюда. Старуха присматривала за ним в те далекие времена, когда он еще не дорос до школы, а мать уходила на работу. Инспектор взбирался по шатким ступенькам и стучал в дверь крохотной клетушки, где жила старейшая из его друзей. А потом они пили кофе, вспоминая своих мертвых. Полицейский никогда не уходил от Вьюды, не сунув хотя бы несколько песет в старую сморщенную руку — недаром же она так часто его шлепала…

Но сегодня Люхи не стал подниматься к старой Вьюде. Чужие беды его сейчас не трогали, ибо в голове навязчиво звучал, словно отбивая каждый шаг, один и тот же вопрос: кто убил Пако? Вдохновитель этого нового преступления, несомненно, Виллар, но кто взял на себя исполнение приказа? Пуиг чересчур труслив, чтобы совершить убийство. Он слишком потрепан жизнью и окончательно выдохся, а потому мечтает лишь об одном: спокойно дотянуть до конца под защитой дона Игнасио. Нет, Пуиг не убийца. Зато трое бандитов, бессменно охраняющих Виллара в последние несколько лет, явно способны зарезать собственную мать за несколько сотенных банкнот. Но кто из этой троицы прикончил Пако? Антонио Рибера, мадридец, с его изяществом бывшего тореро, еще способным волновать потрепанные сердца обитателей квартала? Хуан Миралес, громадный детина, чьи мозги изрядно пострадали на боксерских рингах Астурии? Но Люхи при всем желании не мог представить, чтобы кто-то из этих двух ограниченных бандитов мог отважиться на столь рискованный шаг. Нет, самый опасный и безжалостный из них — андалусиец Эстебан Гомес, в последние два года, по-видимому, ставший правой рукой Игнасио Виллара. Полиция отлично знала, что Пуиг употребляет наркотики, Миралес — пьяница, а Рибера — гомосексуалист, но об Эстебане Гомесе ей не удалось выяснить ровно ничего. Было известно лишь, что приехал он из Севильи и до гражданской войны работал старшим пастухом у крупного скотопромышленника на заливных лугах Гвадалквивира, однако весь период между тем временем и появлением парня в «баррио чино» так и остался покрыт мраком тайны. Но Люхи не сомневался, что, если этому типу приказали убить Пако, он выполнил приказ без малейших колебаний.

Мигель медленно брел по калле де Платериас, откуда уже рукой подать до виа Лайетана, где находится Главное полицейское управление. Ему совсем не хотелось возвращаться на работу, ибо все мысли занимала судьба Пако, а с мелкими повседневными делами вполне могут справиться помощники. Но куда пойти? Кого допросить, чтобы выяснить хоть что-то? Пуиг захлопнется как устрица и в ответ на все вопросы будет только лицемерно улыбаться. Он ведь всего-навсего управляющий «Ангелами и Демонами» и, хоть сеньор Виллар действительно вложил крупные средства в это кабаре, он, Пуиг, решительно ничего не знает о действиях дона Игнасио, поскольку тот не считает нужным ставить его в известность, и господину инспектору следовало бы это понимать…

Стоило Люхи вспомнить этот медоточивый голос и лакейскую улыбку, как его тут же затошнило. А где искать Риберу, Миралеса и Гомеса? Впрочем, они тоже ничего не скажут — как ни прогнили эти подонки, а все же не чета Пуигу… Куда ни кинь — все клин, и полицейский внезапно решил нанести визит самому Игнасио Виллару. Само собой, он рискует поднести спичку к пороховому погребу, навлечь на собственную голову крупные неприятности и ужасно рассердить комиссара Мартина, но Мигель больше не мог оставаться в бездействии — нервы не выдерживали.

Роскошная приемная фирмы «И.Виллар и Компания. Экспорт-импорт», обеспечивавшей социальный статус ее главе, была битком набита хорошенькими девушками. Их привлекло сюда объявление в утренней газете, что «И.Виллар и Компания» ищет опытную секретаршу, знакомую с делопроизводством. Большинство этих барышень, правда, довольно слабо разбирались в тонкостях ремесла и рассчитывали вовсе не на опыт работы в коммерческих конторах, а на другие достоинства, которые помогут им получить место в фирме Виллара и сделать карьеру, весьма далекую от пишущей машинки и блокнота для стенографии. Почти все разоделись в пух и прах и позаботились выставить напоказ обтянутые нейлоном ножки. Девушки коротали время, поверяя друг другу прежние достижения и неудачи. Впрочем, дружеское перешептывание не мешало обмениваться критическими взорами и безжалостно оценивать шансы соперниц. Время от времени болтовня прерывалась, и все дружно хихикали над сидевшей на отшибе девушкой в строгой белой блузке с глухим воротом и черной плиссированной юбке, да еще и в очках с пластмассовой оправой «под черепаху», окончательно лишавших выразительности не накрашенное лицо. И на что эта девица рассчитывает, если всей Барселоне известно, что дон Игнасио далеко не равнодушен к хорошеньким мордочкам? Внезапно все разговоры замерли — дверь распахнулась, и в зал вошло создание, казалось, спорхнувшее прямо с обложки киножурнала. Высокую стройную фигуру этой черноглазой блондинки облегало платье, явно сшитое очень далеко от Барселоны и уж наверняка задуманное не здешним модельером, а на плечах красовался небрежно накинутый норковый палантин. Все претендентки на место, онемев от восторга и зависти, созерцали знаменитую Нину де лас Ньевес, которая для каждой из них была образцом и идеалом. Все знали, что Нина — официальная любовница дона Игнасио, и это он сделал ее «звездой» кабаре «Ангелы и Демоны». Молодая женщина на мгновение остановилась и с веселым любопытством окинула взглядом это собрание красоток. Несмотря на улыбки, во всех взглядах читалась откровенная зависть, от которой леденеют даже самые прелестные глаза. Нина слегка кивнула и без стука распахнула дверь с надписью «Секретарь» на матовом стекле. Пройдя через комнату, опустевшую с тех пор как сеньорита де лас Ньевес заставила дона Игнасио уволить секретаршу, на ее взгляд, слишком приятную для глаз шефа, Нина без стука вошла в кабинет Виллара.

Игнасио Виллар, высокий худой мужчина лет пятидесяти с коротко стриженными седыми волосами и грубоватым, но энергичным лицом, напоминал актера, из тех, что обычно играют безжалостных и бессовестных международных дельцов. С одного взгляда в эти холодные глаза становилось ясно, что пытаться его растрогать бесполезно, а вставать поперек дороги — еще и опасно. Когда вошла Нина, дон Игнасио разговаривал по телефону. Он тут же повесил трубку, встал и, подойдя к гостье, поцеловал ей руку.

— Нина, какой сюрприз! А я-то думал, ты еще отдыхаешь после вчерашнего триумфа… кстати, он меня необычайно порадовал…

— Публика была настроена очень дружелюбно.

— Дорогая моя, так всегда бывает, когда та, или тот, кто выходит на сцену, обладает талантом.

— Спасибо, Игнасио…

— По-моему, твои песни очень хороши, и надо будет устроить так, чтобы их поскорее напевала вся Испания.

— Чудесная мысль…

— Тем не менее я сомневаюсь, что ты пришла только ради удовольствия меня повидать… Так чему я обязан таким сюрпризом?

Молодая женщина протянула дону Игнасио газету с отчеркнутым красным карандашом объявлением, которое вызвало столь мощный наплыв красоток в приемную.

— Вот это!

Виллар рассмеялся.

— Ты что ж, хочешь стать моей секретаршей?

— Нет, только помочь тебе выбрать. Я вовсе не желаю, чтобы с новенькой повторилась та же история, что и с Антониной.

— Уверяю тебя, Нина, ты напрасно вообразила Бог знает что, у меня с этой девушкой ровно ничего не было.

— Я предпочитаю избавить тебя от искушений, Игнасио, потому что, если тебе я, пожалуй, могу доверять, то им — нисколько!

Польщенный Виллар счел это проявлением ревности, а потому не стал сердиться на Нину, хотя обычно не допускал ни малейшего вмешательства в свои дела и пресекал подобные попытки в зародыше. Он нежно обнял певицу.

— Только ты одна могла на это отважиться, Нина… за это я тебя и люблю… Готов признать, мне даже нравится, когда ты так своевольничаешь… И уже одно это доказывает, с какой нежностью я к тебе отношусь, моя Нина…

Он тихонько коснулся губами ее щеки и, слегла отстранившись, с восхищением посмотрел на девушку.

— А знаешь, ты и вправду очень красива, Нина… Только набитый дурак мог бы предпочесть другую… Да, теперь ты совсем не похожа на девчонку, которую я подобрал в Паралело… Честно говоря, я этим немного горжусь! Ты — моя самая большая удача, Нина.

Да, ей и в самом деле пришлось проделать долгий путь… Два года назад начинающая певичка приехала из родной Эстрамадуры с твердым намерением покорить Барселону. В те времена она еще звалась Магдаленой Лопес. В Бадахосе ее талант оценили, а потому девушка не сомневалась, что быстро сделает карьеру в Барселоне, где, по слухам, критика не так строга, как в Мадриде. Магдалена быстро убедилась, что сделала ошибку — прежде чем ей удалось выступить в Паралело, где так мирно уживаются талант и бездарность, прошло много месяцев, когда сеньорита Лопес мучительно ломала голову, не зная ни где переночевать, ни на что купить еды. Зато в Паралело ее однажды вечером заметил дон Игнасио. Он нанял хороших педагогов и скоро превратил Магдалену в блистательную Нину де лас Ньевес, чье имя огромными буквами сверкало на всех барселонских стенах. Несмотря на успех, молодая женщина не могла забыть того, что ей пришлось вынести, и, при всей щедрости Виллара, вовсе не чувствовала себя счастливой. О, она, разумеется, умела смеяться, когда нужно, но глаза оставались печальными… Странная женщина.

Получив от дона Игнасио разрешение самостоятельно выбрать ему секретаршу, Нина снова пересекла пустую комнату и, выйдя в приемную, подозвала девушку в очках, что вызвало некоторое оживление в рядах претенденток. В секретарской она предложила оробевшей девушке сесть и сама устроилась напротив. Чувствуя, как волнуется это юное создание, Нина вспомнила, какая безумная тревога охватывала ее при каждой встрече с новым импрессарио, от которого зависели все будущие завтраки и обеды… А потому певица старалась говорить как можно мягче.

— Как вас зовут?

— Хуанита Каллас.

— Вы уже работали в Барселоне?

— Нет, но я хорошо знаю свое дело.

— Сейчас мы это проверим… Где вы живете?

— В гостинице «Муньос» на калле Фернандо.

— Замужем?

— Нет.

— Обручены?

— Нет.

— Почему?

— Я ненавижу мужчин, — вдруг с необычайной резкостью бросила эта дурнушка. — Мой отец самым законным образом вколотил в гроб мою мать. Всю жизнь он лупил ее почем зря, а когда Господь прибрал эту мученицу к себе, принялся за меня. Несколько месяцев назад он умер.

— И вы не носите траур?

— А чего ради?

Нина с удовольствием подумала, что, если Хуанита окажется хорошей секретаршей, сама она сможет спокойно отдыхать после ночных тягот — дону Игнасио наверняка даже в голову не придет волочиться за новой сотрудницей. Не то чтобы Нина очень дорожила Вилларом, но, по ее мнению, достаточно дорого заплатила за роскошь, которой теперь окружена, чтобы допустить конкуренцию. Во всяком случае, она не желала, чтобы другая заняла ее место, прежде чем ей самой заблагорассудится его освободить. Певица встала и, перейдя в соседнюю комнату, попросила сеньору Польхис, старейшую и самую опытную из служащих фирмы, быстренько проэкзаменовать претендентку. Не прошло и нескольких минут, как сеньора Польхис заявила, что из Хуаниты получится отличная секретарша. Нина, радостно улыбаясь, приказала отправить восвояси всех ожидающих в приемной и пошла к Виллару.

— Игнасио, по-моему, я нашла настоящую жемчужину! — торжествующе заявила она.

— Правда?

— Сеньора Польхис провела испытание и осталась очень довольна.

— Ну, если Польхис — за, то и я не против. Ты мне покажешь это чудо?

Нина позвала Хуаниту.

— Madre de Dios,[9] — невольно пробормотал Виллар.

Потом дон Игнасио перевел взгляд на певицу, насмешливо наблюдавшую за его реакцией, и, как хороший игрок, от души рассмеялся. Виллар объяснил новой секретарше, что ей надлежит сидеть в соседней комнате, следить за его личной корреспонденцией, приходить, как только на столе загорится лампочка, отвечать на телефонные звонки и спрашивать по интерфону, хочет он разговаривать или нет. Наконец он передал девушке дневную почту для перепечатки и отпустил, велев поговорить о зарплате с сеньором Баутисто Речем.

— Честное слово, у тебя не было никакой надобности приставлять ко мне такое пугало! — заявил он, снова оставшись вдвоем с Ниной.

— Лишняя предосторожность никогда не повредит, дон Игнасио! До вечера?

— Разумеется… После концерта поужинаем в «Ригате».

На пороге Нина чуть не столкнулась с Мигелем Люхи, но, не зная инспектора в лицо, не обратила на него никакого внимания. Зато полицейский, узнав певицу, долго провожал ее глазами. Его интересовал каждый, кто в той или иной мере входил в окружение Виллара, а Мигель, как и все в Барселоне, имел точное представление об отношениях Нины и дона Игнасио.

Мигель Люхи стал первым посетителем, о котором Хуаните пришлось докладывать новому шефу. Уже по тому, как долго Виллар не отвечал, девушка почувствовала, насколько он удивлен. Наконец, решившись, дон Игнасио приказал впустить полицейского.

Эти двое еще ни разу не сталкивались лицом к лицу. Они долго мерились взглядом, не говоря ни слова, и каждый ощущал всю силу ненависти другого. Оба пытались оценить возможности противника. Виллар сразу узнал в Мигеле опасного врага, быть может, самого опасного за всю его жизнь. А Люхи, глядя на этого холодного, невозмутимого мужчину, в свою очередь, понимал, что борьба может стоить ему жизни. Не ожидая, когда ему предложат сесть, инспектор опустился в кресло.

— Обычно у моих посетителей хватает воспитанности не садиться, пока я их об этом не попрошу, — сухо заметил Виллар.

— Вы, несомненно, забыли это сделать, а я привык стоять только перед старшими по званию.

Снова наступила тишина.

— Итак, вы здесь, инспектор… — наконец вкрадчиво проговорил дон Игнасио.

— Да, я здесь, синьор Виллар… Рано или поздно это должно было случиться, не так ли?

— Разумеется… А вам известно, что вы уже слишком давно мне мешаете?

— Придется потерпеть. Ибо я собираюсь продолжать в том же духе.

— До тех пор, пока у меня не лопнуло терпение, инспектор?

— Нет, пока мне так хочется, сеньор.

Дон Игнасио выпрямился.

— Вы, кажется, очень уверены в себе?

— Да, это правда, сеньор.

Виллар презрительно хмыкнул.

— Я всегда полагал, что самоуверенность — свойство юнцов и идиотов.

— Я не так уж молод, сеньор, и вовсе не дурак. Просто я хорошо знаю, чего хочу.

— А можно узнать, чего именно?

— Покончить с вами, сеньор Виллар.

Дон Игнасио чуть заметно вздрогнул — спокойствие противника невольно производило на него сильное впечатление. Однако каид не желал дать волю душившей его ярости — это значило бы показать, что он встревожен.

— Замечательный план… но очень трудно осуществимый.

— Я готов потратить на него столько времени, сколько потребуется.

— При условии, что вам дадут такую возможность.

— Уж об этом я позабочусь.

Стиснув зубы и сжав кулаки, мужчины сверлили друг друга взглядом, пытаясь обнаружить в обороне врага хоть малейшую брешь. Если Мигель держался более откровенно, то Виллар лучше владел собой. Постоянная борьба приучила его сохранять по крайней мере внешнюю невозмутимость. И не какому-то жалкому фараону заставить его изменить тактику! Тем не менее дону Игнасио почему-то вдруг стало не по себе. Чтобы избавиться от этого неприятного чувства, он решил повести разговор более жестко.

— Я не на государственной службе, инспектор, а потому очень дорожу временем.

— Я тоже, сеньор.

— Вот уж не сказал бы, но, тем более, лучше закончить этот разговор как можно скорее. Что вас сюда привело?

— Мы разыскиваем некоего Пако Вольса, работавшего в кабаре «Ангелы и Демоны». Несколько недель назад он исчез, и мы хотели бы узнать куда.

Дон Игнасио закурил.

— Сходите к Хоакину Пуигу, — небрежно заметил он.

— Пуиг скажет нам только то, что вы ему прикажете, а потому я предпочел обратиться за интересующими нас сведениями непосредственно к вам.

— Что ж, вы ошиблись адресом, инспектор. Я ни в коей мере не занимаюсь персоналом этого заведения, подобными вопросами ведает исключительно Пуиг.

Полицейский с самым невозмутимым видом в свою очередь закурил.

— Вы лжете, сеньор, — спокойно бросил он.

Дон Игнасио отреагировал не лучшим образом, но спохватился слишком поздно.

— Убирайтесь! — рявкнул он.

Полицейский улыбнулся.

— Не раньше, чем вы мне расскажете об этом Пако, сеньор, — мягко сказал он.

Виллар огромным усилием воли подавил клокотавшее в нем бешенство.

— Вы провоцируете меня на драку, не так ли, инспектор?

— Признаюсь, ничто не доставило бы мне большего удовольствия.

— В таком случае, вы, кажется, скоро его получите.

Дону Игнасио, похоже, изменило обычное самообладание. Он снова совершил ошибку, поддавшись очередному приступу ярости.

— Я с вами разделаюсь, Люхи! — завопил он. — И с вами, и с этим дурнем Мартином!

На губах Мигеля снова появилась улыбка, совершенно выводившая каида из себя.

— Это нелегко, Виллар, подонки из «баррио чино» еще не захватили власть в Барселоне. Так что, может, тем временем поговорим о Пако?

— Повторяю вам, я его не знаю!

— А я повторяю, что вы лжете.

Дон Игнасио встал.

— Вы уже закончили свой номер? В таком случае, прошу вас уйти, пока я не позвонил вашему начальству спросить, позволяет ли вам закон являться ко мне с оскорблениями.

— Ни закон, ни начальство не помешают мне выполнить то, что я считаю своим долгом.

Виллар пожал плечами.

— Ваш долг…

Люхи встал, и, поскольку дон Игнасио торопился его выпроводить, мужчины снова оказались лицом к лицу.

— Видите ли, Виллар, я сын полицейского, убитого в «баррио чино»…

— Ну и что?

— А то, что я поклялся заставить убийцу отца уплатить по счету.

— Значит, вы хороший сын, и это вполне в традициях нашей страны. Но какое отношение эта семейная история имеет ко мне?

— Это вы его убили.

— Я?

— Или, во всяком случае, помогли это сделать… еще в те времена, когда работали на Хуана Грегорио.

— Так ваше ожесточение против меня выросло из навязчивого желания малыша отомстить за папу? Очень трогательно, инспектор! Только вам будет чертовски трудно доказать, что это давнее преступление совершено мной. К тому же вы наверняка знаете, что не в моих привычках баловаться с ножом.

— Так вам в довершение всего прочего известно, что его зарезали?

Дон Игнасио прикусил губу.

— Именно это оружие чаще всего используют в «баррио чино».

— Так не его ли ваши люди пустили в ход, чтобы избавиться от Пако Вольса?

Виллар с жалостью взглянул на полицейского и покачал головой.

— Вы ужасно упрямы, инспектор.

— Невероятно.

— Стало быть, этот Пако принадлежал к числу ваших друзей?

— Это вас не касается.

— Странные мысли иногда приходят в голову… Например, послушав вас, я начинаю думать, уж не был ли парень, которого вы разыскиваете, подсадной уткой, подкинутой вами Пуигу, чтобы мне навредить…

— Выходит, работая у Пуига, можно навредить вам? Каким образом? Возможно, понаблюдав, что там творится за закрытыми дверьми?

— Вот это воображение! Ну, инспектор, возвращайтесь, как паинька, к себе на работу. Дельце не выгорело.

Мигель уже направился было к двери, но, услышав его слова, резко обернулся.

Виллар с напускным добродушием подмигнул.

— Ба! Мне известно, как трудно живется на жалкую зарплату служащего, — заговорщическим тоном заметил он. — Вот вы и смекнули, что Игнасио Виллар богат, а потому вполне можно попытаться вытянуть из него несколько тысчонок песет, малость пошантажировав… во имя сыновней любви…

Мигель Люхи отвесил дону Игнасио такую оплеуху, что тот покачнулся и умолк, не успев договорить. Оба на мгновение остолбенели. Полицейский прикидывал, чем для него может обернуться такая несдержанность. Что до Виллара, то его просто парализовало от изумления. Впервые за последние тридцать лет на него осмелились поднять руку. Лицо бандита пылало, голова шла кругом. В душе его боролись страх и дикая жажда убийства. Страх — ибо подобное бесчестье рушило целый мир, мир, где царил дон Игнасио, где его боялись и слушались. В то же время Виллара душила бессильная ярость, ибо этот убийца прекрасно понимал, что не может сейчас же, на месте прикончить Люхи. Но более всего дона Игнасио терзала мысль, что он перестал быть прежним, великим каидом. Мертвенно бледный, он стоял, прикрыв глаза и не чувствуя, как по лбу стекают струйки пота.

— Я убью вас, Люхи, — хрипло пробормотал Виллар, — убью за то, что вы сейчас сделали…

Но к Мигелю уже вернулось самообладание, и он решил воспользоваться смятением противника.

— А пока, может, все-таки поговорим о Пако Вольсе?

Игнасио Виллар не выдержал. Воля его ослабла и ослепление ярости заставило отбросить привычную осторожность.

— Пако Вольс — ваш друг? Так вы его еще увидите, не беспокойтесь!

Немного помолчав, каид тупо, сам не понимая, что говорит, добавил:

— И я даже уверен, что вы его увидите очень скоро!

— Почему?

Улыбка Виллара больше походила на гримасу.

— Да так, пришло в голову…

Мигель пересек комнату секретарши, снова не обратив на девушку никакого внимания, как вдруг, уже у двери, словно почувствовав в воздухе странное напряжение, обернулся. Инспектора поразил тяжелый, колючий взгляд этой невзрачной особы. Он уже собирался спросить, в чем дело, но девушка вдруг снова превратилась в ничем не примечательную мелкую служащую и склонила голову над письмами. Изумленный полицейский подумал, что из-за ссоры с Вилларом у него, должно быть, разыгралось воображение.

В полицейском управлении дежурный предупредил инспектора Люхи, что комиссар Мартин немедленно хочет его видеть у себя в кабинете. Это нисколько не удивило Мигеля. Как он и предполагал, неприятности не заставили себя ждать.

Несмотря на старую дружбу, дон Альфонсо принял Люхи довольно прохладно.

— Инспектор, кто вам поручил допрашивать Игнасио Виллара?

— Никто.

— Тогда по какому праву…

— По праву любого честного человека сказать подонку все, что он о нем думает.

— Только не в том случае, когда этот честный человек состоит на государственной службе и обязан подчиняться начальству!

Мигель пребывал в таком нервном возбуждении, что, только вспомнив все, чем обязан Альфонсо Мартину, подавил искушение послать его ко всем чертям.

— Ладно, комиссар… Приношу вам свои извинения…

Дон Альфонсо встал и, обогнув стол, подошел к подчиненному.

— Прошу тебя, Мигель, не валяй дурака… Я знаю, с какой симпатией ты относишься к этому Пако, и понимаю твои терзания. Ты наверняка считаешь себя виновным в его исчезновении… То, что ты хочешь отыскать парня живым или мертвым, вполне естественно, но будь, черт возьми, осторожнее! Один раз мне уже удалось помешать Виллару добиться твоего увольнения, но это вовсе не значит, что я смогу защитить тебя в случае новых неприятностей. У этого типа огромная власть… Он звонил мне, как только ты ушел, и, похоже, вне себя от бешенства… Что между вами произошло?

Инспектор рассказал о столкновении с доном Игнасио и о негодовании, охватившем его, когда каид стал высмеивать его сыновние чувства. Комиссар перебил Люхи.

— Я хорошо знал твоего отца, Мигель. Энрике был славным малым и очень любил свою работу… Как и ты, я всегда подозревал, что Виллар замешан в его убийстве, но одних подозрений мало — нужны доказательства. И ты сам знаешь это лучше, чем кто бы то ни было. А потому я вынужден с сожалением отметить, что ты вел себя, как новичок. Обещаю тебе, если когда-нибудь мы сумеем раздобыть доказательства против Виллара, его арестуешь именно ты, но пока я категорически запрещаю — слышишь, Мигель? — запрещаю тебе подходить к нему даже на пушечный выстрел! Впрочем, я немедленно передам расследование дела Пако Вольса инспекторам Паскуалю и Морильо — ты слишком взвинчен, чтобы справиться с этой задачей, если, конечно, она вообще разрешима… Клянусь Христом, это никуда не годится! Подумай, ведь если дон Игнасио записал ваш разговор на магнитофон, тебя уже ничто не спасет!

— И, меж тем, вы не все знаете, комиссар…

— А что еще ты натворил?

— Дал пощечину Игнасио Виллару.

Дон Альфонсо пошатнулся и почел за благо снова сесть в кресло.

— А ну-ка, повтори, что ты сказал!

— Я дал пощечину Игнасио Виллару.

Мигелю показалось, что его шеф слегка задыхается.

— Мигель Люхи, неужели меня не обманывает слух? Ты действительно признался, что ударил по лицу Игнасио Виллара?

— Да.

— Отлично… А у тебя, случаем, нет желания заодно съездить по физиономии губернатору или министру внутренних дел?

— Ничуть. Эти господа не сделали мне ничего дурного, в отличие от Виллара, который меня оскорбил!

— Честное слово, да он, кажется, еще и доволен собой! Ты что, рехнулся, Мигель? Нет, не отвечай, я не желаю становиться твоим сообщником!

— Но…

— Помолчи! Вот мой приказ, инспектор: завтра с утра вы явитесь сюда и наведете порядок в делах, а послезавтра утром вместе с женой сядете в первый же поезд на Сарагосу. Оттуда вы поедете к себе в Сопейру и будете там сидеть, пока я не позову обратно. Все ясно?

— Да, комиссар.

— Тогда возвращайтесь домой и сообщите донье Конче, что ей надо собирать чемоданы. Я вовсе не хочу, чтобы мне пришлось арестовывать вас по обвинению в убийстве или увидеть в морге. Надо думать, теперь Виллар наверняка спустит с ошейника своих убийц!

— Я выполню ваш приказ, сеньор комиссар.

— И отлично сделаете, инспектор!

Мигель уже взялся за ручку двери, но Мартин снова его позвал:

— Мигель…

— Да, дон Альфонсо?

— Хотел бы я видеть физиономию дона Игнасио, когда ты его стукнул… И, раз уж ты принялся за это дело, следовало влепить сразу две пощечины: одну — от себя, другую — от меня.

Глава III

Мигелю пришлось изобретать всякие вымышленные предлоги — Конча никак не могла взять в толк, с чего вдруг им дали отпуск в столь неурочное время. Когда прошло первое изумление, сеньора Люхи воздала должное проницательности комиссара Мартина, почувствовавшего, как устал ее муж. Пристыженный инспектор нехотя выложил истинные причины их немедленного отъезда. Но Конча снова одобрила решение комиссара.

— Я с удовольствием снова побываю в Сопейре… Вся дорога в О, наверное, уже усыпана цветами…

У Мигеля отлегло от сердца, и он с нежностью посмотрел на жену. За десять лет невозмутимое хладнокровие подруги нисколько не утратило власти над ним и по-прежнему чудесно успокаивало нервы. От Кончиты исходила тихая уверенность, более склонявшая к покою, нежели к оптимизму. От суровой юности сеньора Люхи унаследовала серьезную сосредоточенность, свойственную тем, кто успел познать тяготы жизни. Все ненужное, излишнее было ей чуждо. Кто-кто, а Конча ничуть не походила на кумушек, стрекочущих за чашкой шоколада. Не отличаясь блестящим умом, она компенсировала это последовательностью, думала медленно, неторопливо переходя от одной мысли к другой, но если уж делала определенный вывод и ставила перед собой цель, ничто не могло заставить ее отступиться. Мигель в шутку утверждал, что его супруга унаследовала свое упрямство от арагонских мулов.

Готовя кофе, Конча чувствовала, что веселость Мигеля — напускная и на самом деле ее муж глубоко страдает из-за вынужденного отъезда в тот самый момент, когда дон Альфонсо снова затеял поход против Игнасио Виллара. Сеньора Люхи и без объяснений понимала, что за нежной заботой и предусмотрительностью комиссара кроется своего рода наказание, и угадывала, как уязвлен ее супруг. Пытаясь развеять его плохо скрываемую горечь, Конча сделала вид, будто ее несказанно радует этот неожиданный отпуск. Наконец они снова увидят горы и старую добрую хижину, из которой ее увез Мигель! Жена нашла очень удачный тон, ибо воспоминания о прошлом лучше, чем что бы то ни было, помогают изгнать заботы настоящего, и скоро, забыв о дурном настроении, инспектор вместе с Кончей погрузился в минувшее. Сеньора Люхи напомнила, что Мигель так и не поставил в монастыре О обещанную свечу за дело танжерских контрабандистов — он тогда разрешил его в одиночку и благодаря этому подвигу окончательно остался в отделе уголовных расследований. Потом Конча пообещала каждый день готовить знаменитый омлет с креветками, секрет которого знают только в Арагоне. И вот, вспоминая о не столь уж далеком прошлом, оба развеселились — время окрасило минувшее в обманчиво привлекательные тона. Попив кофе, Конча принялась мыть посуду, а Мигель все еще наслаждался второй чашкой, покуривая сигару. В разговоре наступила небольшая пауза — оба уже успели исчерпать список воспоминаний. Часы пробили полночь, и на инспектора вдруг снова нахлынуло все, о чем он на какой-то миг забыл.

— И все-таки, Конча, уехать — значит бросить Пако, — с грустью вырвалось у него.

Сеньора Люхи уже вытирала руки. Она вовсе не желала, чтобы ее мужем снова овладел мрачный настрой.

— Но мы его вовсе не покидаем! Ведь дон Альфонсо обещал поручить розыски двум твоим коллегам!

Он вздохнул.

— Знаю, но это не то же самое… И потом, кому, как не мне, искать парня? Ведь это мне он доверился… Ох, если его вообще удастся разыскать…

— Что?

— Это правда, Конча… Я уверен, они убили Пако и хорошенько спрятали тело…

— Почему ты всегда видишь все в черных тонах?

— Будь Пако еще жив, он бы непременно дал о себе знать!

— А вдруг он вышел на какой-нибудь след?

Мигель хмыкнул.

— Может, и вышел… потому парня и прикончили… К тому же Виллар, в сущности, мне на это намекнул!

— Он, что же, признался в убийстве?

— Наоборот, предсказал скорую встречу…

— И что же?

— А то, что он врал, хуже того, издевался надо мной!

— Так вот, имей в виду: я продолжаю верить, что Пако вернется!

— Почему?

— Потому что иначе это было бы слишком несправедливо… потому что это доказывало бы, что в нашем мире больше нет ни жалости, ни сострадания… потому, наконец, уж не знаю, как тебе объяснить, но тогда уж ни во что нельзя было бы верить и не на что надеяться…

Конча смущенно засмеялась.

— Ну вот, теперь уже я иду по твоим стопам! Нет, Мигель, я все больше убеждаюсь, что дон Альфонсо прав и нам обоим совершенно необходимо отдохнуть. Вот увидишь, когда мы вернемся, Пако встретит нас у дверей!

— Да услышит тебя Бог, Конча!..

— А теперь пора спать!

Инспектор тяжело поднялся, но сеньора Люхи вдруг тихонько вскрикнула.

— Ох, Мигель, совсем забыла! Как раз перед тем как ты вернулся, принесли посылку…

— Посылку?

— Да, я положила ее в спальне… Довольно объемистый сверток.

— Кто тебе его передал?

— Посыльный.

— И ты расписалась в получении?

— Нет, это не понадобилось… Между прочим, Мигель, готова спорить, это дон Альфонсо решил сделать тебе подарок к отпуску!

— С него станется… Пошли, поглядим…

— О, Мигель, можно мне первой?

На сей раз инспектор от души рассмеялся. Эта страсть разворачивать подарки, любопытство и готовность верить в чудо была единственной чертой, сохранившейся у его жены с детства и делавшей ее по-настоящему молодой. Конча так и не сумела отделаться от этой страсти, оставшейся у нее с тех времен, когда, еще девчонкой, она, вытаращив глаза, смотрела, как бродячие торговцы раскладывают свои сокровища и открывают бесчисленные коробочки на большом столе в нижней комнате, а вокруг собирается вся семья. При виде тщательно перевязанного свертка Кончу охватывало лихорадочное возбуждение, которого она немного стыдилась, но никак не могла побороть. Муж, знавший об этой ее слабости, всегда старался подарить жене на Рождество или на день рождения как можно больше разных коробочек и, таким образом, продлить удовольствие.

Тронутый детским любопытством Кончи, Мигель нарочно задержался на кухне. Он уже тушил сигару в пепельнице, раскрашенной в традиционные цвета Барселоны, как вдруг из спальни послышался шум падающего тела. Полицейский мигом вскочил.

— Конча! — позвал он.

Долю секунды он колебался, не зная, уж не плод ли это воображения, но, не получив ответа, бросился в спальню.

Жена Мигеля, как мертвая, вытянулась на полу. Иссиня-бледное лицо, судорожно стиснутые зубы… Казалось, она и в самом деле умерла. У Люхи перехватило дыхание.

— Конча… — с трудом выдохнул он.

Инспектор опустился на колени. В голове вертелись самые дикие предположения. Сердце не выдержало… да, наверняка сердце… Мигель пощупал тело, и оно показалось ему холодным. А может, только показалось? Ведь врач, осматривавший Кончу после выкидыша, ни словом не упомянул о больном сердце… Инспектор тихонько приподнял голову жены и положил к себе на колени.

— Конча… Конча моя… Кончита…

Только потому, что сейчас речь шла о его жене, инспектор Люхи, уже больше десяти лет не моргнув глазом обследовавший самые жуткие, обезображенные трупы, вдруг растерялся почище какой-нибудь старой кумушки с калле Монкада. К счастью, Конча отнюдь не была одним из тех слабонервных созданий, которых не приведешь в чувство без нюхательной соли. По телу пробежала долгая судорога. Сеньора Люхи туманным взором поглядела на мужа, будто не узнавая, потом издала какой-то странный хрип и расплакалась. Мигель был так счастлив, что она жива, действительно жива, что не сразу поинтересовался, чем вызваны слезы. Наконец, немного успокоившись, он спросил:

— Что случилось, Конча?

Сеньора Люхи подняла заплаканные глаза.

— О, Мигель… Какой ужас!

— Что? Где?

— Вон там…

Конча кивнула в сторону открытого пакета на столе. Муж помог ей встать, усадил на постель и пошел выяснять, что привело в подобное состояние женщину, вовсе не склонную ни к обморокам, ни к слезам. На столе стоял крепкий ящик вроде тех, в какие виноградари упаковывают марочное вино. Скорее удивленный, чем взволнованный, Мигель резко поднял крышку и окаменел при виде головы Пако Вольса, аккуратно обернутой в вату. Отправитель позаботился тщательно прикрыть шею. Глаза были закрыты, и голова походила на восковую. Мигель не мог оторвать глаз от жуткого мертвенного лица, превращенного смертью в подобие мраморной скульптуры. Всхлипывания Кончи доносились откуда-то издалека… Парализованный ужасом инспектор не мог ни говорить, ни думать. Да ведь невозможно, чтобы они посмели сотворить такое… нет, невозможно! Подобные вещи делались в иные времена… но чтобы теперь… в Барселоне? Конча прогнала наваждение… Она подошла к мужу, желая помочь и показать, что он не один, и, преодолев отвращение, заставила себя прикрыть крышкой зловещую коробку. Только тут Люхи смог пробормотать «Пако», словно в голове после долгой остановки включился некий механизм. Казалось, зовя убитого по имени, он надеялся стряхнуть оторопь. Все еще во власти потрясения, инспектор повернулся к жене, и только ее искаженное страданием лицо вернуло его к действительности.

— Они убили Пако, — громко сказал Мигель.

Потом, высвободившись из рук Кончи, обнявшей его, как мать обнимает мучимого кошмарами ребенка, Люхи пошел к телефону. Он старался ни о чем не думать, пока не выполнит свой долг. Позвонив в отдел уголовных расследований, он вызвал тех, кому надлежало провести предварительное расследование и доставить страшный груз в морг. Повесив трубку, он снова на мгновение застыл у телефона и все тем же деревянным голосом повторил:

— Они убили Пако…

Мигель медленно повернулся к Конче.

— Я ошибся — дон Игнасио не лгал. Я и в самом деле увидел Пако! Должно быть, парня держали под замком, и мое появление у Виллара обрекло его на смерть!

— Мигель… — мягко начала жена.

Он вздрогнул и разразился сухим, невеселым смехом, пытаясь освободиться от пузырьков клокотавшего внутри и сотрясавшего все его тело гнева.

— Мигель… — снова проговорила Конча.

Люхи невидящим взглядом посмотрел на жену. Он сейчас ничего не видел, кроме обескровленного лица Пако. Пако… отец… мать… и все это сделал Виллар… мать… Пако… отец… Виллар… Хоровод в голове вертелся все быстрее. Люхи зашатался, как пьяный. А впрочем, инспектор и в самом деле опьянел, опьянел от ненависти. Отец… Пако… и опять Виллар! Он открыл тумбочку, достал из ящика хранившийся там револьвер и, сняв предохранитель, сунул в карман. Теперь перед глазами Мигеля стояло не восковое лицо Пако, а ненавистная улыбка дона Игнасио, улыбка, которую он навсегда сотрет с физиономии врага. Конча следом за мужем вышла в холл. Инспектор надел шляпу.

— Ты куда, Мигель?

— Убивать Игнасио Виллара.

Жена повисла у него на шее.

— Не ходи сейчас, Мигель! Ты не имеешь права…

— А они? Им, по-твоему, все дозволено?

Слова так теснились в голове Кончи, что она не сразу нашлась с ответом.

— Останься, Мигель! Тебя арестуют! А потом будут судить и отправят в тюрьму… Ты станешь убийцей! Нет, ты не должен так поступать!

— Но кто же тогда?

Он оттолкнул жену, и еще долго стук захлопнувшейся за ним двери болью отдавался в груди Кончи Люхи. Однако не успел Мигель свернуть с калле Росельон, как его жена уже лихорадочно набирала 70,333 — номер домашнего телефона комиссара Мартина.

Мигель брел по улице, как слепой. Прохожие, на которых он натыкался, сыпали проклятиями, но Люхи ничего не слышал. Пако зарезали. Его, Мигеля, отцу вспороли живот. Прикончили, как животных на бойне… В мирной тишине барселонской ночи Люхи двигался наугад, ничего не видя и не слыша, словно сгусток ненависти, чуждый мягкого очарования ночной жизни. Он шел мимо небольших компаний, громко смеявшихся и болтавших, мимо не желавших расставаться парочек. Иногда какой-нибудь загулявший молодой человек у запертой двери своего жилища провожал инспектора удивленным взглядом, недоумевая, куда запропастился серено[10] или он так крепко заснул на своем табурете, что не слышит, как один из жильцов отчаянно хлопает в ладоши. Люди под руки прогуливались по набережным. Мигель не обращал на них внимания, как не заметил и патрульных с автоматами за спиной, цепочкой двигавшихся вдоль тротуара.

Только свернув на калле Конде дель Азальто, Люхи начал потихоньку воспринимать окружающий мир. Полицейский замер и огляделся. Он стоял на подступах к «баррио чино», на границе старого города, которую столько раз пересекал… Черт возьми, каким образом он сюда попал? Этого Люхи не мог вспомнить… Он закурил сигарету и, прижавшись спиной к стене дома, стал думать. Внутренний голос настойчиво твердил, что, убив Виллара, Мигель потеряет Кончу, любимую работу и свободу, и, таким образом, дон Игнасио даже после смерти возьмет над ним верх. При воспоминании о жене его охватила такая нежность, что напряженные мышцы вдруг ослабли. Имеет ли он право в благодарность за годы любви и преданности покрыть жену позором? Не повелевает ли долг пожертвовать эгоистичной ненавистью ради счастья Кончи? Он бросил сигарету, раздавил носком ботинка и подошел к краю тротуара, собираясь подозвать первое же такси и вернуться на калле Росельон.

— Здравствуйте, сеньор инспектор!

Люхи обернулся. Перед ним стоял старый полицейский, которого Мигель знал с незапамятных времен и очень любил — старик немного напоминал сохранившийся в памяти образ отца. У Энрико Люхи было такое же честное лицо с покрасневшими от бесконечных ночных дежурств глазами.

— Доброй ночи, Агвилар!

Полицейский побрел прочь тяжкой поступью человека, уставшего отмерять километр за километром, а Мигель с волнением смотрел ему вслед. Должно быть, точно так же ходил и его отец… И вот уже отцовский призрак возник перед глазами инспектора, мешая поднять руку и подозвать такси. Силуэт старого полицейского уже почти растаял вдали. Что ж, коли им взбредет в голову такая фантазия, убийцы Виллара могут зарезать и его тоже… Ведь закон не позволяет требовать око за око и зуб за зуб и велит полицейским — под тем предлогом, что они, видите ли, работают в полиции! — спокойно смотреть, как бандиты режут их друзей и выпускают кишки отцам. Дома, на улице Росельон, Мигеля ждет Конча, но в кабинете Пуига его поджидают Энрико Люхи и Пако Вольс… Тем более что Виллар тоже наверняка там. Да и сможет ли Конча быть счастливой подле человека, который уже ничему не сможет радоваться из-за этих неотомщенных мертвых? И, не успев даже хорошенько обдумать решение, инспектор углубился в калле Конде дель Азальто.

При виде Мигеля швейцар «Ангелов и Демонов» невольно вздрогнул. Что тут понадобилось полицейскому? Встревоженный парень быстро перебрал в уме все, что он худо-бедно припрятал у себя в каморке, и не слишком уверенным голосом осведомился:

— Надеюсь, вы не собираетесь войти, сеньор инспектор?

— А кто мне помешает?

По тону полицейского швейцар сразу понял, что этой ночью ему лучше не становиться поперек дороги, и, сняв фуражку, широко распахнул дверь. В это время в программе наступила небольшая пауза, и на площадке кружились пары. Знатоки утверждали, что оркестр «Ангелов и Демонов» — лучший во всей Барселоне. Стараясь не привлекать внимания, Мигель скользнул вдоль стены к стойке бара. При виде его бармен соскочил с табурета и бросился к телефону. Но полицейский действовал так же быстро, и оба схватили трубку одновременно. Они смерили друг друга взглядом.

— Докладывать обо мне ни к чему, Федерико, — вкрадчиво заметил инспектор.

Тот сквозь зубы пробормотал какое-то ругательство и вернулся к своим бутылкам. Не обращая больше ни на кого внимания, Люхи приподнял драпировку, за которой начиналась лестница, ведущая наверх, в кабинет Пуига. Добравшись до последней ступеньки, он услышал голос Виллара, отвечавшего кому-то по телефону. Наверняка бармен все же позвонил! Мигель ногой распахнул дверь и застыл на пороге.

В кабинете собралась вся банда. Пуиг стоял, а Виллар сидел на его месте. Слева от него, на подлокотнике кресла пристроилась Нина де лас Ньевес. У стены на красных бархатных стульях — бывший боксер Миралес и конченный матадор Рибера переговаривались вполголоса, а андалусиец Эстебан Гомес, прижавшись ухом к приемнику, тихонько слушал музыку. При виде инспектора все замерли, и Мигелю эта сцена показалась похожей на какой-нибудь семейный портрет, запечатленный фотографом начала века. В гробовой тишине полицейский шагнул в комнату и, не отводя глаз от присутствующих, затворил за собой дверь. Одного за другим, он окинул их взглядом и отметил про себя, что Гомес смотрит с вызовом, Нина — удивленно, Виллар мертвенно бледен и конвульсивно стиснул зубы, Пуиг позеленел от страха, а физиономии Миралеса и Риберы не выражают ровно ничего — оба бандита, не отличаясь умом, в подобных неожиданных ситуациях привыкли целиком полагаться на патрона. Наконец тишина стала невыносимой. Первой не выдержала Нина.

— Что все это значит? — почти крикнула она. — Кто он такой?

Виллар, к которому уже вернулось хладнокровие, сделал вид, будто очень удивлен.

— Как, Нина, ты не знаешь всем известного инспектора Мигеля Люхи?

— А что его сюда привело?

— Понятия не имею, но полагаю, он сам скажет. А, инспектор?

Мигель знал, что в этой компании опаснее всех Гомес. Уловив чуть заметное движение бандита, который, очевидно, намеревался сунуть руку за пазуху, он спокойно заметил:

— Оставь нож, Гомес… Я стреляю очень быстро.

Бандит по достоинству оценил реакцию полицейского и, улыбнувшись, вернулся к своему радио, как будто утратил интерес ко всему остальному, но Люхи понимал, что от парня не ускользает ни одно его движение. Оба они прекрасно поняли друг друга и ожидали какой-нибудь каверзы. Миралес и Рибера медленно встали.

— Скажите своим убийцам, Виллар, чтоб сидели спокойно.

— Здесь приказываю я один, Люхи!

Миралес приблизился, размахивая длинными, как у гориллы, руками. Полицейский вытащил револьвер.

— Вернись на место, Хуан, так будет лучше!

Боксер поглядел на дона Игнасио и по чуть приметному знаку хозяина ворча удалился на прежние позиции. Рибера сделал вид, будто происходящее его нисколько не интересует. Пуиг шелковым платком вытирал лоб. Здесь, среди своих, Виллар чувствовал себя в безопасности, а потому решил отыграться.

— А теперь, когда вы покончили с дрессировкой хищников, может, поведаете, что вас сюда привело, Люхи?

— А вы разве не догадываетесь?

— По правде говоря, нет… Разве что комиссар Мартин приказал вам извиниться передо мной?

— Комиссар Мартин тут ни при чем, Виллар. Я больше не служу в полиции.

— Вас наконец-то решились выгнать?

— Не совсем… Я сам ухожу в отставку.

— И когда же?

— Как только я вас убью.

Мигель почувствовал, что Гомес весь подобрался для прыжка, а обалдевшие Миралес и Рибера глупо таращили глаза. По их мнению, полицейский совсем спятил, коли смеет так разговаривать с патроном. Пуиг вцепился в спинку кресла Виллара. Нина смотрела то на Мигеля, то на дона Игнасио, ожидая, чем же все кончится. Как и днем, спокойный голос инспектора совершенно вывел Виллара из равновесия. И снова страх вцепился ему в живот, ледяным обручем сжал сердце… Бандиту ни на мгновение не пришло в голову, что полицейский блефует. Напротив, он не сомневался, что сейчас заработает пулю. В полной тишине вдруг охрипший голос дона Игнасио показался каким-то странным карканьем:

— Вы что, пьяны, инспектор?

— Неужто вы и впрямь так думаете?..

Он вскинул револьвер. Парализованный страхом дон Игнасио даже не пытался встать.

— Я убью вас, Виллар, чтобы отомстить за своего отца и за Пако Вольса, чью аккуратно отрезанную голову вы мне сегодня прислали…

Нина тихонько вскрикнула и без чувств упала на пол. Пуиг поспешил ей на помощь, а Гомес изготовился броситься на полицейского.

— Ты хочешь тоже умереть, Гомес?

Андалусиец замер и снова улыбнулся. Крепкий орешек этот полицейский, противник как раз по нему… Гомес любил смелых людей. В конце концов, пусть дон Игнасио выкручивается самостоятельно! Пуиг усадил Нину на стул, пытаясь привести в чувство, но Виллар не обращал на девушку внимания. Он видел лишь дуло револьвера. Бандит не решался приказать своим подручным броситься на Люхи, понимая, что тот успеет выстрелить раньше. Впервые в жизни оказавшись лицом к лицу со смертью, дон Игнасио испытывал страх, самый омерзительный страх. Он хотел жить, жить любой ценой! Перед Мигелем сидел сейчас дрожащий старик.

— Я… я клянусь вам, что не убивал Вольса!

Гомес поглядел на патрона с удивлением и даже некоторой брезгливостью, и это помешало ему в нужный момент прыгнуть на Люхи. Это сделал за него Миралес, верный Миралес! Но инспектор, вовремя отскочив, ударил боксера по лицу револьвером. Тот механически поднес руку к щеке, и пальцы покраснели от крови. Миралес покачнулся — удар Люхи раскроил ему скулу до кости. А инспектор снова вскинул руку.

— За моего отца и за Пако, Виллар…

— Нет, нет, нет! Подождите! Подождите!

— Мигель!

Этот, новый голос помешал Люхи спустить курок. Понимая, что, если не выстрелит сейчас же, уже не сделает этого никогда, он все-таки не мог ослушаться своего шефа, комиссара Мартина, это было сильнее его. Инспектор опустил руку и в отчаянье обернулся. На пороге высилась мощная фигура дона Альфонсо.

— Иди сюда, Мигель.

Люхи приблизился.

— Дай мне свой револьвер!

Инспектор выполнил приказ, и дон Альфонсо положил оружие в карман.

— А теперь подожди меня на улице.

Люхи молча вышел. Виллар, все еще не веря своему счастью, учащенно дышал. Гомес с любопытством взирал на толстяка, так лихо овладевшего положением. Еще один прелюбопытный тип! Комиссар вошел в кабинет.

— Представление окончено. Убирайтесь отсюда вы все, кроме Виллара!

Пуиг попытался было возражать, ссылаясь на то, что он здесь у себя. Дон Альфонсо даже не удостоил его взглядом.

— Я велел всем убираться!

Хоакин ушел вместе с прочими. Нина, которой повелительный тон комиссара, очевидно, действовал на нервы, повернулась к дону Игнасио.

— Я останусь с тобой!

— Я очень терпелив, сеньорита, — не повышая тона и не двигаясь с места, проговорил Мартин, — но все же не стоит перегибать палку!

Нина ожидала возражений Виллара, но тот молчал, и ей, в свою очередь, пришлось удалиться, трепеща от унижения. Как только молодая женщина вышла, комиссар тщательно закрыл дверь, подвинул себе стул и уселся напротив Виллара.

— Почему?

— Почему — что?

— В чем причина всего этого переполоха?

Теперь, когда его жизни больше ничто не угрожало, Виллар, позабыв о минутной слабости, вновь обрел прежнюю самоуверенность.

— Ваш инспектор сбрендил! Не появись вы так вовремя, он бы меня прикончил.

— Почему?

— Да потому что он меня ненавидит!

— Почему?

— Ваши «почему» начинают действовать мне на нервы, комиссар! Кажется, я вам уже сообщал, что сегодня днем ваш инспектор явился ко мне в кабинет и устроил совершенно нелепую сцену. Вечером он решил продолжить… Будь вы человеком долга, уже давно положили бы конец его бесчинствам.

— Мне нравится, что о долге рассуждаете именно вы, дон Игнасио! Приятно слышать это слово из ваших уст…

— Я не потерплю…

— Еще как потерпите, дон Игнасио! Лучше расскажите-ка мне о посылке с головой Пако Вольса, которую вы сегодня отправили Мигелю Люхи!

— Понятия не имею, что это еще за новая история…

— Вот как? А по-моему, на сей раз вы зашли слишком далеко, дон Игнасио… Прямо-таки хватили через край… А между прочим, при вашем ремесле никак нельзя поддаваться вспышкам раздражения. В таких случаях голова работает плохо и невольно ляпаешь глупости… Именно это с вами и произошло. Вы сделали ошибку, которая вас и погубит. Так что в очень скором времени я надеюсь познакомить вас с гароттой[11]… Это доставит мне огромное удовольствие, дон Игнасио…

Пытаясь придать себе уверенности, Виллар закурил, и комиссар заметил, как дрожат у него руки.

— Ваша хитрость шита белыми нитками, комиссар… Все это вы говорите мне с одной-единственной целью — чтобы я не подал жалобу на инспектора Мигеля Люхи, совершившего вооруженный налет и в присутствии пятерых свидетелей угрожавшего мне смертью!

— Ох уж эти ваши свидетели, дон Игнасио… Сборище подонков!

— Это не имеет значения. И сколько бы вы ни оскорбляли моих друзей, комиссар, имейте в виду: это не помешает мне обратиться в суд!

Альфонсо Мартин с трудом встал.

— Жалуйтесь, дон Игнасио, мне это безразлично. Если понадобится принять административные меры против моего подчиненного, я их приму. Но помните: воюя с Мигелем Люхи, вы объявляете войну всей барселонской полиции. Вы будете иметь дело со мной, дон Игнасио, и очень быстро убедитесь, что, пусть я не такой романтик, как Люхи, но зато гораздо опаснее его. Желаю вам спокойной ночи, сеньор Виллар!

Швейцар делал вид, будто не замечает стоящего на тротуаре Мигеля Люхи. Как и весь остальной персонал, он знал, что полицейский пришел убить Игнасио Виллара, и сразу принял сторону хозяина. Когда комиссар вышел из кабаре, Люхи не двинулся с места. Мартин приблизился, и они молча пошли рядом. Только у набережной комиссар наконец нарушил молчание.

— Надеюсь, ты понимаешь, что, не предупреди меня твоя жена, сидеть бы тебе сейчас в наручниках!

— Да.

— Ты меня разочаровал, Мигель… Я думал, у тебя гораздо больше выдержки.

— Они убили Пако, шеф.

— Ну и что? Полицейских убивают каждый день, и твоя обязанность — ловить преступников, а не самому становиться убийцей.

— Видели б вы только эту голову в коробке…

— Для доньи Кончи это, я думаю, было особенно ужасно… И за одно это я разделаюсь с Вилларом. Положись на меня, Мигель… Если только в человеческих возможностях сломать дона Игнасио, повторяю тебе, я это сделаю. А ты, разумеется, ни на минуту не задерживаясь, отправишься в Сопейру. Следующий поезд уходит через несколько часов, вам с женой как раз хватит времени собрать чемоданы.

До самого дома Люхи они больше не сказали друг другу ни слова.

— Счастливого отпуска, Мигель! И не волнуйся — я буду держать тебя в курсе, — пообещал на прощание комиссар.

— Спасибо, шеф.

— Послушай, Мигель… Мне бы очень хотелось, чтобы ты как следует понял: я в первую очередь полицейский и никогда не позволю личным чувствам взять верх над моими обязанностями. Я должен справиться с убийцей не потому, что он мой личный враг, а потому, что он враг общества, тот, кто мешает порядочным людям спокойно жить. Тогда я бросаюсь в бой и, как тебе известно, лишь в редчайших случаях не добиваюсь того, чтобы парня познакомили с гароттой или, по крайней мере, надолго отправили за решетку. Если я питаю к нему особую ненависть — тем лучше, если люблю — тем хуже. Я выполняю свой долг, Мигель, во что бы то ни стало и чего бы это ни стоило мне самому. Если бы ты прикончил Виллара, несмотря на всю мою привязанность, я поступил бы с тобой так же, как с любым другим убийцей. Все это я говорю тебе исключительно для того, чтобы ты хорошенько понял, чего только что избежал, Мигель.

— Благодаря вам, дон Альфонсо.

— Нет, лишь той, что ждет тебя там, наверху. Ей одной ты обязан тем, что не сидишь сейчас в тюрьме.

Глава IV

Поднимаясь по лестнице к себе в квартиру, Мигель с тревогой думал о той минуте, когда они с Кончей посмотрят друг другу в глаза. Хотя в глубине души Люхи признавал правоту дона Альфонсо, как настоящий испанец, он считал, что никакие, пусть самые разумные основания не оправдывают отказа от мести за Пако, а потому обвинял себя в трусости. Комиссар Мартин напрасно вмешался не в свое дело. Когда затрагивали его честь, Мигель переставал быть не только гражданином и полицейским, но и вообще цивилизованным человеком, с него мигом слетала вся мягкость и прирученность, свойственные людям нового времени, и оставался лишь жаждущий мщения дикарь. Инспектор понимал, почему Конча предупредила дона Альфонсо. Действуя таким образом, она тоже выполняла свой долг, как справедливо подчеркнул Мартин, долг преданной супруги, но будучи уроженкой Арагона, она, возможно, предпочла бы иметь мужа-арестанта, которому грозит смертная казнь, нежели человека, из уважения к субординации пренебрегшего честью.

Конча ждала у двери. Она не бросилась мужу на шею, поскольку бурные проявления чувств были вообще не в ее привычках, а лишь окинула его беглым взглядом и с облегчением перевела дух.

— Все хорошо…

Потом сеньора Люхи отвела супруга на кухню, давно уже ставшую их любимой комнатой, тем более что посторонние никогда не переступали ее порога.

Садись, Мигель, я приготовила тебе кофе…

Люхи, вне себя от счастья, не стал спорить. Рядом с Кончей он, как всегда, успокоился. От одной мысли о том, что он мог бы попасть в тюрьму и надолго, если не навсегда расстаться с женой, инспектора охватил такой панический ужас, что недавние благородные сожаления мигом улетучились.

— Ты звонила дону Альфонсо, Конча?

— Да, я страшно испугалась… ты на меня сердишься?

— Нет, ты правильно поступила… и избавила меня от ошибки, которая могла бы очень дорого обойтись нам обоим…

Мигель описал жене сцену в кабаре. Услышав, как вовремя явился комиссар Мартин, сеньора Люхи быстро осенила себя крестным знамением.

— Дон Альфонсо требует, чтобы мы сели в первый же поезд на Сарагосу… значит, ты только-только успеешь собрать вещи, Конча.

Сеньора Люхи ужи встала, но муж удержал ее.

— …Но если ты не против, мы никуда не поедем.

— И ты ослушаешься приказа дона Альфонсо?

— Да.

— Из… из-за Пако?

— Ради моих мертвых.

Мигелю так хотелось заслужить одобрение Кончи, что он вдруг начал с величайшим пылом объяснять свою точку зрения.

— Мне не следовало нападать на них открыто. Видела бы ты эту банду убийц, Конча… Как бы мне хотелось запираться с каждым по очереди в хорошо изолированной комнате и лупить до тех пор, пока не сдохнут! Кроме, быть может, Нины де лас Ньевес… Она, похоже, ничего не знала и даже упала в обморок, услышав о смерти Пако…

Конча глухо застонала.

— Замолчи, Мигель, хоть из жалости…

Но Люхи уже вновь охватила навязчивая жажда мщения, и он даже не слышал слов жены.

— Убей я сейчас Виллара, это было бы для него слишком мягким наказанием… Надо разделаться с ним публично… надо, чтобы он с позором вошел под конвоем в зал суда… прочувствовал весь ужас ожидания в камере смертников, ожидая, пока его поведут на казнь. И это я, слышишь, Конча, я, а не дон Альфонсо должен подвести его к этой минуте. Дон Альфонсо не имеет права занять мое место, а поэтому мы не поедем в Сарагосу!

— Но все будут против тебя!

— Что за беда, если ты рядом?

— Ну, во мне можешь не сомневаться… А вдруг дон Альфонсо потребует, чтобы ты подал в отставку?

— Что ж, подам.

— Но ты ведь не сможешь жить без своей работы, Мигель.

— Научусь.

— Тогда поступай как хочешь, и да хранит тебя Бог!

— Теперь для меня самое главное — действовать быстро, быстрее дона Альфонсо. Я не стану показываться в управлении и буду выходить только по ночам…

— Зачем?

— Слушай, Конча… Я только что очень хорошо рассмотрел их всех — Виллара, Пуига, Миралеса, Риберу и Гомеса… и уверен, что по меньшей мере один из них здорово напуган… У него не такие крепкие нервы, как у прочих, и он меньше других верит во всемогущество Виллара… Именно с ним мне и надо поговорить наедине и убедить выложить всю правду.

— Кого ты имеешь в виду, Мигель?

Инспектор вытащил из кармана несколько фотографий и разложил на столе.

— Сегодня днем я прихватил в картотеке фото всех членов банды. Посмотри на них, Конча… Вот это Хоакин Пуиг, директор «Ангелов и Демонов», трус и наркоман, но я сомневаюсь, что кто-то сумеет нагнать на него больший страх, чем Виллар. Вряд ли Пуиг расколется. А это андалусиец Гомес, самый опасный и храбрый из всей компании. Он наверняка отступит последним. Это Миралес, бывший боксер из Бильбао.

— Какой жуткий тип!

Склонившись над плечом мужа, Конча разглядывала отталкивающие физиономии бандитов, которые представлялись ей лишь разными ликами смерти.

— Теперь, после того как я разбил ему скулу рукоятью револьвера, Миралес наверняка выглядит еще гаже… Это полубезумная зверюга, но преданная, как сторожевой пес. Только Миралес и пытался спасти хозяина. Не думаю, чтобы я смог заставить его изменить Виллару…

Инспектор взял последнюю фотографию и поднес к глазам.

— Остается Хуан Рибера. Я думаю, он-то мне и нужен… Хуан уязвимее других. Я сейчас пойду к нему, Конча. Вряд ли сегодня ночью парень ожидает меня увидеть, неожиданность сыграет мне на руку, а если мне удастся расколоть Риберу — оттащу его к дону Альфонсо.

Перепуганная Конча выпрямилась.

— Мигель! Ты же не собираешься возвращаться в баррио? Это было бы безумием!

— Успокойся, моя Кончита, кроме Хоакина Пуига, который обосновался над залом кабаре, никто из членов банды не живет в баррио. Они не желают якшаться со шпаной! Нет, ты только погляди на адреса! Я их записал на каждой фотографии. Миралес и Гомес устроились в старом городе: первый — на калле Руль, второй, как добрый андалусиец, поселился рядом с церковью, выбрав храм Санта-Мария дель Марна калле Эспадериа, Рибера снимает квартиру на калле де ла Аурора, а у главаря банды есть своя вилла в Тибидабо. Я еду на калле де ла Аурора. Если Рибера дома — тем лучше, а нет — подожду.

Она попыталась удержать мужа.

— Неужто не понимаешь, в каком ты сейчас состоянии, Мигель? Тебе необходимо отдохнуть!

— Вот сядет Виллар в тюрьму — тогда и отдохну. Отпусти меня, Кончита… Сама понимаешь, надо действовать немедленно, пока они не пришли в себя.

— Послушай, он не откроет тебе дверь, а то и вызовет полицию!

— Еще нет и трех часов, Конча, а я уверен, что Рибера, как и прочие, не уходит из кабаре раньше четырех-пяти. Так что мне придется караулить на улице.

— Он не пустит тебя в дом!

— Еще как пустит! Я напугаю парня больше, чем все быки, какие только нагоняли на него страху на аренах!

Смирившись с неизбежным, сеньора Люхи отпустила мужа.

— Будь осторожнее, Мигель… Ты хоть вооружен?

— Дон Альфонсо отобрал у меня револьвер, но я прихвачу нож.

Инспектор ушел в спальню и почти тотчас вернулся, держа в руке одну из тех страшных арагонских навах, рукоять которых украшает гордый девиз во славу мести.

— Помнишь, Конча?

Еще бы она не помнила! В день помолвки в Сопейре они обменялись ножами, пообещав хранить друг другу верность до гроба.

Сразу после ухода комиссара Мартина все вернулись в кабинет, к Игнасио Виллару. Все, кроме Нины, пребывавшей, по-видимому, в отвратительном настроении. Миралес с залепленной пластырем щекой выглядел довольно забавно. Гомес опять подошел к приемнику. Андалусийца занимали не столько намерения полицейских, сколько дальнейшие планы дона Игнасио. Впервые он увидел своего патрона испуганным и готовым покориться, и доверие Эстебана к Виллару пошатнулось. Однако, прежде чем принять окончательное решение, следовало выяснить, временная ли это слабость или, напротив, за все еще внушительным фасадом скрывается окончательно сгнившее и уже никуда не годное нутро. Как только все собрались, Виллар заговорил:

— Возможно, я напрасно так подшутил над инспектором… а может, и нет… ибо, если, с одной стороны, эта, несколько специфическая шутка настроила полицию против нас, то, с другой — она толкнула Мигеля Люхи на действия, которые будут стоить ему карьеры, и мы от него навсегда отделаемся… По правде говоря, в последнее время инспектор стал что-то уж слишком назойлив.

— А по-моему, патрон, вы сделали ошибку. Во-первых, избавиться от одного фараона, чтобы посадить себе на хвост целую свору — далеко не лучшая политика, а во-вторых, неуважение к мертвым еще никого не доводило до добра.

Наступило тягостное молчание. Все смотрели то на дона Игнасио, то на того, кто осмелился ему перечить. Виллар чувствовал, что для него настал решающий момент. От его реакции зависело, восстановится ли подорванный полицейским авторитет. При этом он вовсе не желал ссориться, понимая, что в случае серьезных неприятностей положиться можно лишь на Эстебана Гомеса. В конце концов дон Игнасио решил слегка одернуть парня, от души надеясь, что андалусиец не станет лезть на рожон и окончательного разрыва не произойдет.

— Я не спрашивал вашего мнения, Гомес! Не забывайте, что пока тут распоряжаюсь я, а ваше дело — подчиняться.

И, не давая Эстебану времени возразить, он быстро продолжал:

— Что до полицейского, я думаю, можно не уточнять, какая его ожидает судьба…

Возможно, Гомес, которому очень не понравилось замечание Виллара на его счет, и затеял бы свару, но вмешательство Миралеса разрядило обстановку.

— Позвольте мне им заняться, патрон! Мне бы ужасно хотелось хорошенько обработать фараона, прежде чем он сдохнет!

Дон Игнасио с облегчением перевел дух: этот старый добрый дурень Миралес спас положение. Вот на ком можно безнаказанно сорвать злость!

— Заткнись, Хуан! И прежде чем молоть чушь, старайся шевелить мозгами, если, конечно, ты вообще на это способен!

Рибере, Гомесу и Пуигу он объяснил:

— Комиссар Мартин знает, что его любимчику конец и что я разделаюсь с ним, когда захочу. А потому он будет следить за нами в надежде поймать на какой-нибудь глупости. Для Мартина это единственный способ доказать начальству, что поведение Люхи можно оправдать. Следовательно, сейчас главное — осторожность. Я запрещаю трогать хотя бы волос на голове этого полицейского.

Слова патрона не убедили Миралеса. Негодование возобладало над привычной покорностью хозяину.

— Значит, ему все сойдет с рук? А то, что он меня изуродовал, не в счет?

Дон Игнасио охотно расцеловал бы Миралеса. Глупость парня и его смехотворная злоба окончательно рассеяли неловкость, наступившую после стычки патрона с Гомесом.

— Хуан, ты преувеличиваешь! Куда уж фараону тебя изуродовать! По-моему, это сделали задолго до него!

Все рассмеялись, и Виллар понял, что опасность со стороны Гомеса миновала… по крайней мере на время. Однако за андалусийцем придется приглядывать.

— В любом случае, распоряжения будут таковы (и советую исполнять их неукоснительно, если не хотите рассердить меня по-настоящему): сидите смирно и занимайтесь своим делом, как и надлежит честным гражданам. Если заметите какого-нибудь ангела-хранителя, приставленного Мартином, не обращайте внимания. Это лишь придаст веса его рапорту. А сейчас расходитесь по домам. Пуиг сообщит, когда вы мне снова понадобитесь. До встречи, господа.

Когда Мигель Люхи вышел на Каталунью, там было еще довольно людно. Он свернул в сторону набережных и по калле дель Кармен двинулся в сторону квартала Риберы.

Гомес, Моралес и Рибера вместе вышли из кабаре. Пожелав тысячу раз всяческого благополучия швейцару и услышав в ответ, что Бог их не покинет, приятели пошли к набережной — ни дать ни взять мирные буржуа после трудового дня. Если бы не поздний час, иллюзия была бы полной. Они спокойно обсуждали события этого вечера, но ни погруженный в размышления Эстебан Гомес, ни Миралес и его приятель Рибера, слишком увлеченные разговором, не заметили, как за их спиной от стены дома на Конде дель Азальто отделилась тень и скользнула следом.

Вся троица благополучно добралась до калле де Фернандо. Тут им предстояло распрощаться. Гомес и Миралес свернули направо — к старому городу, а Рибера продолжал идти к калле дель Хоспиталь. Прежде чем расстаться, приятели пожали друг другу руки и договорились встретиться завтра в кафе на площади Каталунья. Теперь, когда Виллар предоставил им неограниченный отпуск, можно было изображать мирных рантье. Темная тень скользнула за дерево и, подождав, пока андалусиец с Миралесом углубятся в старый город, последовала за Риберой.

Антонио любил бродить по пустынным ночным улицам. В такие минуты он мог дать волю воображению и утешиться, забыв о безнадежно загубленной жизни. Грезя наяву, Рибера населял безлюдные проспекты призраками восторженных зрителей и улыбался приветственным крикам, которые слышал лишь он один. Антонио гордо распрямлялся и начинал слегка пританцовывать, как будто снова шел по залитой солнцем арене и, пьянея от тщеславия, переживал минуты величайшего триумфа, словно и не было того дня, когда этот бык в Саламанке не только нанес ему тяжелую рану, но и заронил в душу страх. А ведь страх — смертельный враг любого тореро… Но Рибера так и не смог от него избавиться, несмотря на все насмешки и оскорбления публики, два сезона наблюдавшей, как Антонио уклоняется от решительной схватки со зверем. В конце концов перед ним закрылись все арены Испании. Парень навсегда запомнил быка из Саламанки, и порой тот являлся ему по ночам, в кошмарных видениях. Чтобы прогнать наваждение, Рибера все больше пил, и Виллар держал его в банде только потому, что в свое время присутствовал на мадридской корриде, когда Антонио получил альтернативу[12] из рук Мартиаля Лаланды, и сочувствовал его несчастью.

Антонио Рибера сохранил от прежнего ремесла необычайную легкость шага и чуть заметное покачиванье бедер, свойственное тем, кто привык в расшитом плаще открывать блистательные пасео перед корридой. На площади Бокьериа Антонио свернул налево, на калле дель Хоспиталь и только теперь заметил, что за ним следят. Рибера мысленно поблагодарил дона Игнасио за предупреждение и от души восхитился его проницательностью. Антонио остановился и закурил. Бравады ради он нарочно как можно дольше держал у лица зажженную спичку — пусть, мол, фараон убедится, что не ошибся. Слежка так забавляла Риберу, что он решил облегчить бедняге работу. Правда, желая продлить удовольствие, Рибера не пошел домой кратчайшим путем, а стал блуждать по улочкам и переулкам квартала. Эта прогулка без всякого видимого толка и смысла наверняка поставит в тупик вынужденного таскаться следом ангела-хранителя. Сейчас, перед рассветом, весь город наконец уснул, и шаги бывшего тореро звонко отдавались на мостовой. Порой Антонио вдруг замирал, пытаясь уловить эхо шагов преследователя, но тот, надо думать, хорошо знал свое дело, ибо Рибера ни разу не услышал ни единого звука. Это злило его, как личное оскорбление. И без того слабую голову потихоньку затуманивала злоба. Забыв о наставлениях дона Игнасио, парень решил оторваться от полицейского. Быстро промчавшись вниз по калле Мендизабаль, он еще быстрее поднялся обратно по параллельной ей калле де Робадор, свернул на калле Сан-Рафаэль и вылетел на калле Сан-Херонимо, но, обернувшись, увидел, что преследователь держится на прежнем расстоянии. Риберу охватила слепая ярость. Юркнув за угол, на Беато Орьоль, он прижался к стене и стал ждать, когда ангел-хранитель на него наткнется. Так и вышло. Антонио не мог устоять перед искушением унизить того, кто так навязчиво шел за ним по пятам.

— Ну? — спросил бандит, поймав его за руку.

Но полицейский и не подумал вырываться, а, напротив, подошел вплотную. Бывший тореро самодовольно рассмеялся.

— Ты хочешь поближе познакомиться с Антонио Риберой, мой мальчик?

И в тот же миг его живот пронзила острая боль. Антонио выпустил руку противника, и тот бросился прочь. Рибера ошарашенно смотрел ему вслед, еще не понимая толком, что произошло. Тронув живот, он увидел, что рука в крови, и недоверчиво уставился на окровавленные пальцы. Фараоны не убивают! Полицейский не мог пырнуть его ножом! Но от живота поднималась волна боли, и Рибера был не в силах осмыслить происшедшее. Бандит хрипло вскрикнул, пытаясь позвать на помощь и чувствуя, как вместе с кровью из него уходит жизнь. Антонио зажал рану руками и с трудом переставляя ноги побрел к калле Сан-Пабло, где наверняка еще должны быть люди. Шаг… еще один… и вдруг ему показалось, что улицу окутал густой туман, мешая видеть и продвигаться вперед. Рибера споткнулся и чуть не упал. Пытаясь сохранить равновесие, он невольно застонал от боли. Очень странный туман… Антонио внезапно понял, что никогда не доберется до калле Сан-Пабло, и перепугался. Он хотел крикнуть, но это причиняло такую боль, что он тут же умолк. Стиснув зубы, Рибера сделал еще два шага. Теперь уже он почти ничего не видел. Никогда еще бывший тореро не сталкивался с таким туманом, даже в Севилье, даже зимой на болотах Гвадалквивира… Намокшие брюки прилипали к рубашке и к коже. Антонио не знал, туман ли так пропитал ткань или его собственная кровь. Впрочем, он и не хотел этого знать. Обессилев, парень упал на колени, попробовал глубоко вздохнуть, но все нутро обожгло, как огнем. Страх заставил Антонио рвануться изо всех сил, и ему почти удалось снова выпрямиться, но в последний момент Рибера пошатнулся и упал ничком.

Когда, на рассвете, Мигель вернулся домой, Конча все еще ждала его в кухне. Усталость привела инспектора в дурное расположение духа.

— Почему ты до сих пор не легла?

— По-твоему, я могла бы уснуть?

Не отвечая, Мигель подвинул себе стул.

— Я бы с удовольствием чего-нибудь выпил, — проговорил он, не глядя на жену.

Конча достала бутылку хереса, хранившуюся в доме для торжественных случаев. Полицейский осушил две рюмки подряд.

— Похоже, я не скоро забуду эту ночь! — вздохнул он.

— Ты его видел? — робко спросила жена.

— Риберу? Нет… Должно быть, он остался в баррио. Я ужасно устал. Пойду лягу.

Мигель встал и по дороге ласково положил руку на плечо жены.

— Прости, что заставил тебя волноваться… Боюсь, я уже ни на что не годен… Только и делаю, что ошибку за ошибкой, а из-за этого Пако…

Конча перебила мужа.

— Не думай больше о Пако, Мигель. Мы не должны о нем говорить…

— Но ты одобряешь мое решение отомстить за него, правда?

— Возможно, но, повторяю, лучше бы ты оставил эту заботу другим. У тебя и без того неприятности.

— Хорошо, Кончита, — немного поколебавшись, сказал он, — раз ты так хочешь… Мы немного поспим, а потом уедем в Сопейру.

Их разбудил телефонный звонок. Оба проспали всего несколько часов. Конча с трудом открыла глаза. Мигель же погрузился в такое оцепенение, что не мог двинуться с места.

— Пусть себе звонят, — проворчал он.

Инспектор снова уснул, а его жена натянула на голову одеяло, чтобы больше не слышать пронзительного звонка. Однако, надо думать, тот, кто хотел с ними поговорить, отличался большим упрямством, ибо телефон продолжал трезвонить. В конце концов Конча не выдержала и подошла к телефону.

— Алло!

— Донья Конча?

— Да.

— Это Мартин… Так вы не поехали в Сопейру?

— Мы слишком поздно легли, дон Альфонсо, и решили сесть на дневной поезд.

— Мигель дома?

— Да, спит.

— Разбудите его! Нечего валяться в постели в десять часов утра!

— Послушайте, дон Альфонсо, не могли бы вы дать Мигелю еще немного отдохнуть? Он совсем недавно вернулся…

— А ведь я не так уж поздно привел его домой, верно, донья Конча? Или Мигель опять куда-нибудь ходил?

По тону комиссара Конча поняла, что для него очень важно получить ответ на этот, вроде бы безобидный вопрос. Лгать дону Альфонсо она не решилась, но попробовала уклониться.

— Вообще-то…

Но голос комиссара на том конце провода вдруг зазвучал необычайно сухо.

— Я хочу знать, выходил ли Мигель из дому. Так да или нет?

Пришлось отвечать.

— Да.

Дон Альфонсо совсем посуровел.

— Немедленно разбудите мужа, донья Конча, и передайте ему, чтобы сейчас же ехал в управление. Слышите? Сейчас же!

И, забыв попрощаться с собеседницей, комиссар повесил трубку. Это так не походило на всегда любезного Мартина, что Конча встревожилась. Мигель спросонок очень плохо принял распоряжение начальства и, сердито ворча, побрел в ванную. Увидев в зеркале собственное отражение, он подумал, что не раз задерживал людей, куда меньше смахивающих на висельника, нежели он сам в данную минуту. Из дома инспектор вышел с мучительной мигренью, однако он надеялся, что пока доберется пешком до управления, боль несколько поутихнет.

Когда Мигель вошел в кабинет комиссара Мартина, тот поглядел на часы и сухо заметил:

— Четверть двенадцатого… Вы, я вижу, не слишком торопились.

Тон дона Альфонсо не понравился Люхи.

— Я шел пешком, — буркнул он.

— Кажется, я достаточно ясно дал понять вашей жене, что хочу видеть вас безотлагательно!

Мартин держался так агрессивно, что Мигель сразу ощетинился.

— У меня болела голова, и я подумал…

— Я люблю, когда мои приказы исполняют неукоснительно, инспектор!

— По-моему, я всегда так и делаю. Разве нет?

— Я тоже так думал, но не вам ли было приказано сегодня утром уехать в Сопейру?

— Я слишком устал и никак не думал, что отсрочка всего на несколько часов…

— Что вы думали или не думали, меня не интересует, инспектор. Между прочим, вы достаточно давно здесь служите и должны бы знать, что приказ есть приказ!

— Я уеду сразу после полудня, жена уже собирает чемоданы.

— Возможно, это больше не понадобится.

— Не понимаю, сеньор комиссар…

— В последнее время вы что-то многого не понимаете, Люхи, слишком многого… С недавних пор вы начали изрядно своевольничать, инспектор. И я вынужден снова напомнить вам, что здесь отнюдь не приветствуются действия по собственному почину. Мы не любим тех, кто воображает, будто он умнее всех на свете, а в результате делает одни глупости, если не кое-что похуже!

Мигель хорошо помнил, чем обязан дону Альфонсо, но допустить, чтобы с ним разговаривали подобным тоном, не мог.

— Я полагал, что сегодня ночью мы уже окончательно объяснились на сей счет?

— Я тоже так думал, но, очевидно, ошибся, раз вы продолжаете делать по-своему. Инспектор Люхи, я должен с прискорбием отметить, что вы не заслуживаете доверия, которое я оказывал вам до сих пор.

Мигель вскочил, побледнев от обиды.

— В таком случае, сеньор комиссар, прошу вас принять мою отставку!

— Боюсь, что не могу этого сделать.

— Простите?

— Инспектор, в отставку может подать лишь тот, кто состоит на действительной службе, а вы более не служите у нас, Мигель Люхи.

— И с каких же пор?

— С десяти часов этого дня.

— Иными словами, вы меня увольняете?

— Возможно, дело гораздо серьезнее… В котором часу вы вернулись домой?

— Но вы ведь были со мной и…

— Нет, во второй раз?

Вопрос застал Мигеля врасплох, и на мгновение он растерялся.

— Что ж… пожалуй, часов в пять…

— И куда же вы ходили?

— Просто погулять… никак не удавалось уснуть…

— А в каких краях вы гуляли?

— Да так, брел наугад…

— А вы, случаем, не побывали на калле дель Хоспиталь? Точнее, в окрестностях калле де Аурора?

Мигель опешил. Откуда, черт возьми, дон Альфонсо об этом узнал?

— Верно, сеньор комиссар.

— Так-так… Быть может, вы хотели повидаться с Антонио Риберой?

— Да, действительно.

— И… зачем же?

Люхи пожал плечами.

— Сами знаете… Пако…

— Так вы виделись с Риберой?

— Нет… Я битых два часа прождал у двери, но парень так и не появился.

— Странно. И однако он был совсем неподалеку — на калле Беато Орьоль.

— И что же он там делал?

— Умирал… и, я думаю, очень мучительной смертью. Риберу пырнули ножом в живот. Точно так же, как некогда вашего отца…

— Не может быть!

— Но это правда, Мигель Люхи. И мне было бы очень интересно узнать, каким образом вы докажете, что не вы его убили.

Мигель так ясно понимал всю безвыходность положения, что даже не отреагировал. Кто-то другой прикончил Антонио Риберу, который мог бы рассказать ему об убийстве Пако. По этой ли причине разделались с парнем или тут дурацкое совпадение? В конце концов, его мог ударить ножом и какой-нибудь бродяга… Мигель слишком хорошо знал полицейскую кухню, и тут же сообразил, что угодил в тупик и выпутаться почти нет надежды. Все оборачивалось против него: и желание отомстить за Пако, и ссора с Вилларом и его подручными, и то, что он побывал ночью в квартале, где произошло убийство… Даже самый щепетильный судья не колеблясь отправит его на эшафот. Люхи с трудом проглотил слюну. Но больше всего его заботила не столько собственная незавидная судьба, сколько будущее Кончи. Что станется с ней, если его приговорят к смерти? На что она будет жить? Он, Мигель, не желал подчиняться ничему, кроме жажды мщения, и прислушивался лишь к ненависти, с давних пор поселившейся в его душе, и вот результат. Он не только потерпел поражение, но и погубил ту, что ни разу не причинила ему никакого зла, наоборот! Не говоря уж о том, что на дона Альфонса тоже могут возложить ответственность за ошибки подчиненного — все ведь знают об их дружбе… Люхи посмотрел на комиссара.

— Так, значит, тюрьма?

Мартин промолчал.

— Дон Альфонсо, в память о прежних временах я хотел бы, чтобы вы сами сообщили об этом Конче…

Мигель подождал ответа, но комиссар опять не проронил ни слова.

— Вы сумеете объяснить ей все, что нужно… Я не сомневаюсь, Конча поверит в мою невиновность.

— Ты что ж, вообразил, будто я в нее не верю?

Мигель даже рот открыл от удивления. Комиссар обогнул стол и подошел к Люхи.

— Да в конце-то концов, что происходит, Мигель? Совсем ты сдурел, что ли?

— Но вы мне сказали…

— Убивал ты Риберу или не убивал?

— Нет.

— Ну, вот это мне уже больше нравится.

— А вы и в самом деле подумали, будто…

— Даже не знаю… В тебе есть что-то жесткое, какое-то постоянное внутреннее напряжение, и это мешает тебе жить нормально… Если пользоваться модным жаргоном, ты закомплексован… Уже тридцать лет у тебя навязчивая мысль — отомстить за отца. И все твое существование подчинялось этому наваждению. А теперь появился новый долг — смерть Пако. Не отдавая себе в том отчета, ты стал бесчеловечен… Даже судьба Кончи не в счет по сравнению с твоей ненавистью! Не спорь! Бросившись в одиночку на банду Виллара, ты отлично знал, чем рискуешь, но мысль о горе, которое это причинит донье Конче, тебя не остановила… Коллеги уважают тебя, но не любят, потому что ты внушаешь им страх. Узнай они, где ты был сегодня ночью, ни один не поверил бы в твою невиновность.

— Но вы-то поверили!

— С трудом, Мигель, с трудом! И то пришлось забыть, как вчера вечером ты стоял в кабинете Пуига с револьвером в руке, готовый совершить одно, а то и несколько убийств! Но я слишком хорошо тебя знаю и, думаю, ты не способен хладнокровно прикончить жалкую шестерку вроде Риберы. Если бы труп нашли дома — другое дело. Там могла произойти ссора, а под горячую руку ты вполне мог бы наделать любых глупостей. Однако лучший способ доказать, что ты не повинен в смерти Риберы, — это найти его убийцу. Стало быть, ни в какой отпуск ты больше не едешь. Принимайся за дело.

— Но каким же образом…

— Понятия не имею. Но заруби себе на носу: если Виллару взбредет в голову, что это твоя работа, я недорого дам за твою шкуру. Либо он прикажет своим убийцам отправить тебя на тот свет, либо подаст в суд, ссылаясь на то, что ты публично угрожал ему расправой. Меж тем, он неизбежно сопоставит одно с другим, и это для тебя очень опасно. И тут уж я ничем не смогу помочь.

— А что бы вы мне посоветовали, дон Альфонсо?

— Во-первых, и это самое главное, не рыпаться и оставаться в тени, чтобы дон Игнасио и его присные малость подзабыли о твоем существовании. А кроме того, я просил Виллара принять нас обоих сегодня в пять часов.

— Но вы, надеюсь, не заставите меня извиняться перед ним?

— Нет, но надо попытаться его хоть немного умаслить.

Глава V

Игнасио Виллар никогда не читал газет до двух часов пополудни, то есть пока не садился за столик в ресторане на площади Каталунья, где имел обыкновение обедать.

На калле де Вергара он приезжал лишь к одиннадцати часам, с трудом расставаясь с роскошной виллой на склоне Тибидабо, которую сейчас с ним делила Нина де лас Ньевес. Оттуда вся Барселона виднелась как на ладони. В таком географическом расположении своего жилища тщеславный каид видел своего рода символ и гарантию процветания. Спал Виллар очень мало, и наибольшее удовольствие ему доставляли два-три часа, проведенные в парке, точнее, в великолепно ухоженных теплицах, где произрастали самые редкие цветы, ибо именно они больше всего интересовали этого безжалостного человека. Нина, знавшая о страсти дона Игнасио к экзотическим растениям, в восторге замирала перед каким-нибудь чудищем растительного мира, но никогда к ним не прикасалась, поскольку Виллар разрешал лишь созерцать свои сокровища и сама мысль срезать хотя бы один цветок казалась ему кощунственной. А потому, дабы украсить ложу своей любовницы в «Ангелах и Демонах» или собственный кабинет, дон Игнасио ежеутренне посылал к цветочнице на Пассо де Грасиа.

В тот день Виллар явился в контору в прескверном настроении. На приветствия служащих он не отвечал, а Хуанита, принеся почту прежде, чем шеф ее вызвал, получила нагоняй. Дон Игнасио все никак не мог переварить ночную сцену: столкновение сначала с инспектором, а потом и с комиссаром, странное, чуть ли не дерзкое поведение Гомеса и, еще того хуже, Нины, уехавшей на виллу «Тибидабо», даже не удосужившись его подождать. Когда же Виллар, в свою очередь, вернулся домой, молодая женщина встретила его с каменным выражением лица. А меж тем, именно в тот момент ему очень хотелось заботы и понимания. Он надеялся, что Нина почувствует снедавшую его тревогу, хотя сам он не мог обмолвиться о своих неприятностях ни словом — это уронило бы его в глазах любовницы. По ожесточению полицейских дон Игнасио угадывал, что предстоит серьезная схватка, самая тяжелая из всех, что он вел до сих пор. И впервые за очень и очень долгие годы Виллар не был уверен, что все козыри у него на руках.

Дон Игнасио распекал Хуаниту, которой диктовал письмо, думая совсем о другом, как вдруг в кабинет ворвался Хоакин Пуиг. Подобная бесцеремонность настолько не вязалась с обычным поведением директора кабаре, что до Виллара даже не сразу дошло все неприличие такого вторжения. Однако стоило Хоакину заговорить, как он пришел в себя и дал волю раздражению. Да что же это такое? Кажется, все решили обращаться с ним самым недопустимым образом! Вчера полицейские и Нина, сегодня — еще и Пуиг!

— Дон Игнасио, вы видели…

— Кто вам позволил войти сюда без доклада, Пуиг? Вы даже не постучали!

— Но, дон Игнасио…

— Вон!

— Уверяю вас…

— Вот! И постучите, прежде чем войти!

Хоакин покорно вышел и тихонько поскребся в дверь. Виллар поглядел на Хуаниту. Побледневшая девушка с ужасом наблюдала эту сцену. Она, по-видимому, ничего не поняла, но явно перепугалась. По тому, как стучал Пуиг, угадывалось, что и он тоже далеко не спокоен. Дон Игнасио умиротворенно улыбнулся: он все еще внушает страх!

— Войдите! — неожиданно любезно позвал он.

Пуиг вернулся в кабинет, улыбаясь той застывшей улыбкой, которая словно приклеилась к его лицу.

— Ну, так что у вас за важная новость?

— Вы читали газеты, дон Игнасио?

— Вы отлично знаете, что до обеда у меня нет времени заниматься пустяками… А в чем дело? Новая война? Или революция?

— Нет, там пишут о Рибере.

— О каком Рибере?

— О нашем… об Антонио…

Виллара снова охватила тревога.

— И что он натворил? — сухо осведомился каид.

— Антонио мертв.

Решительно, в последнее время все как будто сговорились перевернуть весь жизненный уклад дона Игнасио. А ведь до сих пор он жил так спокойно, испытывая ровно столько волнений, сколько нужно, чтобы придать существованию легкую пикантность. Но не таких же, черт возьми, волнений! Голова отказывалась верить в правдивость сообщения, и Виллар слегка растерялся. Дон Игнасио так привык сам править бал, а теперь ему казалось, будто вожжи вдруг выскользнули из рук. Можно подумать, с тех пор как Мигель Люхи в этом самом кабинете поднял на него руку, кто-то упорно пытался сорвать с дона Игнасио маску и показать, что он вовсе не тот, за кого себя выдает. Однако, заметив, что Пуиг наблюдает за его реакцией, Виллар взял себя в руки.

— От чего он умер? — спросил каид.

— От ножевой раны.

Итак, кто-то посмел тронуть одного из его людей! И снова на дона Игнасио накатило бешенство, смешанное с тревогой и боязнью за свой авторитет, пошатнувшийся от пощечины полицейского.

— Где это все произошло? — крикнул он.

— На калле Беато Орьоль… когда Антонио, очевидно, возвращался домой.

— И кто это сделал?

Пуиг пожал плечами.

— Пока неизвестно, дон Игнасио… Но я бы не удивился, если это работа того фараона… Вы слышали, как он грозился отомстить за смерть Пако Вольса?

Виллар не успел ответить, поскольку его секретарша издала весьма неприятный звук — нечто среднее между рыданием и возмущенным воплем. Дон Игнасио в ярости повернулся к девушке, но, увидев искаженное мукой лицо, не решился ее обругать.

— Вы-то что тут делаете?

— Вы… вы не приказали мне уйти, сеньор…

— Разве вы не знаете, что должны исчезнуть, если ко мне пришел друг? А кстати, что это с вами?

— Я… не знаю… сегодня с утра чувствую себя очень плохо… Голова кружится… и в ушах звенит…

— Так оставались бы дома!

— Я не осмелилась…

— Собирайте монатки и бегите!.. И не возвращайтесь сегодня, если не станет лучше!

Хуанита, смущенно пробормотав «до свидания», выскользнула из комнаты. А Виллар немедленно дал волю раздражению:

— Находка Нины! Ох, стоит только не сделать что-то самому… А вы еще ляпнули при этой дуре про Пако Вольса!

— Я ее даже не заметил!

— Еще бы! И когда все вы научитесь действовать, как разумные люди? Всякий раз, когда я не держу вас за руку, получается катастрофа! А насчет того, чтобы взваливать убийство Антонио на легавого… вам не кажется, что это малость того… через край?

Как многие робкие люди, Пуиг отличался упрямством. Узнав о смерти бывшего тореро, он сразу вспомнил перекошенное от ненависти лицо Мигеля Люхи. Конечно, полицейские крайне редко совершают убийства, но вчера вечером тот фараон очень походил на человека, готового пустить кровь. И как раз после этого Рибера… Очень странное совпадение.

— Послушайте, Хоакин, вы самый умный из всей компании, и чертовски жаль, что у вас не хватает пороху, иначе вы бы непременно кое-чего добились… Но уж что есть — то есть, в вашем возрасте не меняются! Однако, раз у вас есть мозги — шевелите ими! Предположение насчет фараона-убийцы — полная чушь. Поймите, легавый — все равно что священник, только в другом роде. Существуют вещи, которых они не делают, просто не могут сделать, даже если очень хочется. Срабатывает что-то вроде предохранителя. Ясно?

— Пожалуй, да, дон Игнасио.

— Так вот, надо поискать, кто убил Антонио, Хоакин… Я хочу знать, случайность это или…

— Деньги у него не забрали.

— Может, тут замешана женщина?

— Антонио не очень-то ими интересовался.

— Ну, в тех кругах тоже есть и ненависть, и ревность, все как у нас.

— Верно, дон Игнасио. Но, по-моему, от этого убийства посреди улицы, без борьбы и без ограбления так и несет местью. Но я, конечно, распоряжусь, чтобы ребята собирали все слухи, какие будут бродить в баррио.

Виллар размышлял. Когда нападение не заставало его врасплох, каид оставался «великим» доном Игнасио, выученным и выдрессированным еще в школе Хуана Грегорию, чью память многие обитатели баррио глубоко почитали до сих пор. Просто у Виллара с годами малость сдали нервы. Впрочем, если ему давали время очухаться, дон Игнасио по-прежнему оставался очень опасным противником.

— Скажите, Хоакин… А вы не подозреваете Миралеса или Гомеса?

Пуиг с удивлением воззрился на патрона.

— Да что вы, дон Игнасио! Это невозможно! Миралес очень дружил с Риберой, а Гомес, тот вообще ни с кем не общается…

— Многообещающий малыш… Надо за ним приглядывать. Ну, а вы, Пуиг?

— Я?

— Вы не особенно любили Антонио, и, помнится, он не раз обращался с вами крайне невежливо… А вы ведь терпеть не можете, когда вас унижают, Пуиг…

— Это правда, дон Игнасио, я презирал Риберу с его ужимками матадора-неудачника… А этот болван к тому же продолжал корчить из себя знаменитого тореро… Но я бы никогда не решился напасть на него с ножом… Для такого рода работы в баррио есть другие специалисты.

— А кто мне поручится, что вы не наняли одного из них?

— Моя преданность вам, дон Игнасио… я ни за что не стал бы действовать наперекор вашим интересам…

— Самое удивительное, Хоакин, — что так оно, несомненно, и есть. Но пока мы не выяснили, кто прикончил Риберу, ваше предположение поможет мне окончательно «утопить» фараона. Мы еще поглядим, осмелится ли Мартин защищать подчиненного, на котором висит обвинение в убийстве!

Виллар снял трубку и набрал номер полицейского управления.

На улице она купила газету. Ей хотелось знать, что пишут о смерти Риберы. Заметку об убийстве напечатали на последней полосе. Тело обнаружили слишком поздно, и журналисты не успели выяснить подробности. Автор статьи, вероятно, афисьонадо[13], долго распространялся о карьере покойного. Говорил о надеждах, которые матадор подавал вначале, напоминал о великолепной схватке с громадным мьюхийским быком, о триумфе, одержанном Риберой в Севилье на арене Маестранца в 1933 году, и о тяжелом ранении в Саламанке, по-видимому, лишившем его качеств, необходимых первоклассному тореро. Во время гражданской войны следы Риберы окончательно затерялись, и многие считали его погибшим. По мнению журналиста, немало афисьонадос узнают о последних годах жизни тореро только теперь, после его смерти. Статья заканчивалась пожеланием скорейшей поимки убийцы.

Она улыбнулась. А Пако? Кого волнует Пако? Кто станет искать его убийцу или убийц? Полиция — само собой, да и то… Она любила Пако и будет любить его всегда, ведь с ним связывались все надежды на будущее. И теперь, когда Пако погиб, ее больше ничто не интересовало, ничто, кроме мести… Всю душу, все силы она положит на то, чтобы те, кто убил Пако и сломал ее собственную жизнь, заплатили за свое преступление. Она добралась до своего обычного пристанища, церкви Нуэстра Сеньора де лос Рейес, и возблагодарила небесную Матерь за то, что Рибера открыл счет, а потом стала горячо молиться, чтобы и остальные, все остальные уплатили цену пролитой крови.

Ризничий дон Хасинто, спрятавшись за колонной, наблюдал, как страстно молится эта женщина. Служитель храма не сомневался, что у нее чистое сердце, такое чистое, что она недолго останется среди мужчин и женщин нашего испорченного мира. Скоро — дон Хасинто искренне в это верил — прихожанка сделает ему знак и, освободившись наконец от земных скорбей, закроет за собой монастырскую дверь.

Конча с содроганием слушала рассказ Мигеля о его разговоре с доном Альфонсо. Сеньора Люхи понимала, что, не будь ее муж другом комиссара, быть может, он уже сидел бы сейчас в тюрьме. Урок, по-видимому, принес пользу, ибо инспектор признавал, что вел себя самым недопустимым образом. Теперь ему предстояла встреча с Вилларом, не внушавшая особого оптимизма. Надо думать, дон Игнасио не забыл о пощечине. Удастся ли его урезонить? Вряд ли теперь, когда представился столь редкостный случай избавиться от Мигеля, каид откажется от бесспорной победы над противником. Но, возможно, у дона Альфонсо есть какие-то свои соображения? Только на это Люхи и мог уповать. А потому, невзирая на уговоры Кончи, он навел в делах полный порядок на случай, если уже не вернется домой.

Люхи, как всегда, отправился в управление пешком. Сегодня, больше чем когда бы то ни было, ему хотелось пройти по родной улице Монкада. Зашел он и попить кофе с той, кого считал своей няней. Однако эта прогулка не только не принесла Мигелю облегчения, но и окончательно повергла в растерянность. Неужто всем Люхи на роду написано погибнуть по вине бандитов? Мысль о том, что его собственная судьба — в руках убийцы отца, выводила инспектора из себя. Мигель знал, что, несмотря на принятые решения и обещания, данные Конче, он не сможет сдержаться, если Виллар оскорбит его, как вчера. В конце концов мозг его охватило такое лихорадочное возбуждение, что полицейский начал жалеть, зачем не прихватил с собой оружие. Если уж придется сесть в тюрьму за преступление, которого не совершал, почему бы не прикончить заодно дона Игнасио, а уж потом отбывать вполне заслуженное наказание? Нет, из-за Кончи он не имеет права так поступить…

Нина наконец соблаговолила позвонить из кафе «Рамблас», где пила чай, и обещание хорошего подарка, равно как и нежные извинения, по-видимому, успокоили девушку. В свою очередь, Хуанита тоже вернулась в контору — очевидно, утреннее недомогание прошло. Таким образом, день заканчивался лучше, чем можно было предполагать, судя по его началу, и дон Игнасио, уже почти не думая о дурне Рибере (вольно ж было подставлять брюхо под нож кого-то из своих дружков!), снова чувствовал себя в блестящей форме и готовился достойно встретить комиссара Мартина с инспектором Люхи.

Секретарша доложила, что полицейские ждут в приемной. Ну, сейчас он покажет этим двум типам, где раки зимуют! Будут знать Игнасио Виллара! Каид приказал ввести посетителей, но тут же сделал вид, будто страшно занят, и со злобным удовольствием, по обыкновению, даже не предложил полицейским сесть. Мигеля трясло от ярости, но дон Альфонсо сжал ему руку, призывая к спокойствию. Наконец, подняв голову от досье, которое он якобы изучал, дон Игнасио притворился, будто только что заметил посетителей.

— Ну, садитесь… сейчас я освобожусь…

Еще немного помариновав кипящих от нетерпения полицейских, Виллар счел, что достаточно ясно показал, как мало значения придает их появлению в конторе.

— Вы просили меня о встрече, сеньор комиссар, — заметил он. — Не понимаю, зачем вам это понадобилось, но готов выслушать.

— Дон Игнасио, я пришел к вам со своим помощником немного поговорить о насильственной смерти Антонио Риберы, одного из ваших служащих. Вы не против?

Виллар улыбнулся — это вполне отвечало его планам.

— Напоминаю, сеньор комиссар, — отчеканил каид, — что Рибера работал на Хоакина Пуига и, лишь опосредованно, на меня. К тому же, я полагаю, тут нечего особенно обсуждать, тем более что вы, по-видимому, решили прихватить с собой убийцу Риберы!

Мигель едва не вцепился в горло дона Игнасио, но комиссар сухо призвал его к порядку:

— Инспектор!

Люхи покорно забился в кресло. Лоб его покрывали крупные капли пота.

— Я не ослышался? — невозмутимо спросил Мартин у хозяина конторы. — Вы и в самом деле обвинили инспектора Люхи в убийстве Антонио Риберы?

— Вот именно.

— Очевидно, у вас есть бесспорные доказательства? Иначе ваше обвинение было бы просто диффамацией…

— Диффамацией? Не смешите меня! Вчера вечером вы сами стали свидетелем отвратительной сцены, устроенной этим инспектором в кабинете Хоакина Пуига, не так ли? Вы слышали его угрозы? Так чего ж вы еще хотите, каких доказательств? Он наверняка подождал, пока Рибера выйдет, пошел следом и пырнул ножом… По-моему, все ясно. Разве не так?

— О, ясно-то ясно, сеньор, даже прозрачно… но только совершенно неверно. Видимость обманчива… поскольку я сам проводил инспектора домой.

— Ну и что это доказывает? Как только вы ушли, он снова выскользнул из дому, вот и все!

— Видите ли, сеньор, дело в том, что я никуда не уходил.

— Надеюсь, вы не станете уверять меня, будто сидели у Люхи до утра?

— Но так оно и есть, сеньор, мы очень долго разговаривали.

— Долго?.. Вероятно, тема была более чем захватывающей, раз вы совершенно забыли о времени?

— О да, сеньор! Мы обсуждали разнообразные средства, какие только можно пустить в ход, чтобы предъявить вам обвинение в убийстве Пако Вольса.

Виллар вскочил как ужаленный.

— Вы позволили себе обвинить меня…

— Но вы ведь тоже обвиняете инспектора, сеньор?

Дон Игнасио снова плюхнулся в кресло. Партия получалась куда труднее, чем он воображал.

— Вы, разумеется, лжете, сеньор комиссар? — вкрадчиво спросил бандит.

— Кто знает, сеньор?

— И вы готовы под присягой заявить, что всю ночь провели с Мигелем Люхи?

— А вы сами? Готовы ли вы присягнуть, что совершенно не причастны к убийству Пако Вольса?

— Ну конечно!

— В таком случае — я тоже.

Мигель почувствовал, что ему стало легче дышать. Вот уж никогда бы он не подумал, что дон Альфонсо любит его до такой степени, чтобы совершить лжесвидетельство, нарушив данную при поступлении на службу присягу. Очевидно, комиссар искренне верит в его невиновность, и Люхи, сам не зная почему, вдруг чуть не рассмеялся. Дон Игнасио смотрел то на одного, то на другого. Спокойное, чуть ли не дружелюбное выражение лиц полицейских выводило его из себя.

— Вы стакнулись, да?

— Ну, это слово вам известно лучше, чем нам, сеньор Виллар.

В дверь постучали, и, в ответ на приглашение дона Игнасио, вошла Хуанита. Наконец-то Виллар нашел, на ком сорвать обуревавшее его бешенство.

— Ну? Вам-то чего еще надо? Я, кажется, ясно сказал, что не желаю, чтобы меня беспокоили!

Напуганная таким приемом, секретарша застыла между дверью и столом.

— Надо думать, вы опять больны? Если только не хотели узнать, о чем тут говорят? Ну? Намерены вы наконец отвечать или нет?

— Сеньор… это… письмо… Тут пометки «лично» и «срочно»… Я… я думала, надо поскорее принести его вам…

— Давайте письмо и убирайтесь отсюда!

Девушка поспешно убежала, а дон Игнасио с раздражением вскрыл конверт. Однако, едва взглянув на записку, он в ярости повернулся к Люхи и заорал:

— Надеюсь, теперь вы не станете отрицать, что это вы убили Риберу?

Каид швырнул инспектору письмо, и дон Альфонсо, перегнувшись через плечо Мигеля, прочитал:

«Se recuerda de Paco?»[14]

Эту коротенькую записку скрепкой скололи со статьей о смерти бывшего тореро. От мысли, что еще кто-то хочет отомстить за Пако Вольса, у Мигеля потеплело на душе. Дон Альфонсо с улыбкой наблюдал за Вилларом.

— Ну, так что же, сеньор?

— Эта записка доказывает, что убийца Риберы мстил за Пако Вольса. Вчера ночью инспектор Люхи обвинил нас всех в гибели последнего, и вот, Антонио уже мертв!

— Стало быть, убийца находился в том же кабинете?

— Еще бы его там не было! Говорю вам, это Люхи! И никакие липовые алиби не помешают мне подать жалобу на вашего инспектора!

Мартин встал.

— Поступайте как угодно, дон Игнасио, — вздохнул он, — но вы подвергаете себя большой опасности…

— Опасности? Вы намекаете на свое вчерашнее обещание загнать меня в угол?

— Нет. Но попытайтесь хоть на секунду допустить мысль, что это преступление совершил не инспектор Люхи, тогда вам волей-неволей придется признать, что у вас и у вашей банды появился враг, поклявшийся вас уничтожить, и этот враг, судя по тому, как он обошелся с Риберой, не остановится ни перед чем. В подобной ситуации вам бы очень не повредила защита, а инспектор Мигель Люхи — отличный полицейский.

— Я и сам могу за себя постоять! И потом, Люхи — вовсе не единственный фараон в Барселоне!

— Вряд ли вы сможете особенно рассчитывать на других, после того как они узнают, что вы без всяких оснований преследуете их коллегу.

— Ну и сволочь же вы, Мартин…

— Вы мне льстите, дон Игнасио, в этом плане я и в подметки вам не гожусь…

Виллар прекрасно отдавал себе отчет, что, если глубинная ненависть инспектора чревата серьезными неприятностями, то такой враг, как комиссар, стократ опаснее. Он знал, что в крайнем случае сумеет без особого труда защититься от порывов мстительной злобы Мигеля Люхи, но спокойная вежливость дона Альфонсо внушала серьезные опасения. Дон Игнасио прекрасно знал, что Мигель Люхи не убивал Риберу. Он слишком давно имел дело с полицией, чтобы хорошо разбираться в ее служащих. Те, у кого есть природная склонность к убийству, туда не идут. Но в таком случае, кто расправился с Риберой? Виллар чувствовал, что не успокоится, пока не получит официального ответа на этот вопрос. Как ни парадоксально, ему во что бы то ни стало хотелось услышать заключение следователей, что это было: банальное сведение счетов или, как на то намекала только что полученная записка, убийца Риберы метил в него, Игнасио Виллара. В последнем случае, не разумнее ли заручиться поддержкой полиции? Действуя сообща, подчиненные комиссара Мартина и его собственные люди наверняка быстрее добьются результата и прояснят тайну, которая так раздражает и тревожит его сейчас. За долгую жизнь вне закона дону Игнасио не раз приходилось не давать воли чувствам и ради интересов дела отказываться от немедленного возмездия.

— Будь по-вашему, дон Альфонсо… Я готов признать, что инспектор Люхи ни при чем. Он не убивал Риберу и не посылал мне этой дурацкой записки… Но, чтобы окончательно убедить меня в этом, вы должны разыскать виновного!

— Мы в любом случае обязаны поймать и обезвредить убийцу, сеньор Виллар.

— Кем бы он ни был?

— Разумеется. Даже если это вы сами, дон Игнасио.

— Я? Вы что, с ума сошли? Какого черта я бы стал убивать или приказывать убить одного из своих людей?

— Вы хотели сказать, одного из людей Хоакина Пуига, дон Игнасио? — любезно поправил его комиссар Мартин. — Однако при желании можно найти немало достаточно очевидных оснований… Например, что, если Рибера попытался вас шантажировать?

— Шантажировать меня? И каким же образом, скажите на милость?

— Быть может, угрожая рассказать о подпольном бизнесе в вашем кабаре?

— У вас богатое воображение, сеньор комиссар!

— Да, очень, и в моем ремесле это совершенно необходимо. Кстати, можно с равным основанием предположить, что Рибера знал, каким образом Пако Вольс покинул этот мир, и пообещал вам, что поделится с нами сведениями?

— Так вы по-прежнему упорно хотите взвалить на меня убийство этого парня?

— Кажется, ваш таинственный корреспондент разделяет эту точку зрения. А теперь, сеньор, нам более не хотелось бы отнимать у вас время.

Полицейские встали и направились к двери. Провожая их, Виллар вежливо встал.

— Комиссар, — сказал он на прощание, желая выиграть хоть несколько очков, — а вам не приходило в голову, что, если бы я мог хоть в чем-нибудь себя упрекнуть, то наверняка не стал бы добиваться расследования всех обстоятельств смерти Риберы? Что за причина могла бы толкнуть меня на подобный поступок?

— Да самая веская из всех, дон Игнасио, — страх.

— Что вы болтаете?

— Вы боитесь, дон Игнасио…

Уже на пороге дон Альфонсо вдруг обернулся.

— И, если хотите знать мое мнение, сеньор, — бросил он, — вы чертовски правильно делаете, что боитесь!

Глава VI

Все очарование толстухи доньи Мерседес, жены комиссара Мартина, составлял веселый нрав. От севильской юности у нее остались красивые черные глаза и звонкий смех, по поводу и без повода с утра до ночи оживлявший квартиру на калле Веллингтон, откуда сеньора Мартин выходила лишь к поставщикам, ибо годы никак не повлияли на отличный аппетит и любовь к вкусной пище. Давным-давно махнув рукой на все попытки сохранить стройную фигурку, когда-то позволявшую Мерседес без устали плясать всю ночь напролет, она целыми днями лакомилась всевозможными сластями. Редкий ужин обходился без приготовленного руками сеньоры Мартин типично андалусийского торта — приторного от меда и сахара. Сначала дон Альфонсо сердился, но неизменная веселость жены победила упрямство комиссара и, махнув рукой, он смирился с мыслью быть мужем необъятной супруги. Женщина далеко не глупая, Мерседес быстро сообразила, в чем дело, и, затворившись дома, предоставила мужу в одиночку являться на официальные приемы и ходить в гости к кому и с кем угодно.

Однако, если донья Мерседес отклоняла все приглашения, сама она очень любила принимать гостей. И среди всех, кто бывал в их доме на калле Веллингтон, особое предпочтение отдавала супругам Люхи. Она бесконечно уважала Мигеля, за чьим продвижением по службе внимательно следила с помощью мужа, и очень любила суровую спокойную Кончу, наверное, как раз потому, что видела в молодой женщине полную противоположность себе. Что до сеньоры Люхи, то она чувствовала себя с доньей Мерседес, как с ребенком, чья болтовня ее сначала немного раздражала, но потом стала действовать удивительно освежающе, как прохладная ванна. После обеда, когда мужчины удалялись в библиотеку дона Альфонсо курить сигары, их жены поверяли друг другу мелкие тайны. Женщины великолепно ладили и соглашались во всем, кроме сравнительных достоинств своих святых покровительниц. Конча превыше всего ставила Нуэстра Сеньора де ла О, а Мерседес клялась, что никто и никогда не сравнится с Макареной.

Вечером этого богатого волнениями дня дон Альфонсо настоял, чтобы Люхи пришли ужинать в его дом. С одной стороны, он догадывался, что Конче из-за ненависти мужа к Виллару и всех связанных с этим неосторожных поступков пришлось пережить немало тягостных минут, а с другой — комиссар хотел убедиться, что Мигель искренне расположен не только слушать его советы, но и следовать им. Едва они покончили с десертом и выпили по первой чашке кофе, дон Альфонсо потащил Мигеля в библиотеку, а Конча стала помогать хозяйке дома убирать со стола.

Стоило им опуститься в кресла и закурить сигары, Мартин взял быка за рога:

— Надеюсь, ты понимаешь, Мигель, что теперь между нами и Вилларом началась война не на жизнь, а на смерть и кончится она либо его арестом, либо нашей отставкой?

— Конечно, дон Альфонсо, и я вам очень благодарен…

— Оставь свои благодарности… Я ненавижу Виллара не меньше твоего. Возможно, по другим причинам, но с той же силой. Я хочу очистить от него Барселону и сделаю это или уйду. Нам повезло, что Виллар сейчас здорово напуган. Сам знаешь, от страха человек всегда может наделать глупостей. Этого-то я и жду. Кроме того, наши осведомители в баррио получили приказ бросить другие дела и заниматься исключительно «Ангелами и Демонами». Пока я больше ничего не могу предпринять. Но у нас есть еще убийство Риберы. До сих пор оно интересовало меня очень мало (кроме, разумеется, того факта, что Виллар хотел взвалить его на тебя, а ты имел глупость вести себя так, что обвинение выглядело бы достаточно правдоподобно), но эта странная записка совершенно меняет дело.

— Вы думаете, ее написал убийца?

— Понятия не имею. Возможно, и убийца… В таком случае, нам придется признать, что убийство Риберы — лишь эпизод в длинной цепочке и все члены банды — под угрозой. Однако не исключено, что кто-то просто решил воспользоваться ситуацией и нагнать на Виллара страху. И этот человек знает о смерти Пако Вольса, хотя никто, даже журналисты об этом еще не пронюхали. Это не ты, случаем, решил сыграть скверную шутку с доном Игнасио?

— Клянусь вам, нет.

— Я тебе верю, но это очень осложняет дело. Пако никогда не рассказывал тебе о своих друзьях?

— Нет.

— А о родных?

— У Пако никого не было, кроме старухи, которую он считал матерью, и ее дочери.

— Надо бы их повидать.

— Не думаю, чтобы та или другая могли броситься на Риберу с ножом…

— Я тоже не думаю, но нельзя упускать ни единой мелочи. Пойми меня хорошенько, Мигель: мы начинаем вести двойную игру. При свете дня и совершенно открыто мы будем разыскивать убийцу Риберы, и ты позаботишься вести дело так, чтобы Виллара больше всего занимали твои действия. А под покровом темноты мы примемся за совсем другое — попробуем застукать дона Игнасио с поличным. Ты согласен?

— Согласен, дон Альфонсо. Но если вам удастся свалить Виллара, обещайте, что это я его арестую!

— Да ведь я уже дал тебе слово, упрямая голова!

Две подруги тем временем болтали на кухне. Донья Мерседес дала донье Конче рецепт сегодняшнего торта, а потом обе сеньоры, как всегда, заговорили о своих мужьях. Жена дона Альфонсо в очередной раз поздравила себя с удачным выбором спутника жизни. А донья Конча поделилась своей тревогой за Мигеля. Вечно он живет на нервах, в постоянном напряжении, вечно его осаждают мрачные мысли… Не утаила она от хозяйки дома и то, что ее беспокоит здоровье мужа. Даже по ночам он не знает покоя — засыпает с огромным трудом да еще почти всякий раз мучается кошмарами. Смущенная и взволнованная (как обычно, когда кто-то из близких рассказывал ей о своих огорчениях), донья Мерседес достала из аптечки снотворное и живейшим образом посоветовала подруге давать его Мигелю, чтобы тот мог спокойно отдыхать по ночам. Сеньора Люхи отнеслась к совету скептически — ее муж терпеть не мог лекарств и всегда хвастался, что никогда не глотал таблеток, разве что в детстве и в больнице, где его пичкали всякими снадобьями насильно.

В тот же вечер, по дороге домой, Конче пришлось убедиться, что ее супруг далеко не успокоился, как на то рассчитывал дон Альфонсо. Мигель объяснил жене план комиссара, соглашаясь, что мысль и вправду замечательна, но сам он не питал никаких иллюзий: на самом деле друг просто отстранял его от основной операции, и, если Виллар падет, вся заслуга достанется другим, а он, Люхи, так и не отомстит ни за отца, ни за Пако. Мысль об этом казалась инспектору нестерпимой. Во всяком случае, Мигель твердо решил, не оповещая о том комиссара, поискать автора записки, полученной доном Игнасио, и, если поиски увенчаются успехом, не собирался выдавать его шефу.

— Но ты же нарушишь свой долг, Мигель! — возмутилась Конча.

— Мой долг — наказать убийцу отца и Пако!

Видя, что муж снова начинает горячиться, Конча не стала спорить. Она уговорила Мигеля лечь спать и, пустив в ход все возможные ухищрения, заставила принять порошки доньи Мерседес. Инспектор с величайшим отвращением выполнил ее просьбу. Уложив мужа, Конча легла рядом и взяла его за руку, как ребенка, чтобы он скорее уснул.

Вся банда собралась в кабинете Хоакина Пуига. Председательствовал Виллар. Сейчас он пытался как можно четче обрисовать положение, а Нина де лас Ньевес, Гомес, Миралес и Пуиг внимательно слушали. Несмотря на все попытки дона Игнасио сохранить полную невозмутимость, все чувствовали, что каид озабочен. В первую очередь следовало выяснить, дружил ли Пако Вольс с кем-нибудь в баррио и есть ли у него родня. Виллар рассуждал так же, как дон Альфонсо, и по тем же причинам: он хотел найти автора письма. Пуиг по-прежнему считал, что этот незнакомец зовется Люхи и что Рибера погиб от его руки. Оба факта слишком хорошо совпадали, чтобы не вызвать подозрений. По мнению Гомеса, гибель Риберы — несчастный случай, но, возможно, Люхи воспользовался этим, чтобы посеять замешательство в рядах тех, кого он считал своими противниками. У Миралеса не было никакого особого мнения, он просто-напросто считал, что самое лучшее — если патрон позволит ему как можно скорее покончить с фараоном. Парня обругали и строжайше запретили предпринимать что бы то ни было без спросу. Нина, как будто позабыв о недавней размолвке с доном Игнасио, тоже советовала вести себя поосторожнее. Тем не менее все ее попытки выяснить что бы то ни было об этом Пако, из-за которого начались все неприятности, ровно ни к чему не привели. Виллар сообщил лишь, что парень оказался агентом полиции, а Пуиг легкомысленно взял его на работу. Узнав о нездоровом интересе Вольса к подпольным делам в кабаре, его пришлось убрать. Дон Игнасио ни словом не упомянул, что вовсе не собирался убивать парня, полагая, что тот заботится исключительно о собственном кармане, пока инспектор Люхи не явился требовать отчета о судьбе своего осведомителя.

Миралес вдруг рассмеялся. Он вспомнил, как удивился Пако, три недели просидевший под замком, когда к нему неожиданно пришли и пригласили немного прогуляться. Вольс сначала решил, что его отпускают на свободу, но быстро разобрался, что к чему, и умер, как положено мужчине. Однако, по мнению Миралеса, с парнем обошлись чересчур мягко, потому как, если бы его чуть-чуть обработали (а во время гражданской войны отставной боксер изучил самые разные методы воздействия), Пако наверняка раскололся бы и поведал немало интересного. Со времен последнего боя, после которого Миралеса отстранили от ринга, у него появилась привычка вслух разговаривать с самим собой, так что в конце концов парень разучился думать про себя. Благодаря этому присутствующие и узнали его мнение насчет слишком легкой смерти Пако. Никто, кроме Нины, не обратил на слова Хуана ни малейшего внимания. Но молодая женщина, которая ненавидела и побаивалась бандита, все же не выдержала:

— Лучше бы вы помолчали, Миралес, чем говорить такие гадости. Похоже, душа у вас не менее уродливая, чем физиономия. Настоящее чудовище!

При виде вытянутой физиономии бывшего боксера все захохотали — тот страшно не любил, когда распространялись о его уродстве. Миралес вовсе не считал себя красавцем, но не желал, чтобы об этом говорили, и, не будь Нина любовницей патрона, он бы хорошенько ей врезал и поглядел, выдержит ее нос или сломается точно так же, как и его собственный. После боя в Сантандере, когда его вынесли с ринга на носилках, поглядев в зеркало в раздевалке, он сам себя не узнал. Тогдашняя подружка, увидев лицо Хуана, закричала от ужаса. Миралес тогда стукнул ее, чтобы заставить замолчать, но не рассчитал силы, и его забрали в полицию. К счастью для боксера, девчонка выжила, а психиатры, осмотрев парня, решили, что он «готов», и в результате Хуан отделался всего несколькими месяцами в больнице. В конце концов врачи сочли, что Миралес выздоровел, и отпустили его на свободу, и лишь он один знал, что головокружение и странная слепота, накатившие на него тогда, в Сантандере, мешая видеть и парировать удары, иногда появляются снова.

В такие минуты Миралес, чтобы восстановить равновесие, еще больше пил и от страха становился агрессивнее обычного. Как только мир для него опять заволакивало туманом, Миралес подсознательно ожидал града ударов — коротких прямых, крюков и апперкотов. Эх, вот бы загнать эту Нину в угол и показать ей… А тут еще эта проклятая дымка заволакивает все вокруг… Хуан протер глаза, но сам знал, насколько это бесполезно… Дьявольский хоровод уже снова завертелся! И подумать только — все из-за того, что он так глупо открылся в седьмом раунде и пропустил апперкот, от которого, казалось, в башке вдруг зазвонили все колокола Сантандерского кафедрального собора. Миралес сидел на стуле, широко расставив ноги и немного нагнувшись. Сначала медленно закачалась его голова, потом туловище… направо-налево… Так порой какой-нибудь бык на пастбище, ошалев от жары и от мух, изливает раздражение в мерном покачивании, прежде чем в слепой ярости бросится бежать. Гомес, хорошо знавший отставного боксера, быстро почувствовал неладное. Воспользовавшись тем, что Виллар и Нина завели разговор вполголоса, он подсел к приятелю и тихонько хлопнул его по колену.

— Эй, Хуан, тебе плохо? — окликнул он Миралеса.

Тот поднял на андалусийца остекленевшие глаза. Голова так кружилась, что парень почти не различал лица Эстебана.

— Что, скоро мой выход? — пробормотал боксер.

Он все еще воображал, будто сейчас выйдет на ринг сразиться с тем злосчастным арагонцем, который задал ему такую жуткую трепку, положив конец дальнейшей карьере. Удар кулака остановил жизнь Миралеса на определенной минуте, и теперь, двадцать лет спустя, как только начинался приступ, больной мозг возвращал его к той давней схватке с поразительной точностью, невзирая на годы. Гомес, знавший историю приятеля, шепнул:

— Погоди еще… Отдохни… Я за тобой приду.

— Я не дам этому арагонцу продержаться больше пяти раундов!

— Не сомневаюсь… Расслабься, Хуан…

На Эстебана Гомеса производила сильное впечатление эта бесконечная схватка. Казалось, Миралес сражается с самим временем, пытаясь изменить то, что уже давно произошло. Оставив боксера во власти видений, он вернулся к остальным и тихонько сообщил о своем беспокойстве насчет состояния Хуана. Те, в свою очередь, стали издали наблюдать за Миралесом, и Нина, глядя на это безумное полуживотное, с пеной на губах раскачивающееся на стуле, не могла сдержать дрожь.

— Он просто ужасен! — с отвращением выдохнула молодая женщина.

— Возможно, но лучше не говорить парню об этом в лицо, как вы это только что сделали, сеньорита… Ваши слова и спровоцировали приступ.

Нина, не любившая андалусийца, поглядела на него свысока и не упустила случая одернуть:

— Когда мне понадобится урок, Гомес, я вас позову!

Эстебан стиснул зубы. Попробовала бы только женщина так разговаривать с мужчиной в его краях! У нее мигом отшибли бы подобное желание! Но эти каталонцы готовы терпеть что угодно… Виллар, понимая, что творится в душе андалусийца, почел за благо вмешаться.

— Он прав, Нина. Тебе не следует вмешиваться в дела Миралеса. Занимайся своими песнями, а в остальном оставь нас в покое!

— Прекрасно, Игнасио! Раз ты всегда встаешь на сторону своих бандитов, я возвращаюсь домой! Спокойной ночи!

Виллар пришел в бешенство. Он не мог допустить, чтобы с ним так разговаривали в присутствии подчиненных, и в ярости вскочил.

— Нина, изволь немедленно…

Но за певицей уже захлопнулась дверь, и продолжать не имело смысла. Дабы «спасти лицо», дон Игнасио принужденно рассмеялся, но напускная веселость не обманула Гомеса, и тот начал всерьез раздумывать, долго ли еще стареющий Виллар сумеет держаться на должной высоте, обеспечивая безопасность им всем…

Гомес вытащил Хуана из бара, где тот накачивался коньяком в надежде прояснить мозги, и повел домой. Проницательный и тонкий андалусиец проникся странной привязанностью к грубому верзиле, почти лишенному мозговых извилин.

— Ты надрался, Хуан…

— Я не надрался… просто очень плохо вижу… голова кружится… все вокруг вертится… понимаешь?

— Я провожу тебя до дому.

— Если я не появлюсь на ринге, меня дисквалифицируют и не заплатят денег!

Опьянение вкупе с навязчивыми видениями прошлого создавало новый, нереальный мир. И Эстебана Гомеса, унаследовавшего от далеких арабских предков почтительный страх перед безумием, завораживало это смещение времен. Понимая, что его приятель сейчас целиком во власти призраков и урезонивать его бесполезно, а отчасти и потому, что сам он испытывал некоторое удовольствие, хоть ненадолго отрешаясь от действительности, Гомес поддержал игру.

— Ты лишь малость отдохнешь.

— По-твоему, я не опознаю?

— Да нет же! Иначе разве я стал бы тебя задерживать?

Успокоенный, Миралес двинулся вперед широким, нетвердым шагом лунатика.

Они спустились по рамбла лос Капучинос и свернули налево, на калле де Эскудельера. Бывший боксер говорил без умолку. Следя, чтобы у приятеля не заплетались ноги (ему бы ни за что не поднять Миралеса, если бы тот вдруг упал!), Гомес слушал бредни, не имевшие ничего общего с реальностью. В конце концов, возможно, эти приступы — единственные мгновения, когда Миралес по-настоящему счастлив. Ведь они перечеркивали все неудачи, и Хуан получал возможность начать сначала. Гомес почти завидовал приятелю. Начать сначала!.. Будь это только возможно! Эстебан остался бы в гвадалквивирском хозяйстве и теперь уже наверняка стал управляющим. Но в двадцать лет гражданская война оторвала его от мирных радостей родной Андалусии, и Эстебан вообразил, будто перед ним открыт весь мир. Понадобилось несколько лет, прежде чем Гомес понял всю обманчивость миража, в который имел глупость поверить. Не желая работать за гроши, Гомес познал нищету и, когда его подобрал дон Игнасио, почти умирал с голоду. Нет, сначала ничего не начнешь…

Потом они свернули направо и вышли на калле Нуева де Сан-Франсиско, откуда вытекает крохотная улочка Буль. Там-то и жил Миралес. Гомес устал — Хуан наваливался на него всей тяжестью. Наконец он втащил приятеля в комнату и толкнул на кровать.

— Так… Отоспись хорошенько, Хуан… А когда проснешься, снова будешь в полном порядке.

— Скажи, Эстебан, по-твоему, я поколочу этого арагонца?

— Спрашиваешь! Одной рукой!

— Вот и я так думаю… А уж потом заживем, увидишь, Гомес! Эх, заживем!

— Договорились, amigo[15], спи!..

Андалусиец на цыпочках вышел из комнаты. Выходя, он как будто заметил тень, метнувшуюся за угол дома, но не придал этому особого значения. Наверняка какой-нибудь нищий ищет пристанища на остаток ночи… Однако, будучи человеком осторожным и предусмотрительным, Гомес на всякий случай вытащил нож и, выпустив лезвие, снова сунул в карман.

Не прошло и десяти минут после ухода Гомеса, как Хуан свалился с постели. Боксеру казалось, будто, не сумев увернуться от страшного удара арагонца, он рухнул на ринг. Миралес вскочил, пока арбитр не закончил счет, и в полном обалдении огляделся. Почему здесь так тихо и сумрачно? Так, значит, он не на ринге? Но где же тогда? Ведь не умер же он, по крайней мере? Все нутро Миралеса сжалось от дикого страха.

— Гомес! — крикнул он.

И в тот же миг дверь тихонько отворилась.

— Это ты, Гомес? — спросил Хуан.

Андалусиец, не отвечая, приближался к Миралесу.

— Мне страшно, Эстебан…

Почему друг не желает с ним говорить? Да еще эта темнота, из-за которой не видно ни зги… Выскользнувшая из-за облака луна заглянула в комнату и высветила приближающийся силуэт. Хуану показалось, что ночной гость меньше и тоньше, чем Эстебан. Бывший боксер так обалдел от удивления, что даже не подумал двинуться с места. Все равно это Эстебан! Никто другой не мог сюда прийти! Эстебан, его друг… Но почему он не говорит ни слова? Гость подошел совсем близко, прежде чем Миралес успел понять, что происходит. Однако он все же еще раз позвал друга:

— Эстебан…

Дикая боль, пронзившая все тело, сначала напомнила ему запрещенный удар во время боя в Орвьедо, после которого его противника лишили права выступать. Но удивление мешало ему думать о боли и сравнивать ощущения. Почему Гомес его ударил? Такой друг! Гость уже выскользнул из комнаты, а Миралес все еще стоял, покачиваясь, и пытался понять, что случилось. Потом боль заслонила собой все остальное. Хуан опустился на колени. Мозг еще сопротивлялся, по-прежнему во власти старых наваждений. Это был запрещенный удар! Лишь бы только арбитр заметил! Падая, Миралес попытался привлечь внимание судей:

— Es un golpe…[16]

И, не договорив, парень рухнул как подкошенный, словно бык на бойне под ударом колотушки мясника, и долго, страшно кричал — полыхающая в животе боль причиняла невыносимые страдания.

Глава VII

— En nombre de la ley! Abra![17]

Эстебан спросонок подскочил на кровати. Сквозь сон он плохо понял, что кричат там, за дверью, но когда она задрожала под мощными ударами кулака, последние обрывки сновидений рассеялись.

— Gomes! Sabemos este agui! En nombre de la ley, abra![18]

Андалусиец помнил, что однажды утром его точно таким образом уже будила полиция, и это обернулось для него несколькими годами тюрьмы.

— Un momento![19] — крикнул Эстебан.

Натягивая штаны и башмаки, он обдумывал все свои действия за последние несколько недель. Нет, вроде бы ничего такого… если только дон Игнасио его не выдал. За дверью уже теряли терпение, и снова принялись барабанить. Гомес пожал плечами. Скорее всего, очередная облава. Его отведут в участок, а потом Виллар вызволит на свободу. В конце концов, не впервой. И тут Эстебан вспомнил, как вызывающе нагло Нина де лас Ньсвес разговаривала с доном Игнасио. Если патрон и в самом деле сдает, дело и впрямь может кончиться очень худо… не считая этой истории с Пако. Гомес поглядел в окно. Внизу ждала полицейская машина. Стало быть, не просто облава… Фараоны побеспокоились ради него лично. Эстебан нервно сглотнул. Он не хотел возвращаться в тюрьму. Но куда сбежишь и каким образом? Нет ни денег, ни друзей… А потом, Эстебан уже привык к спокойной, размеренной жизни. У него сейчас просто не хватило бы пороху бегать по дорогам, как затравленный заяц, спасаясь от полиции.

— Entonces, Gomes? Abre la puerta о si la derribamos?[20]

Слишком поздно, Эстебан… Ты загнан, как крыса, в мышеловку! Он глубоко вздохнул и, вознеся горячую молитву Макарене, чья улыбка согревала его из-за резной решетки, открыл дверь. На пороге стояли инспектор Люхи и двое полицейских в форме. Прежде чем войти, инспектор заметил:

— Долгонько же вы решались открыть!

— Я не привык спать одетым, инспектор.

— Ладно… покажите мне свой нож.

— Нож?

— Надеюсь, вы не заставите нас его искать?

— Нет… пожалуйста…

Эстебан Гомес окончательно растерялся. Зачем им понадобился его нож? Он протянул оружие инспектору, но тот сначала надел перчатки. Теперь до андалусийца наконец дошло: его подозревают в чем-то чертовски серьезном. К счастью, в истории с Пако он не пускал в ход свой нож. Инспектор тщательно осмотрел оружие и, завернув в носовой платок, сунул в карман.

— Это то, что на вас было ночью? — спросил он, указывая на стул, где лежала остальная одежда.

— Да, а что?

— Снимайте штаны!

Эстебан знал, что Люхи просто хочет нагнать страху, и решил показать, какие крепкие у него нервы. Бандит спокойно стянул брюки. Мигель разложил содержимое их карманов на столе, проделал ту же операцию с пиджаком, взял рубашку и галстук и приказал одному из подчиненных упаковать все это и отправить в лабораторию. Гомес попытался хорохориться.

— Хотите пополнить свой гардероб, инспектор?

— Одевайтесь!

— Легко сказать, вы ж забрали мои тряпки!

Но вещи не пожелали возвращать, и пришлось Эстебану достать из шкафа другой костюм. Одеваться под враждебными взглядами троих полицейских было крайне неприятно. Покончив с этой задачей, Гомес повернулся к Мигелю.

— А что теперь?

— Следуйте за нами!

— Куда вы меня ведете?

— А вы не догадываетесь?

Гомес пожал плечами.

— Да, разумеется, но почему?

— Там вам объяснят.

Они явно не собирались ничего говорить, и Эстебан, смирившись с неизбежным, вышел из дома. Теперь он мог уповать лишь на свою счастливую звезду и заступничество Макарены.

Несмотря на ранний час, комиссар Альфонсо Мартин уже сидел у себя в кабинете, когда Мигель Люхи привел туда Гомеса. Андалусиец решил скрыть тревогу под напускным нахальством.

— И часто вас посещают подобные фантазии, сеньор комиссар? Вытаскивать из постели порядочных людей и тащить в управление, даже не объяснив причин столь вопиющего злоупотребления властью!

Дон Альфонсо с хорошо разыгранным удивлением посмотрел на Люхи.

— Вы тревожили покой мирных граждан, инспектор?

— Насколько мне известно, нет, сеньор комиссар.

— Да, это и впрямь на вас не похоже, инспектор.

Эстебана трясло от ярости. Эти двое полицейских явно и намеренно издевались над ним.

— Вы забрали у него нож, Люхи?

— Да, и уже отправил в лабораторию вместе с одеждой.

— Тогда остается подождать результатов.

Гомес отлично знал, что наступившая в кабинете тишина — лишь часть мизансцены и полицейские просто хотят его деморализовать, но никак не мог справиться с охватившей его тревогой. Комиссар что-то записывал в досье, а инспектор проглядывал испещренный заметками блокнот. Ни тот, ни другой, по-видимому, не обращали внимания на Эстебана.

— Можно мне позвонить Игнасио Виллару?

Гомес, тщетно прождав ответа, встал, но дон Альфонсо, не отрываясь от бумаг, приказал:

— Сидите на месте Гомес, и помалкивайте.

Эстебан замер, но не смог сдержать гневной вспышки.

— Вы не имеете права! Слышите, сеньор комиссар? Вы не имеете права держать меня здесь!

Мартин повернулся к Люхи.

— Как, по-вашему, инспектор, у меня нет права задерживать сеньора Гомеса?

— По-моему, есть, сеньор комиссар.

— Вы меня успокоили, но, быть может, стоит узнать мнение какого-нибудь знаменитого юриста?

— В такое время знаменитые юристы спят, сеньор комиссар.

— Верно. Тем не менее, возможно, сеньор Гомес знаком с каким-нибудь видным законником, и тот с удовольствием встанет с постели, дабы обсудить этот щекотливый вопрос?

— Почему вы не даете мне позвонить Игнасио Виллару?

Дон Альфонсо снова разыграл удивление.

— Вы знали, Люхи, что сеньор Виллар, оказывается, еще и юрист?

— Впервые слышу, сеньор комиссар!

— У меня складывается впечатление, что, должно быть, сеньор Гомес путает его с кем-то другим.

— Я тоже так думаю, сеньор комиссар.

Андалусиец, не выдержал.

— Довольно! Хватит! — заорал он. — Прекратите надо мной измываться! Скажите лучше, в чем вы меня обвиняете!

— Вы предъявляли сеньору Гомесу какие-нибудь обвинения, инспектор?

— Нет, господин комиссар, и не думал.

— Вот видите, сеньор Гомес!

— Но тогда почему я здесь?

— Скажем, просто отдыхаете, пока я не сочту нужным задать вам несколько вопросов.

— О чем?

— О смерти Хуана Миралеса.

— А?

Гомес отлично понимал, что, несмотря на мнимое благодушие, полицейские пристально следят за его реакцией, но весть о смерти бывшего боксера так вышибла его из колеи, что андалусиец даже не пытался скрыть полное замешательство.

— Хуан умер?

— Уж куда мертвее…

— Но… каким образом?

— От удара ножом.

— Вы хотите сказать, его убили?

— Тут не может быть никаких сомнений.

— Где?

— В его же комнате.

— Не может быть!

— Почему?

— Но ведь…

Гомес вдруг прикусил язык, понимая, что чуть не ляпнул лишнее, но дон Альфонсо почти ласково продолжил за него:

— Потому что вы были вместе.

— Но когда я уходил, Хуан спал!

Чувствуя, что ловушка вот-вот захлопнется, андалусиец утратил всякую осторожность.

— Видите ли, сеньор Гомес, самое странное — то, что, прежде чем испустить последний вздох, Миралес весьма отчетливо пробормотал следующий вопрос: «За что. Эстебан?» А вас ведь, кажется, так и зовут?

— Да.

— Крайне неприятно…

— Но в конце-то концов, с какой стати мне убивать Миралеса?

— Ну, если вы убийца, вам лучше знать… Возможно, из-за Пако Вольса?

— Я не знал этого типа.

— Странно… Он работал в «Ангелах и Демонах». А вы, кажется, тоже там служите?

— Это еще ничего не значит!

— А по-моему, да.

— Я не убивал Хуана, сеньор комиссар, мы с ним дружили.

— Болтливый друг опаснее врага.

Остаток ночи превратился для дона Игнасио в сплошной кошмар. Нина так и не вернулась. Не найдя ее на вилле, каид позвонил Пуигу и приказал искать девушку по всем кабаре Барселоны, а потом до четырех часов ждал у телефона. Наконец Пуиг позвонил, но лишь для того, чтобы сообщить о неудаче. Нина де лас Ньевес исчезла. Виллар улегся спать в холодном бешенстве. Он больше не позволит этой девке издеваться над собой. Сегодняшний бунт — первый и последний. Он, Виллар, вышвырнет ее вон. Вспоминая, как Нина вышла из кабинета Хоакина, и насмешливый взгляд Гомеса, дон Игнасио корчился от стыда. Для начала он уберет Нину из программы кабаре. Пусть-ка поторгует в зале сигаретами, как дебютантка, а захочет уехать — ей устроят такое путешествие, что вовек не забудет! А кроме того, Виллар поручит Гомесу следить за Ниной и в случае чего принять меры.

В семь часов утра телефонный звонок прервал лихорадочный сон дона Игнасио. Звонил снова Пуиг, и его дрожащий голос предвещал самые скверные новости. Сперва каид решил, что Хоакин сообщит сейчас о смерти Нины, и сердце у него болезненно сжалось, ибо, несмотря на размолвку, он все же по-своему любил эту крошку. А потому, услышав, что речь идет всего-навсего о Миралесе, каид с облегчением перевел дух.

— Должно быть, вы совсем рехнулись, Пуиг, если посмели разбудить меня, чтобы потолковать об этой скотине!

— Дело в том, что и он тоже мертв, патрон!

— Мертв?

— Хуан убит у себя в комнате. Его, как и Риберу, пырнули ножом в живот.

— А-а-а… ну что ж, ладно… Я разберусь. Утром мы с вами наверняка увидимся… А пока попытайтесь собрать как можно больше сведений.

Дон Игнасио медленно опустил трубку. Сон как рукой сняло. Итак, кто-то преследует его людей, а потом, очевидно, примется за него самого. Но кто этот неизвестный враг? Виллар накинул халат и заглянул в комнату Нины. Постель так и осталась неразобранной… Выругавшись сквозь зубы, дон Игнасио пошел в кабинет. Там он опустился в кресло, закурил первую за этот день сигарету и принялся размышлять. Нависшая над всей бандой угроза вернула каиду самообладание. Он как будто снова помолодел. Во-первых, надо найти замену Рибере и Миралесу. Задача несложная — уж чего-чего, а такого добра в баррио навалом. Виллар с легким нетерпением раздумывал о другом: получит ли он опять, как и после гибели бывшего матадора, записку с напоминанием о Пако Вольсе? Это вполне устроило бы Виллара — тогда он бы точно знал, что убийцу следует искать в непосредственном окружении парня, которого ему пришлось убрать с дороги. И тогда уж, черт возьми, его людям не понадобится много времени, чтобы добраться до типа, посмевшего бросить такой наглый вызов самому дону Игнасио! Подумав об этом, Виллар прикрыл глаза — он уже предвкушал удовольствие от встречи. Нет, он не станет приканчивать этого романтичного убийцу на месте, а сначала в полной мере насладится его поражением!

Неожиданно, сам не зная по какой странной ассоциации, дон Игнасио снова подумал о Нине. А вдруг убийца из ненависти к нему решил разделаться с молодой женщиной? Но тут снова зазвонил телефон, и Виллар чуть дрожащей рукой снял трубку. Хоакин Пуиг сообщил, что Гомес сидит в отделе уголовных расследований Центрального полицейского управления как подозреваемый в убийстве Миралеса. Виллар пожал плечами и велел Пуигу предупредить мэтра Хосе Ларуби, чтобы тот сделал все возможное для скорейшего освобождения андалусийца.

Радуясь, что его тревога за судьбу Нины пока не получила подтверждения, Виллар снова откинулся в кресле и стал размышлять о необъяснимом исчезновении девушки. Гордость не позволяла ему даже допустить мысль о появлении более молодого соперника, любовь к которому оправдывала бы любые безумства. Однако факт остается фактом: в эту ночь, когда убили Миралеса, Нина не ночевала дома. Подумав о бывшем боксере, Виллар невольно вспомнил и об отставном тореро — в ночь его гибели Нина тоже отсутствовала. Дону Игнасио потребовалось довольно много времени, чтобы сопоставить эти два факта. Но как только мысль о странном совпадении мелькнула у него в голове, каид напряженно застыл. Необычайная жизненная энергия, независимость, которую она выказывала в работе, — все доказывало, что в определенных обстоятельствах Нина вполне способна осмелиться на шаг, сама мысль о котором отпугнула бы других женщин. Но зачем бы Нине мстить за Пако? Разве что… Теперь уж Виллар сам позвонил Пуигу.

— Скажите, Хоакин, как, по-вашему, Нина знала Пако?

— Нина де лас Ньевес? Право же, дон Игнасио, затрудняюсь сказать… Она наверняка видела парня, как и всех служащих заведения, но вряд ли это можно назвать знакомством, верно?

И однако в тот же миг голос директора кабаре слегка дрогнул — он вспомнил о странном поведении певицы, явившейся якобы еще раз отрепетировать песню, а на самом деле — узнать о судьбе Пако Вольса. Виллар тут же заметил неуверенность собеседника.

— В чем дело, Пуиг? Вы, кажется, не слишком уверены в том, что говорите? Уж не пытаетесь ли вы что-то скрыть от меня? Это было бы большой глупостью с вашей стороны…

Хоакина охватила паника.

— Нет-нет, дон Игнасио… Просто я вспомнил одно происшествие, которому в свое время не придал никакого значения…

И он подробно рассказал обо всем Виллару, а тот, выслушав до конца, молча повесил трубку. Некоторое время каид просидел неподвижно, пытаясь справиться с обуревавшим его бешенством. Теперь в памяти стали всплывать сцены, на которые он сначала не обратил внимания: обморок Нины, когда инспектор заговорил о зловещей посылке, ее упорное стремление выяснить подробности смерти Пако, внезапное отвращение к Миралесу… От напряжения на висках у Виллара вздулись жилы. Если Нина и в самом деле совершила эти два убийства, придется признать, что у нее были очень серьезные основания. А какие же, если не любовь? Виллар припомнил красивое лицо Пако. Была ли Нина его любовницей? Неужто она посмела обмануть, оскорбить того, перед кем дрожит весь «баррио чино»? Жестокая гримаса исказила лицо дона Игнасио. Бедняжка Нина… Она и не подозревает, что ее ждет, если хозяин когда-нибудь найдет доказательство измены…

Принимая от нее деньги за свечу, дон Хасинто испытывал необычное волнение. Ризничему давно хотелось сказать этой женщине, как он горд за свою церковь, видя такое страстное почитание Нуэстра Сеньора де лос Рейес. С робостью юного влюбленного, осмелившегося на первое признание, старик пробормотал:

— Сеньорита, я уверен, что Матерь исполнит ваше желание, и сам помолюсь за вас…

Она с удивлением посмотрела на бесхитростное лицо старого служителя. Сквозившая в глазах дона Хасинто нежность делала его удивительно симпатичным. Она шепотом поблагодарила старика и пошла на свое обычное место, не забыв предварительно поставить свечу у ног статуи Богоматери. Однако, прежде чем погрузиться в молитву, она с жалостью улыбнулась — бедный дон Хасинто… как бы он был потрясен, узнав, что прихожанка явилась благодарить Святую Деаву за позволение совершить убийство и молить о помощи в осуществлении еще нескольких…

Виллар уже собирался ехать в город, как вдруг возле виллы затормозило такси. В окно дон Игнасио видел, как Нина расплачивается с шофером и идет через парк к дому. Не желая, чтобы молодая девушка вообразила, будто он поджидает ее возвращения, каид отступил в глубь комнаты. Не стоит доставлять ей такое удовольствие! Однако он нарочно встал напротив двери, и, войдя, Нина на мгновение замерла от неожиданности.

— Здравствуй, Игнасио! Хорошо спал?

Он лишь молча сверлил ее взглядом. Только сжатые кулаки свидетельствовали о жестокой внутренней борьбе.

— Иди за мной! — наконец хрипло бросил Виллар.

Потом, не ожидая ответа, дон Игнасио повел Нину в кабинет и запер дверь на ключ.

— Откуда ты? — сухо спросил он, прежде чем молодая женщина успела сесть.

— Из «Колона». Я там ночевала.

Виллар немедленно позвонил в отель. Там ему подтвердили, что Нина приехала одна в два или три часа ночи и примерно полчаса назад покинула гостиницу. Дон Игнасио немного смягчился.

— Почему ты не приехала сюда?

— Не хотелось тебя видеть!

— Послушай, Нина, ты должна раз и навсегда запомнить: я не привык, чтобы со мной обращались, как с каким-нибудь жиголо с набережной!

— Тогда для начала сам прекрати вести себя со мной, как с девкой из баррио!

— Этой ночью ты разговаривала со мной совершенно недопустимым тоном, да еще при моих служащих!

— Тебе тоже не следовало унижать меня при своих бандитах!

Виллар с нескрываемым восхищением посмотрел на молодую женщину: что есть — то есть, храбрая крошка и умеет за себя постоять!

— Нина… ты знала Пако Вольса?

— Не особенно хорошо…

— Ты уверена?

Виллар впился взглядом в ее лицо, ища малейших признаков страха или неуверенности.

— Разумеется… А почему ты спрашиваешь?

— Мне кажется странноватым, что, узнав о смерти Пако, ты упала в обморок.

— Я актриса, Игнасио… Не знаю, понимаешь ли ты, что это такое… Во всяком случае, я никак не могу привыкнуть к вашим дикарским нравам. Дома меня воспитывали в уважении к жизни ближнего… И, когда я слышу, как эти мерзавцы кичатся совершенными преступлениями, меня тошнит!

— Так ты, значит, и меня считаешь, как ты говоришь, мерзавцем?

— Да.

Виллар едва не поддался искушению избить Нину, дабы внушить ей должное почтение, но он хотел сначала узнать всю правду.

— Очевидно, ты забыла, что я для тебя сделал? И что ты всем обязана мне?

— У меня настолько хорошая память, что лишь воспоминание обо всех моих долгах тебе помешало уехать.

— Ты никуда не уедешь, Нина!

Молодая женщина немедленно встала на дыбы.

— Я сделаю это, когда сочту нужным!

— Нет, когда этого захочу я!

И Нине вдруг снова стало страшно…

Результаты лабораторных исследований не выявили на одежде и на ноже Гомеса никаких следов крови, а потому комиссару Мартину волей-неволей пришлось по требованию мэтра Ларуби отпустить андалусийца на свободу.

Как только Гомес покинул кабинет, дон Альфонсо подвел итог:

— Теперь уже не осталось никаких сомнений, Мигель: кто-то решил уничтожить банду дона Игнасио. Однако, как бы я сам ни относился к такой перспективе, мы не можем этого допустить. Согласен, Мигель?

— Естественно… Но с чего начать поиски?

— Надо покопаться в прошлом Пако Вольса, Мигель. Эта серия убийств, последовавших за его собственным, на мой взгляд, ясно указывает, что именно оно и стало первопричиной.

— Парень ни разу не упоминал о своих друзьях…

— Подождем, не получит ли Виллар еще одного письма с напоминанием о Пако Вольсе. Если да, то из этого нам и следует исходить, ибо другой путеводной ниточки все равно нет.

Только с вечерней почтой дон Игнасио снова обнаружил записку, сколотую со статьей о преступлении на калле Буль. Как и в прошлый раз, отправитель ограничился одной-единственной фразой, напечатанной на машинке: «Se recuerda de Paco?»

Глава VIII

Дон Альфонсо Мартин подождал, пока Мигель Люхи уйдет подальше, и, выскользнув из подъезда, где до сих пор прятался, перешел улицу, а потом на глазах у возмущенной Розы Ламос, старой девы, целыми днями наблюдавшей, что происходит у соседей, на калле Росельон, — других развлечений у беспомощной калеки просто не было. Но донья Конча выказала гораздо меньшее удивление, когда, открыв дверь, узнала в столь раннем госте комиссара. Сеньора Люхи порадовалась, что привела себя в порядок раньше обычного, а накануне хорошенько убрала в доме.

— Дон Альфонсо!.. А Мигель только что ушел…

— Знаю, донья Конча, знаю, — я видел, как он уходил.

Это заявление так поразило сеньору Люхи, что, забыв о правилах вежливости, она не пригласила Мартина войти, но тот, улыбаясь, сам напомнил ей о правилах хорошего тона:

— Надеюсь, помятуя о моем возрасте и положении, вы все же позволите мне переступить порог?

— О, дон Альфонсо… тысяча извинений… Прошу вас…

Она посторонилась и, впустив гостя, проводила его в гостиную, куда входили лишь по особо торжественным случаям или принимали очень близких друзей.

— Вы знаете, как я уважаю Мигеля, донья Конча, и о моей привязанности к вам обоим… Именно эти уважение и дружба и заставили меня прийти сюда так рано и… неожиданно. Во избежание лишних осложнений, я попрошу вас, донья Конча, ничего не говорить мужу — я пришел поговорить только с вами.

— Со мной?

— Я очень волнуюсь за Мигеля, донья Конча, и как раз об этой тревоге хотел бы с вами побеседовать.

— Вы волнуетесь за Мигеля? Но почему?

— Мы достаточно давно знакомы, донья Конча, а потому притворяться бесполезно, верно? Пожалуй, я знаю Мигеля не хуже вашего. У парня очень трудный характер. Его терзают навязчивые мысли, особенно желание отомстить за отца. Теперь к этому прибавилось имя Пако Вольса — поскольку Мигель считает себя виновным в его смерти. Мне нужна ваша помощь, донья Конча.

— Моя?

— Уговорите его взять отпуск.

Сеньора Люхи грустно покачала головой.

— Он не станет меня слушать, дон Альфонсо.

— Притворитесь, будто плохо себя чувствуете.

— Мигель отправит меня отдыхать… одну.

— Но ведь он вас любит, не так ли?

— Думаю, да, но еще больше он дорожит возможностью отомстить. Дон Альфонсо… а чего именно вы опасаетесь?

— Всего и в то же время — ничего определенного. Вы знаете, над чем мы сейчас работаем. С тех пор как мы узнали о смерти Пако Вольса, погибли два члена банды Виллара. И оба они погибли от такой же раны, как и отец Мигеля… А кто мог знать, каким образом убили старика Люхи?

— Вы имеете в виду, что…

— Я ничего не сказал, донья Конча, не имею права… да и доказательств — тоже… Но меня не было рядом с Мигелем в то время, когда прикончили Риберу и Миралеса…

— Зато я была!

— Вы его жена, донья Конча, а потому ваши показания в расчет не примут… Я-то вам верю… во всяком случае, пытаюсь… И тем не менее, Люхи ведет себя очень странно. Мигель блестящий детектив, но, как только речь заходит о розыске убийцы Риберы и Миралеса, ведет себя, как новичок… И при этом ссылается на несуществующие предлоги… Честно говоря, донья Конча, он как будто не желает работать! А тут могут быть только два объяснения: либо он сам совершил оба преступления…

— Дон Альфонсо!

— …либо не хочет отправить за решетку того, кто, быть может, сам того не подозревая, помогает Мигелю отомстить.

— Дон Альфонсо… неужели вы… вы больше не доверяете Мигелю?

— В том, что касается этой истории, донья Конча, я вынужден с грустью ответить: нет.

Несмотря на все угрызения совести и отчаянные попытки взять себя в руки, Мигель чувствовал, как между ним и доном Альфонсо углубляется пропасть и происходит это исключительно по его, Люхи, вине. Никогда раньше инспектору не приходило в голову, что все внутренние стремления могут вступить в такой конфликт с чувством долга, которое олицетворяет комиссар Мартин. В сорок лет он никак не мог отказаться от того, что давно уже стало целью жизни. Мигель не видел причины ожесточенно преследовать незнакомца, избавлявшего Барселону от самых отъявленных подонков. Кто знает, быть может, у этого парня получится то, на что не способна барселонская полиция: покончить наконец с Игнасио Вилларом. Заставляя Мигеля искать след убийцы, его невольно вынуждали защищать Виллара. А по какому праву комиссар придает большее значение убийству двух бандитов, чем гибели Пако? Пусть дон Альфонсо арестует Виллара, и он, инспектор Люхи, поймает того, кто убил Миралеса и Риберу! Услуга за услугу!

Люхи не отказывался повиноваться. Просто он выполнял возложенную на него задачу без всякого воодушевления. Выполнял приказ, но не проявлял инициативы. При этом Мигель понимал, что, действуя таким образом, обманывает доверие начальства, и ему было стыдно перед доном Альфонсо. Но, чтобы избавиться от этого стыда, пришлось бы предать отца и Пако… А такого он позволить себе не мог. Инспектор хотел было подать в отставку, но не сделал этого не только ради Кончи, которую тогда ждало бы довольно трудное существование, но еще и потому, что, лишившись защиты закона и действуя на собственный страх и риск, окончательно утрачивал надежду победить Виллара.

В то утро он пошел навестить женщину, воспитавшую Пако Вольса.

Боясь повредить Пако и внушить подозрения противнику, Люхи еще ни разу не появлялся на калле Хайме Хираль. Он никогда не видел вдовы Каллас, но достаточно долго прожил среди барселонской бедноты, чтобы прекрасно представлять себе ее облик, а потому, когда старуха открыла дверь, она показалась ему старой знакомой. Долорес ничем не отличалась от других измученных жизнью и совершенно обессилевших к концу пути женщин. Даже больше, чем выцветшие глаза и слегка сгорбленная от постоянной домашней работы спина, о степени изношенности говорили руки. Стоило Мигелю упомянуть о Пако, вдова Каллас расплакалась. Люхи пожал плечами. Здорово же дон Альфонсо погряз в рутине, если послал его попусту тратить время к несчастной старухе, способной лишь стонать и жаловаться! Не желая больше смущать бедняжку Долорес, он встал и огляделся. Жалкое убранство комнаты живо напомнило инспектору детство. Буфет украшала фотография Пако. Инспектор подошел, чтобы разглядеть ее получше, и за рамкой обнаружил другую. В результате Мигелю пришлось с раздражением признать, что комиссар Мартин отлично знает свое дело. Убедившись, что хозяйка дома ничего не замечает, Мигель вытащил вторую фотографию из дешевой рамки и сунул во внутренний карман пиджака. Возвращаясь к Долорес, Люхи проходил мимо окна, выходившего во двор. Механически поглядев в ту сторону, он заметил приближающегося к дому Хоакина Пуига. Инспектор застыл на месте. Означает ли это, что Виллару пришла в голову та же мысль, что и дону Альфонсо? Мигель быстро подошел к старухе и, обхватив за плечи, постарался говорить как можно убедительнее:

— По лестнице поднимается мужчина, и идет он наверняка к вам. Я его знаю. Это не полицейский, а бандит. Я спрячусь, пока он будет тут, и ничего не бойтесь — он не сможет причинить вам зла. Но не отвечайте ни на какие расспросы, слышите? Ни на один вопрос! Речь идет о вашей жизни!

Долорес, не понимая, в чем дело, ошарашенно слушала распоряжения инспектора. Мигель даже усомнился, поняла ли его старуха. За дверью уже раздавались шаги.

— А что я должна ему сказать? — вдруг спросила вдова Каллас.

— Гоните его вон!

— А вдруг он не захочет?

— Тогда я сам вышвырну мерзавца!

В дверь постучали. Люхи притаился в отгороженной части комнаты, служившей старухе спальней, и стал наблюдать сквозь неплотную ткань занавески. Еще не видя Пуига, Мигель услышал его голос:

— Сеньора Каллас?

— Это я, сеньор, но мне надо уходить.

— Вы уделите мне пару минут?

С этими словами Хоакин закрыл за собой дверь и подтолкнул Долорес обратно в комнату. Управляющий кабаре «Ангелы и Демоны» аккуратно положил светлую фетровую шляпу на стол, не забыв предварительно убедиться, что там чисто. Он тоже сразу заметил фотографию Пако. Хоакин снял ее с комода и показал Долорес.

— Ваш сын?

— Нет… повторяю вам, сеньор, мне надо идти…

— Погодите чуть-чуть. У вас есть еще дети?

— Вас это не касается!

— Ого, не очень-то вы любезны, как я погляжу!

— Уходите!

Пуиг хмыкнул.

— Я уйду, когда вы ответите на несколько вопросов, и не вздумайте кричать, а то я живо заткну вам глотку!

И вот, услышав угрозу человека, на котором она сразу почувствовала печать того круга, откуда ей самой некогда удалось бежать, Долорес вдруг на мгновение вновь почувствовала себя девкой из «бардио чино». Безумная ярость стерла из памяти годы покорного служения домашнему очагу и вернула жизненную энергию. Ведь недаром же Долорес когда-то случалось драться с соперницами на ножах! Она гордо выпрямилась.

— А ну, валите отсюда!

Столкнувшись с неожиданным сопротивлением, Хоакин заколебался. А потом решил, что уж на такой-то жалкой противнице можно отыграться за все прежние унижения. Он приблизился к старухе.

— Придется тебе поучиться вежливости, моя красавица, а то я сам объясню тебе, как надо встречать гостей… Ну, отвечай, были у твоего Пако друзья или нет!

— Не знаю.

— Правда? — на губах Пуига мелькнула жестокая усмешка.

Он подошел еще ближе.

— Так ты ничего не знаешь?

Старуха не отступила.

— Значит, это вы убили Пако? — просто спросила она.

И, не успел бандит опомниться от удивления, как Долорес сбегала на кухню и вернулась с шинковальным ножом.

— Вы убили моего Пако?

Хоакин попятился. Не будь необходимости дать потом отчет Виллару, он бы немедленно задал стрекача, но признаться дону Игнасио, что сбежал от какой-то старухи, Пуиг ни за что не посмеет…

— Да ну же, мамаша, не стоит так нервничать!

— Убирайтесь!

— Ладно-ладно, но сначала я должен вам все объяснить насчет Пако…

Упоминание о молодом человеке на мгновение отвлекло Долорес, и Пуиг воспользовался случаем, чтобы схватить ее за руку. Нож упал на стол.

— А теперь побеседуем тет-а-тет!

— Нет, Пуиг, втроем!

Подручный Виллара вздрогнул, как будто его хлопнули по спине. Обернувшись, он увидел Мигеля Люхи. Лицо бандита залила мертвенная бледность, лоб сразу вспотел.

— Вы… вы были здесь?

— Да, я был здесь… Какой смельчак этот сеньор Пуиг!.. Он даже не побоялся бы ударить женщину, которая годится ему в матери…

— Она мне… у… угрожала… Нет!

Хоакин предвидел удар, но не смог увернуться, и кулак полицейского угодил ему в переносицу. Бандит взвыл и грохнулся бы на пол, не удержи его Мигель за лацканы пиджака. Люхи оттащил его в сторону и швырнул на стул.

— А теперь ты все расскажешь, Пуиг! Клянусь, ты у меня заговоришь!

Хоакин лишь беззвучно плакал и отчаянно шмыгал носом, пытаясь унять хлещущую из носа кровь. От нового удара голова его закачалась, как маятник.

— Я не перестану тебя колотить, пока не ответишь, ясно? Ну, это ты убил Пако?

— Нет!

— Тогда кто?

— Не знаю…

И снова кулак Мигеля врезался в физиономию Пуига…

— Кто?

— Ри… бера… Миралес…

— Почему?

— Я не знаю…

Мигель утратил всякую власть над собой. Странное наваждение внушило ему мысль, что сейчас перед ним не Хоакин Пуиг, а Виллар — убийца его отца и Пако Вольса. И полицейский принялся колотить его изо всех сил, с ненавистью, копившейся многие годы… Лицо Пуига уже потеряло человеческий облик, но Люхи не мог остановиться. Задыхаясь от ярости, он вдруг почувствовал, как кто-то тянет его за пиджак.

— Вы убьете его, сеньор… — донесся до полицейского слабый голос.

Мигель замер. Внезапно придя в себя, он вдруг осознал, что натворил. Пуиг медленно сполз на пол. Люхи едва не совершил преступление… Он глубоко вздохнул.

— Спасибо, мать…

Опустившись на колени возле Хоакина, Мигель с облегчением убедился, что слышит не хрип умирающего, а просто в носоглотке булькает кровь. Инспектор принес воды и вымыл лицо своей жертвы. Нос сломан, губы разбиты, глаза не открываются — страшно смотреть… Наверняка придется вызывать скорую помощь. Мигель влил Пуигу в рот изрядный глоток водки, которую вдова Каллас хранила в шкафу на всякий случай. Раненый пришел в себя. Люхи решил разыграть последнюю карту, хорошенько напугав Хоакина.

— Послушай, Пуиг, если я не отвезу тебя в больницу, ты сдохнешь… Понятно? Но я согласен доставить тебя к врачу только в том случае, если скажешь правду… Это Виллар приказал убить Пако Вольса?

— Да.

— Гомес в этом участвовал?

— Да.

— А ты?

— Нет.

— Где с ним расправились?

— На дороге в Манресу.

— Ты повторишь все, что сейчас рассказал, комиссару Мартину?

— Мне нужен врач…

— Ты поедешь к нему, если поклянешься повторить комиссару Мартину все, что сказал мне.

— Я… клянусь…

— Ладно, сейчас вызову машину.

В больнице, поглядев на удостоверение Люхи, не стали расспрашивать, что произошло с раненым. Полицейские знают, что делают, и не врачам вмешиваться в их дела. С доном Альфонсо дело обошлось не так гладко. Войдя в кабинет шефа, Люхи сразу сообщил:

— Пуиг в больнице.

— А что с ним такое?

— Я задал ему трепку.

Мартин ответил не сразу.

— По-моему, на сей раз ты переборщил, Мигель, — сурово заявил он, поднявшись. — Отдай мне свой жетон.

— Погодите. Пуиг признался мне, что это Виллар приказал убить Пако и что Рибера, Миралес и Гомес расправились с парнем на дороге в Манресу!

Дон Альфонсо, поглядев на Люхи, взял шляпу и устало заметил:

— Ради твоего блага надеюсь, что Пуиг это подтвердит.

Хоакин вернулся к жизни — раны перевязали, наложили швы. Здесь, в светлой палате, среди медсестер, он чувствовал себя в полной безопасности, а потому при виде Мартина и Люхи ничуть не испугался. Дон Альфонсо склонился над кроватью.

— Будьте любезны повторить мне все, в чем вы признались инспектору Люхи насчет убийства Пако Вольса, Пуиг.

— Разве я что-нибудь говорил инспектору?

— Поберегитесь, Пуиг! Вы влипли в очень неприятную историю. Единственный способ выпутаться — сказать правду.

— Но что я могу рассказать, сеньор комиссар? Я ничего не знаю о смерти этого Вольса, кроме того, что нам сообщил ваш инспектор в ту ночь, когда приходил ко мне в кабинет…

Мигель чуть не бросился на Хоакина, но Мартин, угадав его намерения, резко одернул инспектора:

— Довольно, Люхи!

Пуиг знал, что полицейские бессильны против него. Мигель попытался сбить с бандита излишнюю самоуверенность:

— Вдова Каллас подтвердит, что вы во всем сознались!

— Вы меня так избили, что я признался бы в чем угодно, лишь бы спасти свою шкуру…

Дон Альфонсо понимал, что Пуиг лжет, но никто не смог бы этого доказать, а кроме того, его помощник не имел ни малейшего права так зверски избивать свидетеля.

— Что вам понадобилось у вдовы Каллас?

— Я хотел спросить у нее, были ли друзья у Пако Вольса.

Вот и все, больше говорить не о чем. Комиссар подвел итог:

— Значит, вы отрицаете, что рассказали инспектору об убийстве Вольса?

— Еще бы!

При виде искаженного лица полицейского Пуиг возликовал. Дон Альфонсо повернулся к подчиненному.

— Пошли, нам тут больше нечего делать.

— А вы не запишете мою жалобу на инспектора, сеньор комиссар?

— Поскольку вы не на смертном одре, сами придете в управление и все изложите!

— Можете на меня положиться — не премину!

Полицейские направились было к двери, но Мигель неожиданно снова вернулся к постели Пуига.

— Может, вы и убедили комиссара, Пуиг, но вот доказать Виллару, что вы его не предали, будет гораздо труднее!

— Я вас не понимаю, инспектор.

— Виллар тоже сделал вид, будто ничего не понимает, когда я поделился с ним вашими признаниями об обстоятельствах гибели Пако Вольса…

Хоакин вдруг почувствовал, что над его головой нависла неотвратимая угроза.

— Вы… вы ходили к… дону Игнасио?

— Да, и Виллар, по-видимому, очень заинтересовался, узнав, что вы указали на него как на организатора убийства Пако Вольса… До свидания, Пуиг, я думаю, мы еще встретимся, так что выздоравливайте поскорее.

Дон Альфонсо ждал Мигеля в машине. До самого полицейского управления они не обменялись ни словом. Наконец, когда оба вошли в кабинет комиссара, последний сурово посмотрел на инспектора.

— А теперь тебе все же придется отдать мне жетон, Мигель. Я не могу поступить иначе… Ты избил человека, надеясь выжать из него показания… Я слышал, как ты сказал Пуигу, что передал его признания Виллару. Ты изменил долгу, Мигель.

Люхи положил значок на стол шефа.

— Мне очень жаль, Мигель, но ты сам не захотел меня слушать. Я приостанавливаю твои полномочия на неделю… Постарайся за это время взять себя в руки.

— Бесполезно, дон Альфонсо, я не вернусь.

— Ты с ума сошел? Не можешь же ты бросить любимую работу?

— Да, раньше я любил эту работу, а теперь больше не люблю, сеньор комиссар. С тех пор как я стал замечать, что полиция из страха перед сильными мира сего покрывает бандитов, а то и помогает им, всякая любовь прошла!

Дон Альфонсо окаменел.

— Думайте, что говорите, Люхи!

— Почему бы вам не посадить меня в тюрьму вместо Виллара, раз уж его вы не осмеливаетесь тронуть?

— Тебя ослепляет гнев, Мигель. Ты достаточно давно меня знаешь, чтобы…

— Да, я думал, что знаю вас, но вы — такой же, как другие! Какое кому дело до убийства парня вроде Пако? Осведомителей можно найти сколько угодно… И, тем более, кто станет тратить время на поиски убийцы какого-то старого фараона? Что за беда, если ему выпустили кишки! Но стоит отлупить подонка, состоящего под защитой Виллара, и вся барселонская полиция ополчается против мерзавца, который посмел тревожить покой дона Игнасио!

— Ты сам не понимаешь, что несешь, Мигель!

— Достаточно, сеньор комиссар, чтобы сказать вам, как я рад, что ухожу с опротивевшей мне работы! В отличие от других я не желаю идти в услужение к Виллару!

Дон Альфонсо изменился в лице. На него вдруг навалилась страшная усталость. Комиссар сидел в кресле совсем по-стариковски. Горло перехватило от обиды и боли, и лишь с огромным трудом он проговорил:

— Вот уж никогда бы не подумал, Мигель, что когда-нибудь ты меня оскорбишь…

— Весьма сожалею, но для меня справедливость — превыше дружбы, и поэтому я ухожу.

— А Конча?

— Уж она-то сумеет понять.

— А если нет?

— Тогда я буду продолжать один! Теперь, когда у меня есть подтверждение вины Виллара, пусть даже оно не имеет законной силы, я разделаюсь с этим бандитом! Слышите, сеньор комиссар, я с ним покончу!

Дон Альфонсо, вновь обретя прежнюю энергию, распрямился.

— Осторожнее, Люхи! Пока вы все еще состоите у меня в подчинении, я запрещаю вам вмешиваться во что бы то ни было! А нарушите приказ — никакая дружба не помешает мне арестовать вас!

— Разумеется! Мигеля Люхи гораздо проще посадить под замок, чем Игнасио Виллара!

— Уходите! И имейте в виду, что только моим дружеским чувствам к вашей жене вы обязаны тем, что можете свободно покинуть этот кабинет!

Мартин слушал, как в глубине коридора затихают шаги Мигеля… Господи, до чего глупая штука жизнь! Он снял трубку и позвонил жене предупредить, что задерживается на работе и не вернется к обеду. На самом деле дон Альфонсо пока просто не мог объяснить, что потерял лучшего друга.

Едва выйдя на улицу, Люхи почувствовал, что все недавнее возбуждение улетучилось, и ему стало стыдно. Люхи хотелось вернуться, попросить у дона Альфонсо прощения за все те гадости, которые он наговорил, и объяснить, что на самом деле ничего подобного не думает. Но самолюбие не позволило так просто все уладить. Нет, за свои поступки следует отвечать! Теперь Мигель остался один против дона Игнасио. Чтобы поразмыслить, он вошел в кафе на площади Каталунья. Теперь придется действовать особенно осторожно, поскольку помимо людей Виллара могут возникнуть осложнения с бывшими коллегами. Пуиг сказал, что непосредственных убийц Пако — трое, но единственный, истинный виновник все же Виллар. И Мигель поклялся себе не знать отдыха, пока не защелкнет наручники у него на запястьях и не отведет в тюрьму по обвинению в убийстве.

Необходимо внести смятение в ряды противника и заставить его наделать ошибок, и Люхи вспомнил, что он сказал на прощанье Пуигу. Почему бы и в самом деле не сходить к Виллару и не передать ему признания Хоакина? Если дон Игнасио поверит Мигелю, то наверняка попытается навеки заткнуть Пуигу рот. Возможно, на этом он и поскользнется.

Люхи вошел в комнату секретарши дона Игнасио. Та уже собиралась уходить. Мигель вдруг подумал о фотографии, которая все еще лежала у него в кармане, и Люхи попросил девушку оказать ему небольшую услугу — напечатать письмо. Хуанита колебалась, ссылаясь на то, что сеньору Виллару может не понравиться, если она станет работать на чужих. Мигель улыбнулся.

— Что ж, сеньорита, напечатайте хотя бы одну фразу: «Господин комиссар, я знаю, кто послал Игнасио Виллару письма с вопросом, помнит ли он о Пако Вольсе». Но, я вижу, вы не печатаете, сеньорита?

Хаутина испуганно смотрела на Мигеля.

— Повторяю фразу и советую поторопиться, поскольку лучше не привлекать внимание вашего патрона. Итак, начинайте: «Господин комиссар, я знаю, кто посылал Игнасио Виллару письма с вопросом, помнит ли он о Пако Вольсе».

Хуанита как автомат отбарабанила предложение под его диктовку. Поставив точку, девушка застыла, и Люхи пришлось самому вытащить из машинки лист бумаги. Он поглядел на безукоризненно грамотный текст и сунул бумагу в карман.

— Ждите меня в «Пуньялада», в расео де Грасиа, — приказал инспектор. — Нам необходимо поговорить… И заберите все свои вещи — сюда вы больше не вернетесь.

— Вы меня арестуете?

— Да нет же, не бойтесь! Наоборот, это мера предосторожности. До скорой встречи!

И Мигель без доклада вошел в кабинет Игнасио Виллара.

Когда инспектор толкнул дверь, дон Игнасио трудился над черновиком письма в аргентинское посольство — он хотел добиться видного места на тамошнем рынке, поскольку это сулило немалые прибыли. Прежде чем Виллар успел возмутиться, Люхи бросил:

— Дело в шляпе, Виллар!

— Что такое?

— У нас есть доказательство, что вы приказали Рибере, Миралесу и, несомненно, Гомесу убить Пако Вольса.

— Правда? А позвольте полюбопытствовать, где вы его отыскали?

— Мы не искали, дон Игнасио, нам его принесли.

— Вы в очередной раз блефуете, инспектор!

— Выслушав признания Хоакина Пуига, в управлении так больше не думают.

Удар попал в цель, и Виллар как-то сразу сник. В полной растерянности, он тщетно пытался скрыть свое замешательство от полицейского.

— Я уверен, вы лжете! Не может быть, чтобы Пуиг…

— Вас предал? Увы, дон Игнасио, своя шкура всегда дороже. Вам придется вместе с Гомесом прогуляться с нами на дорогу в Манресу.

Это уточнение совсем доконало Виллара. Приходилось смотреть правде в глаза: негодяй Пуиг все выложил!

— Я вам не верю! — без особой уверенности крикнул он. — Вы с доном Альфонсо нарочно придумали такую хитрость, чтобы уклониться от поисков убийц Риберы и Миралеса! А кроме того, где Пуиг?

— В больнице… Что ж вы хотите? Мне пришлось долго убеждать парня перейти на нашу сторону.

— Так вы пришли меня арестовать?

— Пока нет — Пуиг еще не в состоянии подписать показания.

— Тогда что привело вас сюда?

— Хотелось поглядеть на вашу физиономию, когда вы узнаете правду. До скорого свидания, дон Игнасио. Я сам отвезу вас в тюрьму.

Теперь, когда ловушка расставлена, надо лишь подождать, пока она сработает. Если Виллар и в самом деле таков, как думает Мигель, он непременно попытается заставить Пуига умолкнуть. Останется только застукать его с поличным, и тогда дону Альфонсо придется принести ему, Люхи, извинения.

Хуанита ждала у самой двери «Пуньялада». Девушка выглядела подавленной. Мигель сел напротив и заказал официанту поскорее принести обед на двоих. Хуанита, казалось, ничего не слышит.

— Да ну же, детка, встряхнитесь! Вы совершили не такой уж серьезный проступок. Зачем вы отправили эти письма?

— Чтобы отомстить за Пако.

— И давно вы работаете у Виллара?

— Несколько дней.

— Вы устроились туда после исчезновения Пако?

— Да.

— А зачем вы пошли секретаршей в контору дона Игнасио?

— Пако работал в кабаре, принадлежащем дону Игнасио, и я надеялась узнать, что с ним случилось… Именно так я и узнала о смерти Пако…

— Почему вы не обратились в полицию?

— А какой смысл?

Мигель вполне разделял скептицизм Хуаниты, а потому не стал спорить. Вытащив из кармана фотографию, которую он взял на калле Хайме Хираль, полицейский протянул ее девушке.

— Счастье еще, что я пришел к вашей матери раньше Пуига. Как и я, он бы сразу узнал вас, и тогда вы вряд ли дожили бы до старости. Осторожности ради вам следовало по крайней мере печатать письма Виллару не на своей машинке. Но, так или иначе, я запрещаю вам возвращаться к Виллару. Пошлете ему записку с объяснением, что врач настоятельно рекомендует вам отдохнуть пару недель. А за это время немало воды утечет. Вы меня поняли?

— Да.

— И сделаете так, как я сказал?

— Да.

Принесли заказ, и некоторое время они молча ели, потом Люхи спросил:

— Вы знали, что Пако работает на меня?

— Нет, только — что он взял на себя какую-то трудную задачу.

— Вы любили Пако, Хуанита?

Девушка подняла на инспектора полные слез глаза.

— Я и сейчас его люблю.

— А он? Он любил вас?

— Я никогда об этом не спрашивала, а Пако не говорил…

Глава IX

Хоакина Пуига терзал страх, но он ни с кем не мог поделиться своими опасениями.

В первые минуты после ухода полицейских Пуиг гордился собой. Как и Игнасио Виллар, он посмеялся над фараонами! Полностью доверяя дону Игнасио, управляющий кабаре не сомневался, что тот сумеет защитить его от мести Мигеля Люхи.

Раны уже почти не причиняли Хоакину страданий, и он мог наслаждаться покоем в больничной палате, в полной безопасности от каких бы то ни было ударов судьбы. Пытаясь поставить себя на место инспектора Люхи, Хоакин соображал, что бы он сам предпринял против сеньора Пуига, который так мастерски обвел его вокруг пальца. Разнежившись, Хоакин воображал, как его врага распекает комиссар, как, вне себя от злости и досады, тот возвращается домой, а потом снова идет в баррио и в бессильной ярости бродит вокруг кабаре… И тут Пуиг вспомнил нечто такое, от чего у него кровь застыла в жилах: Мигель Люхи ходил к Игнасио Виллару и рассказал о его, Хоакина, предательстве. Не вырви у него инспектор кое-какие подробности убийства Вольса, дон Игнасио еще мог бы счесть это очередной ловушкой полицейских, но теперь… У Пуига тут же пропало желание смеяться над поражением инспектора. Представив себе, как бесшумно умеет подкрадываться Гомес и как ловко тот управляется с ножом, Хоакин невольно содрогнулся. Прежде дон Игнасио, может, и решился бы на войну с полицией, но теперь — бесспорно нет. Дон Игнасио стареет, а потому готов пожертвовать кем и чем угодно, лишь бы его оставили в покое. А рассказав Мигелю Люхи об убийстве Пако Вольса, Пуиг стал смертельной угрозой спокойствию Виллара…

Придя к этому заключению, Хоакин пришел в такой ужас, что мгновенно взмок, словно у него начался приступ малярии.

Едва закрыв за собой дверь, Мигель объявил Конче:

— Вот и все, querida mia[21]… Я больше не служу в полиции… Дон Альфонсо выставил меня за дверь.

— Окончательно?

— Окончательно… Прости меня.

— А за что он тебя прогнал, Мигель?

Люхи рассказал о столкновении с Пуигом и как он верил, что наконец добился успеха, пока Хоакин не отрекся от прежних показаний.

— Я нанес ему тяжкие телесные повреждения, понимаешь, Конча? Дон Альфонсо не мог поступить по-другому.

— Но ведь комиссар Мартин — твой друг, Мигель, почему же он не закрыл на это глаза?

И тут Люхи пришлось признаться жене, что он жестоко оскорбил комиссара.

— Ты был не прав, Мигель… Следовало бы вспомнить, что у дона Альфонсо нет таких веских причин ненавидеть эту банду, как у тебя.

— Надеюсь, ты все же не хочешь, чтобы я попросил прощения?

— Мой муж не может унижаться.

Мигель обнял Кончу и приник к ее губам долгим поцелуем. Поведение жены внушало ему не только гордость, но и успокаивало — Мигель понял, что может рассчитывать на ее поддержку при любых обстоятельствах. Конча осторожно высвободилась.

— А что теперь, Мигель?

— Мы уедем из Барселоны, поскольку здесь я не могу взяться за первую попавшуюся работу… Но мы сделаем это не раньше, чем я исчерпаю все возможности покончить с Вилларом. Ты согласна?

— Я помогу тебе!

Представив, как суровая Конча сражается с бандитами, Мигель улыбнулся.

Люхи рассказал жене, каким образом он выяснил, что именно Хуанита, платоническая возлюбленная Пако, посылала Виллару так беспокоившие его письма с одной-единственной фразой: «Вы помните Пако?» А потом, до самого вечера они разрабатывали план операции. Супруги решили, что самое разумное — снова взять за грудки Пуига и заставить его еще раз исповедаться, но на сей раз — в присутствии дона Альфонсо. Добившись этого, Мигель не только покончит с Вилларом, но Мартину не останется ничего другого, как вновь принять Люхи на службу, да еще с поздравлениями. Мигель позвонил в больницу узнать, когда Хоакина отпустят домой, и выяснил, что, поскольку состояние больного более не внушает никаких опасений, его, несомненно, выпишут рано утром. За вечерним кофе Люхи вдруг пришло в голову, что Пуиг наверняка догадывается, что у дверей больницы его встретят не только полицейские (парень достаточно умен и, безусловно, сообразил, что комиссар Мартин не поверил ни единому его слову), но и, вне всяких сомнений, люди Виллара. При таком раскладе вполне возможно, что Хоакин попытается удрать ночью и спрятаться. Тогда ищи ветра в поле! И Мигель решил провести ночь, притаившись у входа в больницу Сан-Пабло.

С наступлением темноты Пуиг страстно возжелал лишь одного — чтобы эта ночь никогда не кончалась. В голове, как кинолента, прокручивалась вся бездарно прожитая жизнь. Ни среди порядочных людей, ни в банде Виллара Хоакину так и не удалось пробиться в первые ряды. В пятьдесят два года у него не осталось никаких надежд. Да и на что надеяться человеку с совершенно разрушенным здоровьем и таким больным желудком, что невозможно ни толком поесть, ни выпить? Правда, он отложил на черный день несколько тысяч песет, но с такой суммой далеко не уйдешь. Без Виллара Хоакина ждет гибель. Один он не сможет организовать подпольный бизнес, который бы принес ему достаточно денег, чтобы продолжать вести безбедное существование. А сунуться в другую банду — и думать нечего, все достаточно хорошо знают возможности Пуига, чтобы взять его на работу. Как ни верти, Хоакину приходилось признаться себе, что без дона Игнасио он пустое место. Представив, что однажды он может снова попасть в эту больницу, но уже среди других нищих, подобранных на тротуаре, Пуиг содрогнулся и беззвучно заплакал.

Устроившись в кресле напротив стола шефа, Эстебан Гомес медленно потягивал сигару и сквозь полуопущенные веки наблюдал, как Виллар крупными шагами меряет комнату. Теперь уже андалусиец не сомневался, что его патрон потерял почву под ногами. Он хорошо помнил, как растерялся дон Игнасио, когда в кабаре пришел инспектор Люхи. Правда, потом Виллар сумел взять себя в руки, но воспоминание о его перекошенном от страха лице вставало перед мысленным взором Гомеса, как неотвратимая реальность. Виллар трусил, а Эстебан терпеть не мог трусов. Выслушав рассказ об измене Пуига, он вздрогнул, но ничем не выдал своего волнения. Похоже, дело начинает портиться. Гомес продолжал рассеянно слушать Виллара, но сам уже прикидывал, как бы унести ноги, да побыстрее. Дон Игнасио вдруг перестал метаться, как медведь в клетке, и замер перед Эстебаном.

— Если Пуиг снова попадет к фараонам в лапы — нам конец. Они заставят его все выложить.

Гомес кивнул.

— Он не должен им попадаться!

Андалусиец снова кивнул.

— Вы меня поняли, Гомес?

— Разумеется, понял, дон Игнасио. Вы хотите, чтобы я его убил.

— А вы видите другое средство?

— Нет.

— Значит, договорились?

— Не совсем.

— Что вы хотите этим сказать?

— Сколько вы можете предложить, чтобы я избавил вас от Пуига?

— Но, послушайте, Гомес, тут речь идет не только о моей, но и о вашей собственной свободе!

— В таком случае, почему бы вам не прикончить его своими руками?

— Я несколько поотвык от такой работы.

— А кроме того, если хорошенько подумать, у меня складывается впечатление, что инспектора Люхи куда больше интересуете вы, нежели я…

— И что это значит?

— С вас пятьдесят тысяч песет.

— Вы что, рехнулись?

— И билет на самолет в Буэнос-Айрес.

— Хотите удрать?

— А по-вашему, сейчас не самое подходящее время? Разрешите дать вам добрый совет? Так вот, и для вас тоже разумнее всего — последовать моему примеру!

— Я еще ни разу ни от кого не удирал!

Эстебан пожал плечами.

— Все когда-нибудь приходится начинать, дон Игнасио.

— Но пятьдесят тысяч песет!

— У вас в сто раз больше.

— Вы хотите приставить мне нож к горлу, Гомес!

— Не вам, сеньор, а Хоакину Пуигу!

— А я-то считал вас своим другом!

— Так оно и есть, дон Игнасио, так и есть, а потому вы, конечно, не захотите потерять надежного, да еще такого полезного союзника из-за каких-то пятидесяти тысяч?

Виллар даже не пытался скрыть, что не в силах бороться. В нем что-то вдруг бесповоротно сломалось. Дон Игнасио неожиданно обнаружил, что вокруг — одни враги: предатель Пуиг, шантажист Гомес и Нина, чье поведение остается пока не вполне понятным… И тут он, подобно Эстебану, подумал о бегстве. Но поедет ли Нина вместе с ним? А кроме того, слишком поздно начинать жизнь заново в другой стране, где придется противостоять более молодым противникам… Дикие звери и то возвращаются умирать в родные края, и дон Игнасио знал, что не сможет жить вне Барселоны. Естественный ход вещей вернет его в «баррио чино», откуда он выбрался столько лет назад. И в Вилларе вдруг заговорило самолюбие. Все его бросают? Ну что ж, тем хуже, он и один готов противостоять бегущей по пятам своре, а если и погибнет, то, во всяком случае, будет защищаться до последнего! И главным его оружием станет не грубая сила, а хитрость. Важнее всего сбить преследователей со следа. Придется здорово попетлять, но сейчас основная задача — устранить непосредственную угрозу в лице Хоакина Пуига, а для этого ему нужен Гомес. Он, Виллар, уже не может лично браться за подобное дело. Стало быть, придется выполнить требования андалусийца, а уж потом свести с ним счеты.

— Договорились, Эстебан, — вздохнул он. — Пусть будет пятьдесят тысяч песет… Да и билет в Буэнос-Айрес достать несложно. Хотите получить аванс?

— Не надо, дон Игнасио.

— Так вы мне доверяете? Вот удивительно!

— Почему, сеньор? Вы меня достаточно хорошо знаете, чтобы понимать: если, паче чаяния, вы не пожелаете расплатиться за сделанную работу, я просто-напросто отправлю вас следом за Хоакином.

Всего несколько дней назад никто бы не осмелился разговаривать с Игнасио Вилларом таким тоном. Дерзость подручного со всей очевидностью показывала дону Игнасио степень его падения. Однако про себя он поклялся, что Эстебан заплатит за всех остальных. А пока приходится прятать ярость под улыбкой.

— И когда вы рассчитываете выполнить это… поручение?

— Придется подождать, пока Пуиг выйдет из больницы.

— Верно…

И Виллар, в свою очередь, позвонил в справочную Сан-Пабло, дабы выяснить, когда сеньор Пуиг вернется домой.

— Он переночует в больнице, так что у вас есть время, — заявил дон Игнасио, повесив трубку.

— Вы уверены?

— Но старшая медсестра сказала, что…

— Видите ли, сеньор, — небрежно перебил его Гомес, — на месте Пуига я бы пораскинул мозгами и наверняка сообразил, что утром у двери меня будут поджидать полицейские, жаждущие узнать дополнительные подробности.

— И что же?

— А то, что, поскольку больница — не каталажка, я бы нашел способ тихонько улизнуть ночью.

Эстебан встал и, лихо надвинув шляпу на правое ухо, пошел к двери. На пороге он обернулся.

— Учитывая такую возможность, дон Игнасио, я проведу эту ночь у ворот Сан-Пабло.

— Минутку, Гомес! Прежде чем предпринимать что бы то ни было, привезите Пуига в «Тибидабо». Надо поточнее узнать, что он понаболтал Люхи. Возьмите мою машину. Пусть Фелипе останется за рулем — он очень тактичный парень. Если Хоакин сумеет достаточно убедительно оправдаться, вы сразу же переправите его на «Симона Боливара», который на рассвете уходит в Ливерпуль. А там уж пусть выкручивается как знает.

— А если его объяснения нас не удовлетворят, сеньор?

— Фелипе доставит вас обоих куда скажете.

— Я уверен, что объяснения Хоакина меня не удовлетворят, дон Игнасио.

Ему во что бы то ни стало надо добраться до дона Игнасио и убедить патрона, что его, Пуига, совершенно нечего опасаться. И сделать это надо прежде, чем Виллар подошлет к нему убийц. Эта мысль не давала Хоакину покоя. Страх настолько парализовал его мозг, что он даже не мог хорошенько обдумать, каким образом поскорее увидеться с доном Игнасио. Захлебываясь от беззвучных рыданий, Пуиг лишь кусал одеяло.

Когда дон Альфонсо рассказал жене о сцене, происшедшей между ним и Мигелем Люхи, которого временно пришлось отстранить от должности, пока сверху не пришло распоряжение о, несомненно, еще более суровых мерах, которые, очевидно, навеки закроют парню дорогу в полицию, у Мерседес пропал ее прекрасный аппетит. Еще больше, чем об испорченной карьере инспектора, сеньора Мартин сокрушалась о судьбе Кончи, которая, право же, не заслуживала подобного наказания. Слушая объяснения супруга и вглядываясь в его расстроенное лицо, она раздумывала, каким бы образом примирить обоих мужчин и сохранить подругу.

— А не чересчур ли ты был суров, Альфонсо?

— Я выполнил свой долг, Мерседес.

— Конечно… но не резковато ли?

— На моем месте кто угодно действовал бы еще решительнее.

— Но другие ведь не знают Мигеля Люхи так хорошо, как ты!

— Если бы ты только слышала, чего он посмел мне наговорить!

— Гнев — плохой советчик.

— Но я же как-никак его начальник!

— Только по службе, Альфонсо…

— А это разве не служебное дело?

— Я не уверена… Будь тут замешан кто-то другой, а не убийца Пако и его отца, Люхи ни за что так бы не поступил, и ты это прекрасно знаешь!

Комиссар проворчал что-то неопределенное, и Мерседес почувствовала, что выигрывает партию.

— Вы, католанцы — и я не устаю твердить тебе это много лет — слегка отстали в развитии.

Дон Альфонсо сделал вид, будто принял замечание жены всерьез.

— Отстали? Это от кого же, скажи на милость? Уж не от вас ли, андалусийцев?

— Совершенно верно! Вот мы никогда не оставляем оскорбление безнаказанным!

— А для чего тогда, по-твоему, полиция?

— Наказывать обидчиков вместо тех, у кого не хватает пороху делать это самостоятельно!

— Неудивительно, что ты так говоришь… Если родился и вырос среди дикарей…

— Ну да, а вы, северяне, только и мечтаете получить одну из этих дикарок в жены!

Супруги обожали подобные перепалки, и Мерседес нарочно избрала обходной путь. Прежде чем перейти в наступление, следовало вернуть Альфонсо доброе расположение духа и дать ему расслабиться.

— Скажи, мой Альфонсо, — вдруг совсем другим тоном спросила она. — А ты подумал о бедняжке Конче? Как она, должно быть, страдает… ведь теперь все их будущее испорчено…

— Сама виновата! Поискала бы супруга поуравновешеннее!

— Но ты-то женился на мне! Думаешь, коллеги тебя не жалеют за то, что связался с такой сумасшедшей?

Растроганный комиссар встал и расцеловал жену в пухлые щеки.

— Ну, я — другое дело. И потом, я же тебя люблю!

— Так ты, что ж, воображаешь, будто она его не любит, а?

— Знаю, Мерседес, знаю… Но, послушай, Мигель меня пугает…

— Пугает?

— Парень не в себе… Это сплошной комок ненависти… В любой момент он способен превратиться в убийцу, и я отстранил его от работы прежде всего из этих соображений… Вот только не уверен, что даже это остановит Мигеля.

— Не лучше ли тогда держать его при себе? Тогда он хоть будет под наблюдением.

Дон Альфонсо с улыбкой посмотрел на жену.

— Ловко ты это провернула, Мерседес… Так ты хочешь, чтобы я ему позвонил?

— Как будто ты сам этого не хочешь, Альфонсо!

— И что же, мне просить прощения?

— Не болтай глупостей! Просто вызови для окончательного объяснения.

— Видимо, мне на роду написано никогда ни в чем тебе не отказывать!

Глубоко вздохнув, он пошел к телефону, но в глубине души был очень доволен. Трубку сняла донья Конча. Мерседес пыталась по лицу мужа угадать, что ему отвечают, и по хмурому виду Мартина сразу поняла, что ее надежды на то, что все уладится, не оправдались. Сухо попрощавшись с доньей Кончей, Мартин бросил трубку и повернулся к жене.

— Ну, что я тебе говорил? Мигель совсем спятил! Знаешь, где он сейчас? У больницы Сан-Пабло! Караулит Хоакина Пуига. Мигель, видите ли, не теряет бдительности и подозревает, что тот попытается удрать сегодня ночью!

— Чего ради он там ждет?

— Чтобы снова отколотить Пуига, черт возьми, и снова вынудить к признаниям! Люхи вполне способен его доконать.

— А что говорит Конча?

— Она одевается. Хочет попробовать урезонить мужа или по крайней мере повиснуть у него на шее и помешать совершить непоправимую глупость.

Комиссар Мартин снова снял трубку и, позвонив в управление, приказал двум дежурным инспекторам незаметно подойти к больнице Сан-Пабло, найти инспектора Люхи и, не показываясь, не сводить с него глаз, пока тот не вернется домой, а потом явиться с докладом, да не в управление, а на квартиру. Наконец, к величайшей досаде дежурной медсестры, Мартин тоже решил выяснить, когда Хоакин Пуиг покинет пределы больницы. Медсестра решила, что судьбой этого господина интересуется чересчур много народу.

В конце концов Хоакин Пуиг погрузился в какое-то странное забытье. Страх улегся, но предварительно успел измотать его, как долгая пробежка. В палате, где Хоакину предстояло провести последние несколько часов, царил полумрак. В неверном свете ночника забывшиеся тревожным сном больные при каждом движении отбрасывали на стены самые фантастические тени. Безмолвие и духота нагоняли сон. Внезапно какой-то чуть слышный стон вернул Пуига к действительности. Сначала он даже не сообразил, где находится, потом сразу вспомнил об Игнасио Вилларе, и его вновь охватило отчаяние. В голове промелькнула мысль об американских гангстерах времен Аль Капоне, когда врагов убивали даже в клинике. Испуганно поглядев на дверь, Хоакин чуть не вскрикнул. Но вошла старшая медсестра, совершавшая ночной обход.

Больные и побаивались, и любили эту крепкую женщину. Сестра подошла к каждой постели, поговорила с теми, кому никак не удавалось уснуть, одним поправляла подушки, других успокаивала и наконец подошла к Хоакину. Заметив испуганный взгляд и вспотевшие виски, сестра спросила, не нужно ли ему что-нибудь. Но Пуигу никто не смог бы дать то, в чем он больше всего нуждался. И Хоакин лишь покачал головой. Добрая женщина решила порадовать больного:

— Да ну же, вам осталось всего несколько часов, а утром вернетесь домой… И как не стыдно драться в вашем-то возрасте, тем более, у вас, видно, очень много друзей! Во всяком случае, судя по телефонным звонкам… Просто удивительно, сколько людей хотят знать, в котором часу вас выпишут! У меня такое впечатление, что у входа вас встретит целая процессия!

Пуиг не видел, как она ушла, и не слышал ободряющего смеха. Так его поджидают, и завтра, переступив порог, Пуиг попадет в лапы наиболее расторопного из этой своры! В подобной ситуации Хоакин готов был предпочесть полицию. Он отлично знал, что не выдержит допросов, особенно если за дело примется Люхи, но все же лучше тюрьма, чем нож Гомеса! А кроме того, почему бы не попытаться шантажировать дона Игнасио? Достаточно передать на волю, что, если тот не придет на помощь, он, Пуиг, все выложит. Правда, выйдя на свободу, Хоакин снова угодит в объятия Виллара и тот заставит его дорого заплатить за эту торговлю. Пуиг так вспотел, что простыни прилипали к коже. Он ни разу не сидел в тюрьме, зато навещал там менее удачливых приятелей. От этих посещений в памяти осталось впечатление ужасающих грязи, тесноты и уродства. И какого черта он нанял этого Пако Вольса? С него-то и начались все неприятности! Но кто ж мог догадаться? Годы и годы тюрьмы… до самой смерти! От одной мысли об этом у Пуига застучали зубы. Да никогда он не вынесет такого существования! Все равно что превратиться в зверя в зоопарке… Нет, пока его не схватили, надо повидаться с доном Игнасио. Он удерет еще до рассвета, а те, кто явится подстерегать у дверей больницы, пускай охраняют пустую клетку! Виллар всегда относился к нему по-дружески. Он, Хоакин, все объяснит. Виллар обязательно поверит и даст денег, чтобы сбежать от полиции. Если удрать пораньше, можно еще поймать такси и добраться до «Тибидабо», а там подождать дона Игнасио. И потом, Нина, конечно, поможет уговорить патрона. Он, Пуиг, всегда хорошо обходился с Ниной и считал ее хорошей девушкой. Но тут на память пришло очень неприятное воспоминание, и Хоакин обложил себя последними словами. Какого черта он выболтал Виллару, что певицу, кажется, очень интересует этот Пако Вольс? Правда, дон Игнасио сам его спросил, и все-таки лучше бы придержать тогда язык.

Потихоньку, стараясь не шуметь, он стал собирать вещи. Где-то в дальнем помещении часы пробили одиннадцать. До часу ночи лучше даже не пытаться удрать. И Хоакин, стараясь дышать спокойно, стал выжидать, когда же наступит время пустить в ход последнюю карту.

Мигелем владела одна навязчивая мысль — изловить Пуига и заставить его повторить прежние показания при доне Альфонсо, а потому он не заметил, как две фигуры скользнули в дверной проем напротив больницы. Инспекторы Муньиль и Валербе не понимали, с чего вдруг им дали такое задание, но оба достаточно давно работали в полиции и привыкли сначала выполнять приказ, а уж потом задавать вопросы. Заметив своего коллегу Люхи, к которому оба инспектора не питали ни дружбы, ни вражды, они думали только о том, как бы не упустить его из виду. Валербе оставил товарища сторожить, а сам вернулся в управление, пообещав через четыре часа сменить Муньиля на посту, если, конечно, тот по-прежнему не двинется с места. В противном случае Муньиль заскочит в управление и предупредит коллегу, что никуда ехать не надо.

Люхи раздумывал, верен ли его расчет. Если он прав, никто не будет ставить палки в колеса и он успеет достаточно напугать Пуига, чтобы заставить следовать за собой. В противном случае он проведет лишь еще одну бессонную ночь. Ладно, не впервой. Мигель закурил и, в свою очередь, занял наблюдательный пост.

Около полуночи с бесконечными предосторожностями на место прибыл Эстебан Гомес. Однако, привыкнув к ночным вылазкам, прежде чем выйти на открытое пространство перед больницей, парень долго наблюдал за ближайшими домами. Благодаря этому он и заметил огоньки сигарет Люхи и Муньиля. Андалусиец улыбнулся. Ему, конечно, и в голову не пришло, что эти двое не заодно. Эстебан сразу решил, что предусмотрительный Мартин расставил своих людей так, чтобы они сгребли Хоакина в охапку, едва он высунет нос из больницы. И Гомес с симпатией подумал о доне Альфонсо, который, как и он сам, сообразил, что Пуиг попробует удрать, не дожидаясь утра. О том, чтобы мериться силами с представителями закона, не могло быть и речи. Эстебан попытался представить себе, что сделает Пуиг, если заметит, что его поджидают. Хоакин достаточно хитер, чтобы не совать голову в львиную пасть. Поскольку другого выхода у него все равно не было, андалусиец решил положиться на сообразительность добычи, и спрятался в тени.

Ровно в час ночи Пуиг бесшумно соскользнул с кровати. Стараясь не слишком размахивать руками, он быстро оделся. Время от времени Хоакин напряженно замирал, прислушиваясь, не проснулся ли кто-нибудь из больных и не идет ли по коридору медсестра. Наконец Пуиг подхватил ботинки и на цыпочках подкрался к двери. К счастью, благодаря хорошо смазанным петлям она не скрипнула. Вестибюль освещала лампа, но Хоакин не увидел ни души. Сдерживая дыхание, он в одних носках спустился по лестнице и чуть ли не ползком пробрался мимо ординаторской, где спал дежурный врач. У парадной двери Хоакин выругал мощную лампу — из-за нее его силуэт китайской тенью будет выделяться на пороге. В привратницкой слабо мерцал синий ночник. Пуиг снова встал на четвереньки, надеясь, что, даже если цербер еще не заснул, ему удастся проскочить незамеченным. Сердце отчаянно колотилось.

Хоакин добрался до калитки, прорезанной в деревянной панели ворот. Ну, теперь — или пан, или пропал! Если дверь заперта, волей-неволей придется будить привратника, а тот, естественно, не выпустит его без объяснений. Стараясь унять дрожь в руках, Пуиг тихонько потянул створку, и дверца приоткрылась. Хоакин глубоко вздохнул. Ему не терпелось поскорее оказаться на улице, но осторожность подсказывала, что лучше несколько унять нетерпение. И Пуиг стал вглядываться в ночь сквозь щель чуть приотворенной двери. Прошло несколько минут, и Хоакин уже собирался ступить на тротуар, как вдруг заметил огонек сигареты. Он замер. Значит, его уже поджидают! Враги угадали его намерения. Сначала Пуиг так перепугался, что чуть не побежал обратно, в палату. Ему хотелось кричать от злости. Все шло так хорошо! Ему почти удалось сбежать, не привлекая ничьего внимания, даже дверь оказалась открытой… И вдруг — на тебе! Такого его нервы выдержать не могли. Хоакину хотелось упасть прямо здесь, на цементированной дорожке и больше не двигаться с места, но он взял себя в руки и так же осторожно снова закрыл дверцу. С теми же предосторожностями Хоакин миновал все опасные места и снова подошел к лестнице, по которой недавно спускался, окрыленный надеждой. У Хоакина замерзли ноги и ужасно хотелось чихнуть. Он стукнул себя кулаком по носу — любой звук мог выдать его присутствие. Пуиг решил выйти во внутренний дворик и поискать спасения там. Дверь склада была заперта, несколько других — тоже, но в конце концов удача улыбнулась Пуигу. Рядом с часовней он обнаружил особый вход, предназначенный для поставщиков. Дверь тоже заперли на ночь, но замок оказался достаточно простым, и Хоакин быстро с ним справился. В свое время Пуиг не раз имел дело с замками, и теперь впервые за долгие годы, утекшие с тех пор как Хоакин был всего-навсего мелким воришкой, прежняя практика ему пригодилась.

И снова он долго вглядывался в темноту, прежде чем решиться покинуть убежище. Все казалось спокойным. Увидев кошку, без опасений бредущую по улице, Пуиг окончательно решил, что поблизости никого нет. Оставив за собой приотворенную дверь, Хоакин надел ботинки и быстро пошел прочь. Теперь он больше не испытывал страха и даже гордился собой. Фараоны могут торчать у ворот сколько влезет! Но, когда Хоакин почти миновал затененную часть улицы, на плечо ему легла рука, и чей-то голос шепнул у самого уха:

— Поздравляю, Пуиг…

Хоакин не стал кричать. Он застыл как громом пораженный и пришел в себя, лишь когда Гомес взял его под руку.

— Пойдемте, Пуиг, патрон хочет вас видеть.

Хоакин безропотно позволил отвести себя к машине, стоявшей с потушенными фарами в нескольких метрах оттуда, и без сопротивления забрался на сиденье. Как только они оказались внутри, машина рванула с места.

— Куда вы меня везете? — прерывающимся голосом спросил Пуиг.

— В «Тибидабо».

На виллу дона Игнасио! В сердце Хоакина снова забрезжила надежда. Виллар не станет заманивать его в ловушку, и, захоти он избавиться от Пуига, Гомес наверняка прикончил бы его на месте. Ведь Пуиг даже не заметил, как он подошел! В конце концов, возможно, приказав отвезти его к себе на виллу, дон Игнасио пошел навстречу желаниям самого Хоакина, и нечего портить себе кровь. Они объяснятся, и его, Пуига, отправят на травку, пока полицейские не перестанут интересоваться его особой. Решив, что он спасен, Хоакин расслабился.

Дон Игнасио принял их у себя в кабинете. Пуига он встретил с обычным дружелюбием, и, как только слуга, налив каждому виски, удалился, спросил:

— Судя по тому, что мне рассказали, да и по вашему лицу, Пуиг, вас постигли крупные неприятности?

— К счастью, я с ними справился, дон Игнасио.

— А что, если вы расскажете обо всем поподробнее?

Хоакин начал рассказ довольно сдержанно, но сочувственные лица слушателей воодушевили его, и, осмелев, Пуиг заговорил так пылко, словно речь шла о ком-то другом. Дольше всего он распространялся о чудовищной жестокости инспектора. Дон Игнасио кивнул и вкрадчиво заметил:

— Этот полицейский — просто зверь… Хорошо еще, что он не убил вас, Хоакин. Но вы, естественно, не могли долго сопротивляться?

— Естественно.

— И что же он хотел знать?

— Да все то же: что мы сделали с Пако Вольсом.

— И вам пришлось рассказать?

— Я держался, сколько мог.

— Охотно верю… Но что именно вы ему сказали? Вы же понимаете, Пуиг, мы должны это знать, чтобы избежать возможных ловушек…

— Что ж, дон Игнасио, пришлось рассказать, как мы покончили с Пако на дороге в Манресу.

— Ясно… и он заставил вас признаться, что это я дал приказ о… казни?

— Боюсь, что да, дон Игнасио.

— А вот это очень скверно…

— Но при комиссаре Мартине я все отрицал!

— Догадываюсь… Вот что, Пуиг, я думаю, вам лучше на какое-то время исчезнуть…

— Я тоже так считаю, дон Игнасио.

— Вот и прекрасно… Гомес отвезет вас в «баррио чино», а рано утром вы отправитесь в Англию на «Боливаре»… В «Ангелах и Демонах» вас ждет чек на двадцать тысяч песет — я положил его вам на стол. Капитан корабля предупрежден, он поменяет вам деньги — я не успел заехать в банк… Ну, а там, в Англии, ждите дальнейших распоряжений…

Виллар встал и протянул Пуигу руку. Гомес счел это излишним — не стоит пожимать руку тому, кого собираешься прикончить.

Хоакин Пуиг выходил с виллы «Тибидабо» вне себя от счастья. Он сердился на себя за то, что мог усомниться в Вилларе, и, считая это своего рода неблагодарностью, испытывал угрызения совести. Дон Игнасио отнесся к нему с сочувствием, истинно по-братски, и Пуиг теперь убедился, что патрон его никогда не оставит на произвол судьбы.

Пуигу хотелось, чтобы Гомес тоже разделил его радость, но андалусиец помалкивал и явно не желал поддерживать беседу. Хоакин вспомнил, что за все время его разговора с доном Игнасио Эстебан ни разу не открыл рта. Уж не завидует ли парень, что Виллар обращается с ним, Пуигом, так по-дружески? Погрузившись в размышления, Хоакин не обращал внимания на дорогу. Ночь выдалась довольно темная, но Хоакин знал наизусть каждый метр дороги на виллу «Тибидабо» и, очнувшись, не без удивления сообразил, что они не стали сворачивать на авенида[22] де ла Республика Архентина, а оттуда — в центр Барселоны через калле Майер и пасео де Грасиа, но свернули налево. Он поделился своим недоумением с Эстебаном.

— Вы решили не ехать кратчайшей дорогой?

— По-моему, короче не бывает.

— И однако, чтобы добраться до баррио…

— Мы не едем в баррио, Пуиг.

— Не едем?.. Но куда же тогда…

— На дорогу в Манресу.

Хоакин не сразу сообразил, что это значит. Радужные надежды сменила такая растерянность, что Пуиг никак не находил точки опоры, дабы ясно оценить положение. В конце концов, ведь не приснился же ему дружеский прием дона Игнасио? Ведь не померещилось, что тот обещал чек на двадцать тысяч и прогулку на «Боливаре»? И вдруг с неожиданной резкостью — как шум в ушах, на который сначала не обращаешь особого внимания, внезапно вытесняет все другие звуки, так что в конце концов слышишь только его, — последние слова Гомеса заполонили сознание Пуига: «На дорогу в Манресу!» На дорогу в Манресу! Туда, где закончилась последняя прогулка Вольса… На дорогу в Манресу! Хоакин был совершенно уничтожен.

— Но разве вы получили приказ… — пробормотал он.

— Да… Вы должны понять, что мы не можем оставить вас в живых после всего, что вы наболтали полицейским. Рано или поздно они снова заставят вас говорить.

— А если я буду в Англии?

— Не слишком ли жирно?

— Но дон Игнасио обещал!

— Дон Игнасио вообще очень много обещает, Пуиг!

Хоакин вдруг ощутил удивительную пустоту внутри. Что тут станешь делать? Ему солгали. Провели, как мальчишку. А теперь он погибнет из-за того, что доверял друзьям. В порыве бешенства Хоакин едва не бросился на Гомеса, но тот предвидел такую возможность, и Пуиг почувствовал, как сквозь рубашку к его груди прижалось острие ножа.

— Не делайте глупостей, Хоакин… и не вынуждайте меня убить вас в машине. Я вовсе не хочу причинять вам лишние страдания.

Возбуждение сменилось у Пуига полной апатией. Он достаточно хорошо знал андалусийца и даже не стал пытаться его разжалобить. Итак, он умрет так же, как Пако Вольс… Что за стервозная жизнь — одни неудачи! Хоакин забился в уголок, смирившись с неизбежным финалом.

Когда они подъезжали к Таррасе, машину остановил патруль, разыскивавший угнанный автомобиль. Увидев приближающегося сержанта, Гомес приказал:

— Не валяйте дурака, Пуиг, я…

Но Хоакин уже ничего не слышал. Неожиданно оттолкнув андалусийца, он выскочил из машины в тот момент, когда сержант открыл дверцу. Последний объяснил, в чем дело, и вместе с Пуигом пошел к багажнику взглянуть на номера. Гомес не решился выйти из машины. Он ломал голову, расскажет ли Пуиг патрульным правду. В таком случае оставалось одно: как можно скорее удрать.

Эстебан предупредил водителя и велел не выключать мотор. Если все закончится благополучно, они быстро догонят Пуига. Хоакин это тоже понимал. Выдать дона Игнасио и Эстебана означало сесть в тюрьму вместе с ними, а он не хотел за решетку. Хоакин раздумывал, каким образом задержать полицейских. Сержант уже распрямился, закончив осмотр, как вдруг Хоакин шепнул:

— Господин сержант, может, я, конечно, вообразил невесть что, но эти типы там, в машине, не внушают особого доверия… Видите ли, они подобрали меня на дороге, когда я искал попутку, и…

— Да? И чем они вам не понравились, сеньор?

— По правде говоря, точно не знаю… но у того, кто сидел рядом со мной, во внутреннем кармане очень подозрительный предмет, весьма похожий на внушительных размеров нож, короче говоря, оружие, какое порядочные люди таскают при себе крайне редко. Во всяком случае, я бы предпочел ехать дальше на такси…

— Вы совершенно правы, сеньор, и спасибо за предупреждение… Сейчас поглядим, что там такое…

Воспользовавшись тем, что сержант вернулся к Гомесу, Пуиг бросился искать такси, которое отвезло бы его обратно в Барселону. На первом же углу он обернулся поглядеть, как обстоят дела у Эстебана. Тот стоял навытяжку, подняв руки, а полицейские обыскивали его карманы. Один из патрульных подозвал офицера, и все вместе, включая шофера Фелипе, куда-то пошли. Хоакин понял, что у него достаточно времени.

Пуиг запихивал в чемодан все самое ценное, и в первую очередь деньги, которые, ничуть не доверяя банкам, долгие годы копил дома. Было еще только половина четвертого, и Хоакин собирался на вокзал. Он сядет на первый попавшийся поезд, неважно — куда. Сейчас Пуига занимала только одна мысль: ускользнуть от дона Игнасио и Гомеса. Остальное не имело никакого значения. Хоакин в последний раз огляделся. Очень не хотелось покидать уютное гнездышко, которое благодаря особому расположению Виллара он устроил себе на втором этаже — над кабаре. Но, уж коли речь идет о жизни и смерти… Пуиг подсчитал, что по крайней мере на час опередил Эстебана — отделавшись от полицейских, тот, конечно, тут же рванет сюда. Если портье увидит Хоакина с чемоданом, Гомес наверняка сообразит, что его строптивая жертва попробует добраться до вокзала. А потому Пуиг решил улизнуть черным ходом и невольно вздрогнул, вспомнив, что именно туда отвел Пако и передал поджидавшим его убийцам. Стараясь как можно меньше шуметь, Хоакин скользнул по служебной лестнице и толкнул дверь во дворик, откуда можно было выйти на калле д'Эсте. Небо над морем уже немного прояснилось, ветер посвежел. Пуиг споткнулся о ящик, чертыхнулся, но устоял на ногах. Инстинктивно он оперся на руку выскользнувшего из тени незнакомца. Пуиг не сразу сообразил, что означает это внезапное появление. Только пробормотав слова благодарности, он понял, что рядом кто-то есть. От снова накатившего страха Хоакин выронил чемодан. Неужто Эстебан уже здесь? Да нет, этот отделившийся от стены силуэт нисколько не похож на фигуру андалусийца. Наверно, какой-нибудь нищий, собирающий милостыню? Или бездомный бродяга, которому вздумалось переночевать тут, во дворике? Хоакин уже собирался оттолкнуть побирушку, но тот подошел еще ближе.

— Вы помните Пако? — прошептал он.

И только тут Пуиг сообразил, что перед ним убийца, уже прикончивший Риберу и Миралеса. Он хотел крикнуть, но лишь широко открыл рот, не в силах произнести ни звука. И прежде чем Хоакин успел шевельнуться, острая боль пронзила его живот.

ГЛАВА X

Бледный от бессонницы и нервотрепки Мигель, подождав, пока откроют двери больницы и там снова начнется повседневная жизнь, подошел к консьержке. Предъявив полицейское удостоверение, он спросил, когда выпишут сеньора Хоакина Пуига, и, едва веря своим ушам, услышал в ответ, что означенный сеньор исчез и есть основания полагать, что он потихоньку ушел ночью. Кипя от ярости, Люхи довольно резко отозвался о недостатке внимания к больным, но окончательно он вышел из себя, увидев за воротами больницы своего коллегу Валербе. Тот тщетно попытался уклониться от встречи. По правде говоря, инспектор покинул укрытие, лишь полагая, что Мигель надолго застрянет в Сан-Пабло. До предела взвинченный Люхи, радуясь, что есть на ком сорвать дурное настроение, набросился на коллегу.

— Что вы здесь делаете?

— Выполняю задание.

— За кем вы следите?

Валербе лишь пожал плечами. Но Мигель не отставал:

— За мной, да?

— А за кем же еще, по-вашему?

— Что, приказ комиссара Мартина?

— Да.

— Куда он велел явиться с докладом?

— К нему домой.

— Что ж, пойдемте вместе, так я смогу засвидетельствовать, что вы не обманываете.

— Вы поставите меня в затруднительное положение, но, полагаю, вам это безразлично?

— Абсолютно.

Дверь открыл сам дон Альфонсо. Если появление Мигеля его и удивило, то он ничем этого не выдал. Проводив обоих гостей в кабинет, комиссар выслушал рапорт Валербе.

— Поскольку инспектор Люхи не появлялся, я подумал, что он мог выйти через другую дверь, и подошел поближе. А тут он как раз вышел, и я не успел снова спрятаться, — подвел итог Валербе.

— Это не важно. Вы даете мне слово, что вы и ваш коллега Муньиль не теряли инспектора Люхи из виду, скажем, с полуночи до семи утра?

— Даю вам слово, сеньор комиссар.

— Отлично, Валербе, спасибо. А теперь идите отдыхать и не приходите в управление до вечера.

Как только инспектор ушел, дон Альфонсо и Мигель переглянулись. Первым заговорил комиссар:

— Ты помнишь, как разговаривал со мной вчера вечером?

Ни тот, ни другой не выказывали ни гнева, ни раздражения, скорее, были печальны — оба слишком дорожили своей дружбой. Мигель вспомнил слова Кончи и, глубоко вздохнув, хрипло пробормотал:

— Дон Альфонсо… На самом деле я вовсе так не думаю… Это все… ярость… разочарование… Короче, вы ведь понимаете?

Комиссар так радовался, что вновь обрел своего Мигеля, что на глазах у него выступили слезы.

— Отлично знаю, дурень ты этакий! — ворчливо проговорил он, стараясь скрыть волнение. — Тем не менее подобные вещи ужасно неприятно слушать…

Тут сияющая донья Мерседес принесла кофе — она подслушивала за дверью. Все возвращалось на круги своя, и можно снова веселиться и любить друг друга, не задавая ненужных вопросов. Добрая толстуха сказала, что приготовит огромный апельсиновый торт и непременно хочет завтра за ужином угостить Мигеля и Кончу. Люхи пришлось клятвенно обещать, что они придут, и только потом выслушать шефа.

— Повторяю, Мигель, я не меньше твоего хочу разделаться с Вилларом, но я обязан, вернее, мы оба обязаны соблюдать закон — этот тип достаточно влиятелен, а его адвокаты так ловки, что он снова может от нас ускользнуть, отступи мы хоть на йоту от кодекса. Тут нужно только терпение, и у меня его хватает. Жаль, что нельзя немного одолжить тебе.

— Как подумаю о Пако и о своем отце — глаза застилает от ярости!

— И ты полагаешь, что отомстишь за них, угодив за решетку по обвинению в убийстве?

— Так вы поэтому приказали Валербе и Муньилю следить за мной?

— Да.

— Прошу прощения, но никак не могу вас за это поблагодарить!

— И однако тебе бы следовало это сделать, если не хочешь проявить черную неблагодарность!

— Ну да? А почему?

— Потому что благодаря рапорту моих двух инспекторов тебя никак не смогут обвинить в убийстве Хоакина Пуига.

— Пуиг… Пуига… — только и смог пробормотать потрясенный Люхи.

— Сегодня утром его тело нашли во дворике за кабаре.

Теперь Мигель понял, какой опасности чудом избежал. После того, что вчера произошло между ним и Пуигом, и при полной невозможности представить какое бы то ни было алиби, ему наверняка пришлось бы предстать перед судом и оправдываться в преднамеренном убийстве. Люхи содрогнулся.

— Дон Альфонсо… Тяжко признавать такие вещи, но, пожалуй, я все-таки дурак.

— Да нет же, нет, Мигель, просто ты идешь на поводу у собственных эмоций. Тебе надо поучиться лучше владеть собой.

— Вряд ли из этого выйдет что-нибудь путное, раз я не научился за столько лет.

— А вот увидишь! Я уверен: когда мы посадим Виллара в камеру, ты сразу станешь другим человеком.

— Я тоже так считаю, дон Альфонсо, но когда же это случится?

— Кто знает? Возможно, раньше, чем тебе кажется.

— А нельзя его арестовать за убийство Пуига?

— Нет доказательств.

— И однако, это наверняка Виллар прикончил его, чтобы навсегда заткнуть рот.

— Бесспорно. И это по твоей вине погиб Пуиг, Мигель. Если бы ты не рассказал дону Игнасио…

— Тем хуже… но я ни о чем не жалею. Пуиг участвовал в убийстве Пако. Как с ним разделались?

— Снова пустили в ход нож.

— Тогда остается еще раз задержать Гомеса. Он один способен орудовать ножом, дон Игнасио слишком боится запачкать руки!

— Я согласен с тобой, но нам от этого не легче.

— Как так?

— В то время, когда убили Пуига, Гомес сидел в полицейском участке Таррасы.

Комиссар рассказал Мигелю о событиях этой ночи и о том, как Пуиг, вероятно, ускользнул от Гомеса, лишь чтобы угодить в лапы другого убийцы.

— Виллара?

— Вероятно, да, но как мы это докажем? И потом, вполне возможно, что мы ошибаемся и на самом деле убийца — враг всей банды. Скажем, какой-нибудь друг Пако?

— Не думаю. Пако рассказал бы мне об этом друге.

— Тогда кто писал Виллару письма, спрашивая, помнит ли он о Пако? Ты же не думаешь, что дон Игнасио сочинял их сам?

— Нет, я знаю автора, но убийца — не он.

Мигель, в свою очередь, поведал дону Альфонсо печальную историю Хуаниты. Но его рассказ, судя по всему, не произвел особого впечатления на шефа.

— Возможно, она сказала тебе правду, а может, и солгала. Любящая женщина способна на что угодно. На твоем месте я бы понаблюдал за девушкой и постарался выяснить, где она была этой ночью.

— Означает ли это, что… вы возвращаете мне жетон?

— Найдешь его в ящике моего стола.

После того как Люхи ушел, еще раз поклявшись донье Мерседес, что они с Кончей непременно отведают завтра ее апельсинового торта, жена комиссара Мартина расцеловала мужа.

— Ты доволен, а, Альфонсо?

— Конечно.

— Что-то ты говоришь это странным тоном…

— Уверяю тебя…

— Не ври, дон Альфонсо! Опять что-то не так? В чем дело?

— Ну… все эти убитые…

— Да?

— …ножом в живот…

— В живот или еще куда — какая разница? Важно, что их прикончили, разве не так?

— Ты не поняла, Мерседес… Все они умерли от точно такой же раны, как и отец Мигеля… Ты не находишь это очень подозрительным?

Дон Игнасио возвращался от своих драгоценных цветов, когда на виллу приехал Гомес. Как только оба мужчины заперлись в кабинете Виллара, тот нетерпеливо спросил:

— Ну как, все кончено?

Андалусиец покачал головой.

— Что? Он от вас ускользнул?

Эстебану пришлось признаться, как Пуиг обвел его вокруг пальца при невольном попустительстве полицейских, которые только что выпустили его из участка.

— Так вы думаете, Пуиг теперь бросится за помощью к полиции?

— А что бы сделали на его месте вы, дон Игнасио?

— В таком случае, почему фараоны еще не явились сюда? Уже одиннадцатый час… Встряхнитесь, Гомес!

Несмотря на снедавшую его тревогу, Виллару удалось сохранить полную невозмутимость. Он тоже отдавал себе отчет, что, если Пуиг раскололся, всему конец, и мысленно разрабатывал план бегства так, чтобы пустить ищеек по следу андалусийца. Чтобы дать себе время хорошенько подумать, он включил радио. Послышалось несколько музыкальных тактов, а потом оркестр уступил место журналисту, сообщавшему утренние новости. Виллар уже собирался снова выключить радио, как вдруг дикторша сообщила, что на рассвете во дворике, примыкающем к знаменитому кабаре, управляющим которого он был, нашли тело Хоакина Пуига, убитого ударом ножа.

Гомес вскочил и обалдело уставился на дона Игнасио. Тот улыбался.

— Ну что ж, Эстебан! Как видите, вы напрасно волновались. Хоакин ничего не расскажет полиции.

— Дон Игнасио, я снимаю шляпу! Вы куда круче меня. Но как вы догадались?

— О чем?

— Во-первых, что Пуиг удерет от меня, а во-вторых, что он вернется в кабаре?

— Да ни о чем я не догадывался! Вы что, решили меня разыграть, Гомес?

Андалусиец окончательно перестал понимать что бы то ни было.

— Зачем вы отказываетесь от поздравлений и от денег, которые я вам должен, Эстебан? Или вы надеялись поднять ставку, уверив меня, что Пуиг все еще жив?

— Я не выполнил условий нашего договора, дон Игнасио.

— То есть?

— Это не я убил Пуига!

— Рассказывайте!

— Вы забываете, что я вышел из полицейского участка в Террасе только в девять часов, а угодил туда — в два. Это легко проверить, и я не сомневаюсь, что комиссар Мартин так и поступил. И я совершенно не понимаю, чего ради вам вздумалось свалить на меня убийство, которое совершили вы, за что я, впрочем, могу вас только поздравить и поблагодарить. Таким образом мы избавились от крайне неприятной занозы.

— Послушайте меня внимательно, Гомес: даю вам слово, что с тех пор, как вы с Пуигом вышли отсюда, я ни на шаг не отходил от дома.

— Но, если не вы и не я, то кто же это сделал?

Оба знали ответ, но никто из них не решился произнести его вслух.

Она страстно молилась на глазах у растроганного дона Хасинто. Перед тем как войти в церковь, она уже прочитала в утренней газете, что тело Хоакина Пуига обнаружено, и подумала о Вилларе и Гомесе, на которых тоже лежит вина за смерть Пако. Трое уже заплатили. И она просила Нуэстра Сеньора де лос Рейес не дать ускользнуть остальным. Они должны умереть, и тогда Пако будет отомщен. Возможно, после того как все виновные переселятся в мир иной, мысль об испорченной жизни перестанет приносить такие страдания? Ведь Пако обещал увезти ее далеко от Барселоны. Пако любил ее, а она любила его. Пако доказал ей, что она живет не так, как следовало бы, и достойна гораздо лучшей участи.

Женщина поднялась с колен, и дон Хасинто поклонился как только мог низко, а потом проводил к кропильнице, считая для себя великой честью подать ей святой воды. Глядя ей вслед, ризничий не сомневался, что коснулся пальцев будущей святой.

Они так погрузились в размышления, что не сразу услышали телефонный звонок. Теперь они знали, что убийца идет по пятам, убийца непреклонный и, кроме того, прекрасно знающий их привычки. Тут никакие компромиссы невозможно. Либо он, либо они. Но как победить врага, если даже не знаешь его в лицо? И как хотя бы спрятаться от него? Виллар подошел к телефону.

— Виллар слушает, — буркнул он.

И тут на другом конце провода очень любезно осведомились:

— Вы помните Пако, сеньор?

И, не успев прийти в себя от удивления, дон Игнасио услышал легкий щелчок, а потом гудки. Каид страшно побледнел и, плотно сжав губы, в свою очередь, повесил трубку. Наблюдавший эту сцену Гомес заметил, как исказилось лицо его патрона.

— Кто звонил, дон Игнасио?

— Убийца.

Андалусиец встал.

— И чего он хотел?

— Спросить, помню ли я Пако.

— А… вы не узнали голос?

Виллар поглядел на Эстебана безумными глазами.

— Кажется, да…

— Слава Пречистой! Теперь ему недолго осталось над нами издеваться! Кто это?

— Нина.

Гомес так оторопел, что не сразу сообразил, о чем толкует Виллар, потом выразительно пожал плечами.

— Нина? Нина де лас Ньевес?.. Ваша Нина?

— Да.

— Так, по-вашему, дон Игнасио, она позвонила из своей комнаты, чтобы сыграть с нами эту скверную шутку?

— Нина здесь не ночевала.

— Не но…

— Я еще не знал точно, как нам придется поступить с Пуигом, и не хотел лишних свидетелей… А потому отправил Нину в «Колон» и отпустил всю прислугу…

— Возможно, вам стоило бы позвонить в гостиницу и узнать, там ли еще Нина и не звонила ли она вам?

Служащий гостиницы сообщил, что сеньорита уехала добрых четверть часа назад и никому не звонила.

Гомес с облегчением вздохнул — он страшно не любил ситуаций, превосходящих пределы его разумения.

— Должно быть, вы ошиблись, дон Игнасио.

— Может быть… и все же я, кажется, узнал характерную для нее интонацию… Правда, мой собеседник явно говорил через платок.

В отличие от андалусийца он не испытывал полной уверенности, что ошибся. Как все великие мира сего, в случае поражения он склонен был видеть причину в измене. От всех его прежних спутников в живых остался один Гомес, но он никак не мог совершить всех этих преступлений. Зачем бы он стал искать лишних осложнений со стражами закона? Тогда кто их так ожесточенно преследует, если не Нина? Гомес, решив, что понял, какая буря поднялась в сердце его патрона, почел за благо ободрить Виллара.

— В любом случае, такие женщины, как Нина де лас Ньевес, не убивают, а уж тем более Хоакина, к которому она всегда относилась с большой симпатией. А кроме того, с чего бы ей вдруг взбрело в голову мстить за Пако?

— Вот это-то я и хотел бы выяснить, Эстебан.

И, вдруг почувствовав себя очень старым и усталым, Виллар поделился своими заботами с андалусийцем. Он рассказал о странном появлении Нины в кабинете Пуига и ее попытках разузнать о судьбе Пако. Потом обратил его внимание на то, что в ту ночь, когда убили Риберу, его любовница возвращалась на виллу «Тибидабо» одна, а в другую — когда прикончили Миралеса — ночевала в «Колоне». Наконец, по какому-то странному совпадению выяснить, что делала молодая женщина в тот час, когда Пуиг отдал Богу душу, тоже невозможно. Все это не укладывалось у Гомеса в голове.

— Но в конце-то концов, дон Игнасио, даже если допустить, что вы правы, чего ради она совершила бы все эти преступления? Откуда такое ожесточение против нас? И против вас…

— Все это легко объяснить, если Пако был ее любовником и Нина решила наказать нас за то, что мы лишили ее возлюбленного.

Должно быть, Виллар и в самом деле здорово растерялся, коли решился при постороннем допустить возможность измены своей любовницы. Гомесу же казалось, будто рушится весь привычный для него мир, в котором женщины не играют никакой роли. От одной мысли, что его могли до такой степени ввести в заблуждение, бешеная ярость скручивала узлом все мускулы.

— Ну, что мы теперь будем делать? — дрогнувшим голосом спросил он.

— Подождем милую крошку и зададим ей несколько вопросов.

Нина де лас Ньевес скорчилась в кресле, куда ее толкнул Гомес, едва она вошла в комнату. Лицо ее заливали слезы, голова бессильно моталась под градом пощечин дона Игнасио, но Нина крепко стиснула зубы, чтобы не кричать. Один и тот же вопрос, непрестанно повторяемый Вилларом, сверлил мозг:

— Почему ты убила Пуига?

Сначала Нина слишком удивилась, чтобы отвечать, но потом ее охватило возмущение. Ей убивать беднягу Хоакина, который был с ней всегда так услужлив и предупредителен, что певица раздумывала, уж не влюблен ли в нее тайно директор кабаре! Что за бредовая мысль! На мгновение она испугалась, уж не повредился ли дон Игнасио в уме, и повернулась к Гомесу, словно ища защиты, но андалусиец смотрел на нее с нескрываемой ненавистью, и молодая женщина сразу поняла, что с этой стороны поддержки ожидать нечего.

— Ну, будешь ты отвечать? Да или нет?

Нина угадывала, что за бешеной злобой Виллара кроется панический страх. Узнать, что убийца — она, для него было бы облегчением. Признание молодой женщины избавило бы дона Игнасио от страха, все неотступнее преследовавшего его с тех пор, как убийца подбирался ближе и ближе. Однако не могла же Нина взвалить на себя преступления, которых не совершала? А кроме того, он наверняка не удовольствуется простым подтверждением, а потребует подробностей, а Нина не только не сумела бы ничего выдумать, но ее ответы наверняка не соответствовали бы тому, что произошло на самом деле. В голове звонил колокол, а щеки так горели, будто Нина неосторожно подошла слишком близко к костру.

— Будь осторожнее, Нина! Имей в виду, я не остановлюсь, пока ты не ответишь, даже если придется тебя прикончить!

Она не сомневалась, что дон Игнасио выполнит угрозу. Но что тут поделаешь?

— Убей меня, если хочешь, Игнасио, раз уж ты настолько взбесился, что считаешь меня способной потрошить мужчин!

Все еще изящный силуэт этой растрепанной куколки и вправду мало походил на фигуру мясника, зарезавшего Риберу, Миралеса и Пуига. Как будто пораженный такой очевидностью, Виллар перестал избивать Нину. Он налил себе рюмку коньяка и, залпом осушив ее, вернулся к своей жертве.

— Ты вынуждаешь меня делать то, чего я терпеть не могу, Нина… Но я хочу знать правду! Почему ты расспрашивала Пуига о Пако Вольсе?

Нина слишком устала, и ей хотелось лишь умереть, а кроме того, она догадывалась, что теперь, когда его преследуют и полиция, и неизвестный убийца, Виллар, не колеблясь, убьет всякого, кто станет у него на пути. Но если ей и суждено стать следующей жертвой, она хотя бы нанесет своему палачу последний удар.

— Потому что он был моим любовником, — вкрадчиво проговорила молодая женщина, открыто глядя в глаза дона Игнасио.

Ожидая удара, она прикрыла глаза. Но вместо ожидаемого взрыва в комнате наступила такая тишина, что удивленная женщина снова их открыла. Виллар, словно окаменев, ошарашенно таращился на Нину. Пораженный Гомес широко открыл рот. Он не понимал, каким образом, имея счастье быть подругой такого человека как Игнасио Виллар, эта идиотка решилась изменить ему с каким-то ничтожеством вроде Пако Вольса, которого он, Эстебан, убил, как комара. Что касается Виллара, то признание Нины уничтожило последний покров, до сих пор скрывавший от него грустную истину.

Дерзость молодой женщины лучше всяких других доказательств открыла Виллару, в каком положении он оказался. Все его предали. На какой-то миг ему захотелось все бросить. Пусть убийца делает что угодно… Пусть полиция продолжает плести сети… У каида пропало желание сопротивляться, раз даже Нина против него. А потом старый инстинкт самосохранения взял верх. Пока остается хоть один шанс выйти сухим из воды, его упускать нельзя. Дон Игнасио медленно приблизился к Нине.

— Ты догадываешься, что тебя ждет, не так ли?

— Конечно.

— Раз ты так любила этого Лако, я готов в последний раз доказать тебе свою привязанность, отправив следом.

Он повернулся к андалусийцу.

— Этим займетесь вы, Гомес.

Эстебан в знак полного равнодушия пожал плечами. Во время гражданской войны ему уже случалось убивать женщин. Нина решила еще раз уколоть дона Игнасио.

— Что, не хватает мужества убить меня своими руками?

Но Виллар уже взял себя в руки. Он с улыбкой отвесил поклон.

— Такая работа ниже моего достоинства, дорогая.

Гомес с облегчением перевел дух. Наконец-то он узнавал прежнего дона Игнасио! Ну нет, еще не все потеряно! А Виллар, не обращая больше внимания на Нину, стал объяснять андалусийцу план дальнейших действий.

— Я думаю, здесь для нас все кончено, Гомес.

— Кончено?

— Надо уметь вовремя признать поражение, иначе тупое упрямство приведет к катастрофе. Нам не ускользнуть от убийцы, тем более что полиция явно не торопится его найти. Возможно, потому что он там служит? Прикончив этого стукача Пако, я никак не ожидал, что это вызовет подобную реакцию. Выходит, я вытащил слабую карту, что ж, тем хуже! А теперь придется выкручиваться. Мы удерем отсюда, Гомес. У меня достаточно денег в Лондоне, да и здесь, собрав всю наличность, я прихвачу с собой немалый куш. Я заберу вас с собой, и мы попытаемся начать все заново в другом месте. Однако понадобится день на подготовку. Очень хорошо, что мне пришло в голову отпустить прислугу. Оставайтесь здесь, Гомес, пока я не позвоню и не скажу, что делать дальше, прежде чем вы присоединитесь ко мне там, где я скажу. Сегодня же ночью мы уедем в Португалию на машине. А в Лиссабоне перед нами откроются все дороги. А как только полиция соблаговолит наконец арестовать убийцу, вернемся в Барселону.

Нина насмешливо рассмеялась.

— Короче, вы удираете, дон Игнасио?

— Бегство — тоже тактический ход, моя дорогая.

Комиссар Мартин положил трубку.

— Виллар только что пришел в контору. Я поставил там людей и велел не спускать с дона Игнасио глаз и повсюду следовать за ним. Надеюсь, на сей раз нам больше повезет, чем с Пуигом, и мы накроем убийцу прежде, чем он отправит Виллара к праотцам.

— А почему бы не дать ему это сделать?

— Потому что я полицейский, Мигель, и должен заботиться о безопасности своих сограждан, кем бы они ни были и как бы я к ним ни относился.

— А вы уверены, что следующей жертвой станет Виллар?

— Либо он, либо Гомес, но где искать второго, никто не знает. Парень не возвращался домой, а сейчас я поеду к себе, Люхи, и малость передохну, поскольку намерен эту ночь провести на работе. Таким образом, я тебя сменю. Оставайся тут, а потом, когда я вернусь, поедешь к Конче.

— Иначе говоря, дон Альфонсо, вы не очень-то хотите, чтобы я вмешивался во что бы то ни было?

— Да, это и в самом деле так, Мигель.

Глава XI

За все утро они не обменялись ни словом. Однако Гомес позволил Нине умыться и немного привести себя в порядок. Вернувшись, она снова села в кресло и курила сигарету за сигаретой, раздумывая, какую хитрость пустить в ход, чтобы избавиться от убийцы, не спускавшего с нее глаз. Нина всегда опасалась андалусийца больше, чем остальных подручных Виллара. Даже походка Эстебана нагоняла на нее страх. Для нее это был дикий зверь, для которого убить — проще, чем съесть кусок хлеба. За Гомесом не водилось никаких пороков, и Нина ни разу не слышала, чтобы он интересовался женщинами. Эстебан всегда держался особняком, и никому не дозволялось совать нос в его личную жизнь. Молодая женщина знала, что он религиозен, но вера андалусийца скорее основывалась на суеверии, чем на глубокой вере в истинность церковных догм. Почитание Святой Девы ни в коей мере не мешало Эстебану совершать преступления. Как настоящий севилец, он, несомненно, воображал, будто сможет искупить грехи, заключив сделку с Богом, причем его часть договора включала толстые свечи и молитвы. Скорее изворотливый, нежели умный, Эстебан всегда жил в варварском мире, созданном им по его собственному образу и подобию.

— Я голодна… — пожаловалась Нина около часу дня.

— Ну и что?

— Если хотите, можно приготовить еду — в холодильнике полным-полно продуктов.

Чем он рискует? Достаточно не отходить от Нины ни на шаг. А кроме того, он бы и сам с удовольствием перекусил. Пока Нина готовила, Эстебан с невольным восхищением наблюдал за ее спокойными и ловкими движениями. Нина, казалось, нисколько не думает об уготованной ей судьбе. Может, надеется его растрогать? Гомес презрительно хмыкнул — у всех женщин куриные мозги. Да и эта не лучше других, раз могла изменить Виллару с мелким жуликом, который питался бы ее же подачками.

Они пообедали вдвоем, и поглядев со стороны, никто бы не подумал, что еще до наступления вечера один из сотрапезников погибнет от руки другого. Сначала они не разговаривали, но постепенно очарование Нины начало действовать, и Гомес немного оттаял. Наконец они разговорились, словно давние друзья, и Эстебан полюбопытствовал, что заставило молодую женщину пожертвовать обеспеченным положением подле Виллара ради сомнительной интрижки с Пако. Нина рассмеялась, и андалусиец чуть было снова не пришел в ярость. Но тут она заговорила о молодости Пако и о старости дона Игнасио, который к тому же обращается с ней далеко не лучшим образом. Нина объяснила, что такой девушке, как она, нужно кое-что большее, нежели просто обеспеченное существование, не говоря уж о том, что она никогда не доверяла Виллару, зная, что ради выгоды он пожертвует кем и чем угодно. Гомес возразил, но без особой уверенности, поскольку так и не смог забыть, какая метаморфоза произошла с его патроном, когда инспектор Люхи пришел в кабаре. В сущности, Эстебан стал спорить лишь из принципа. Нина спокойно его выслушала.

— Что ж, сами увидите, — только и сказала она.

Молодая женщина снова устроилась в кресле и закурила. Подобное безразличие поразило Гомеса.

— Что увижу?

Нина не ответила, и это лишь еще больше взбудоражило андалусийца.

— Ну, так что? Скажите же, что я увижу!

— Вы действительно верите, будто дон Игнасио возьмет вас с собой в Португалию? — медовым голосом спросила Нина.

Парень на мгновение растерялся, но быстро пришел в себя.

— Разумеется, возьмет!

— А почему?

— Как так почему? Он же мне обещал!

Нина лишь улыбнулась, и эта улыбка окончательно взвинтила нервы Гомеса. В душу его стала закрадываться смутная тревога. Да, верно, в конце концов, у него нет ничего, кроме обещания дона Игнасио. Меж тем Нина негромко, словно разговаривая сама с собой, продолжала:

— Виллару вовсе незачем вас кормить. К тому же, когда придется начинать жизнь заново, вы станете для него не столько помощником, сколько помехой. Право, не понимаю, чего ради Виллару таскать вас с собой, если только он вдруг не превратился в филантропа…

Гомес никогда не был силен в дискуссиях, а потому чувствовал себя совершенно сбитым с толку.

— Я никогда не изменял дону Игнасио… Я оказал ему важные услуги…

— Вот именно… А теперь можете только скомпрометировать… И кроме того, в глубине души Виллар не так уж уверен, что это не вы прикончили Миралеса, Риберу и Пуига…

— Нет, уж это-то он знает!

— Или пытается себя убедить, но я готова спорить, что некоторые сомнения остались… Я хорошо знаю подозрительность дона Игнасио, и вряд ли он прихватит с собой человека, который, быть может, попытается его зарезать.

Эстебан при всем желании не мог найти никаких возражений. Ему не следовало ввязываться в разговор, но теперь слишком поздно. Слова Нины уже въелись в сознание, и Гомес чувствовал, что не сможет отделаться от опасений. Не ожидая ответа, молодая женщина продолжала рассуждать вслух, а он не посмел заткнуть ей рот. Андалусиец и боялся услышать, что она еще скажет, и хотел этого.

— Убийство Пако Вольса было ошибкой, но Виллар не мог предугадать, что смерть этого парня так расшевелит всю уголовную полицию Барселоны. И тогда он испугался. Друзья превратились во врагов, поскольку могли бы указать на него, как на организатора убийства. Сначала умер Рибера, потом Миралес, а за ними — и Пуиг. Теперь в курсе только мы с вами, Гомес, а потому опасны для дона Игнасио. Меня он уже приказал вам уничтожить. И тогда останетесь вы один. Так почему вы решили, что он вас помилует, если ваше исчезновение избавит его от преследований и позволит спокойно остаться в Барселоне? В возрасте Виллара не очень-то любят эмигрировать…

А ведь то, что болтает эта девица, запросто может оказаться правдой! Гомесу еще никто ничего не делал даром, и он понимал, что было бы чистым безумием воображать, будто Виллар станет тревожиться о его судьбе. И однако предположение, что дон Игнасио мог неожиданно превратиться в убийцу, не укладывалось в голове.

— Только что вы намекали, будто дон Игнасио не доверяет мне, подозревая, что это я ухлопал остальных, а теперь, похоже, толкуете, что он сам…

— Да нет же, я отлично знаю, что Виллар не способен убить кого бы то ни было, и доказательством тому — что покончить со мной он поручил вам. И тем не менее в последнее время вокруг него все мрут, как мухи. Можете вы доказать, что таинственный убийца действует не по приказу дона Игнасио? Я думаю, ради самозащиты Виллар на все способен.

В наступившей тишине Эстебан лихорадочно соображал. В конце концов, от этого зависит его жизнь… Насчет убийства Пако никто не сможет дать против него ни малейших показаний. А вот убить Нину де лас Ньевес — уже совсем другое дело. «Звезда» кабаре слишком знаменита, и ее смерть, как пить дать, не пройдет незамеченной. Полиция тут же начнет искать в непосредственном окружении Виллара, а в этом окружении остался только он, Гомес. И что, если дону Игнасио расхочется уезжать? У самого Эстебана слишком мало денег, чтобы смыться. А кроме того, бегство было бы равнозначно признанию вины. Но Гомес так привык подчиняться приказу, что никак не мог решиться на что-либо определенное.

— Гомес… А вы подумали, что в случае чего я одна могу обеспечить вам алиби на ту ночь, когда убили Пако?

— Как так?

— Ну, допустим, полиция загонит вас в угол… Так кто помешает мне сказать, будто вы провели эту ночь со мной?

— И вы бы на это пошли?

— Чтобы спасти свою жизнь и отомстить дону Игнасио, я еще и не на то способна…

Теперь ей оставалось лишь ждать решения андалусийца. Все прояснится в ближайшие несколько минут. Не желая показывать, что нервничает, Нина снова закурила. Сквозь дым она наблюдала за выражением лица Эстебана и угадывала его внутреннюю борьбу. Наконец парень встал и подошел к Нине.

— И что, по-вашему, нам надо делать?

Атмосфера офиса всегда успокаивала нервы дона Игнасио. Здесь он по-прежнему чувствовал себя хозяином, а потому вновь обретал хладнокровие и судил о положении вещей более трезво. На самом деле ему незачем срочно удирать из Барселоны. Не разумнее ли подготовить деловую поездку в Южную Америку и потом больше не возвращаться? Это займет всего несколько дней и ни у кого не возбудит подозрений. Избавившись от Нины (Виллар решил пустить слух, что у «звезды» нервная депрессия, и ей необходимо отдохнуть), они останутся вдвоем с Гомесом. Но андалусийцу он прикажет хорошенько спрятаться до отъезда. Досадная помеха этот Гомес, и чертовски не хочется таскать его с собой. Но, подумав, что неизвестный убийца, возможно, избавит его от Эстебана, Виллар улыбнулся. Правда, тот может сначала напасть на него самого… По спине дона Игнасио пробежала неприятная дрожь. Однако, вспомнив, что до сих пор преследователь строго соблюдал некое подобие иерархии, Виллар немного успокоился. Для пущей безопасности он больше не пойдет в «баррио чино», а из конторы сразу поедет на виллу. И потом, кто знает? Возможно, в конце концов полиция доберется-таки до виновника стольких преступлений? В таком случае он, Виллар, сможет остаться в любимом городе и не отказываться от множества дорогих сердцу привычек…

Как только достаточно стемнело, дон Игнасио позвонил Гомесу и приказал выполнить поручение, а потом возвращаться домой, поскольку их отъезд немного откладывается. Повесив трубку, Виллар несколько удивился, что Эстебан не стал ни возражать, ни требовать объяснений, но, должно быть, парень слишком привык доверять патрону… Что ж, в конечном счете не исключено, что Гомес будет не такой уж обузой, как он опасался. Подумав о Нине, дон Игнасио ощутил легкий укол в сердце — но, что ж, она сама виновата! А кроме того, Виллар всегда считал жалость очень опасным пороком. Прощай, Нина!

Дежурство Мигеля получилось на редкость скучным. Время от времени звонили агенты, наблюдавшие за конторой Виллара, но и они сообщали, что ничего интересного там не происходит. Подчиняясь приказу шефа, Люхи послал за Хуанитой, чтобы выяснить, чем она занималась в ту ночь, когда убили Пуига. Девушка заявила, что не выходила из дому. А мысль о том, что ее могли заподозрить в преступлении, так напугала Хуаниту, что инспектор окончательно убедился в ее невиновности. Впрочем, он и раньше не испытывал особых сомнений на этот счет… Мигель отпустил девушку домой, уверив, что полиция вот-вот арестует убийцу Пако.

Когда комиссар Мартин наконец пришел сменить своего помощника, Люхи с облегчением перевел дух и осведомился, каковы дальнейшие планы дона Альфонсо.

— А чего бы ты от меня хотел? У нас по-прежнему нет никаких веских улик против Игнасио, так что адвокаты вызволили бы его прежде, чем мы успели бы предъявить обвинение в чем бы то ни было. Придется подождать, пока Виллар сделает какую-нибудь ошибку. Поэтому-то за ним и установлено круглосуточное наблюдение.

— Но в конце концов он это наверняка заметит.

— И что с того? Возможно, такое навязчивое внимание выведет Виллара из себя, и он натворит глупостей. Во всяком случае, как только удастся разыскать Гомеса, я не отстану от него, пока не заставлю выложить все начистоту.

— За домом следят?

— Нет, я не хочу настораживать парня, но домовладелица кормится из нашего бюджета и сообщит нам, когда появится жилец. Кстати, она пока не звонила?

— Нет.

— Тогда мы можем лишь надеяться на лучшее. Возвращайся домой и попробуй отдохнуть, завтра тебе самому предстоит ночное дежурство в этом кабинете.

Около девяти часов Виллар еще сидел у себя в конторе. Служащие давно разошлись по домам, и дон Игнасио решил, что ему тоже пора возвращаться-на виллу «Тибидабо». По его расчетам, Гомес уже избавился от Нины. Виллар погасил свет, собираясь уходить, как вдруг его осенила неприятная мысль: разве сама логика не требует отправиться в «баррио чино» проверить, как справляется со своими обязанностями преемник Пуига и, главное, выразить недовольство отсутствием «звезды»? Нельзя же пренебрегать алиби! Поразмыслив, дон Игнасио вернулся в кабинет и вдруг увидел в окно двух полицейских — те, очевидно, не понимая, почему Виллар не выходит, хотя свет в окнах погас, приблизились к машине каида. Дон Игнасио хотел было возмутиться, но тут же расплылся в улыбке: сам о том не догадываясь, комиссар Мартин обеспечил ему лучшее из алиби, да еще подкрепленное свидетельством полицейских. Он нарочито шумно открыл дверь, чтобы наблюдатели успели спрятаться, а потом медленно сел в машину. Поглядев в зеркальце и убедившись, что за ним по-прежнему следят, Виллар облегченно вздохнул.

В четверть одиннадцатого донья Мерседес по телефону сообщила мужу, что звонила какая-то молодая женщина и спрашивала «сеньора комиссара». Она не пожелала назвать свои имя, но, узнав, что Мартин в управлении, сказала, что немедленно едет туда. Донья Мерседес со смехом пообещала подвергнуть мужа самым страшным карам, если когда-нибудь выяснит, что он назначает ночные свидания в управлении полиции всяким прекрасным незнакомкам. Решительно, донья Мерседес никогда ничего не принимает всерьез! Но известие слишком заинтриговало дона Альфонсо, что он мог по достоинству оценить шутку жены.

В скором времени дежурный полицейский доложил комиссару, что его хочет видеть сеньорита Нина де лас Ньевес. Мартин вздрогнул. Любовница Виллара! Возможно, дон Игнасио подослал ее, желая прощупать почву? Но почему в такой поздний час? Ведь сейчас Нина должна была бы петь в «Ангелах и Демонах». В конце концов дон Альфонсо счет, что, пожалуй, девушка явилась по собственному почину, решив предосторожности ради просто-напросто покинуть тонущий корабль. Комиссар сперва хотел позвонить Мигелю, но, подумав, счел, что всегда успеет это сделать, если Нина подтвердит его догадки. И дон Альфонсо жизнерадостно приказал ввести посетительницу.

В кабаре Виллар блестяще играл свою роль. И все служащие с ужасом наблюдали за приступом дикой ярости, охватившей его, когда выяснилось, что Нины де лас Ньевес нет в ложе. Он велел позвонить в «Тибидабо», но никто не снял трубку. Потом позвонили в «Колон», но и там певицы не оказалось. Нина как в воду канула. Узнав, что концерт не состоится, публика стала шумно возмущаться, и дон Игнасио предложил вернуть недовольным деньги. В конце концов, по обоюдному согласию, решили, что дирекция устроит бесплатное угощение, и все успокоились. В результате вечер прошел очень оживленно. Весьма довольный собой, Виллар решил вернуться на виллу «Тибидабо». Успех кружил каиду голову, и, садясь за руль, он вдруг подумал, а не разыграть ли преследователей? Когда труп Нины обнаружат, судебные эксперты установят время смерти и выяснится, что в это время Виллар находился под наблюдением полиции. И даже в том случае, если точное время выяснить не удастся, ни у кого не вызовет сомнений, что певица умерла задолго до того, как дон Игнасио покинул «Ангелов и Демонов». А поскольку агенты Мартина начали наблюдение уже довольно давно, ему ничто не угрожает.

Покинув пределы города, Виллар не стал подниматься к «Тибидабо», а через Педральбес и Эсплугас выехал на дорогу в Таррагону. Мало-помалу увеличивая скорость, он без особого труда оторвался от преследователей — их старенький, изношенный на службе автомобиль, разумеется, не мог тягаться с американским лимузином дона Игнасио. В Вильнуэва он неожиданно свернул налево, в сторону Вильяфранка дель Панадес, а уж оттуда медленно поехал в «Тибидабо», радуясь, как мальчишка, что натянул нос ищейкам комиссара Мартина.

Дон Альфонсо выслушал Нину де лас Ньевес, ни разу не перебив. Когда молодая женщина закончила рассказ о дневных приключениях, не забыв упомянуть, что должна встретиться с Эстебаном Гомесом на Французском вокзале и двухчасовым поездом отбыть в Сарагосу, комиссар с наслаждением закурил. Его переполняла такая радость, что полицейский решил немного упорядочить мысли, и лишь потом спокойно обдумать план дальнейших действий. Впрочем, оставалось лишь уточнить кое-какие детали.

— Итак, сеньорита, вы утверждаете, что Игнасио Виллар приказал убить Пако Вольса?

— Да, сеньор комиссар.

— Зато вам неизвестно, кто убил Риберу, Миралеса и Пуига?

— Да, сеньор комиссар, но вот Гомес наверняка в курсе.

— И вы думаете, он мне обо всем расскажет?

— Да, если вы заявите, будто его выдал Виллар. И я даже думаю, что для вящего правдоподобия лучше, если на вокзале вы арестуете заодно и меня.

— А вы не дурочка, сеньорита! Я и в самом деле намереваюсь так поступить. Спасибо вам, сеньорита, я думаю, с вашей помощью мы сумеем положить конец махинациям дона Игнасио. А теперь, могу я узнать, что толкнуло вас на подобный поступок?

— Не понимаю…

— Почему вы решили выдать мне Виллара и Гомеса?

— Во-первых, потому что мне страшно. Виллар приказал Гомесу меня убить, и я лишь с величайшим трудом уговорила андалусийца, что, послушавшись человека, который, судя по всему, решил его предать, он сделает огромную глупость.

— Согласен, это достаточно серьезная причина. Но вы сказали «во-первых»… Это указывает, что должно быть продолжение, верно? Так какова же вторая причина?

— Пако.

— Понимаю. Вы любили этого молодого человека?

— Да.

— А он?

— И он тоже.

В это время дежурный принес комиссару записку. Хозяйка дома, где снимал комнату Гомес, сообщала, что ее жилец вернулся. Это доказывало, что Нина не лжет. Как только дежурный ушел, дон Альфонсо продолжил разговор:

— Я не был знаком с Пако Вольсом, но на первый взгляд представляется, что между ним и вами, сеньорита, существовало некое различие… скажем, социальное, что ли…

— Послушайте меня, сеньор комиссар… Я не совсем такая, как думают те, кто читает мое имя на афишах. Тот образ жизни, который меня заставлял вести Виллар, внушал мне отвращение, но у меня не хватало мужества все бросить и вернуться домой. Там ведь пришлось бы признаться, что меня постигла неудача… Меж тем, без Виллара у меня не было ни малейших шансов сделать карьеру и добиться успеха — желающих слишком много, и одного таланта, даже если он у меня есть, далеко не достаточно. А потом я встретила Пако. Он тоже страдал из-за своего положения. Это был хороший человек, и он мечтал о лучшей доле. Наша взаимная симпатия родилась из одинакового отвращения к тому, что нас заставляли делать. Мы стали потихоньку встречаться, а потом полюбили друг друга и решили в один прекрасный день уехать из Барселоны в Эстремадуру. Вместо славы и лавров я привезла бы с собой мужа, вот и все.

— И что бы вы оба стали там делать?

— Уж как-нибудь сумели бы заработать на жизнь. А кроме того, у меня достаточно денег, чтобы открыть небольшую лавчонку.

— И Пако не… смущало, что ему придется жить за ваш счет, по крайней мере какое-то время?

— А почему это должно было его смущать, сеньор комиссар, если мы любили друг друга?

— Да… А вы знали, сеньорита, что Пако Вольс работает на нас?

— Я узнала об этом после его смерти.

Неожиданно зазвонил телефон. Дон Альфонсо снял трубку. Агенты, следившие за Вилларом, сообщали шефу, что дон Игнасио от них ускользнул. Комиссар тихонько чертыхнулся и приказал обоим ждать его на Французском вокзале.

— Дурные новости, сеньорита. Виллар ушел от моих людей. Интересно, зачем ему понадобилось освободить себе руки?

— Если он меня найдет, я погибла.

— Успокойтесь, не найдет или, во всяком случае, одновременно найдет и меня, поскольку мы с вами не расстанемся до тех пор, пока не покончим с этой историей. А кроме того, зачем Виллару искать, если он считает вас мертвой?

За несколько минут комиссар Мартин отладил механизм, который, как он надеялся, поможет наконец победить Виллара, что до появления Нины де лас Ньевес казалось ему почти безнадежным делом. Двух инспекторов он отправил на виллу «Тибидабо», приказав неотступно следить за домом дона Игнасио и сообщать о результатах каждые полчаса. Двое других получили задание следовать за Эстебаном Гомесом, как только тот выйдет из дому, и проводить до самого вокзала, но не показываться на глаза, пока не увидят, что к парню подошел комиссар Мартин. И наконец, дон Альфонсо распорядился подключить к телефону Виллара в «Тибидабо» прослушивающее устройство и немедленно передавать текст каждого разговора непосредственно в управление, к нему, Мартину, в кабинет.

— А теперь, сеньорита, уже скоро полночь и нам осталось ждать всего два часа. Через час мы выедем и займем наблюдательные позиции на вокзале. Вам дадут три чемодана, чтобы Гомес, увидев багаж, ничего не заподозрил. Вам придется послужить нам приманкой, сеньорита.

Несмотря на все мольбы жены, Мигель так и не пожелал лечь, заявив, что все равно не сможет уснуть. Как ловчий, преследующий оленя, чувствует, что зверь при последнем издыхании, Люхи угадывал, что охота на Игнасио Виллара вот-вот начнется, и опасался, как бы его не лишили участия в ней. Мигель не понимал ни поведения дона Альфонсо, ни его внезапного недоверия. И, сколько бы Конча ни уверяла, что комиссар просто пытается спасти друга от себя самого, Мигель не желал ничего слушать. Разочарование делало его несправедливым, непонимание рождало ненависть.

— Все это — пустые слова! — ярился Мигель. — Дон Альфонсо отлично знает, что я не сумасшедший и не стану делать глупостей, когда мы почти у цели. Почему он мне обещал, что в нужный момент я, и никто другой, арестую Виллара?

— А может, он выполнит обещание?

— Как же!.. Мартин нарочно хочет меня отстранить, чтобы присвоить всю славу и…

Телефонный звонок помешал ему договорить. Мигель снял трубку.

— Люхи у телефона, — мрачно бросил он.

Наблюдавшая за ним Конча видела, как от слов невидимого ей собеседника лицо мужа потихоньку преображается. Положив трубку, он уже ничуть не напоминал того Мигеля, который всего несколько секунд назад высказывал столь горькие опасения.

— Это был дон Альфонсо, верно?

Люхи посмотрел на Кончу невидящим взглядом лунатика, и она снова встревожилась.

— Что с тобой, Мигель? В чем дело?

Инспектор подошел к жене и, взяв ее за руки, воскликнул, как человек, неожиданно избавившийся от тяжкого бремени:

— Наконец-то, Кончита миа! Наконец-то!

— Да что случилось?

— Любовница Виллара заговорила. В два часа она встречается с Гомесом на Французском вокзале, чтобы сбежать за границу. Мы схватим андалусийца, и, клянусь тебе, уж я заставлю его выложить все, что он знает о Вилларе… Мартин велел мне ехать к нему на вокзал. Знаешь, Конча, я готов поверить, что ты была права и дон Альфонсо сдержит слово!

— Ох уж эта твоя вечная подозрительность! Только бы Святая Дева помогла вам скорее покончить с этой историей! И ты снова сможешь жить, как нормальные люди!

— Обещаю тебе, querida mia, как только Виллар окажется под замком, мы с тобой повторим свадебное путешествие!

— Осторожнее, Мигель Люхи, не бросай слов на ветер, я ведь тоже никогда не забываю обещаний!

Весело смеясь, они поцеловались — оба были счастливы. Когда Мигель уже собирался уходить, жена удержала его за руку.

— А вдруг Гомес не придет на вокзал?

— Тогда мы явимся к нему домой. Двое моих коллег ждут его у двери, чтобы незаметно проводить до вокзала.

— Обещай мне, что позвонишь, как только вы разделаетесь с этим типом!

— Клянусь!.. А теперь отпусти меня, я не хочу опаздывать на встречу с комиссаром…

— Но еще только четверть первого!

— Да, но дон Альфонсо хочет, чтобы мы были на месте уже в час и успели расставить ловушку понадежнее. Наконец-то счастье изменит дону Игнасио…

Где-то в ночи часы пробили один раз, оповещая спящий город о начале нового дня. Эстебан сложил в чемодан все, что мог захватить с собой. Для него начиналась новая жизнь. Гомес радовался, что снова увидит Андалусию. Ни Барселона, ни общество столь отличных от него каталонцев парню не нравились. Эстебан считал их слишком хитрыми и недостаточно надежными. Как только Виллар сообщил ему по телефону, что отъезд откладывается, Эстебан окончательно уверовал в правоту Нины. Дон Игнасио явно хочет его обмануть. Гомеса беспокоило лишь, что придется покинуть город, не расплатившись с предателем, но он рассчитывал, что когда-нибудь судьба еще сведет их лицом к лицу и уж в тот день… Красивая девушка эта Нина. Гомеса удивляло, как он не заметил этого раньше. Может, из нее получится надежная спутница, на которую он сможет опереться в новой жизни? От калле Эспадериа, где жил андалусиец, до Французского вокзала всего несколько минут ходу, и осторожность подсказывала, что самое разумное — оставаться в убежище как можно дольше, но Эстебан хотел зайти в соседнюю церковь Санта-Мария дель Map и попросить Матерь Спасающую взять его под свое святое покровительство. Гомесу даже в говору не приходило, что, быть может, Святую Марию не очень интересует судьба преступников вроде него.

Эстебан в последний раз огляделся. Скоро у него будет светлая комната, днем залитая лучами чудесного андалусийского солнца, а ночью — мерцанием звезд… Ночное небо в Севилье всегда пронизано светом… Гомес вскрикнул, заметив, что чуть не забыл на стене образ Макарены. Он любовно снял изображение Мадонны в резном окладе и положил в чемодан, между рубашек.

Увидев, как на пороге дома возник силуэт Эстебана Гомеса, полицейские замерли, вжавшись в стену чуть поодаль. Андалусиец, напряженно вытянув шею, долго оглядывал пустынную улицу и лишь потом наконец решился покинуть укрытие. Полицейские позволили ему уйти вперед, немного удивляясь, что парень избрал направление, противоположное тому, чего они ожидали, и направился вовсе не к вокзалу. Крадучись вдоль стен, они старались совершенно слиться с окружающими домами. Оба не спускали глаз с добычи и не заметили, что, едва они покинули укрытие, из темноты за спиной вынырнула еще одна тень и двинулась следом.

На углу площади Санта-Мария полицейские остановились, издали наблюдая, как Гомес с чемоданом в руке направляется к церкви. Они видели, как парень снял шляпу, словно приветствуя статуи святых Петра и Павла, которые, казалось, ожидали его у входа, и вошел в святое место. Инспекторы, слегка растерявшись, не знали толком, как быть. Что могло понадобиться Гомесу в церкви в столь поздний час? Решив, что, войдя следом в пустынную церковь, лишь привлекут внимание андалусийца, наблюдатели подошли поближе и, спрятавшись за выступом портика, стали ждать, пока Гомес покончит со своим благочестивым занятием и снова покажется на глаза. Ни тот, ни другой не обратили внимания на загулявшего прохожего, который, пройдя через площадь, направился мимо церкви Санта-Мария дель Map в сторону калле де Платериас.

Гомес любил эту церковь — под величественными сводами он чувствовал себя в полной безопасности. Три нефа церкви поддерживали восьмиугольные колонны, и Эстебану всегда казалось, что, переступив порог, он попадал в совершенно иной мир да и сам становился другим человеком. Бандит, готовый на все, что угодно, ради нескольких тысяч песет, вдруг бесследно исчезал, и Гомес опять превращался в мальчугана, вместе с другими верующими участвующего в процессии лихорадочными ночами Святой Недели в Севилье. Проскальзывая под высокие узкие своды бокового предела, Эстебан наслаждался восхитительным ощущением полного покоя. Здесь он был дома.

Гомес подошел к главному приделу, где над алтарем, освещенная дрожащим пламенем свечей, улыбалась сама Дева. Он преклонил колени у подножия алтаря. В гулком пространстве церкви стояла полная тишина. И любое, чуть заметное потрескивание рождало пугающе громкое эхо. Но андалусиец не испытывал никаких опасений. Здесь, под покровительством самой Богоматери, с ним не может случиться ничего дурного. Он уже довольно долго молился с непритворной страстью. В том мире, который он сам для себя создал, Эстебан Гомес раз и навсегда отделил вопросы веры от повседневной жизни. И сейчас не убийца молил Деву помочь ему беспрепятственно покинуть Барселону, а верующий, искренне убежденный, что в смертный час он оставит на земле бренную оболочку преступника и предстанет пред Всевышним Судией в первозданной чистоте. Он знал, что Святая Дева будет сидеть одесную Господа, и она поможет маленькому андалусийцу, который так скверно вел себя среди людей. Она скажет своему небесному Сыну, что Эстебану, ее малышу Эстебану просто не повезло.

Слова молитвы струились из приоткрытых губ, как освежающая влага, и жестокий зверь, всегда живший в глубине души Гомеса, успокоился. Однако бдительности он не потерял. Привычка всегда держаться настороже помогла андалусийцу расслышать осторожные, крадущиеся шаги. Губы еще шептали молитву, но сигнал тревоги сработал, и Эстебан стал внимательно прислушиваться. Ему показалось, что рядом кто-то учащенно дышит. Но даже больше, нежели чувства, об опасности предупреждал инстинкт. В первую очередь он поспешил выскользнуть из круга света. Эстебан покинул центральный предел и, нырнув в темноту, стал ловить малейшие шорохи. Все мышцы напряглись для прыжка. Андалусиец вытащил нож и, придержав пружину, чтобы не щелкнула, выпустил лезвие. Как только глаза привыкли к темноте, Гомес стал вглядываться в ту сторону, откуда, как ему показалось, исходил звук. Там как будто белело бледное пятно. Лицо? Медленно и осторожно, как зверь к добыче, Эстебан стал подкрадываться все ближе и ближе. Каждые два шага он останавливался и внимательно слушал. Вскоре он снова уловил чье-то дыхание. Теперь Гомес больше не сомневался, что не ошибся. Рука сжала рукоятку ножа. Добравшись до колонны, за которой, по его расчетам, прятался неизвестный враг, Эстебан замер. Пусть только выдаст свое присутствие! Минуты тянулись бесконечно долго, но Гомес обладал невероятным терпением. Едва темный силуэт отделился от скрывавшей его тени, андалусиец прыгнул. Однако, против ожидания, незнакомец и не подумал сопротивляться, и тот, кого он схватил за плечи, бессильно повис на руках. От растерянности Эстебан не решился нанести удар. Он склонился над лицом противника.

— Так это ты за мной охотился? Почему?

И тут до него донесся чуть слышный шепот:

— Вы помните Пако, сеньор?

Убийца! Открытие обрушилось на него, как разряд тока, и Гомес, отпустив руки, взмахнул ножом. Но прежде, чем он успел нанести удар, в живот вонзилось стальное лезвие. Эстебан на мгновение застыл, и убийца еще раз пырнул его ножом. Андалусиец понял, что никогда больше не увидит Андалусию. Он выронил нож, и под сводами прокатилось гулкое эхо. Оцепенев в неподвижности, Гомес даже не чувствовал боли. Голова лихорадочно пылала, отказываясь признать очевидный факт. В церкви!.. Он умрет в церкви! Забыв, что сам чуть не совершил здесь убийство, Эстебан оторопел от такой чудовищной несправедливости. Эхо шагов убийцы замирало где-то у хоров. Вероятно, он намеревался ускользнуть через дверь, ведущую на зеленый и рыбный рынок. Но Гомес уже не думал о том, кто нанес ему смертельную рану. Волны боли, поднимавшиеся от живота, наливали все тело тяжестью. Андалусиец инстинктивно зажал раны руками и чуть не потерял сознание, почувствовав под пальцами теплую кровь.

— Santa Madre de Dios…[23] — прошептал он.

И Гомес, сам не отдавая себе в том отчета, заплакал. Что-то в его вере вдруг сломалось, и это пугало даже больше, чем неминуемая смерть. Как такое могло произойти, когда он находился под покровительством Девы? Быть может, Эстебан заблуждался? Стиснув зубы, Гомес едва сдерживал рвущийся из глубины души крик. С трудом волоча ноги, он побрел к алтарю, который недавно покинул, отправляясь навстречу судьбе. Почти достигнув цели, андалусиец упал на колени, но снова выпрямился. Наконец он рухнул на ступени алтаря. Даже на красной ткани покрывавшего их ковра отчетливо выделялись крупные пятна крови. Подняв глаза, Эстебан посмотрел на нежно улыбающуюся ему Деву.

— Мама…

Ему еще раз удалось встать и добраться до алтаря. Вцепившись в его край, Гомес левой рукой схватил тяжелый подсвечник и постарался поднять его как можно выше, чтобы получше разглядеть чудесную, полную обещаний улыбку. Эстебан хотел перекреститься, но для этого ему пришлось отпустить опору. В этот миг его и настигла смерть. Гомес скатился со ступенек алтаря, и подсвечник с невообразимым грохотом запрыгал по плиткам пола. Поджидавшие андалусийца полицейские бросились в церковь.

Стоя среди чемоданов у окошка кассы, где продавали билеты на поезда дальнего следования, Нина и впрямь походила на путешественницу, поджидающую спутника. В нескольких шагах от нее оживленно беседовали двое полицейских, переодетых носильщиками, а комиссар Мартин из-за приоткрытой двери служебного помещения наблюдал за действующими лицами, ожидая, когда придет его черед появиться на сцене. Люхи в форме железнодорожника и с красным флажком в руке, казалось, внимательно изучает бумаги механика, стоявшего тут же, рядом, но на самом деле он ждал появления Гомеса и должен был, сразу повернувшись к андалусийцу спиной, взмахнуть флажком. А потом, едва Гомес подойдет к Нине, носильщики предложат свои услуги, молодая женщина согласится, и оба полицейских скрутят парня прежде, чем тот успеет сообразить, в чем дело. У андалусийца не было ни единого шанса избежать уготованной ему судьбы, но все следовало проделать как можно незаметнее для посторонних.

Без двадцати два в зал ожидания вошел один из инспекторов, которым надлежало следить за Гомесом, и разочарованный дон Альфонсо сердито выругался. Сначала комиссар подумал, что его подчиненный просто упустил добычу, но, по тому, как тот держался, не принимая никаких мер предосторожности и явно кого-то ища, быстро понял, что их постигла неудача и ловушка уже не сработает. Еще больше приоткрыв дверь, Мартин подозвал инспектора. Тот немного поколебался, соображая, откуда его окликнули, и поспешил к шефу.

— Сеньор комиссар, ждать дальше бесполезно. Гомес не придет — он умер!

Дон Альфонсо напряженно замер. Итак, полицию в очередной раз обвели вокруг пальца!

— Умер? И каким же образом?

— Его убили… две ножевых раны в живот…

— Дома?

Инспектор, казалось, страшно смутился.

— Увы, нет, сеньор комиссар… В церкви Санта-Мария дель Map.

— В церкви?.. Да вы представляете, какой разразится скандал? Убийство в церкви! Сколько понадобится одних очистительных церемоний! Уж не знаю, возможно, епископу придется даже заново святить храм, а до тех пор запретить богослужения! Право же, лучшей рекламы для нашего отдела просто не придумаешь. Я вас поздравляю!

— Сеньор комиссар, мы с Педро ничего не могли сделать…

— Об этом судить только мне одному. Я вас слушаю, инспектор!

Несчастный полицейский поведал обо всем происшедшем и почему его коллега не поехал на вокзал, а побежал к настоятелю храма. Сам же он, сообщив в управление, поскольку самое главное — поскорее убрать труп из церкви, поспешил с докладом.

— И никаких следов убийцы?

— Нет, сеньор комиссар.

— Что, ни единой улики?

— Мы нашли только нож, но, поскольку на лезвии никаких следов, должно быть, он принадлежал жертве.

— Гениальная мысль! Но по крайней мере это доказывает, что нашего андалусийца не застали врасплох или он хотя бы решил защищаться.

— На всякий случай я отправил нож в лабораторию.

— Вероятно, это не принесет результатов. И больше вам нечего сообщить?

— Мы обнаружили еще вот эту квитанцию.

Инспектор протянул дону Альфонсу бумагу, и тот внимательно ее изучил.

— Выдана на вокзале дель Норте? Странно… Зачем бы Гомесу оставлять там вещи, если он собирался ехать отсюда?

— А может, квитанция принадлежит убийце, сеньор комиссар? Если они подрались, тот вполне мог ее выронить…

— Проверьте. Отправляйтесь на вокзал дель Норте и отвезите ко мне в кабинет то, что вам отдадут в обмен на эту бумажку.

Собравшиеся в кабинете комиссара Мартина выглядели довольно кисло. Они так уверовали в близкую победу, что воспринимали провал с особой горечью. Люхи не думал о скандале, который вызовет это убийство в церкви. Вне себя от ярости, он думал лишь о том, что смерть Гомеса лишила их важного свидетеля обвинения против Виллара. Неужто им так никогда и не одолеть дона Игнасио?

Дежурный принес сообщение от полицейских, следивших за виллой «Тибидабо». Они докладывали, что дон Игнасио вернулся домой полчаса назад, прошел к себе в кабинет и теперь, с сигарой в зубах, читает газеты. Дон Альфонсо стукнул кулаком по столу.

— Полчаса? Значит, у него было время убить Гомеса и вернуться домой. Все отлично совпадает. Тем хуже! Я готов взять на себя всю ответственность за возможные последствия. Будь что будет, но Виллара мы заберем! И черт меня возьми, если я не заставлю его говорить!

Нина, которую смерть андалусийца повергла в легкое оцепенение, казалось, вновь обрела вкус к жизни.

— Значит, он и есть убийца, которого все так долго разыскивают, сеньор комиссар? Я всегда это подозревала, а Гомес не желал верить!

— Вы возьмете меня с собой, шеф? — с легкой тревогой спросил Люхи.

Мартин улыбнулся.

— Я не забываю о своих обещаниях, Мигель! Ты сам его арестуешь!

Даже если бы Люхи сообщили, что его назначают комиссаром, он бы так не обрадовался.

Пока дон Альфонсо раздавал приказы, Мигель вдруг вспомнил о данном жене обещании. Он позвонил Конче и предупредил, что до утра наверняка не вернется, поскольку сейчас едет в «Тибидабо», где наконец-то арестует своего давнего врага. Конча встревожилась и не желала успокоиться, пока не получила заверения, что дон Альфонсо отправится вместе с ее мужем, а этот последний ни на шаг не отступит от приказа. Прежде чем повесить трубку, она сказала, что подождет Мигеля, — надежда на скорое завершение всех их горестей в любом случае помешает уснуть. Люхи поклялся, что неприятностям и вправду конец, и посоветовал складывать чемоданы для нового свадебного путешествия.

Собрав всех нужных людей, комиссар повернулся к Нине.

— Я думаю, для вас вся эта история окончена, сеньорита. Гомес — в морге, Виллар, правда, еще дома, но мы за ним едем. В подобных обстоятельствах, я думаю, вам больше нечего опасаться кого бы то ни было, так что можете спокойно отдыхать. Где я завтра смогу вас найти в случае необходимости?

— В «Колоне».

— Превосходно. Хотите, я дам вам провожатого?

— Благодарю вас, сеньор комиссар, не нужно. Я наверняка сумею найти такси.

— А мы сейчас вам его вызовем. Спокойной ночи, сеньорита, и спасибо.

Глава XII

Переодевшись, она тихонько выскользнула из дому и в первый попавшийся почтовый ящик бросила письмо дону Хасинто, ризничему церкви Нуэстра Сеньора де лос Рейес. Она улыбнулась, представив, какое выражение лица будет у славного старика, когда он вытащит из конверта сто песет и записку с просьбой купить на эту сумму свечей, дабы горели они в честь Непорочной. Вместо подробных объяснений она написала просто: «За оказанную милость». Нельзя же было уточнять, что таковой она считает смерть Эстебана Гомеса, одного из убийц Пако… Женщина двигалась легким танцующим шагом — ей и в самом деле хотелось плясать. Если повезет и все пойдет по ее плану, еще до рассвета последние из тех, кто виновен в смерти Пако и ее собственном загубленном будущем, покинут этот мир.

Вернувшись к себе в комнату после недолгой ночной прогулки, она сняла трубку телефона и набрала номер, а потом, опустившись в кресло, стала мечтать о Пако, ибо теперь у нее ничего не осталось, кроме воспоминаний и грез.

Не желая раньше времени оповещать Виллера о своем появлении, они оставили машины довольно далеко от виллы Тибидабо. Мартин и Люхи, а за ними еще два инспектора, стараясь не шуметь, продвигались к дому. Однако едва они успели подойти к воротам, как из темноты выскочили полицейские, наблюдавшие за всеми передвижениями вокруг виллы. Дон Альфонсо шепотом отдал приказ перелезть через стену и войти в парк. Возможно, это не очень законно, но комиссар устал быть единственным, кто во всей этой истории играет по правилам. А кроме того, он рассчитывал нагрянуть к бандиту неожиданно. Однако самому Мартину оказалось не по силам перебраться через стену, и двум инспекторам пришлось подсаживать его снизу, в то время как третий, сидя верхом на стене, подтягивал шефа наверх. Несколько минут дон Альфонсо переводил дух, но едва его старое сердце перестало отчаянно трепыхаться, все снова двинулись в путь.

Спрятавшись за деревьями в парке, полицейские отлично видели Виллара. Тот сидел в кресле, спокойно покуривая сигару, а рядом, под рукой на столе поблескивала рюмка коньяка. Мартин подумал, что скоро все это спокойствие разлетится вдребезги, и невольно порадовался про себя. Комиссар чувствовал, что Люхи рядом с ним дрожит от нетерпения. Двух инспекторов он послал наблюдать за черным ходом и приказал хватать всякого, кто попытается бежать, минуя парадную дверь. Двое других остались на наблюдательных местах перед фасадом. Дон Альфонсо строго запретил всем покидать позиции иначе, как по его свистку. Каждому надлежало оставаться на месте, даже если начнется пальба — Виллар может прибегнуть к такой хитрости, чтобы освободить путь к бегству. После этого полицейские растворились в ночной темноте, оставив Мартина и Люхи вдвоем. Комиссар положил руку на плечо друга.

— Твой ход, Мигель! Если будешь действовать с умом — мы уедем отсюда вместе с убийцей Пако, Риберы, Миралеса, Пуига и Гомеса… а быть может, и твоего отца… Для тебя наконец наступил долгожданный час. Как только ты схватишь его за шиворот, я свистну и мы все войдем. Я дам тебе время влепить несколько пощечин, которых этот подлец давно заслуживает, но, гляди, не больше! А, Мигель? Веди себя разумно! Впрочем, на всякий случай стоит принять дополнительные меры предосторожности… Дай-ка мне свой револьвер!

— Пожалуйста, шеф, мне и кулаков хватит!

Люхи протянул Мартину оружие, и тот сунул его в карман пиджака.

— Так ты хорошо меня понял? Ты незаметно входишь и, воспользовавшись замешательством, которое не может не вызвать твое внезапное появление, говоришь, будто Гомес у нас в руках и обвиняет его в известных тебе преступлениях. И ни в коем случае не пускай его к телефону!

— Положитесь на меня!

— Ну, так иди, Мигель, и желаю тебе удачи!

Мартин проводил глазами фигуру своего помощника, а когда тот скрылся в темноте, снова поглядел на Виллара. Тот по-прежнему сидел в кресле. Все это дьявольски незаконно, и комиссар знал, что очень крупно рискует, но что поделаешь! Некоторые счеты никогда не сведешь, строго придерживаясь буквы закона. Люхи, должно быть, почти добрался до виллы, как вдруг зазвонил телефон. Дон Альфонсо видел, как Виллар поднял трубку, немного послушал, потом быстро опустил трубку на рычаг, бросился к секретеру и, достав из ящика пистолет, снял предохранитель, а затем повернулся к двери. Комиссар понял, что дона Игнасио предупредили и он, Мартин, сам о том не догадываясь, быть может, послал подчиненного на смерть. Уже не заботясь о том, услышат его или нет, дон Альфонсо бросился к дому, но, едва он успел подняться на крыльцо, прогремели два выстрела. Комиссар тоже выхватил револьвер. Оказавшись в доме, он пинком распахнул дверь кабинета.

— Брось оружие, Виллар!

— Но…

— Брось оружие, или я выстрелю!

Дон Игнасио послушно выпустил из рук револьвер.

— Это был случай законной самозащиты, — слегка задыхаясь от страха, пробормотал он.

Между ними лежало тело Мигеля. Мартин опустился на колени.

— Мигель… Мигель, старина… — прошептал он.

Люхи открыл глаза.

— Мне конец, дон Альфонсо… Он не промазал…

Комиссара охватила такая печаль, но язык не поворачивался бесцельно лгать. По лицу его беззвучно струились слезы.

— Прости меня, Мигель, я не мог знать заранее… — снова шепнул он.

Люхи слабо улыбнулся.

— Ни… чего… это… не… важно. Моя смерть… его по… губит… Он… он… не выйдет… сухим… из воды… скажите, ко… миссар?

— Клянусь тебе!

— Тогда… все… хорошо…

Мигель опять закрыл глаза.

— Конча… ро… pobre… cita…[24]

Все было кончено. Мигель Люхи пал при исполнении служебных обязанностей. Мартин медленно встал.

— Игнасио Виллар, я арестую вас по обвинению в убийстве инспектора Люхи, — без всякого выражения сказал он.

— Вы не имеете права! Это была законная самозащита! Он пришел меня убить!

— Каким образом? Инспектор был безоружен!

— Откуда же я мог знать? Он сам ворвался в мой дом ночью, и любой адвокат докажет, что я не виноват!

Дон Альфонсо понимал, что это правда. Знал он, что теперь, когда Гомес мертв, несмотря даже на показания Нины, Виллар вполне может выкрутиться. Его показания — против показаний молодой женщины. Шансы равны. И Мигель останется неотомщенным, как и его отец, как и Пако… Нет, такое нельзя допустить…

— Виллар, ты помнишь Энрико Люхи, беднягу полицейского, которого ты когда-то зарезал по приказу Грегорио? Помнишь Пако Вольса? Это ты приказал Гомесу его убить. А помнишь, жил на свете инспектор Мигель Люхи, и он не хотел, чтобы эти преступления остались безнаказанными? Инспектор, которого ты только что застрелил…

Дону Игнасио снова стало страшно.

— Вы с ума сошли, комиссар, — с трудом выдавил он из себя. — Что это еще за россказни? Насчет вашего Люхи — не спорю, но…

— Подними револьвер!

— А?

— Я сказал: подними с полу свой револьвер!

Окончательно выбитый из колеи Виллар выполнил приказ, и как только револьвер снова оказался у него в руках, комиссар снова приказал:

— Стреляй!

— Что?

— Стреляй!

— Но, Господи Боже, куда вы хотите, чтобы я выстрелил?

— Вот сюда… в стену… примерно на таком уровне… и постарайся хорошенько прицелиться!

— Но зачем вам это понадобилось?

— Потом объясню!

— А если я откажусь?

— Тогда я сам выстрелю в тебя и, уж можешь поверить, не промахнусь!

Дон Игнасио понял, что полицейский выполнит угрозу, и, тщательно прицелившись, выстрелил.

— Браво, Виллар! Как раз рядом с моей головой!

— Но зачем…

— Чтобы обеспечить мне алиби!

И комиссар, в свою очередь, выстрелил. Получив пулю в лоб, дон Игнасио широко открыл глаза от удивления и без звука рухнул ничком. Мартин снова опустился на колени у тела Мигеля.

— Готово дело, малыш… Теперь можешь спать спокойно.

Комиссар Мартин только что хладнокровно убил человека, но ему так и не удалось вызвать в себе ни малейших угрызений совести. Не думал он также, что потом, когда придется давать отчет о земном бытии, Всевышний поставит ему это убийство в вину.

Рассвет потихоньку прояснял небо над морем. Полагая, что комиссар Мартин составляет рапорт, никто из инспекторов не решался войти к нему в кабинет. Однако, по правде говоря, дон Альфонсо не написал еще ни строчки. Не позвонил он и Мерседес, чтобы сообщить о смерти их друга. Потрясенный и опечаленный, он вновь переживал в памяти все радости и огорчения, пережитые вместе с Мигелем Люхи. Но больше всего его тревожила необходимость поехать на калле Росельон и объявить Конче, что она стала вдовой. Как она примет такой удар? На какое-то мгновение комиссару захотелось малодушно перепоручить эту страшную миссию жене, но ему тут же стало стыдно за подобную мысль. Нет, он должен до самого конца остаться с Мигелем и Кончей.

Невзирая на советы коллег, дежурный осмелился войти в кабинет комиссара. Тот встретил его не слишком любезно.

— Что вам надо?

— Сеньор комиссар, вот чемоданчик, который получили в камере хранения в обмен на квитанцию на вокзале де Норте, и текст разговоров, которые записывали по вашему приказу.

— Ладно. Положите все это на стол и убирайтесь!

Дежурный не заставил его повторять приказ дважды, а тем, кто ждал в приемной, объяснил, что в настоящий момент дона Альфонсо лучше не беспокоить. Однако не успел парень покончить с объяснениями, как дверь распахнулась и на пороге появился комиссар Мартин. Всем вдруг показалось, что перед ними глубокий старик.

— Валербе, — каким-то тусклым голосом окликнул он одного из инспекторов. — Позвоните моей жене и скажите, что я скоро вернусь, но не рассказывайте больше ни о чем. Я сам сообщу ей о смерти нашего коллеги… А теперь я еду к сеньоре Люхи…

По выражению лица дона Альфонсо Конча поняла, что произошло нечто весьма серьезное.

— Мигель? — выдохнула она, едва осмеливаясь произнести имя мужа.

— Сейчас я вам все объясню, донья Конча, — вкрадчиво проговорил комиссар Мартин.

Оба молча вошли в гостиную, и, казалось, сама смерть ступает рядом. Как только они уселись, дон Альфонсо заметил, какое усталое и измученное у доньи Кончи лицо.

— Скажите мне, дон Альфонсо… — простонала она. — Мигель… он… умер?

Мартин лишь кивнул в ответ. Что тут можно сказать?

— Это Виллар его…

— Да.

— Вы… вы его арестовали?

— Нет, застрелил.

Она с облегчением вздохнула.

— Значит, все?

— Да, донья Конча.

— Бедный мой Мигель…

Комиссар встал и положил руку ей на плечо.

— Я счастлив, что он мертв.

Конча вздрогнула.

— Что такое вы говорите?

— Я сказал, что рад его смерти.

Она удивленно воззрилась на комиссара.

— Но это… невероятно… Вы, дон Альфонсо?.. А ведь Мигель был вашим другом! Вашим лучшим другом!

— Да, моим единственным и последним другом.

— Так почему же вы радуетесь его смерти?

— Благодаря этому Мигель не узнал, что его убила собственная жена.

— Что?

— Успокойтесь, донья Конча. Я приказал подключить к линии Виллара подслушивающее устройство и сегодня получил текст предупреждения, полученного доном Игнасио в тот момент, когда к нему уже шел Мигель. Надо ли пересказывать вам эти слова, донья Конча? Я знаю их наизусть: «Осторожно, дон Игнасио, инспектор Люхи — на подступах к вашему дому, и он собирается вас убить!» И звонили отсюда, донья Конча. Кто же еще мог предупредить Виллара, тем более что мои инспекторы узнали женский голос?

Она тяжело опустилась на стул.

— То, что вы сказали, просто гнусно… Почему, о, почему я бы стала пытаться убить Мигеля, который так меня любил?

— Да потому что вы его не любили… А любили вы Пако Вольса и считали Мигеля таким же виновником его смерти, как и остальные… те, с кем вы тоже разделались, донья Конча.

Комиссар поставил на стол чемоданчик, открыл крышку и достал платье.

— Оно вам знакомо, не так ли? Во всяком случае, я сам помню, что видел его на вас… Так что давайте покончим с этим делом. Где нож и костюм?

— Я вас не понимаю, — без особого убеждения в голосе пробормотала она.

— Входя в дом, я обещал вам все объяснить… Итак, вы были любовницей Пако Вольса. Что это вам давало? Не знаю, возможно, обещание второй молодости. Вы рассердились на Мигеля, когда, вопреки всем моим возражениям, он послал Пако к Виллару. Получив страшную посылку и убедившись, что Вольса убили, вы одинаково возненавидели Виллара, Мигеля и непосредственных убийц. Но все же сделали вид, будто поддерживаете намерения мужа. На самом же деле вы всеми средствами пытались его скомпрометировать и внушить мне, будто эту серию преступлений совершил Мигель. Вы наносили рану в живот только потому, что знали, каким образом погиб отец Люхи, и совершенно справедливо полагали, что подобное совпадение не сможет меня не насторожить. Как только Мигель бросался преследовать противников, вы тоже выходили из дому, ехали на вокзал де Норте и там, в туалете, переодевались. Входила молодая женщина, а выходил паренек. Чемоданчик с одеждой вы оставляли в камере хранения, а потом снова переодевались. Не знаю, есть ли в камере сторожиха, но если так, должно быть, вы рассказали ей, что вынуждены менять платье, отправляясь на свидание с возлюбленным. Мы, испанцы, так помешаны на любви, что готовы поверить самым нелепым россказням, стоит придать им романтическую окраску… Однако в стычке с Гомесом вы потеряли квитанцию.

Пока ваш муж поджидал Риберу у него дома, вы успели прикончить парня, и, не знай я так хорошо Мигеля, непременно поверил бы в его виновность. Вы попросили у моей жены снотворное, пожаловавшись, что Мигель плохо спит по ночам, и, усыпив мужа, спокойно пошли убивать Миралеса. Что касается Пуига, то вам просто повезло. Но, впрочем, можно было не торопиться. Упусти вы его той ночью — вернулись бы на следующую. А если бы Мигель заметил ваше отсутствие, всегда можно было сослаться на терзавшую вас тревогу — вы, мол, бросились его искать. А о Гомесе вам рассказал сам Мигель после моего звонка. Он об этом упоминал.

В тот вечер, когда Люхи помчался в кабаре, вы позвонили мне вовсе не для того, чтобы его спасти. Нет, вы надеялись, что я возьму Мигеля с поличным, над трупом Виллара. Предупредив же дона Игнасио сегодня ночью, вы рассчитывали, что он убьет Люхи, а мое присутствие на месте преступления гарантировало, что и он не уйдет от наказания. Чудовищно ловко разыграно, донья Конча, и не будь потерянной квитанции да подслушанного разговора, вам бы удалось выйти сухой из воды. А теперь принесите мне нож и костюм.

Она тяжело поднялась и, ни слова не говоря, подошла к платяному шкафу. Дон Альфонсо шел следом. Все так же молча сеньора Люхи передала ему нож, который комиссар тут же аккуратно обернул платком, и костюм Пако, служивший ей в ночных приключениях. Мартин сложил это все в чемоданчик.

А потом они долго смотрели друг на друга. Без ненависти, лишь с огромной грустью. Конча тусклым, безжизненным голосом попыталась объяснить свое поведение:

— Невесело было жить с Мигелем… Молодость давно ушла из его сердца, и он убивал то, что осталось от моей. Я уже почти смирилась с этой тоскливой жизнью, как вдруг появился Пако. Он все время смеялся. Он ухаживал за мной, на что до того никто никогда не осмеливался. Он говорил мне слова, которых я раньше не слышала. Я полюбила Пако. И он меня полюбил. Мы поклялись друг другу вместе уехать в Южную Америку и начать жизнь заново, а потом они его убили… Для меня все было кончено. Я не могла надеяться, что встречу другого Пако, да и не хотела этого. Мстя убийцам, я доказывала ему свою любовь. Не я, а сам Пако моей рукой наносил удары этим людям. Да, я ненавидела Мигеля, потому что без него Пако ни за что не ввязался бы в такую авантюру, без него Пако остался бы жив и мы оба смогли бы обрести счастье…

Конча умолкла. Она даже не пыталась просить прощения и явно не чувствовала за собой никакой вины. На висках дона Альфонсо поблескивали капельки пота — он отлично понимал, что может сейчас совершить второе преступление. Комиссар вытащил из кармана револьвер и положил на стол.

— Вот револьвер Мигеля, донья Конча, — мягко, почти по-дружески проговорил он. — Люхи не вынес бы мысли, что его жене придется предстать перед судом… Около полудня я вернусь арестовать вас… Adios![25]

Конча, по-прежнему в прострации, не ответила. А дон Альфонсо, уже собираясь уходить, вдруг обернулся:

— Кстати, вы должны знать… что убили Мигеля совершенно зря…

Она удивленно вскинула голову.

— Да, ваш Пако был мелким проходимцем… Все, что он обещал вам, он обещал и другой женщине, еще одной своей любовнице… А от вас же он хотел денег и только денег.

— Это неправда! — вскрикнула Конча.

— Даю вам честное слово, сеньора.

И дон Альфонсо закрыл за собой дверь.

Комиссар Мартин в рассеянности не ответил на приветствие консьержки, поджидавшей его на пороге дома, и уже успел отойти на несколько шагов, когда вдруг прогремел выстрел. Дон Альфонсо на мгновение замер. Обернувшись, он увидел искаженное страхом лицо консьержки:

— Что это такое?

— Выстрел.

— Madre de Dios! И где же это?

— Идите за мной!

Они, как могли быстро, стали карабкаться по лестнице, не обращая внимания на расспросы встревоженных жильцов, уже успевших высыпать на лестничную площадку. Остановившись у квартиры Люхи, Мартин тщетно попытался открыть дверь.

— У вас есть дубликат?

Консьержка дрожащей рукой протянула комиссару ключи. Дон Альфонсо вошел, не замечая, что следом идут любопытные. Конча упала там, где он оставил ее несколько минут назад. В руке она сжимала револьвер Мигеля. Дуло его так и осталось прижатым к сердцу. При виде трупа женщины разразились воплями и стенаниями. Они призывали Всевышнего, Богоматерь и всех святых, недоумевая, что могло толкнуть такую порядочную женщину, как сеньора Люхи, на подобный поступок. Консьержка повернулась к дону Альфонсо:

— Вы ведь из этой квартиры вышли, сеньор?

— Да… я приходил сообщить, что ее супруг пал при исполнении служебных обязанностей.

Рыдания и стоны возобновились с удвоенной силой. И снова причины трагедии объяснила консьержка. Призвав всех к молчанию, она торжественно изрекла:

— Если хотите знать мое мнение, la pobrecita наложила на себя руки, потому что не мыслила жизни без своего мужа… И за это Господь ее простит!

Комиссар вздохнул: этого он и ожидал. Соседи, высказавшись в том же духе, тихонько вышли из квартиры. Дон Альфонсо и консьержка снова остались вдвоем.

— Лучше ничего пока не трогать, верно?

— Да, действительно, лучше не трогать… Я сделаю все, что нужно.

Они заперли дверь и бок о бок пошли вниз.

— Вы думаете, их похоронят вместе?

— Не знаю.

— А надо бы! Уж как эти двое друг друга любили — ни разу не видала ничего подобного!

1

Набережная (исп.)

2

Улица (исп.)

3

Китайский квартал (исп.)

4

«Ангелы и Демоны» (исп.)

5

Бригада уголовных расследований (исп.)

6

Центральный полицейский участок, полицейское управление (исп.)

7

«Любовь души моей» (исп.)

8

Каид — главарь банды.

9

Матерь Божья (исп.)

10

Sereno (исп.) — сторож.

11

Дубинка, которой приводят в исполнение смертный приговор.

12

Официальный прием ученика в число матадоров.

13

Страстный поклонник корриды.

14

Вы помните Пако? (исп.)

15

Друг (исп.)

16

Это удар… (исп.)

17

Именем закона! Откройте! (исп.)

18

Гомес, мы знаем, что вы здесь! (исп.)

19

Подождите минутку! (исп.)

20

Ну, Гомес? Откроете вы дверь или мы ее вышибем? (исп.)

21

Дорогая моя (исп.)

22

Avenida — проспект (исп.)

23

Святая Матерь Божья (исп.)

24

Бедняжка (исп.)

25

Прощайте (исп.)

Content

Шарль Эксбрайя
ВЫ ПОМНИТЕ ПАКО?

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

ГЛАВА X

Глава XI

Глава XII

1