Алексей Слаповский

Пропавшие в Бермудии

(Детско-взрослая книга, раскрывающая тайну удивительной страны, где исполняются все желания, включая те, исполнение которых нежелательно)

Эпиграф—детям:

В моей Вообразилии,

В моей Вообразилии

Там царствует фантазия

Во всем своем всесилии.

Там все мечты сбываются,

А наши огорчения

Сейчас же превращаются

В смешные приключения.

Стихи неизвестного автора (использовавшего образ Б. Заходера) с сайта Центра образования г. Ангарска

Эпиграф—подросткам:

– Счастье для всех!.. Даром!.. Сколько угодно счастья!.. Все собирайтесь сюда!.. Хватит всем!.. Никто не уйдет обиженный!.. Даром!.. Счастье! Даром!..

А. и Б. Стругацкие. «Пикник на обочине»

Эпиграф—взрослым:

Желание – первичный биопсихологический импульс – мотивационное основание сопряженной поведенческой установки, задающее главные параметры индивидуальной активности человека (как в норме, так и в патологии), а также выступающее существенно значимой детерминантой массового сознания.

Представление (воображение) – форма индивидуального чувственного познания, имеющая своим результатом целостный образ объекта, возникающий вне непосредственного воздействия последнего на органы чувств.

Новейший философский словарь

1. О том, как они пропали

Маленький белый самолет летел над океаном в районе Бермудского треугольника, одного из самых загадочных мест на Земле. Пилот и четверо пассажиров молча глядели на пустынные просторы воды, хранящие в себе тайны множества катастроф и исчезновений. Ничто не предвещало плохого, как выражаются в таких случаях, хотя ничто не предвещало и хорошего. Короче говоря, ничто ничего не предвещало, и было просто скучно. Самое экзотическое путешествие становится нудным, если несколько часов подряд видеть и слышать одно и то же, и неважно, что это – тайга и стук колес, пустыня и шорох песка или джунгли и пение многочисленных птиц.

К тому же у тех, кто летел в самолете, были и другие причины для уныния.

Одиннадцатилетний Николай, или Ник, как его звали старший брат и родители, забыл дома свой карманный компьютер. Спохватился еще в Шереметьево, страшно сожалел во время перелета на Багамы, переживал все три дня, пока они там были, и досадовал даже сейчас, когда отправились в развлекательных и познавательных целях на Бермудские острова (потому что ведь странно – оказаться в Бермудском треугольнике и не побывать на самих Бермудских островах!). Тем более обидно, что старший брат Вик свой КПК, конечно же, не забыл, сидит напротив и преспокойно играет, не обращая внимания на Ника.

Вик, или Виктор, мальчик или, точнее, подросток, двенадцати лет и восьми месяцев (то есть фактически почти тринадцати лет), на самом деле не играл, а читал заранее скопированные им из Интернета статьи про страшный треугольник, приходя постепенно к выводу, что ничего страшного в нем нет. Тут часто бывают смерчи, ураганы и бури, в том числе магнитные, это правда, но если посмотреть статистику, то приходишь к двум выводам. Первый: не пропадает людей в треугольнике гораздо больше, чем пропадает. Спокойно плавают и летают регулярными рейсами – и ничего. Второй вывод: на любом городском перекрестке несчастных случаев происходит столько, что отдыхают и Бермудский треугольник, и все другие жуткие места Земли вместе взятые. И никто не пишет в газетах, что виноваты какие-то там особые излучения, волны или летающие тарелки с инопланетянами. Дела больше нет инопланетянам (если они вообще существуют, в чем Вик весьма сомневался), кроме как цепляться за светофоры и путать на них сигналы или бросаться под колеса машин. Все упирается в теорию вероятности: если одно место пересекает больше людей, чем другое, то и всяких неприятностей в нем происходит больше, чем в том, которое никто не пересекает. И всё.

Отец Ника и Вика, человек еще молодой, поэтому можно называть его по имени – Олег, выглядел озабоченным. Его терзали неотвязные мысли об оставленной работе, о серьезных делах в области финансов. Когда любопытный Ник попробовал расспросить отца, как именно он занимается этими самыми финансами, Олег, усмехнувшись, ответил: управляю денежными потоками, чтобы они текли, куда надо. Ник тут же представил: по прозрачным трубам внутри огромных зданий несутся ручьи из купюр, вливаясь в реки и озера, полные разноцветных бумажек. А отец дает команды – какую трубу открыть, какую закрыть. Иногда сам приоткрывает небольшой люк, через который немного выливается и ему – за хорошую работу. Поэтому, когда Ник слышал по телевизору выражение «обвал на финансовом рынке», он ясно видел: одно из зданий на рынке (что такое рынок, он знал) рушится, из него водопадом сыплются кучи денег, спешат рабочие с лопатами и начинают сгребать все и запихивать обратно. Конечно, он понимал, что это не так, но ему нравилось именно так воображать. Смешнее получалось, а он любил, когда смешно.

Олег тревожился еще о том, как новая помощница Ольга справляется со своими задачами. Она молода, красива, умна, но это хорошо в обычной жизни, а при общении с сотрудниками может оказаться минусом. Да еще Настя, жена Олега, кажется, считает, что он взял Ольгу на работу не из-за деловых качеств, а каких-то других.

Настя, мама Ника и Вика, если честно, именно так и считала. Она, увы, ревновала Олега. В последнее время часто сердилась на него, твердила, что он пропадает на работе с утра до вечера и готов сидеть там по ночам, что ему пора отдохнуть и, хотя отец упорно отказывался и говорил про свое нежелание и неумение отдыхать, настояла взять путевку. Желательно куда подальше. Вот и взяли – дальше некуда, на Багамские острова. Отдохнув там несколько дней, решили слетать на Бермуды. Это немножко страшно, но в целом – весело. Правда, веселья что-то не получается: вон Ник надулся, Вик уткнулся в КПК, Олег весь ушел в свои мысли… Да и у Насти разболелась голова… А еще Настя, слыша в мерном гудении мотора неясную музыку (это часто бывает), вспоминала время, когда она была довольно популярной певицей. Могла стать звездой. Ее знала бы вся страна. Но она все бросила ради Олега и семьи…

Мануэль, смуглый пилот с седой головой, человек в возрасте, но еще крепкий, обернулся и что-то крикнул по-английски. Неразборчиво – его родной язык был испанский.

Но Олег понял его и перевел:

– Мы летим над самым опасным местом треугольника!

Ник закрыл глаза ладонями и, дурачась, закричал:

– Кошмар! Падаем! Спасите!

– Перестань! – рассердилась Настя.

Она посмотрела на спокойный океан, безоблачное небо и пожала плечами:

– Сроду не подумаешь…

– Так и бывает, – сказал Олег. – Самые тихие места – самые опасные. Небо ясное, никаких волн, никакого ветра. И вдруг – смерч, буран, вихрь. Пронесся, уничтожил все живое, и опять тишина, будто ничего и не было.

Он хотел развеселить Настю, но она даже не улыбнулась.

Олег, привыкший во всем добиваться своего, продолжил, подмигивая Вику и Нику:

– Другой вариант: нас схватят инопланетяне. По слухам, они тут как раз водятся, устраивают всякие катаклизмы. Возьмут нас на свою тарелку – и полетим куда-нибудь на Марс.

– На Марсе никакой жизни нет и не может быть, – тут же дал справку Вик.

– Конечно, кроме тебя, никто не помнит! – съехидничал Ник.

– Тогда на какую-нибудь Альфу Центавру, – предположил отец. – Короче, туда, где есть жизнь.

– Перестань, я прошу! – поморщилась Настя и прикоснулась пальцами к виску: голова болела все сильнее.

– Мам, ты маленькая, что ли? – упрекнул ее Ник. – Ерунда это все!

Он успокаивал ее, чтобы самому меньше бояться.

Мануэль оглянулся, увидел хмурую Настю, смеющегося Ника, улыбающегося Олега и хладнокровного Вика (тот всегда держал себя в руках) – и опять что-то прокричал.

– Бояться – правильно, не бояться – неправильно! – перевел Олег.

– Что это значит? – не поняла Настя.

Олег задал этот вопрос пилоту, выслушал ответ и пересказал его:

– Местные люди считают, что здесь пропадают только те, кто не боится пропасть. Некоторые даже хотят этого.

– Как это? – удивилась Настя. – Кто и зачем может захотеть пропасть?

– Я! – закричал Ник. – Мне надоело лететь! И вообще, я хочу домой!

– Помолчи! – приказала ему Настя.

Не в шутку приказала, серьезно. Она не суеверна, но – мало ли. Если местные люди в это верят, значит, есть какие-то основания.

Ник примолк. Он знал по своему опыту, что ее лучше не дразнить.

Все смотрели в иллюминаторы и размышляли о словах Мануэля.

Ник в самом деле был не прочь – нет, не пропасть, а прилететь домой. Хорошо бы вместо этих Бермудских островов оказалось родное Шереметьево. Приземлиться и тут же поехать домой, сесть за компьютер и играть целый день до вечера, пока не загонят спать… Ник вспомнил, как здорово нажимать на мышку и клавиши, ловко управляясь со сложной игрой, и у него даже пальцы зачесались.

Или Вик бы пропал, глянул Ник на брата. Это было бы смешно. Раз – и нет человека. (Ну, как-нибудь временно, конечно.) Родители в ужасе, а Ник удивляется и спрашивает:

– Вы кого-то потеряли?

– Как кого? Вика!

– Не было никакого Вика! Я у вас вообще один, вы что, забыли?

Они, конечно, сойдут с ума:

– Как это не было, мы его еще раньше тебя родили!

– Неужели? Куда же он делся? – и Ник начнет заглядывать под кресла. А потом скажет: – Хватит разыгрывать! Я бы такого большого заметил! Нет, если я вам не нравлюсь, можете от меня избавиться, пожалуйста! Я тоже исчезну!

И тут они бросятся его уговаривать, скажут, что никакого Вика и в самом деле не было!

Ник, развеселившись, посмотрел в сторону Вика и представил, что на его месте пустота. И компьютер лежит.

Но тут же зевнул и отвернулся. Он не умел долго думать – даже если ему свои мысли нравились. Мало ли что нравится. Мороженое тоже нравится, а килограмм не съешь.

Фантазии его были, конечно, шуточными, зато последствия оказались самыми серьезными, и вы очень скоро в этом убедитесь.

По странному совпадению и Вик подумал почти о том же. Если уж кому не мешало бы пропасть на часок, так это Нику, размышлял он. Все равно ничего не делает, болтает ногами и то и дело жадно смотрит на Виков компьютер. Читать не любит – родители не приучили. Пусть бы погулял где-нибудь в параллельном пространстве Бермудии, а как прилетим на острова – милости просим обратно к нам! С другой стороны, Вик и сам бы прогулялся в параллельном пространстве. Конечно, все это ерунда: захотеть пропасть – и пропасть. Так не бывает. Нет, возможно, в треугольнике все-таки есть какое-нибудь искривление пространства. Было бы интересно оказаться в нем, разобраться и преподнести людям простое решение загадки. Но вряд ли это возможно, как в сказке, по щучьему велению, по моему хотению. Однако, рассуждал Вик, привыкший мыслить логично, возможности человеческой психики еще не до конца изучены. Не исключено (хотя и не доказано), что, если посылать сильные импульсы воли, то желаемое может сбыться. И Вик, прикрыв глаза, стал посылать эти самые импульсы. Просто так – ради эксперимента. Уверенный в его отрицательном результате.

А Олег мечтал: хорошо бы не просто исчезнуть, а существовать сразу в двух измерениях. В одном остаться тут, с женой и детьми. В другом – оказаться на работе. Наладить там все, дать понять Ольге, что он ценит ее как работницу, а не как-нибудь иначе, и вернуться. Если бы в Бермудском треугольнике творились такие чудеса, мысленно усмехнулся Олег, тут было бы полным-полно народа! Огромная очередь людей, желающих раздвоиться. Или растрои?ться. Олег знал некоторых, кто и распятериться не отказался бы и даже раздесятериться. Да он и сам не прочь. Но жизнь одна и человек один, отсюда все сложности…

А Насте уже не хотелось ни на какие Бермуды. Ей хотелось выспаться, чтобы прошла голова. А потом откровенно поговорить с Олегом. Начистоту. И сказать, что она еще молода и полна сил. Так что – будь свободен, если хочешь! Дети почти выросли, она может возобновить карьеру – публика ее помнит, а продюсерам только свистни, тут же выстроятся в очередь… Настя закрыла глаза и представила, как сходит с трапа самолета и ее встречает огромная толпа почитателей с цветами… Она знаменитая, смелая, сильная! Она тут же забудет Олега и начнет новую жизнь! Запросто!

А пилот Мануэль вспоминал свою невесту Лауру, которая исчезла в этих местах двадцать лет назад.

Двадцать лет назад, во время короткой, но ожесточенной гражданской войны Мануэль был предводителем небольшого отряда. Однажды, когда они возвращались после победоносного сражения, Мануэль увидел юную красавицу, качавшуюся в гамаке возле своего дома, остановил отряд и спросил ее:

– Хочешь стать женой командира?

Лаура рассмеялась:

– А кто тут командир?

Мануэль обиделся и скомандовал отряду идти дальше.

После другого сражения, весь израненный, он пришел на рынок, где Лаура торговала цветами, и сказал:

– Неужели ты не понимаешь, что я могу погибнуть и ничего не успею? Выходи за меня замуж.

Лаура рассмеялась:

– Если бы ты действительно погиб и стал героем, я бы еще подумала, а так – ступай в лазарет лечить свои болячки!

Мануэль пошел в лазарет, думая по пути о странных словах красавицы: как она могла бы выйти за него замуж, если бы он погиб?

И понял: она имела в виду, что полюбила бы его!

И он, не долечившись, отправился биться с врагами, чтобы погибнуть и заслужить любовь Лауры.

Ему не повезло, он остался жив.

Война кончилась без победителей и побежденных, каждый остался при своих интересах. Так часто бывает.

Мануэль переключился на мирную жизнь, очень много работал, купил шхуну, уплыл куда-то и через месяц вернулся.

Весь прибрежный городок гудел, как улей, люди с удивленными криками бежали к берегу. Пошла туда и Лаура. Ей показалось, что в воде плывет огромная клумба.

Это была шхуна Мануэля с цветами.

Он пригласил Лауру подняться на нее.

Палуба была усыпана розами, тюльпанами, георгинами, пионами, астрами и другими цветами, названия которых Лаура не знала.

– Лаура, – сказал Мануэль. – Я люблю тебя. Выходи за меня замуж!

Все смотрели и ждали, что скажет Лаура.

Лаура заглянула в трюм и сказала:

– Ха! Цветы только на палубе! Сверху! Значит, и любовь твоя такая. Поверхностная!

Люди ахнули, пораженные капризами своенравной девушки.

Лаура спрыгнула со шхуны на песок и побежала к лодке своего отца, старой лодке с драным парусом и кривыми веслами.

И отплыла от берега.

А Мануэль посмотрел вслед очень странным взглядом.

Лауры не было день, два, три.

На четвертый день все, у кого были хоть какие-то плавательные средства, вышли в океан.

Искали долго.

А лодка прибилась к берегу сама – пустая. Весла были целы, парус остался таким же, как и был. На корме – фляга с водой, вяленая рыба. Пестрый платок Лауры, аккуратно сложенный, лежал тут же, прижатый якорем, чтобы не сдуло. Все было на месте – кроме Лауры.

Мануэль отправился к гадалке.

Та раскинула карты, но они не сообщили ей ничего точного.

– Карты молчат – и я не буду врать! – отрезала гадалка. – Одно скажу тебе, Мануэль: в этих местах пропадает только тот, кто хочет пропасть.

– Значит, она утонула?

– Кто сказал – утонула? Пропала. Понимаешь разницу?

Мануэль не очень понял, однако начал ежедневно выходить на своей шхуне в океан, он обшарил все острова и атоллы в радиусе не меньше, чем триста миль.

Мануэль искал Лауру не для того, чтобы сделать еще одно предложение. Она убежала от него на глазах у всех, она его смертельно обидела и унизила, поэтому Мануэль знал, что сделает, когда наконец найдет ее. Он отомстит. Он убьет Лауру и смоет ее кровью тот позор, которым она покрыла его.

Когда поиски на шхуне не дали результатов, он купил подержанный самолет. С самолета увидеть можно больше, особенно с помощью бинокля.

Для того, чтобы подзаработать, он брал иногда пассажиров.

Так прошло двадцать лет.

И все чаще приходила ему в голову странная мысль, что Лаура не прячется на каком-то острове, а просто плещется, как русалка, где-то в этих водах – и смеется оттуда над ним, глядя, как он бесплодно кружит над океаном.

Посматривая на пассажиров из далекой северной страны, говорящих на непонятном языке, Мануэль привычно думал о том, как хотел бы он оказаться в том месте, где Лаура. Он все спланировал. Он даже не будет ее ни о чем спрашивать. Нож-наваха всегда за коротким голенищем его сапога. Нагнуться, выхватить, раскрыть, сделать выпад… – и уйти от нее по песку в море. Не оглядываясь. С ножом в руке. Ее кровь впитается в песок, а его кровь растворится в море. Даже после смерти он не хочет соединяться с нею.

Вот так и получилось, что все пятеро человек, летевшие в маленьком белом самолете в районе Бермудского треугольника, одновременно подумали о том, что не хотят быть здесь. Хотят исчезнуть, пропасть.

И они пропали.

2. Ник оказывается в Шереметьево, которое оказывается не совсем Шереметьево

Ник попал в аэропорт Шереметьево.

Он очень обрадовался, поэтому сначала даже не сообразил, что как-то уж слишком быстро здесь оказался. Но огляделся и озадачился: а где папа с мамой, где Вик? Делись куда-то… А потом, известное дело, его же будут обвинять, что он потерялся.

Тут Нику почудилось, что в дальнем конце аэропорта мелькнула бейсболка Вика – желтая с черными полосами. Дурацкая бейсболка. Зато приметная. Ник побежал туда. На бегу увидел нечто такое, чего в аэропорту быть не должно: по залу медленно и важно шел слон. Причем белый. Откуда он тут? На самолете привезли? Но в какой самолет он влезет? А может, это просто какая-нибудь рекламная акция? Рекламщики как только не исхитряются… Ник не зевака и не имеет привычки останавливаться, когда что-то рассматривает, он отлично умеет это делать на ходу. Поэтому, глядя на слона, он продолжал бежать. И слишком поздно заметил, что сейчас столкнется с толстым человеком, везущим на тележке целую гору чемоданов. Ник хотел, не снижая скорости, обогнуть его, но споткнулся, упал и заскользил по гладкому полу. И чуть не закричал от ужаса: он пролетел сквозь тележку и толстого человека. А на него наезжала уже другая тележка. Увертываясь от нее, Ник откатился в сторону – а там еще одна тележка. Прямо ему на ноги. Ник не успел убрать ноги, колеса тележки прокатились по ним, и Ник взвыл от боли. Правда, боли он не почувствовал. Но приготовился почувствовать. Поэтому почти почувствовал и все-таки взвыл. Но тут же понял, что ошибся. Тележка проехала сквозь него. И человек, который шел за тележкой, тоже прошел сквозь него. Ник встал. Он глядел на людей, которые казались вполне живыми, двигались, говорили, но при этом что-то было в них не то. Очень быстро Ник понял: они были не настоящие. Как тени. Нет, скорее как голографические изображения. Одни более четкие, другие размытые. Они легко проходили сквозь друг друга и, само собой, сквозь Ника. Он нарочно остался на месте, и за несколько минут через него прошли десятки людей.

Это было, конечно, страшновато.

Но Ник подумал, что это, наверное, сон. А раз сон, то ничего.

А если все-таки не сон?

Надо проверить не только людей, но и предметы.

Ник подошел к стене, поднял руку, осторожно приблизил пальцы. Прикоснуться было боязно, но он все-таки прикоснулся. Пальцы проткнули пустоту. И остались видны, только чуть мутновато. Ник просунул руку по локоть. А потом и сам решил пройти сквозь стену.

И прошел, не ощутив ничего особенного. Стало чуть-чуть сумрачнее, но тут же опять – все нормально.

И он уже с внешней стороны здания аэропорта.

Ника это развеселило.

Он прошел сквозь стену туда и обратно в нескольких местах.

Направился к двери, где охрана проверяла багаж, где все проходили через специальную раму, издающую резкие сигналы, если на человеке оставалось что-то металлическое. На Нике металлического было много: клепки на карманах, ремень с пряжкой, брелок с маленьким ножичком.

Сигнала не было.

И вообще никто не посмотрел в сторону Ника.

Интересно, подумал он, что получается? Я для них не существую – или они для меня не существуют? С одной стороны, они все – как призраки, я через них свободно могу ходить. С другой, и они через меня ходят, значит, я для них призрак?

Ник брел, размышляя, мимо кафе и захотел пить.

Но как ты попьешь, если все можно увидеть, а ничего нельзя потрогать? Вот стоит баночка в витрине-холодильнике, даже немного запотела… Ник сглотнул слюну. Вспомнил, что у него в кармане есть немного денег. Он достал их, протянул продавщице и сказал:

– Пожалуйста, дайте вон ту банку воды!

Но продавщица – ноль внимания.

Она меня не видит и не слышит, понял Ник. И зачем я вообще спрашиваю, можно же ведь просто зайти туда и взять банку.

Однако взять-то и не получится – банку видно, но ее нет!

А если все-таки попробовать?

Очень уж она по-настоящему выглядит!

Ник обогнул кафе, вошел через заднюю дверь, направился сквозь продавщицу к холодильнику, протянул руку, заранее огорчаясь – сейчас рука ухватит пустоту.

И тут руку так обожгло, что он отдернул ее.

Посмотрел: рука влажная. Да, ее обожгло, но – холодом! Настоящая холодная банка!

Ник схватил ее, открыл и жадно стал глотать напиток.

– Эх, хорошо! – сказал он сам себе (другие ведь все равно не слышат).

Может, попробовать взять и бутерброд?

Ник взял. Настоящий, нормальный бутерброд. С сыром. Еще один не помешает – про запас.

Ник завернул второй бутерброд в салфетку и сунул в карман.

Бродя по залу, он увидел табличку с силуэтами женщины и мужчины. Туалеты. Зашел в туалет и сделал то, что давно хотел. Обратил при этом внимание, что унитаз, которым он пользовался, спустив после этого воду, как воспитанный человек, оказался вполне нормальным, осязаемым. Струя не пролилась куда-то сквозь него, вода тоже смылась обыкновенным образом.

После этого Ник набрел на зал с игральными автоматами. Там сидели несколько мальчишек. Ник для проверки хлопнул одного по плечу – рука прошла сквозь воздух.

Ясно. Всё не настоящее.

Но тут он вспомнил про банку с водой. Как получилось? Он захотел пить, прикоснулся – банка оказалась реальной. В туалете то же самое: захотел воспользоваться унитазом – он получился настоящим. Может, и тут так выйдет? Надо захотеть и попробовать.

Он подсел к свободному автомату. Уже то, что удалось сесть, обрадовало: сиденье нормальное!

Взялся за руль, нажал на кнопку. На экране появился автомобиль. Эта игра ему известна – сначала простая гонка, потом тебе позволяют апгрейдить автомобиль, потом можешь купить новый. Есть руль, педаль газа и даже переключатель скоростей. Все как в настоящей машине.

Ник с легкостью выиграл первую гонку, оснастил машину улучшенным двигателем и помчался дальше.

Прошел час, второй.

Ник мчался на «Ламборджини Диабло» последней модели, пытаясь обогнать лидера, который ехал на «Порше», он кренился вместе с поворотом руля, что-то бормотал, стал красным и взъерошенным, хотя никто его не ерошил: волосы у него в такие моменты вставали дыбом сами по себе.

Он забыл обо всем на свете.

Наконец гонка кончилась, он победил и перешел к другому автомату. Этих секунд ему хватило, чтобы немного прийти в себя.

А где все-таки родители? – подумал он.

И где Вик?

И тут ему стало холодно и страшно.

Ник вспомнил о своих мыслях в самолете. Ведь он хотел пропасть! И что же – пропал? Они там, летят, а он тут? И, может, даже и не заметили! Думают, что спрятался за кресло и сидит! Нет, они должны его искать! Не могут не искать!

А вот благоразумный Вик, наверно, не пропал!.. – мимолетно подумал Ник.

Он побежал к внутреннему выходу из аэропорта, к аэродрому.

Там, на взлетной полосе, он увидел только один самолет, огромный – и он уже поднимался, причем беззвучно.

И небо какое-то серое, хмурое.

Облачность, нелетная погода, решил Ник и обратился к служителю в форме:

– А скажите, когда опять будут летать самолеты?

Служитель, не ответив, прошел сквозь него.

…Устав бродить, Ник сел на стул. И увидел перед собой опять игровой автомат. С самолетами. Что ж, раз уж нет настоящих, поиграем в компьютерные!

И он опять увлекся, и даже не обратил внимания на то, что сзади появились два человека в сине-зеленых халатах – один в зеленой шапочке, другой в синей. Они, не прикасаясь к Нику, обставили его сенсорными датчиками и всякими приборами. Несколько минут наблюдали за показаниями, потом собрали свою аппаратуру и удалились так же бесшумно, как и пришли.

3. Вик попадает неизвестно куда и знакомится с Ричардом Ричардом, который хочет ему помочь, но не желает этого

Вик обнаружил себя в белом пустом пространстве.

Ему это не понравилось, но он усилием воли заставил себя быть хладнокровным.

Ты захотел сюда попасть и попал, подумал он. Значит, это бывает. Надо теперь разобраться, что тут к чему.

Но попробуй разберись, если этого ЧТО – нет. К ЧЕМУ – тоже нет.

Полная пустота.

И даже стоишь неизвестно на чем.

Вик согнулся, чтобы ощупать ладонью поверхность внизу.

Но никакой поверхности не было. Ладонь шарила ниже подошв, а потом ощупала и сами подошвы.

Но ни на чем стоять нельзя, это противоречит законам физики!

Такое бывает, только если находишься в невесомости.

Или падаешь.

Но когда падаешь, чувствуешь движение ветра.

Движения ветра нет.

Значит – невесомость. Значит, если подпрыгнуть и взмахнуть руками, можно зависнуть и повернуться.

Вик так и сделал: подпрыгнул и взмахнул руками.

И немедленно упал на…

Непонятно на что, но довольно ощутимо. Даже ушиб локоть.

Хоть бы что-нибудь было, подумал Вик. Хоть какая-нибудь зацепка. Иначе получается как в задаче со всеми неизвестными. Что выйдет, если что-то, непонятно что, прибавить к чему-то, непонятно чему? А ничего и не выйдет.

Тут Вик увидел какой-то предмет.

Он пошел к нему и вскоре оказался перед висящим в воздухе крюком. Такие крюки бывают на строительных кранах.

Почему крюк? – стал гадать Вик.

И догадался. Он подумал о зацепке – вот и появилась зацепка, то, чем зацепляют. Крюк. Значит, надо подумать о чем-то другом.

О выходе.

Выход – это дверь. И Вик увидел дверь – обычную дверь, деревянную со стеклами, как у них дома. Вик подошел, открыл ее. И оказался на улице. Она была битком забита людьми и автомобилями. Казалось, тут шагу негде ступить. Люди самые разные: высокие, маленькие, белые, черные, смуглые. Одеты как попало – и в костюмах, и в каких-то балахонах, и в шубах, и совсем почти голые. А машины такие, будто здесь решили устроить выставку автомобилей, начиная с первого, кончая самым современным. А еще экипажи с лошадьми и конники. А вон кто-то на санях, а вон вообще оленья упряжка. А вон два слона идут. Причем оба белые. С ума сойдешь. При этом всё движется сквозь друг друга, но без аварий и столкновений.

И дома были такие, какие только можно вообразить – многоэтажные небоскребы из бетона и стекла, деревянные избушки, древние замки с башнями, чумы, сакли, вигвамы, коттеджи, фанзы, иглу (начитанный Вик знал, как называются традиционные дома разных народов). В общем, страшная мешанина. Пожалуй, немного похоже на Москву – там тоже каких только домов не увидишь на одной и той же улице.

Одна из машин вдруг резко свернула и поехала по тротуару.

Вик посторонился и наткнулся на что-то.

Услышал вскрик, обернулся.

Перед ним стоял человек в очень странном наряде: высокие армейские ботинки, зеленые штаны с наколенниками, как у роллера, руки в перчатках, куртка, под которой, похоже, бронежилет. А на голове шлем, как у средневекового рыцаря, с прорезью для глаз и забралом.

– Ты живой? – спросил человек.

– Живой, – ответил Вик.

– Давно здесь?

– Только что.

– Новенький?!

Человек в шлеме отпрыгнул в сторону, постучал себя куда-то в область виска и прокричал:

– Вызываю СС! Вызываю СС! Срочно!

Вику это не понравилась, но он даже не успел испугаться: тут же подкатила сине-зеленая (или зелено-синяя) машина, оттуда вышли два человека в халатах, с чемоданчиками, один в зеленой шапочке, другой в синей.

– Не кричите, мы уже здесь, – сказали они человеку в шлеме. И представились Вику: – СС, Санитарная Служба. Мы должны вас обследовать.

Они обставили его приборами, присоединили к нему какие-то проводки, стали осматривать его и наблюдать за показаниями приборов. Через несколько минут диагноз был готов:

– Все нормально!

– Совсем все нормально? – недоверчиво спросил человек в шлеме.

– Абсолютно.

Врачи собрали оборудование и уехали, человек снял шлем и оказался совершенно лысым. По лицу его струился пот, человек, щурясь и моргая, достал платок и вытер лицо.

– Фу, как ты меня напугал! – сказал он, обмахиваясь платком.

Но вдруг рука его застыла, он уставился на Вика так, словно только сейчас его разглядел. Скорее всего, так и было: что увидишь в узкую прорезь, да еще когда пот заливает глаза? А разглядев, он, похоже, напугался еще больше, что подтвердили его слова:

– Какой ужас!

Что во мне такого ужасного? – подумал Вик. На себя бы посмотрел в зеркало, увидел бы настоящий ужас.

– Это ты? – спросил человек дрожащим голосом.

Вик хмыкнул. Интересная форма вопроса.

– Я, – ответил он.

– Значит, ты не утонул?

– Я и не тонул.

– Ты разве не плыл на корабле сорок два года назад?

– Я летел на самолете. Только что. Кстати, можно узнать, куда я попал?

Человек, с облегчением фыркнув, опять вытерся.

– Как похож! Как похож! Просто копия! Это точно не ты?

– Я это я, но не тот, про кого вы спрашиваете.

– Жарко! – пожаловался человек. – Не хочется надевать шлем.

– А вы и не надевайте.

– Ну да! Откуда я знаю, вдруг ты захочешь кинуть в меня камнем?

– С какой стати?

– Да ни с какой. Просто подумаешь – и…

Чудак какой-то, решил Вик. Или просто псих. Только псих может подумать, что ему захочется кинуть…

И тут в воздухе что-то мелькнуло, человек присел и выставил перед собой шлем, о который ударился камень.

– Ты же обещал! – закричал он.

– Не кидал я в вас! – Вик вытянул руки. – Вот, пожалуйста, никаких камней!

И сейчас же в шлем ударил еще один камень.

– А это что такое? – спросил человек. – Или ты не знаешь, что можно швыряться камнями мысленно? Даже когда не хочешь, а только представляешь?

– Нет.

– Ну да, ну да, ты же только что прибыл… Я сам виноват, не надо было наводить тебя на эти мысли.

– Может, все-таки объясните, что происходит? Я ничего не понимаю, – сказал Вик.

– Тебе все в свое время объяснят, – неохотно ответил человек. – Я, знаешь ли, живу сам по себе. Будь здоров! Нет, но как жарко! Надо переместиться.

И, как только он это сказал, дома, машины и люди исчезли, вдалеке появилось море, откуда потянул прохладный ветер. А вокруг возвысились горы, покрытые снегом.

Человек удивленно посмотрел на Вика:

– Ты тоже здесь? Странно, я не хотел тебя брать с собой. Мне это не нравится. Тем не менее – счастливо оставаться!

Человек надел на голову шлем и начал спускаться по горной тропинке, опираясь на альпеншток, который появился в его руках.

Что ж, Вик не привык никому навязываться. Он повернулся и пошел в другую сторону.

Но через минуту послышались шаги: человек догонял его.

– Все, я пропал! Я пропал теперь! Так я и думал, что этим кончится! – горестно приговаривал он. – Слишком ты на него похож! Ты похож на мальчика, который утонул, – объяснил он Вику.

Это объяснение Вику ничего не объяснило.

– Присядем, – сказал человек.

Появилась скамейка, на которую он сел, устало вытянув ноги. Вик сел рядом.

Человек откинул забрало шлема, осмотрел еще раз Вика:

– Да, копия. Просто копия. Я пропал!

– Если вы скажете, чья я копия и почему вы из-за этого пропали, я попробую вам помочь, – предложил Вик.

– Ты не поможешь. Мне теперь никто не поможет. Как тебя зовут?

– Виктор. Вик.

– А меня Ричард Ричард.

– Я вообще-то хорошо слышу.

– Это имя и фамилия. Папа так назвал. Папа был ученым и хотел, чтобы я пошел по его стопам. И я пошел. Я стал заниматься микробиологией. И заболел. Нозофобия это называется.

– Не слышал.

– Страх болезни. Я заболел страхом болезни, я стал бояться заразиться чем-то и умереть. Я перестал общаться с людьми, заперся в лаборатории. Я искал способы не болеть и жить как можно дольше. В идеале вечно. Как Фауст. Ну, ты про него не слышал.

– Почему? Немецкий ученый. Легенда такая есть. Про человека, который хотел вечной молодости.

– Ты начитанный мальчик. Да. Я тоже хотел вечной молодости. И боялся болезней. Но бесконечно болел. Потому что микробы не только в других людях, они и во мне, и они размножаются. Я был в отчаянии. Общаться с людьми – заболеешь. Жить в одиночку – тоже начинаешь болеть. Один врач по телефону посоветовал мне отправиться в морское путешествие. Относительно чистый воздух, ограниченное количество пассажиров… Я купил билет на небольшой прогулочный корабль. Но и там сидел в каюте, все вокруг протирал спиртом, а выходил на палубу только по ночам, когда никого не было. И однажды ночью… – Ричард Ричард тяжко вздохнул и продолжил. – Однажды ночью вышел мальчик со своей старшей сестрой. Я хотел уйти, но не успел. Мальчику вздумалось показать сестре, какой он храбрый. Он вскочил на борт, тут подул ветер, и он упал в море. Сестра страшно закричала. А я… Я проклинал себя: зачем я оказался здесь? Сидел бы в каюте – и ничего бы не было! Но… Пришлось прыгать. К тому же, эта сестра была красивой девушкой.

– А если бы некрасивая, то не прыгнули бы?

– Почему? Просто это дополнительный фактор… Не перебивай! – рассердился Ричард Ричард. – Я прыгнул, но… Было темно… Я не достал, не успел… Я хотел его спасти! Хотел! – настойчиво повторил Ричард Ричард, будто спорил с кем-то. – Но ведь ночь! Темно. И волны… Через несколько минут мне бросили спасательный круг с веревкой. Вытащили. Потом спустили катер, искали его. Не нашли. И сестра так смотрела на меня… Как будто я был виноват. Но я ведь не виноват, правда? Я хотел его спасти! Честное слово, хотел!

– Да я верю, – сказал Вик.

– А она не поверила!

– Она так сказала?

– Нет. Просто смотрела. И я понял – она не верит. Она думает, что я не стал нырять слишком глубоко, что я испугался…

– Мало ли кто что подумает, – рассудительно сказал Вик. – Вы сами ведь знаете, что это не так?

– А если так? – резко повернулся к нему Ричард. – Если я именно испугался? Если я действительно побоялся нырнуть поглубже? Еще бы, я ведь всегда боялся за свою жизнь! Я хотел жить вечно! И вдруг погибнуть из-за какого-то мальчишки!.. В общем, она смотрела так, что я желал провалиться сквозь землю, то есть сквозь палубу. Испариться, исчезнуть. И исчез. И оказался здесь. В Бермудии. Я оказался здесь с теми желаниями, которые были: жить вечно и найти мальчика. Чтобы спасти его. Первое желание оказалось легко исполнимым.

– Вы серьезно? – спросил Вик.

– Абсолютно. В Бермудии живут вечно. Но можно заболеть и умереть. Можно погибнуть. В этом проблема. Поэтому я держусь подальше от людей. А мальчика не нашел. Скорее всего, он погиб. Но желание-то осталось! Потому что желания, с которыми сюда попадаешь, остаются навсегда! И вот ты – на мою голову. Теперь я буду хотеть тебя спасти. Уже хочу.

– Меня не надо спасать.

– Это пока не надо. Мало ли что может случиться. Кстати, – огляделся Ричард Ричард горные кручи и обрывы. – Здесь довольно опасное место!

И тут же они оказались у берега моря, на траве под тенистым деревом. Ричард Ричард снял шлем.

– А как вы это делаете? – спросил Вик.

– Что?

– Перемещаетесь?

– Все зависит от силы воображения и желания. Мы это называем одним словом – воображелание. Где захочешь себя представить, там и будешь. Вот ты – куда бы хотел?

– Не знаю… Ну – в Москву.

– Москва? Знаю, знаю. Ну, попробуй. Вообрази Москву.

Вик попробовал.

И тут же увидел себя и Ричарда Ричарда на Красной площади.

Правда, все было немного смазано, как на плохой фотографии. Но разглядеть можно: храм Василия Блаженного, кремлевская стена, мавзолей, Исторический музей, ГУМ…

– Ты не очень хорошо это представляешь, – сказал Ричард Ричард. – Наверно, редко видел или у тебя плохая зрительная память. Но все-таки для начинающего – неплохо.

– Тут можно видеть только то, что вообразишь? – спросил Вик. – Ничего настоящего нет?

– Настоящее – то, что связано с пропавшими. Ну, и сами пропавшие, – сказал Ричард Ричард. – Так их называют, я предпочитаю слово – попавшие. Не так безнадежно звучит. А все остальное – наша фантазия, но фантазия рождает только то, что есть на самом деле. Чего не существует, ты увидеть не можешь. С другой стороны, есть еще то, чего не хочешь видеть ты, но хотят видеть другие. Подозреваю, что тут есть и то, чего никто не хочет видеть, но оно было на земле и отразилось тут. И осталось навсегда. Записано, понимаешь?

– Да, – кивнул Вик, окончательно запутавшийся.

– В любом случае то, что кто-то хочет видеть, может стать настоящим и даже осязаемым. Все зависит от воображелания. К примеру, ты хочешь увидеть Москву, а я хочу увидеть опять берег моря. Что получится?

Получился берег моря.

– А чего-нибудь попить нельзя представить? – спросил Вик.

– Вообще-то стакан воды воображелать труднее, чем целый город, – ответил Ричард Ричард. – Но у меня седьмой уровень по двенадцатиуровневой шкале. Мне это доступно.

И в его руке появился стакан с водой. Он понюхал воду, потом плеснул себе на ладонь, лизнул, задумчиво пошлепал губами, пробуя. И определил:

– Химический состав удовлетворительный.

И передал стакан Вику, который жадно выпил воду – у него давно уже пересохло в горле. После этого он спросил:

– Значит, сюда попадают те, кто хочет пропасть, исчезнуть?

– Ты неплохо держишь мысль! – похвалил Ричард Ричард. – Именно так. Надо оказаться в Бермудском треугольнике и надо захотеть исчезнуть. Не обязательно именно в Бермудии, да и кто о ней знает, просто захотеть оказаться где-нибудь в другом месте. И все, и попадаешь сюда. С теми желаниями, которые на момент пропадания у тебя имелись. Ты желал что-нибудь?

– Вообще-то я думал, что неплохо бы разгадать тайну треугольника…

– Все ясно! У тебя будет для этого и время и возможность! А еще?

– Больше ничего… – неуверенно ответил Вик.

Он вспомнил, что на самом деле у него было мимолетное желание… Вернее, не желание, а так, просто мысль… Неужели это исполнилось?

Ричард Ричард пытливо смотрел на Вика.

И он признался:

– Еще я подумал… Случайно… Не всерьез. У меня есть брат… Мы летели… Мы были не то что в ссоре. То есть я совсем не был с ним в ссоре, но он…

– Ты захотел от него избавиться?

– Нет! Просто случайно подумал! Что ему неплохо бы на время попасть в параллельное пространство… Неужели он тоже исчез?

– Если это совпало с его желанием куда-нибудь переместиться – запросто!

– Но значит – он тут? А где мама и папа?

– Возможно, летят себе дальше.

Вик старался сохранять спокойствие, но ему стало не по себе.

– А как вернуться? – спросил он.

– Никак. Это еще никому не удавалось. Да и зачем? Здесь можно жить вечно – тебе это не нравится?

– Нет, но… А мама, папа, Ник?.. И вообще, вся жизнь – там…

– Забудь про нее, – посоветовал Ричард Ричард. – Поверь мне, я сорок два года здесь живу, и хотя многое мне тут не нравится, но если бы я остался там, – Ричард Ричард неопределенно махнул рукой в сторону, – то мне было бы уже семьдесят семь лет! Я, может быть, уже умер бы! Или стал бы дряхлым стариком!

Ричард Ричард развеселился, представив себя дряхлым стариком. Перед ним появилось зеркало, в которое он с удовольствием заглянул, радуясь, что он остался молодым и бодрым. Потом зеркало исчезло, и тут же Ричард Ричард опять загрустил:

– С тобой вот только что делать? Если ты попал сюда с желанием разгадать тайну, то есть найти выход, ты будешь его искать. Я должен тебе помочь – но я-то не собираюсь искать выход. Как быть?

– Не помогайте, – хмуро сказал Вик.

– Ты ничего не понял! – воскликнул Ричард Ричард. – Я живу тут с желанием спасти того мальчика! То есть помочь ему. Ты на него похож. И во мне это желание обострилось, оно перенеслось на тебя! Думаешь, я хочу тебе помогать? Да ничуть, если честно! Но – желаю!

– Не хочу, но желаю… Не очень ясно, – пробормотал Вик.

И тут в воздухе появилась линейка. Обыкновенная ученическая линейка. Она возникла перед лбом Вика, изогнулась – и щелкнула его по лбу. Вик ойкнул и схватился за лоб:

– Это вы меня стукнули?

– Совершенно верно, – подтвердил Ричард Ричард. – Я вспомнил одного из своих учителей. Когда он злился на тех, кто чего-то не понимает, он бил линейкой по лбу. И, как только я это вспомнил, ты тут же и получил. Причем я не хотел этого сознательно, а пожелал мимолетно. Представил. Теперь ясно?

Вик не успел ответить: перед лицом Ричарда Ричарда тоже появилась линейка, тоже изогнулась… Но Ричард Ричард схватил ее, сломал и, ничуть не обидевшись, кивнул:

– Теперь я вижу – ясно. Но все-таки, будь добр, старайся контролировать себя.

У Вика в голове понемногу все стало проясняться.

– Так вот почему вы ходите в такой одежде! – догадался он. – Боитесь заразиться и боитесь, что кто-то чем-то может в вас кинуть?

– И даже выстрелить. Невольно, случайно, не желая мне зла. Но мне от этого легче не будет. Такова Бермудия – здесь исполняются все желания, в том числе те, которые возникают помимо нашего желания!

– И можно вообразить что хочешь?

– При известной силе воображелания.

– Значит, я могу увидеть папу, маму, брата?

– На здоровье!

И Вик, зажмурившись, представил Олега, Настю и Ника.

Он долго так сидел, а когда наконец открыл глаза – увидел их. Отец смотрел деловито, как всегда, мама улыбалась, а Ник смотрел с вечной своей усмешкой, словно говоря: «Ну, я тут – и что дальше?»

Вик бросился к ним… – и проскочил насквозь.

И остановился, растерянный.

– А осязаемыми их нельзя сделать?

– Можно. Но они тоже будут не совсем настоящими. Вернее, совсем не настоящими. Я много раз воображелал себе утонувшего мальчика. Мы оказывались на корабле, он падал, я прыгал и спасал его… Становилось легче – но ненадолго. А ты кто вообще? – вдруг спросил Ричард Ричард.

– То есть?

– Ну, может, ты хулиган, бездельник, вредный человек? – с надеждой спросил Ричард Ричард.

Вик понял его мысль, усмехнулся и ответил одной из любимых фраз отца:

– Не могу вас порадовать.

– Да уж вижу, – с досадой сказал Ричард Ричард. – Ты и не дурак, к тому же с тобой интересно. Мне давно ни с кем не было интересно. Вот я попал так попал! – сокрушенно покачал он головой.

И вдруг застыл, словно прислушиваясь к чему-то в себе.

– Я мысленно рассуждаю, – пояснил он Вику. – С одной стороны – да, у меня есть желание тебе помочь. Но ты хочешь найти выход, а это противоречит моим желаниям. К тому же помогать в таком деле – опасно для жизни. А я не хочу подвергать свою жизнь опасности. Ты знаешь, Вик, а ведь баланс не в твою пользу! Прости, но я ухожу. Ничего, не пропадешь, здесь много добрых людей!

И Ричард Ричард стал растворяться в воздухе.

– Погодите! – крикнул Вик.

– Может, еще встретимся! – послышался далекий голос.

И Вик остался один на пустынном берегу моря.

– Попал так попал! – сердито повторил он слова Ричарда Ричарда. – Это я попал так попал!

Кстати, а на каком языке мы с ним говорили? – подумал он.

И не нашел ответа.

4. Настя становится знаменитой, а Олегов становится два

Настя стояла на трапе самолета и думала, что проспала и не заметила, как прилетели.

Внизу была толпа народа – несколько тысяч.

Все махали руками, флажками, кричали, визжали от восторга.

Тут Настя расслышала, что именно кричит толпа. Сначала вразнобой, а потом хором:

– Нас-тя! Нас-тя! Нас-тя! Нас-тя!

Настя растерянно улыбалась.

– Как тебя встречают! – послышался сзади голос.

Настя обернулась. Какой-то незнакомый мужчина. Высокий, симпатичный, темноволосый. Интересно, кто это?

– Нас-тя! Нас-тя! Нас-тя! Нас-тя! – скандировала толпа.

Насте уже слышалось:

– Тя-нас! Тя-нас! Тя-нас!

А потом:

– Стя-на! Стя-на! Стя-на!

Настя пожала плечами и стала спускаться.

Со всех сторон тянулись руки, светились улыбками умиленные лица. Кто-то даже плакал от восторга. Это было вообще-то приятно. Настя кивала, улыбалась, посылала воздушные поцелуи.

У трапа стоял роскошный белый лимузин.

Несколько крепких мужчин, оттесняя толпу, освободили Насте дорогу.

Но чьи-то руки умудрялись просунуться – с листками, блокнотами, календариками. И ручками, чтобы Настя сама не искала ручку, а сразу же поставила бы автограф. И Настя стала всё подписывать. При этом один календарик и один диск она не успела вернуть. На них было ее лицо – самая лучшая ее фотография. И надпись «Nastya Gold Disc».

Оказавшись в просторной машине (телевизор, зеркала, ящички, дверки, а сзади – ванна!), она поставила диск в проигрыватель и услышала свой голос. Этот голос в замечательном музыкальном сопровождении пел песню, которую Настя когда-то пела, будучи начинающей исполнительницей, восходящей звездой… Которая так и не взошла. Или, значит, все-таки взошла? Может, она не в самолете спала, а несколько лет проспала и не заметила, как пришло время ее славы?

Проигрывающее устройство транслировало звук и наружу. Толпа фанатов взорвалась восторженными воплями и подхватила песню, она зазвучала на тысячи голосов, которые, однако, не заглушали самый лучший голос – Настин. Лица поклонников заглядывали в машину, но тщетно: стекла были тонированы, получалось – «я вас вижу, а вы меня нет».

Лимузин через несколько минут подкатил к отелю.

Настю проводили в огромный холл. Несколько человек бросились к Насте, чтобы помочь, услужить.

– У меня нет багажа, – сказала Настя, но увидела, что откуда-то несут чемоданы – множество больших чемоданов, а также свертки, пакеты, коробки…

Ее провели в лифт. Лифт был необычным: диваны, кресла, небольшой фонтан, дверца с золотыми буквами WC; Настя полюбопытствовала, открыла, увидела ослепительно белое пространство туалета. Сколько же он едет, если тут сделали туалет? – подумала Настя.

Но лифт поднимался вверх не больше минуты.

Настя оказалась в пентхаусе очень высокого здания – соседние дома были далеко внизу.

Проводив ее в номер, вся прислуга тотчас же вышла.

Остался (неизвестно откуда появившись) мужчина, которого она видела у самолета.

– Вот ты у меня какая! – сказал он.

И подошел к ней, и обнял ее.

Настя оттолкнула его обеими руками:

– Что это значит? Почему – у меня?

– А у кого?

– Слушайте, я не переношу хамства! Выйдите отсюда!

Мужчина посмотрел на нее с тревогой:

– Настя, ты что?

– Ничего! Выйдите!

– Настя, я Олег!

– Какой еще Олег? Мне что, вызвать прислугу, чтобы вас вывели?

– Я понимаю, ты сердишься, – с грустью сказал мужчина. – Ты считаешь, что я взял на работу эту дурочку…

– Какая еще дурочка? Выйдите!

Уж не сошла ли она с ума? – подумал Олег.

Потому что это был все-таки Олег. Но ведь Настя в самолете перед тем, как пропасть, опрометчиво пообещала себе, что забудет его, вот и забыла. И, конечно, сама не понимала этого.

Да еще голова у нее болела все сильнее.

– Выйдите, я вас прошу! – на этот раз мягче сказала Настя.

Олег пожал плечами и вышел.

Надо все обдумать и понять – что произошло с Настей, да и с ним самим тоже.

Куда они попали?

Что здесь за люди?

Тут же появились и люди, похожие на врачей. Один в зеленой шапочке, другой в синей.

– Как вы себя чувствуете? – первым делом спросили они.

– Прекрасно, – ответил Олег. – Скажите…

– Откройте рот…

И начались процедуры обследования.

Проведя их с привычной быстротой, врачи сказали:

– В пределах нормы!

И прошли в апартаменты Насти.

Настя обрадовалась им. Пока они обставляли ее приборами и датчиками, она пожаловалась:

– Голова очень болит!

– Сейчас?

– Да нет, уже давно. В самолете болела.

– Примем меры, – обнадеживающе улыбнулся зеленый врач.

– Только они не помогут, – мрачно добавил синий.

– Коллега, высказывать отношение в присутствии новоприбывших запрещено! – напомнил зеленый.

– Я не высказываю, а ставлю диагноз. Голова у вас будет болеть всегда! – приговорил Настю синий. – Извините!

И с этими словами вышел.

– Не все так плохо! – успокоил Настю зеленый.

И тоже вышел.

– Ничего не понимаю, – тихо сказала Настя. – Почему всегда?

Она легла на постель, приложила руки к голове.

Стало немного легче. Сами закрылись глаза.

А где Ник и Вик? – сквозь дрему подумала она, и тут на нее навалился крепкий сон.

А Олег слонялся по коридору, чувствуя себя в дурацком положении.

В коридоре, кстати, не было дверей.

Только окно в дальнем конце.

Он подошел к нему и увидел дом с ярко освещенными окнами. Одно было прямо напротив.

И Олег увидел в нем женщину, похожую на Ольгу.

К ней вошел мужчина.

Олегу стало неловко – будто он подглядывает.

Но пригляделся и мысленно ахнул: этим мужчиной был он сам!

5. Ричард Ричард возвращается и снова исчезает

Вик продолжал размышлять, сидя на берегу моря.

Ему захотелось есть.

Он представил котлету на тарелке – и воздух перед ним задрожал, начал проявляться контур тарелки. Такие у них дома – белые, с волнистыми краями. А где котлета?

Постепенно проявлялась и котлета. От нее шел пар. Правда, не было вилки, но сейчас не до приличий. Вик взял из воздуха тарелку, схватил котлету, надкусил… И тут же выплюнул. Это была какая-то горячая, но безвкусная масса с явным химическим привкусом. И даже рот прополоскать нечем. Если бы тут был Ричард Ричард…

И Ричард Ричард возник.

– Очень мне это надо! – сказал он, протягивая Вику стакан с водой.

– Спасибо!

Вода оказалась пресной и теплой. Вик спросил:

– Извините, а нельзя чего-нибудь… Какую-нибудь шипучку?

– Все эти шипучки – отрава! – заявил Ричард Ричард. – Есть хочешь?

– Да.

– Только никаких котлет! Это вредно! Вот – тушеные овощи!

И Ричард Ричард неведомо откуда взял тарелку с тушеными овощами. И вилка была, и кусок хлеба.

И все это оказалось довольно вкусно.

Ричард Ричард смотрел, как ест Вик, с гримасой недовольства и даже чуть ли не отвращения.

– Я могу остаться и один, – сказал Вик.

– Ага, конечно! А разве не ты пожелал, чтобы я появился здесь?

– То есть надо только пожелать – и вы появитесь?

– Ни в коем случае! Я тебе не джинн какой-нибудь! Необходимо взаимное желание!

– Значит, вы тоже пожелали меня видеть?

– Нет! То есть… Ну да, пожелал, – неохотно признался Ричард Ричард. – Я просто о тебе подумал. Что ты сидишь тут, голодный, и злишься на меня. А я не люблю, когда на меня злятся. Это неприятно, это расстраивает нервную систему, а состояние нервной системы может спровоцировать дисбаланс в организме, болезнетворные бактерии активизируются, и можно запросто схватить какую-нибудь внутреннюю инфекцию! – скороговоркой проговорил Ричард Ричард – как профессор, который сотый раз читает студентам одну и ту же лекцию.

Он был без шлема, лысина его блестела на солнце. Вик, занятый едой, посматривал на нее – и вдруг над гладкой поверхностью повис фломастер, и написал быстро, четко, крупно: «Дурак».

Ричард Ричард завел глаза наверх, прислушиваясь к ощущениям, и спросил Вика:

– Что-то написал?

– Я не…

– Там написано что-нибудь?

– Слово.

– «Дурак»?

– Да. Извините.

– Обычное дело, – вздохнул Ричард Ричард, вытирая голову платком. – Удивительно однообразные у людей фантазии! Каждый, кто видит лысину, хочет на ней написать. И обязательно – «дурак». Как будто других слов нет.

Вик подумал, что некоторые другие слова еще похуже «дурака».

И немедленно на голове Ричарда Ричарда появилась черта, потом другая.

Нет! – мысленно приказал себе Вик. У меня что, совсем нет силы воли?

И две черточки исчезли.

– Лучше вообще об этом не думай, – посоветовал Ричард Ричард. – Переключись на что-нибудь. Хотя навязчивые желания, они как икота. Закон белых слонов. Слышал, наверно? Шутка такая: «Стань в угол и не думай о белых слонах». Ну и, конечно, сразу же именно о белых слонах начинаешь думать. Давай сменим тему, а то так и будешь мучиться.

– Давайте, – охотно согласился Вик, потому что фломастер вновь завис над головой Ричарда Ричарда. – А как узнать, где мои родители и где брат?

– Я связывался с управлением, они сказали: все тут. И даже пилот вашего самолета. Довольно редкий случай. Наверное, вы все пожелали исчезнуть.

– То есть я смогу их увидеть?

– Пока нет. Существует закон: недельный карантин для прибывших, если это целая группа. Потому что были случаи: они собирались вместе и, думая, что здесь страна монстров, начинали нападать на кого попало. Неделя дается, чтобы человек сам разобрался, что к чему. Н у, и выясняется состояние здоровья, уровень воображелания. Ориентация. То есть будущая партийность.

– Как-то это сложно. Спасибо, – сказал Вик, возвращая Ричарду Ричарду чистую тарелку. Тот кинул ее в сторону, и она пропала.

– Ничего сложного. Все бермудяне делятся на две партии: ПТКХО, то есть Партия Тех, Кто Хочет Остаться, они же зеленые, но не те, которые Гринпис, и ПТКХВ, то есть Партия Тех, Кто Хочет Вернуться, синие. Есть еще одна маленькая – ПТКСЧВПСС, Партия Тех, Кто Считает, Что Все Произойдет Само Собой, но ее члены не признаются, что в ней состоят. Поэтому можно считать, что ее нет. Большинство, конечно, зеленые. Но у нас демократия, поэтому в День летнего равноденствия, двадцать второго июня, все голосуют, вернуться или остаться. И, конечно, все остаются. Кто добровольно откажется от вечной жизни?

– Смотря какая жизнь! – заметил Вик.

Эти слова почему-то вывели из себя Ричарда Ричарда.

– Ну ты, умник! Здесь замечательная жизнь! Здесь такая жизнь, что ты даже не можешь себе представить! А я больше не хочу тебя видеть! И не увижу – даже если ты очень захочешь!

И Ричард Ричард мгновенно растворился.

6. Олег ссорится с Олегом, а Олег этим пользуется

Олег увидел себя в своем кабинете.

Не тот Олег, который был в гостинице, а другой – он же хотел раздвоиться, вот и раздвоился. Но он еще об этом не знал. (На самом деле даже не раздвоился, а… Однако об этом позже).

Наконец-то, подумал Олег и первым делом включил компьютер, чтобы просмотреть последние финансовые сводки. Компьютер не включался.

Он нажал на кнопку, вызывая секретаря.

Никто не вошел.

Он взялся за телефон.

В трубке была тишина.

– Это еще что за фокусы? – рассердился он. – И крикнул: – Эй, там есть кто?

Вошли два врача в халатах и в шапочках, один в зеленой, другой в синей.

– Как себя чувствуете? – спросили они в два голоса.

– Не понял, – сказал Олег. – Это еще что? Прививка от гриппа? Не рано? Лето на дворе!

– Общая диспансеризация!

Вообще-то Олег внимательно относился к своему здоровью, регулярно обследовался, поэтому покорно дал окружить себя датчиками и приборами.

Через несколько минут врачи сообщили ему (вернее, друг другу) результаты: Олег оказался фактически здоров. Он другого диагноза и не ожидал. После ухода врачей попытался еще раз включить компьютер, нажимал на кнопку вызова секретаря, пробовал позвонить. Тщетно. Мобильный телефон тоже не работал.

Тогда он встал из-за стола и пошел из кабинета.

Открыл дверь в приемную и увидел Ольгу.

Только она была не в приемной, а в милой уютной квартире.

Олег обернулся, чтобы понять, как это произошло, но не увидел кабинета, сзади была лестничная площадка.

Наверное, это следствие той рассеянности, которая нападала на него в последнее время. Ехал на машине, представил себя на работе и решил, что он уже там, а сам в это время приехал к Ольге и вот уже стоит у нее в квартире.

Ольга спросила:

– Как себя чувствуете?

– Отлично. Вы извините, я случайно к вам приехал. Я даже не знаю вашего адреса.

– Вы хотели приехать, вот и приехали. Вернее, вы представили это.

– Ошибаетесь. А почему вы не на работе вообще?

Ольга не ответила, а указала на кресло.

И Олег почему-то сел.

Но тут же деловито сказал:

– Наверное, вы болеете? Но, раз уж я у вас дома, давайте поговорим. А то все некогда. Понимаете, некоторые считают, что я сделал вас своей помощницей потому, что вы мне нравитесь. И я не могу сказать, что вы мне не нравитесь. Мне многие нравятся, ну и что? Я люблю жену. А в вас я оценил деловые качества. Понимаете?

Ольга молчала.

– Жарко, – сказал Олег.

– Воды, чаю? – тут же предложила Ольга.

– Воды. Без газа.

Она пошла за водой.

Выпью и пойду, подумал Олег.

Ольга вернулась со стаканом, Олег залпом выпил воду, встал:

– Ну… Что я хотел, я сказал…

– Нет, – не согласилась Ольга.

– Что нет?

– Вы сказали не то, что хотели.

– Ну, мне-то лучше знать, что я хотел!

– Ошибаетесь!

– Хорошо, – Олег опять сел. – А что я хотел сказать, как вы думаете?

– Что вы меня любите.

– Ну… Ну… Н у, ты фантазерка! – Олег даже закрутил головой и вытер рукавом пот со лба.

– Еще воды?

– Если можно.

Ольга пошла за водой, а Олег думал: как она догадалась? То есть – о чем догадалась? Он не любит ее! Она ему просто нравится! А может, все-таки любит? Вот тоже дурацкая ситуация! Скажу, что не люблю – обижу женщину. Скажу, что люблю – это будет неправда. Или все-таки правда?

Ольга принесла воды, села, глядя на него загадочно. Молчала.

Олег тоже решил помолчать.

Молчание – знак согласия.

А при чем тут согласие?

Поговорка.

А при чем тут поговорка?

Олег посмотрел в окно и увидел там тополь.

– Высокий тополь, – сказал он. – Старый, наверно?

– Что?

– Я говорю – тополь, – указал Олег за окно и увидел теперь пальму.

– Это пальма, – сказала Ольга.

– Я уже понял. А откуда она взялась?

– Всегда была.

– Был тополь. Только что.

– Ну, как скажешь.

– Что значит – как скажу? – рассердился Олег. – Тополь – это тополь, а пальма – это пальма!

– Пусть будут и тополь, и пальма, – решила Ольга.

Олег посмотрел в окно и, кроме тополя и пальмы, увидел еще и баобаб.

– Это уже ни в какие ворота не лезет! – сказал он.

И вдруг увидел на глазах Ольги слезы. Он растерялся.

– Ты что?

– Ничего. Если ты пришел меня обидеть, оскорбить, так и скажи.

– Да не за этим я пришел!

– А зачем?

– Я вообще не хотел приходить!

– Что ж, спасибо за откровенность…

Ольга опустила голову.

Олегу стало жаль ее.

Действительно, обижаю женщину ни за что, подумал он. А она такой хороший работник!

Он встал, подошел к Ольге, погладил ее по голове.

И тут вошел Олег, который до этого был в гостинице Насти.

– Я не понял! – сказал он. – У вас уже так, значит?

Олег, стоявший рядом с Ольгой (для ясности назовем его Олег-1), удивился:

– Ты что здесь делаешь?

– А ты? – спросил Олег-2. – Там Настя меня уже узнавать не хочет. Из-за нее! – указал он на Ольгу.

– Минутку! – запротестовал Олег-1. – Ты сам этого хотел. Ты хотел одновременно быть и там, и там. Вот и раздвоился.

– Это ты раздвоился.

– Хорошо, мы раздвоились.

– Но этого не может быть! – воскликнул Олег-2. – Ты ведь не другой, ты – я сам!

– Согласен, – не стал спорить Олег-1. – Я – это действительно я, Олег. А ты, скорее всего, моя тень. Я существую на самом деле, а ты в воображаемом мире. И сам ты – воображаемый.

– Что?! – оскорбился Олег-2. – Я воображаемый? Оля, ты слышишь? – он взял ее за руку. – Я похож на воображаемого?

– Ты очень реальный! – улыбнулась ему Ольга.

– Не хватай за руки женщину! – сказал Олег-1. – Это твоя… наша… Это моя помощница! А ты с ней тут шашни крутишь!

– Мы крутим!

– Я не кручу! Я жену люблю!

– И я люблю!

– Мальчики, вы пока разбирайтесь, а я кофе сварю! – проворковала Ольга, которую, кстати, ничуть не смутило присутствие сразу двух Олегов (да еще оба – начальники!).

Она вышла.

– Так, – сказал Олег-1. – Давай быстро решать. – Я останусь с ней, у меня уже отношения налаживаются. – А ты иди к Насте. Иначе, сам понимаешь, получится страшная путаница.

– Получится, это точно. Вот ты и иди к Насте!

– А что Ольга подумает? Был человек – и ушел!

– Мы на одно лицо!

Тут Олег-1 подумал, что Ольга ему, пожалуй, своей слезливостью уже надоела, а вот по Насте он соскучился. И решил:

– Ладно. Я иду к жене.

– К моей жене! – напомнил Олег-2.

– К нашей!

И тут Олег-2 подумал, что ему не хотелось бы оставаться здесь, не зная, что происходит в гостинице. Его-то Настя не узнала, а этого вдруг признает? Как-то это обидно…

Тут послышались шаги Ольги.

И они, не сговариваясь, на цыпочках убрались из квартиры.

Ольга поставила кофейные приборы, а из двери одной из комнат выглянул Олег, которого мы будем вынуждены называть Олег-3.

– Ушли?

– Да.

– Вот олухи-то! Кофе хочется!

Олеги же, ушедшие от Ольги, решили выяснить отношения.

– Я понял, в чем выход. Уничтожить тебя, да и все! – сказал Олег-1.

– Ага. Попробуй!

– Ты забыл, что я занимался карате, дружок!

– Я тоже!

Тут Олег-1 нанес удар рукой. Олег-2 увернулся, подпрыгнул и ударил ногой.

Начался серьезный бой. Они искусно нападали и защищались. Олег-1, достав пяткой Олега-2, поставил ему синяк под глазом. Зато Олег-2 очень больно ударил его по уху рукой, и ухо стало большим и красным. Никто не мог победить, потому что силы у них, понятное дело, были одинаковыми.

(Я понимаю, что вы, дорогие читатели, уже запутались, кто Олег-1, а кто Олег-2, но это не страшно: на самом деле человек-то один!)

Драка кончилась, естественно, ничьей.

Они сидели на земле, тяжело дыша.

В это время Олег-3 отхлебнул кофе и сморщился.

– Что-то не так? – спросила Ольга.

– Что это? – Олег-3 рассматривал на краю чашки следы крови.

7. Мануэль находит Лауру, как и ожидал, и соперника, чего не предполагал

Увидев себя не в самолете, а на каком-то острове, Мануэль понял, что его заветное желание наконец осуществилось – он оказался там, где должна быть Лаура.

На берегу никого не было, пришлось углубиться в густые джунгли.

Мануэль с трудом пробирался сквозь заросли. Жаль, нет мачете.

Наконец Мануэль набрел на тропу, которая вскоре вывела его к большой поляне. На ней раскинулось обширное поместье, обнесенное высокой плетеной изгородью. Виднелась черепичная крыша дома. Сквозь щели в изгороди Мануэль разглядел этот дом – крепкий, из толстых бревен. К нему примыкали хозяйственные постройки, дальше виден кораль для скота; все было ухожено, просторно, красиво. Дом огибала веранда, увитая цветами. Любимыми цветами Лауры… Именно в таком доме он хотел бы жить с Лаурой и их детьми. Что ж, возможно, она тут и живет, спрятавшись в чащобе посреди острова. Только не с ним. А с кем? Явно ведь ощущается присутствие мужчины, его рук, его труда.

Мануэль прошел в приоткрытые ворота, направился к дому. Обогнув его, вошел через заднюю дверь, обтянутую москитной сеткой. Он старался не шуметь.

В доме было сумрачно и тихо.

Справа стоял массивный шкаф, который загораживал свет. Мануэль хотел обойти его – и тут получил удар по голове.

И упал.

…Очнувшись, он увидел себя связанным. Его перетащили к окну и прислонили к стене. А напротив, посмеиваясь, стоял – Хорхе! Тот самый Хорхе, бездельник, которого никто в городе не считал за человека, который постоянно метался от одной партии к другой и везде считался предателем, тот самый Хорхе, которого Мануэль однажды встретил у дома Лауры и сказал ему, что, если еще раз увидит его здесь, то его бедная мать лишится единственного сына – чему, впрочем, она обрадуется, ибо лучше не иметь никакого сына, чем такого! И Хорхе исчез. А Лаура, припомнил Мануэль, исчезла спустя несколько дней после этого! Так вот в чем дело! Зная, что им не будет жизни в городе, они решили инсценировать исчезновение Лауры, а сами спрятались в этой глуши!

При этом Хорхе выглядел довольно неплохо, лет на двадцать с небольшим, хотя ему должно быть за сорок. Это объяснимо: жизнь на свежем воздухе, охота, рыбалка…

Но тут Мануэлю стало не до размышлений об охоте, рыбалке и жизни на свежем воздухе: отодвинулась занавеска, за которой была постель, и вышла Лаура в своем любимом красном платье.

Вот она-то уж совсем не изменилась, так и осталась двадцатилетней! И такой же красивой. Мучительно красивой.

– Нашел наконец? – спросила Лаура, подбоченившись.

Мануэль зашевелился и пытался что-то сказать, но рот его был крепко завязан.

Хорхе рассмеялся.

– Это все, что ты можешь сказать? Му-му? – передразнил он. – Может, ты стал коровой? То есть, извини, быком? Лаура, неужели ты не понимаешь, что он на своем бычачьем языке опять зовет тебя замуж?

– Я подумаю! – пропела Лаура, подошла и одним движением вынула нож-наваху из сапога Мануэля.

Мануэль заметался, застонал, заскрипел зубами. Эта женщина опозорила его окончательно – обезоружив. И теперь пощады ей не будет!

– Ну, ну, не надо так нервничать! – Хорхе присел на корточки, разглядывая Мануэля. – А ты постарел, приятель!

– Зато ты все такой же негодяй, как и был! – ответил ему Мануэль.*

(*Это не ошибка автора: так получилось, что повязка со рта Мануэля в этот момент исчезла. Автор. )

– Докажи, что ты мужчина, развяжи меня! – предложил Мануэль. – Я задушу тебя голыми руками!

– Не вздумай! – предупредила Лаура Хорхе. – Он опасен, как дикий зверь!

Что это мы говорим, будто в дешевых сериалах? – мелькнуло в голове у Мануэля. Он хотел бы сказать это вслух, а заодно и плюнуть в лицо этому мерзавцу, но, увы, рот был завязан**.

(**Как это получилось, честное слово, не знаю. Автор .)

В это время на дворе тревожно заклекотали индейки.

Хорхе насторожился.

– Не прихватил ли он еще кого-нибудь? Пойду посмотрю.

Хорхе вышел, взяв с собой карабин, а Лаура тут же бросилась к Мануэлю и зашептала:

– Что будем делать? Я его боюсь!

– Как? Он держит тебя тут силой? – удивился Мануэль***.

(***Извините, повязка опять исчезла. Просто наказание какое-то! Автор .)

– Когда я отплыла – чтобы вскоре вернуться, он догнал меня на катере. Предложил покататься. Через полчаса я захотела домой, но он только гнусно хохотал. Мы плыли почти всю ночь, и вот уже двадцать лет я мучаюсь с ним на необитаемом острове! У него давно созрел этот план! Он тут все приготовил. И держит меня в неволе, издеваясь надо мной и попрекая меня моей любовью к тебе! Я не знаю, как быть!

– Развяжи меня! – сказал Мануэль.

– Поздно, он может войти!

– Так не надо было тратить время на болтовню! Развяжи!

Лаура рискнула. Узлы были завязаны крепко, она вцепилась в них зубами…

И тут вошел Хорхе.

– Так-так-так! – сказал он. – Я знал, что вас нельзя оставлять вдвоем! Я все слышал! Не надейся, Мануэль, тебе не видать ее, как своих ушей!

И Хорхе, схватив Лауру, поволок ее к двери.

– Прости, Мануэль! – кричала она.

Ударом ноги распахнув дверь, Хорхе вышвырнул Лауру на крыльцо.

– Ах, да, чуть не забыл, – повернулся он на пороге и выстрелил в Мануэля из карабина. Пуля впилась в доску рядом с головой Мануэля.

Щелкнув от досады языком, Хорхе сказал:

– Надо же, промазал! Такое со мной впервые в жизни!

Дверь захлопнулась, а потом послышалось тарахтенье колес повозки.

Хорхе увозил Лауру.

Мануэль пополз к стеклянному кувшину, который, на его счастье, стоял на полу. Он взял его зубами за ручку и, мотая головой, бил об пол, пока не разбил. Используя осколки, он постепенно перерезал веревки, освободил себя.

Выскочил во двор, прислушался.

Тишина.

Похоже, он уже отъехали довольно далеко.

Но ничего. Теперь Хорхе не уйти от расплаты, а Лауре от его любви. И от своей гибели.

8. Ник знакомится с Веселым Роджером и его собакой Глючкой

Ник играл, играл – и проголодался.

Он вспомнил, что у него в кармане есть бутерброд, достал его, развернул салфетку и приготовился откусить, но так и остался с открытым ртом: бутерброд исчез.

Что-то мелькнуло перед глазами, прикоснулось к ладони – и все, нет бутерброда.

Ник растерянно смотрел то на свою руку, то по сторонам, и тут услышал сзади тихий смешок. Он обернулся.

Рыжий всклокоченный мальчишка, чуть постарше Ника, сидел на высоком стуле, болтал ногами и уплетал бутерброд, как ни в чем не бывало. Рядом с ним сидела кудлатая собачонка и, облизываясь, умильно смотрела на хозяина, который время от времени бросал ей маленькие кусочки.

– Привет, – сказал он Нику. – Почему я тебя раньше не видел? Ты новенький? Вот здорово! Сто лет тут не было новеньких! Ты откуда?

Тут он закашлялся, выпучил глаза и начал стучать себя кулаком по груди. Прокашлявшись, закричал:

– Ты с ума сошел? Так до смерти можно человека задушить! Куска хлеба жалко, да?

– При чем тут я? – удивился Ник.

– Как при чем? Ты разве не пожелал мне подавиться?

– Нет.

– Ага, не пожелал! – не поверил рыжий. – Ты вспомни!

Ник вспомнил. Действительно, когда он увидел, как мальчишка ест его бутерброд, он, рассердившись, представил, что тот давится – но именно представил, а не пожелал! И даже не представил, а так… Промелькнуло в мыслях. Очень ему надо, чтобы кто-то на самом деле давился!

– У тебя вообще какой уровень воображелания? – подозрительно спросил рыжий.

– Чего?

– Неужели не знаешь? А откуда такие способности?! Не думай, я тоже кое-что умею! Тоже у меня подавишься запросто!

И Ник действительно вдруг стал давиться. Чем-то сухим, что, однако, тут же стало влажным и сладким.

– Это я тебе сахару в горло подсыпал! – похвастался рыжий. – Сахар у меня хорошо получается. А остальное… И скажи спасибо, что это сахарный песок, а не настоящий! Вот тогда бы тебе было весело!

Рыжий оглядел бутерброд, осторожно откусил кусочек.

– Больше не надо, ладно? – попросил он. – А то ведь я тебе тоже в самом деле… Толченого стекла! – захихикал он.

– Да не собираюсь я, – сказал Ник, и тут же рыжий опять закашлялся. На этот раз меньше, но зато больше испугался.

– Ну тебя, – сказал он. – Возьми обратно! – и протянул Нику оставшуюся половину бутерброда. – А то пока с тобой будешь соревноваться, кто кого задушит, окончательно подавишься!

– Нет, спасибо, – отказался Ник. – Ты ешь, я отвернусь. И ничего не буду думать такого.

Он отвернулся и честно постарался не думать ничего такого, то есть не представлять, как рыжий давится. И тут же опять услышал кашель.

– Вредина! – задыхаясь, кашляя и чихая, прокричал рыжий. – Хитрюга! Отвернется он!

Ник испугался – что за ерунда такая, в самом деле? Так и навредить можно человеку! Тут он обратил внимание, что на экране автомата появилась новая игра. Заинтересовался.

За спиной послышалось быстрое чавканье. Причем двойное – собачонка тоже торопилась.

– У, Глючка, жадина! – сказал мальчишка, подошел и протянул руку:

– Спасибо, что дал доесть. Роджер меня зовут.

– Николай. Или Ник, – пожал его руку Ник.

– А я Роджер-Обжора. Так меня обзывают. Лично мне больше нравится Веселый Роджер.

– Вообще-то это пиратский знак, кажется?

– А я и есть пират. То есть из пиратов. А ты умный вообще? А тебе тут нравится? А знаешь, почему я Обжора?

– Почему?

– Вот тупой! Способный, а тупой, даже странно! Я же только что сказал: люблю есть. Я понимаю, ты обиделся. Но мне-то что делать? Я жрать хочу. Хавать. Лопать. Кусать. Не грусти, тебе тоже достанется. Что больше хочешь – мясо, рыбу, овощи какие-нибудь? Я ненавижу овощи, от них никакого толка. У тебя зуб не болит?

– Нет.

– А голова?

– Нет.

– А живот?

– Нет.

– Тебе повезло. У меня тоже ничего не болит, но зато я все время хочу есть. Ты хочешь есть?

– Хочу вообще-то.

– Очень?

– Терпимо.

– Опять повезло. Какой-то ты везучий, прямо смотреть противно! Может, ты вообще ничего не хотел, когда сюда попал?

– Почему. Я хотел оказаться в Москве.

– Знаю, есть такой город. И зачем?

– Я хотел попасть домой. Не совсем в Москву, в Подмосковье. Хотел поиграть на своем КПК. Ну, такой, вроде playstation, только круче…

– Ты мне рассказываешь! – обиделся Роджер. – Думаешь, если я восемьсот пятого года рождения, то ничего не знаю?

– Какого года?

– Тысяча восемьсот пятого. Мне двести с лишком лет!

Ник подумал: или он псих, или придуривается. И то, и другое не очень приятно.

Меж тем, пока они на ходу разговаривали и развлекались тем, что бросали Глючке палку, которую она неизменно приносила обратно, Роджер привел Ника к кораблю. Это был настоящий старинный корабль – деревянный, с мачтами и парусами. Очень красивый. Но стоял на земле, только не килем, а словно был вкопан, и борта всего на метр возвышались над землей. Из люка в носовой части корабля свисал якорь на толстой цепи, а рядом большими буквами было написано: «Santa Maria».

Они поднялись на корабль по дощатому трапу, прошли по палубе и оказались на камбузе – Ник легко это понял, увидев множество кастрюль, поварешек, сковородок и прочей кухонной утвари.

Роджер сел в углу за самый большой стол и крикнул:

– Бонс, бродяга! Мне как всегда!

Возникнув неизвестно откуда, подкатился круглый низенький человек с огромным подносом, на котором были здоровенные ломти мяса и хлеба, кружки с какими-то напитками, несколько кур, сваренных целиком, яйца, сыр, печеные яблоки, варенье, молоко, масло…

– Спасибо, Бонс! – важно поблагодарил Роджер низенького человека. Тот поклонился и отошел. Ник удивился, что мальчишка так себя ведет со взрослым. Наверно, этот Роджер плохо воспитан. Да еще и ест руками.

А Роджер, действительно, обеими руками совал в рот мясо, хлеб, грыз куриные ножки, запивал молоком, черпал ладонью варенье, заедал варенье рыбой. И не давился на этот раз, хотя сначала кусал осторожно, посматривая на Ника.

– Хы хехли хохех мне нахедить… – сказал он, набив рот до отказа.

– Чего? – не понял Ник.

– Ты, если хочешь мне навредить, предупреждай!

– Зачем мне тебе вредить?

– А низачем, просто так. Понимаешь…

Тут Роджер глянул на Бонса, который шел с подносом, полным еды, и вдруг закричал:

– Бонс, осторожно!

Кок пошатнулся, чуть не выронил поднос, но удержался на ногах.

– Видишь? Я посмотрел на Бонса, Бонс несет поднос, я представил, что он спотыкается и роняет поднос – потому что это смешно же! И он бы уронил, но я успел его предупредить. Это называется закон белых слонов, он же закон невольной подлости. Ты даже не хочешь сделать кому-нибудь гадость – а только думаешь, что можно бы сделать, а эта дура тут же выполняет!

– Какая дура?

– Бермудия, какая же еще!

Бонс был уже у стола и вдруг запнулся обо что-то, уронил поднос, который грохнулся об стол. С него все рассыпалось и разлилось – хорошо еще, что не на пол. А Бонс поднялся и укоризненно покачал головой:

– Мальчики, мальчики!

– Это он! – ткнул Роджер в Ника индюшачьей ногой. – Наверняка представил, как ты грохаешься.

– Я случайно… Ты просто начал рассказывать, я и представил, – оправдался Ник.

– Вот. Об этом тебе и толкуют! – поучительно сказал Роджер. – Спасибо, Бонс, старина, и не обижайся.

Бонс собрал со стола объедки, сложил на поднос и пошел от стола, очень внимательно глядя под ноги.

– Предупреждать надо, если появляются такие мысли, – сказал Роджер. – Правда, многие умеют сопротивляться, у кого уровень высокий. Но у Бонса уровень низкий, он сопротивляться не умеет. Ладно, дай поесть спокойно! – потребовал Роджер, будто это Ник болтал без умолку, а не он сам.

Он продолжил уничтожать все принесенное Бонсом, а Глючка под столом ничуть не отставала. Ник наблюдал и удивлялся.

– Да, мастер ты поесть! – сказал он.

Роджер не обрадовался этой похвале. Бросив куриную кость под стол, он закричал:

– Думаешь, мне от этого хорошо? Да я что хочешь сделал бы, лишь бы вообще не есть! Надоело!

– Не ешь.

– Не могу! Ты подожди, я еще закушу немного и все объясню. Ты же новенький, ты ничего не понимаешь!

Закусив немного, то есть умяв десяток больших кусков мяса, двух кур, дюжину яиц, три-четыре рыбины, пяток яблок, выпив пару кувшинов молока, Роджер отвалился от стола, отдуваясь, и сказал:

– Чуть-чуть полегче!

А после этого поведал Нику удивительную историю, которую, чтобы не утомлять читателей, можно вкратце пересказать своими словами.

9. История Роджера

Роджер был сиротой и хотел стать пиратом, несмотря на дурную славу этих морских разбойников и на то, что их не так уж много осталось к тому времени в Англии – многих перебили, а оставшиеся поступили на службу к королеве. Однажды он тайком пробрался на корабль, о котором ходили слухи, что он пиратский. Но выяснилось, что это обычное торговое судно. Ходит туда-сюда с грузами. А матросы не хлещут ром бутылками и не поют веселых пиратских песен, а с утра до вечера заняты тяжелой корабельной работой. Тяжелая корабельная работа не очень интересовала Роджера, поэтому он отсиживался в трюме. Его обнаружили уже в открытом море, да еще и поймали на месте преступления: Роджер залез в кладовую и намеревался стянуть кусок окорока. Боцман Пит хотел немедленно скормить его акулам, но заступился добрый кок Бонс (тот самый, что принес Роджеру еду). Он уговорил оставить мальчика: поваренок Бонса перед отплытием заболел и остался на берегу, пусть Роджер помогает как сможет.

– Конечно! – загремел боцман Пит. – На камбуз, ну да, он только того и хочет! Нет! Я оставлю его в живых, но он будет драить палубу и прислуживать! А если подойдет к камбузу ближе, чем на десять футов, я тут же выкину его за борт! Или всыплю ему линьков – так, что он будет помнить всю жизнь!

И Роджер остался на корабле.

Жизнь его с этого дня превратилась в сплошную муку. Ему казалось, что боцман Пит занят только одним: не давать ему ни минуты покоя. Он заставлял его работать от зари до зари, а еды выделял ровно столько, чтобы Роджер не умер от голода. При этом запретил матросам подкармливать Роджера. Только ночью Бонс исхитрялся пробраться к нему на ют, где тот спал в уголке на куче соломы, и сунуть полюбившемуся мальчику пару сухарей или ломтик вяленого мяса. Да еще утешала собачонка Глючка, правда, толку от нее было мало: она приносила Роджеру лишь обглоданные кости. Роджер пытался дрессировать ее, он гладил Глючку, смотрел ей жалобно в глаза и повторял: «Мясо! Мясо! Понимаешь?» Она внимательно смотрела и, казалось, понимала и даже кивала. Убегала – и возвращалась с куриной костью, обглоданной еще позавчера.

Боцман Пит взъелся на Роджера неспроста. Матросы рассказывали, что у него тоже был сын – единственный и любимый. Пит, грубый и недобрый человек, чуть не носил его на руках и мечтал вырастить из него честного и славного моряка, но сын, едва подрос, сбежал из дома и прибился к какой-то шайке, вскоре его поймали и сослали на каторгу в Австралию. «Ему повезло! – говаривал Пит. – Если бы он попался мне, я бы повесил его собственными руками, как шелудивого пса!»

У Бонса же, наоборот, не было детей, хотя они с женой очень их хотели. Вот его и тянуло к мальчику.

У Роджера осталось одно желание в жизни – хоть когда-нибудь оказаться сытым. А боцман Пит, похоже, лелеял лишь одну мечту – подловить Роджера на каком-то прегрешении и всыпать-таки ему линьков.

И вот однажды кок Бонс заболел, был не в силах помогать Роджеру, и тот, совсем обезумев от голода, забрался в трюм, где хранилась солонина. Разыгрался сильный шторм, и Роджер надеялся, что в такую погоду боцману будет не до него. И ошибся. Едва он успел укусить то, что наугад в темноте достал из бочки, перед ним с болтающимся фонарем в руке появился боцман Пит. Его, видимо, сам черт послал сюда именно в эту минуту. Роджер закричал от ужаса и выскочил на палубу. Пит, потрясая линьками, погнался за ним. Небо раскалывалось от молний, гремел гром, а насмерть перепуганному Роджеру казалось, что это из глаз боцмана сверкают огненные лучи, из его глотки извергаются громовые проклятья. Роджер ловко взобрался на грот-мачт у, куда, он знал, не залезть грузному боцману, вцепился в мокрый шкот и дрожал от страха и холода.

Пит неистовствовал внизу, топая ногами и размахивая руками, и вслух желал Роджеру провалиться в преисподнюю – а заодно и себе («Чтоб я пропал!» – кричал он), а заодно и всему экипажу («Чтоб вы околели, бездельники! – вопил он. – Чтоб вам ни дна, ни покрышки! Неужели никто не достанет негодяя?») Но из команды, сгрудившейся в трюме на юте, выполнившей уже свою работу, то есть убравшей паруса и снасти перед штормом, никто не желал выходить на палубу. Слишком уж страшен был шторм, даже бывалые моряки не могли такого припомнить. Он изматывал душу, и, когда одноглазый Брайен сказал: «Чем так мучиться, лучше бы уж сразу…», – все молча согласились с ним.

Роджер в этот момент тоже молил Бога о том, чтобы случилось чудо, чтобы он оказался где угодно, только не здесь.

И его желание исполнилось, как и желание всей команды «Санта Марии», включая боцмана и включая даже собаку Глючку, которой в этот момент жизнь тоже стала не мила. Впрочем, это вопрос спорный. Не исключено, что она просто увязалась за Роджером.

10. Боцман Пит. Улетный ускоритель

– С тех пор мы все тут и живем, – заключил Роджер свой рассказ.

Ник выслушал его с большим интересом.

– Здорово! – сказал он. – И что, никто не стареет?

– Никто. А чего ты радуешься?

– Но это же хорошо! Это же… Я только в сказках об этом читал!

– Сказки… Это, брат, не сказки, это реальная жизнь, – вздохнул Роджер как-то очень по-взрослому.

Ник давно уже заметил, что говорит Роджер странно: рот раскрывается не совсем в такт словам. Он спросил:

– Слушай, Роджер, а на каком языке ты говоришь?

– На английском, само собой. Хотя знаю и другие. Тут некоторые от скуки выучили по несколько языков. Делать-то все равно нечего. А потом все пожелали понимать друг друга без перевода, и появилась САП. Система Автоматического Перевода. То есть я говорю на своем языке, а ты слышишь меня на своем с помощью этой системы. Я не знаю, как это делается, да и не интересовался. Бонс! – закричал Роджер.

И коротышка Бонс тут же явился с полным подносом еды.

На этот раз кок дошел до стола без приключений.

– Кушай, сынок, – ласково сказал он.

– Ты же только что ел! – удивился Ник.

– Так в этом и дело! Об этом я тебе и толкую все время! – сердито ответил Роджер, хотя вовсе об этом не толковал. По крайней мере – не все время. – В этом-то вся штука. Каким ты сюда попал, таким и останешься. Если болел живот – будет болеть живот. Если зуб – будет болеть зуб. Пусть даже его вырвать – будет болеть! А если ты хотел есть – ты всегда будешь хотеть есть. Вечно. Я вот уже двести с лишним лет все время хочу жрать. Думаешь, не надоело? Ты представь – все время есть, есть, есть и при этом не быть сытым! Очумеешь! – жаловался Роджер, засовывая в рот очередной кусок курицы.

– Даже когда поел?

– Когда поешь, чуть-чуть легчает. Ненадолго.

– А почему ты не толстеешь?

– Не знаю. Все как в яму проваливается… Глючка вон тоже не толстеет, а жрет не хуже меня. Ее на корабле тоже держали впроголодь. Ты давай, присоединяйся.

– Спасибо, не хочется.

Ник смотрел на еду чуть ли не с отвращением. Ему показалось, что, если он начнет сейчас есть, может заразиться этой странной болезнью.

– А боцман Пит здесь? – спросил он.

– Конечно. Все сантамарийцы здесь, хотя некоторых уже не узнать, а некоторые не признаются, постарались забыть об этом. Другие люди стали!

Тут послышался громкий сварливый голос, топот, дверь камбуза с треском открылась и вбежал большой и злой человек. Он был в костюме вполне современного вида, а в руках держал пучок просмоленных веревок.

– Вот ты где! – закричал он.

– Бежим!

Роджер вскочил из-за стола и полез в маленькое окно. За ним полез и Ник.

А Глючка шмыгнула под стол и стремглав метнулась куда-то с таким визгом, будто именно ей собирались всыпать линьков.

Они помчались по каким-то кустам, петляя, и Роджер вскрикивал:

– Это и есть боцман Пит! Зачем только я о нем вспомнил! Вспомнил – вот он и появился!

– Но надо же захотеть! – не понимал Ник.

Роджер даже остановился:

– При чем тут захотеть? Достаточно вспомнить. А когда вспоминаешь – боишься захотеть увидеть. А когда боишься – тогда и начинаешь хотеть! Дошло?

До Ника не совсем дошло. К тому же его отвлекли кусты за спиной Роджера, которые заколыхались, будто от сильного порыва ветра. Но ветра не было. Значит, там лезет человек. Ник хотел предупредить Роджера, однако было поздно: боцман Пит выскочил из-за кустов, схватил Роджера за шиворот, а потом одним броском уложил его к себе на колено и занес руку.

– Не смейте! – закричал Ник.

Боцман Пит посмотрел на него бешеными глазами и прорычал:

– Уйди, а то и тебе достанется!

И хлестнул Роджера… воздухом. То есть ничем – потому что линьки исчезли.

Пит растерянно огляделся, пошарил рукой возле себя.

– Это ты сделал? – спросил он Ника.

Ник пожал плечами. Может, и он. Вообще-то он представил, что удара не будет. Значит, у него такая сила воображения? Сроду бы не подумал.

Пит настолько был ошарашен, что ослабил хватку – и Роджер тут же выскользнул из его лап, отскочил и закричал:

– Что, съел? Нечем меня выпороть? А ты воображелай новые линьки, ну?

Боцман Пит наморщил лоб – видимо, в самом деле попробовал вернуть орудие сечения. Не получилось.

Он кинулся туда, сюда, пошарил по кустам, словно надеясь отыскать там запасные линьки. Но, конечно, не нашел.

– Ладно, мерзавец, – сказал он. – В следующий раз получишь двойную порцию!

И побрел прочь.

– Странно, – сказал Ник. – Тут полно кустов, то есть веток. Он мог бы и ветками тебя высечь.

– Не мог! – приплясывая от радости, ответил Роджер. – У него какое желание? Всыпать мне линьков! Линьков, а не веток, понял! Теперь будет где-нибудь искать новые. Но ты – гений! Я двести лет пытаюсь этому научиться – не получается. Это уж от природы. Ты меня спас, Ник, спасибо! – и Роджер пожал Нику руку.

Тому было очень приятно, но он сказал:

– Да пустяки, это у меня запросто.

– Я теперь даже и прятаться от него не буду! – восторгался Роджер. – Если ты со мной, мне ничего не страшно. Вот мне повезло!

– А что, часто он тебя ловил?

– Раз в полгода примерно. Отводил душу и успокаивался. Но через час опять хотел меня высечь. Он даже пытался со мной договориться: давай, говорит, ты будешь рядом, под рукой. А я буду сечь тебя совсем не больно. Я согласился – надоело ведь тоже бегать. А он пару раз в самом деле шлепнул только чуть-чуть, а потом как хлестанет! Даже заплакал – ничего, говорит, не могу с собой поделать, я ведь не просто отшлепать тебя хочу, а высечь! Я даже попросил сделать для него мою копию. Он же сам воображелать ничего не может, фантазия убогая. Я обратился в ЦРУ: сделайте мне двойника. Они сделали, он его порол неделю без устали, а потом говорит: «Все, сломался. Уже не кричит так отчаянно». И опять стал гоняться за мной. Нет, ловко ты его. Раз – и нет линьков!

– И так со всем можно?

– Если бы. Во-первых, не все умеют, во-вторых, иногда желается не то, что хочешь. И не забывай: тут навсегда сохраняются желания, с которыми сюда попал. То есть они тоже исполняются, но все равно сохраняются.

Ник вспомнил о своем невольном пожелании остаться у родителей в единственном числе и помрачнел.

– Ты чего? – спросил Роджер.

– Понимаешь… Мы летели вместе… Мама, папа, брат. Я захотел оттуда пропасть. Но брату тоже пожелал пропасть. Как думаешь, это исполнилось? То есть даже не пропасть… Я представил, что я один у родителей… То есть не всерьез…

– Не всерьез? Бермудии все равно, всерьез или не всерьез! Одно из двух – или твой брат пропал совсем, то есть совсем, понимаешь? Или он остался живой и где-то здесь, но ты его никогда не увидишь!

– Почему? – испугался Ник.

– Потому что у тебя было такое желание!

– Но теперь-то у меня другое!

– А Бермудии наплевать – и с ней никогда не договоришься! Первое слово дороже второго! Бежать отсюда надо, вот что я тебе скажу!

– А как?

В это время Ник чувствовал странный зуд в пальцах. Ему нестерпимо хотелось что-то взять в руки.

Ник поднял небольшой гладкий камень, повертел его и отбросил. Огляделся.

Роджер внимательно посмотрел на него.

– Я нашел тебя там, где игральные автоматы, – задумчиво сказал он. – Когда пропал, ты хотел поиграть на компьютере, так? Ха! Парень, ты влетел, как и я! Теперь ты будешь вечно хотеть играть во что-нибудь! И никогда не наиграешься! Хочешь поиграть, да? Хочешь?

– Да, – признался Ник. – Может, поблизости есть какое-нибудь местечко?

– Найдем! Эх, если бы мы были взрослые и если бы мы были в ЦРУ!

– Где?

– ЦРУ – Центральное Рациональное Управление. Там люди умеют все что угодно делать из воздуха!

– А как?

– Силой воображения! То ли у них способности такие, то ли секреты знают. Представят, например, кусок пиццы – и, пожалуйста, он у них в руках, можно закусить! – Роджер даже облизнулся. Похоже, он опять хотел есть.

– Здорово! – восхитился Ник. – А ты так не умеешь?

– Нет. Двести лет тренируюсь – никакого толка. Понимаешь, у меня отличная соображалка, но никакого воображения! Постой! – Роджер поднял палец, что означало, видимо, возникновение идеи. – Заставить что-то исчезнуть – это не так уж трудно, хотя я и этого не умею. Но, когда я тебя нашел, у тебя был бутерброд. Ты что, сам его создал?

– Нет. Просто я оказался в аэропорту, а там…

– Все ясно, – Роджер махнул рукой. – Представить себя в таком месте, где есть жратва – легко! Плохо то, что там будет только то, что будет. А если захочешь чего-нибудь особенного… Я вот, например, пиццу сейчас хочу. Попробовать, что ли?

Роджер застыл, уставился в одну точку, потом медленно вытянул руку. Надул щеки, поднатужился, лицо его покраснело. Ник едва не засмеялся, потому что вид у рыжего Роджера стал уморительный. Но Нику хотелось увидеть результат, поэтому он не рассмеялся – чтобы не помешать.

И вот на ладони Роджера лежит треугольный ломоть пиццы. Выглядит очень аппетитно – румяная корочка, кусочки колбасы.

– Вот это да! – оценил Ник.

– Попробуй! – радушно предложил Роджер.

Ник удивился его щедрости и даже самоотверженности, учитывая аппетит Роджера, но взял пиццу. Очень уж любопытно. Пицца на ощупь была приятной, теплой. Запаха, правда, не ощущалось. Ничего, попробуем на вкус. Ник осторожно откусил и скривился. Не то чтобы вкус был плох или противен – его вообще не было. Похоже на… Да нет, вообще ни на что не похоже! Резина, пластик – и те имеют какой-то вкус, скорее всего химической краски, которой их красят (этот вкус Ник помнит с детства, когда возился с игрушками). А тут – совсем ничего.

Роджер рассмеялся, но тут же стал грустным.

– В этом и дело. Не получается!

– А как же ты находишь еду?

– Я же сказал: представляю место, где она есть. Или просто туда прихожу. Кафе, рестораны, тут, слава богу, этого полно. ЕС – Единая Система воображелания. Все же есть хотят. Но лучше всего кормиться у Бонса. Правда, он всегда в разных местах.

– Как это?

– А так. Тут все меняется то и дело. И с пространством тоже какие-то заморочки. Один раз я специально проехал три дня в поезде, кстати, кормили там отвратительно, и пока ехал, видел и тропики, и пустыни, и леса, и снега всякие, а приехал, здравствуйте, на соседнюю улицу! А бывало, сворачивал в переулок где-нибудь в Лондоне, да еще в веке так примерно шестнадцатом, а оказывался в каком-нибудь Вавилоне – в пятом веке до нашей эры. Очумеешь.

– Так можно и потеряться, – сказал Ник.

– Есть система связи, – Роджер достал из кармана трубку обычного мобильного телефона. – Правда, ненадежная – тут вечно помехи. Но все-таки кое-как действует.

– Можно посмотреть?

Ник вертел телефон, нажимал на кнопки, быстро разобравшись в меню и настройках. Как человек опытный, понимающий в таких вещах, он сразу понял, что телефон хороший. Полифония, видеокамера, емкая память, много игр с хорошей графикой. Ник тут же нашел одну из лучших и начал играть.

– Э, э, хватит! – сказал Роджер.

– Еще минутку! – взмолился Ник.

– Свой надо иметь. Хотя настоящий тебе выдадут только через неделю, после карантина. А сам ты ничего вообразить не сможешь. Воображалки не хватит.

Ник обиделся. Уж чего-чего, а воображалки у него всегда хватало. Он, когда еще был маленький, такого мог себе навоображать, тайком насмотревшись фильмов ужасов, которые очень любил, что потом боялся заснуть и не выключал свет. Мама даже советовалась с врачом, тот долго беседовал с Ником, раскладывал какие-то картонные фигуры, прося Ника сказать, что они ему напоминают, потом заставил рисовать картинки, произнося ничего не значащие слова вроде «свобода», «хочу», «песня». Как ты их нарисуешь? Ник все же постарался что-то изобразить, а потом врач сказал маме, что Ник недостатком воображения не страдает, больше того, оно у него слишком живое, поэтому его надо почаще занимать простыми и конкретными делами.

– Ковры, что ли, пылесосить? – спросил Ник.

– Было бы очень неплохо, – всерьез ответил врач.

Пока Ник размышлял таким образом, в руке его что-то зашевелилось – будто туда попал жук. Он разжал ладонь и увидел маленький мобильный телефон.

– Ого! – удивился Роджер. – Только он у тебя недоделанный какой-то. Ты напрягись, представь такой, какой тебе хочется!

Ник напрягся, и телефон стал меняться. И получился очень похожим на тот, что Ник видел недавно в одном журнале – со всеми наворотами, которые только можно представить. Ник уже не напрягался, но телефон продолжал жить своей жизнью – видеокамера меняла объективы, корпус менял цвет, дисплей становился то больше, то меньше.

– Долго это еще будет? – спросил Ник.

– Надо сказать «стоп». Штука в том, что тут же нет ничего самостоятельного, своего, понимаешь? Отражается то, что есть где-то там, – Роджер махнул рукой вверх и в сторону. – А там ведь все постоянно дорабатывается, улучшается. Каждую минуту. И у тебя всегда самая новая модель.

– Круто! – обрадовался Ник и стал наблюдать.

Телефон продолжал меняться, становясь все лучше, лучше и лучше.

– Хватит уже! – сказал Роджер, не скрывая досады и зависти. – Чем тебя этот не устраивает?

– Сейчас, еще немного!

Сказать «стоп» оказалось очень трудно. И Ник решил:

– А пусть он так и останется. Пусть меняется все время. Ничего, разберусь.

Правда, разбираться было не в чем – телефон оказался пустым. То есть никакой информации, никаких игр, вообще ничего, пусто. Он был похож на настоящий, но было невозможно проверить, работает он или нет, поскольку – не подключен.

И Ник сунул его в карман, где он продолжал шевелиться. Это было даже приятно – будто там что-то живое.

– А я уж подумал, что ты ГВ, – сказал Роджер.

– Какое еще ГВ? – Нику почудился в странном слове обидный смысл.

– Не какое, а какой. Гениальный Воображала. Или Вообразитель, по-разному называют. Это такой человек, у которого от природы талант, он может вообразить что угодно. Вот у кого жизнь! – вздохнул Роджер.

А после этого он задумался. Осмотрел Ника. Огляделся. И сказал:

– Вот что. Я гениальный сообразитель, серьезно тебе говорю, я даже телефон себе не вообразил, а склепал своими руками, а ты почти гениальный вообразитель. Линьки заставил исчезнуть, телефон получился почти настоящий. Хочешь вместе кое-что соорудить?

– А что?

– Никому не скажешь?

– Нет.

– Смотри! Я на это уже тридцать лет ухлопал, и, если ты меня выдашь, я тебе голову оторву. Уж на это у меня воображалки хватит.

Ник почувствовал, что шея у него стала вытягиваться, словно кто-то действительно отрывал ему голову.

– Э, э! – закричал он. – Перестань!

– Извини. Значит, я все-таки что-то умею. Ты не бойся, разве я тебе что-то плохое могу сделать? Я теперь без тебя никуда! Если не улечу, конечно.

– Как это?

Роджер не ответил.

– Глючка! – закричал он.

И тут же примчалась собачонка. В зубах у нее был большой пакет.

– Видишь, как я ее за двести лет выдрессировал! – похвастался Роджер. – Когда появляется Пит, она убегает. А потом находит Бонса, и тот ей кое-что для меня передает… – Роджер развернул пакет, в котором оказалась всяческая еда, – и я опять могу жить. Умница моя! – потрепал он Глючку по голове и дал ей куриную ногу.

– Я без нее вообще бы тут пропал! – рассказывал Роджер, со страшной скоростью уничтожая передачу Бонса. – У нее отличный нюх, Глючка может найти что угодно, несмотря на искривления пространства.

– А моих родителей она может найти? Если они, конечно, здесь.

– Вряд ли. Она же их не знает. И нам не до этого.

Роджер встал, отряхнул руки.

– Пойдем! Глючка, где ангар?

Глючка припустила вперед, Роджер и Ник почти бежали за ней.

И вскоре оказались возле ржавой двери.

Это было скорее похоже на гараж, чем на ангар.

Посреди громоздилось нечто, накрытое холстиной. Роджер сдернул ее, и Ник увидел что-то вроде ракеты, только с крыльями. На носу был изображен череп с косточками. Для смеха, наверно.

– Вот! – сказал Роджер. – Улетный ускоритель Веселого Роджера! Десять лет я конструировал корпус, десять лет продумывал крылья и систему взлета и еще десять лет – всякие другие устройства. Все готово!

– И уже работает?

– Нет. Не решен вопрос с топливом и соответственно мотором.

– А какое топливо? Керосин, бензин?

– В этом и проблема, дорогой друг, – сказал Роджер вдруг очень солидным голосом. – Традиционное топливо мне не подходит, слишком увеличивается масса. Я пробовал топливные ячейки из фторированных полимеров, однако они слишком быстро пропитываются молекулами метанола, содержащимися в концентрированном топливе, отчего быстро снижается мощность двигателя. Я попробовал применить новую технологию материала мембранного электродного узла, сумел получить специальный материал из ароматического углеводорода, замедляющий проникновение метанола, покрытый высокоактивным катализатором на основе платины высокой плотности, уменьшающим химическую активность метанола, что позволяет снизить потери топлива на одну десятую по сравнению с применением обычных фторированных полимеров, но этого все равно катастрофически мало… Закрой рот. Извини, я же забыл, что ты неуч.

– Вообще-то ты сначала тоже академиком не казался.

Роджер оглянулся и прошептал:

– Я вообще кошу под придурка и двоечника! И под зеленого, то есть под того, кто хочет остаться, а сам синий, потому что хочу убраться. Очень мне надо, чтобы меня раскрыли! А вообще-то, сам понимаешь, за двести лет можно подучиться. Три Оксфорда, считай, у меня за плечами и еще пяток других университетов – заочно, конечно. Интернет очень облегчил дело. Но в чем проблема? Нехватка материалов. Нехватка оборудования. Я могу свинтить все из всего – но где это взять? Я хоть ядерный реактор построю в одиночку, но из чего? Поэтому слушай. Вот тут, – Роджер открыл кожух в хвостовой части ускорителя, – должен быть двигатель. Вес я рассчитал – не больше пяти килограммов. И я понял: если его нельзя сконструировать, его надо воображелать. То есть просто представить. И ты мне поможешь!

– Как? Я даже не знаю, как он устроен!

– И не надо! Когда ты хочешь яблоко… Ты хочешь яблоко?

– Можно вообще-то.

– Воображелай!

Нику было приятно, что на него так надеются, он постарался, и вот на его ладони – румяное, большое яблоко.

Роджер взял его, понюхал, надкусил. И просиял.

– Настоящее! Кислит, конечно, но – настоящее! Нет, ты точно гений! Мне повезло! Так вот, когда ты его представлял, ты разве знал, из чего оно состоит? Из каких молекул и атомов?

– Нет. Я просто представил.

– Вот и представь мне двигатель! Мощность отрыва небольшая – тысячи полторы лошадиных сил, мне же не в космос лететь! Но желательно повыше!

– А куда?

– За пределы Бермудии!

Ник засомневался:

– Не знаю…

– Ты попробуй!

– Постой. Как же… Ты улетишь, а как со мной? Я думал, ты мне поможешь найти родителей, если они здесь. И Вика.

– Обязательно помогу! Я вас всех найду! Я вылечу на нормальную землю, всем там расскажу про Бермудию – и вас всех спасут. Ну? Давай!

Ник видел множество моторов – тем более что он увлекался машинами. Он попробовал – и в гнезде под кожухом появилось что-то металлическое с трубками, выступами, гайками.

– Отлично! – закричал Роджер. – Неважно, как он выглядит, главное, чтобы работал!

Он тут же впрыгнул в самолет-ракету, свистнул Глючке, она скакнула к нему в кабину, Роджер задраил люк, кивнул Нику и крикнул:

– Давай!

Ник был в недоумении.

Он вспомнил, как оглушительно ревут турбины самолетов. Представил, как оттуда вырывается воздух. И самолет начинает двигаться. Что ж, можно попробовать…

И тут действительно послышалось гудение, и из реактивной трубы в хвосте самолета повалил черный дым. Улетный ускоритель затрясся… И поехал!

Роджер потряс кулаками, торжествуя, и махнул Нику рукой, прощаясь.

Нику стало жаль: познакомился с хорошим парнем, а он уже улетает…

Мотор заглох.

Роджер отодвинул люк:

– Ты нарочно, да?

– Нет, – сказал Ник, хотя не был в этом уверен.

И опять мысленно запустил двигатель.

Самолет покатился к двери, которая была распахнута.

Еще немного – и…

Раздался взрыв.

11. Вик знакомится с гламурными молодыми людьми

Вик, оставшийся опять один, брел вдоль берега.

Попробовал пожелать, чтобы появился Ричард Ричард, но тот проигнорировал. Видимо, усиленно не думал о нем.

Море было спокойным и тихим, но вдруг накатила большая волна, от которой пришлось убегать. За нею вторая, третья.

Показались две фигуры серфингистов. Они ловко и быстро скользили под гребнем огромной волны, потом волна накрыла их или они нырнули специально. И вынырнули, когда вода стала опять гладкой и спокойной. Поплыли к берегу.

Вышли, держа доски в руках. Это были юноша и девушка лет двадцати. Юноша темноволосый, высокий, загорелый, стройный. Девушка – блондинка с синими глазами, тоже высокая, загорелая и стройная. Оба очень красивые. Бросив доску, девушка засмеялась и побежала. Юноша побежал за ней. Откуда-то послышалась радостная и сладкая музыка. Юноша догнал девушку, обнял и сказал:

– От серфинга я получил большой заряд бодрости и веселья!

– Я тоже! Живи настоящим! – ответила девушка.

После этого они поцеловались, взялись за руки и пошли в сторону Вика.

Увидели его, приблизились, осмотрели с любопытством.

– Мальчик! Ты отвратительно одет! – сказала девушка.

Вик осмотрел себя. Ничего отвратительного. Шорты, футболка, кроссовки. Все нормально.

– Только одежда от «Мерпуруса» делает тебя настоящим парнем! – сказал юноша.

– Тинейджеры предпочитают свободный стиль! – подхватила девушка.

Вик не выдержал. Он, в отличие от Ника, никогда не огрызался на взрослых, давая им возможность быть неограниченно глупыми, если им это нравится. Но собственное достоинство при этом старался отстаивать.

– Я предпочитаю не делать замечаний, даже если мне что-то не нравится! – ответил он молодым людям.

– Мы не делаем замечаний, мы высказываем свое мнение! – пропела девушка. – Ты откуда? Ты настоящий? Ты живой?

– Я настоящий. Я только что здесь оказался.

– Правда? Совсем только что? – восхитилась девушка (а юноша восхитился тем, как она восхитилась). – Я тебе нравлюсь?

И девушка принялась вставать то так, то так – и вдруг почти совсем разделась.

– Какой неприличный мальчик! – погрозила она пальцем, но не сердясь, а смеясь. – Зачем ты меня раздел?

– Очень надо! Вы сами разделись! – Вик отвернулся. – Можете обратно одеться, я не смотрю!

– Нет, это ты, это ты! – пела девушка.

А Вик вспомнил о надписи на голове Ричарда Ричарда и о том, что здесь исполняются невольные желания. Получается, девушка права, он невольно захотел ее увидеть без ничего, и это тут же исполнилось? Но ведь она могла бы и сопротивляться! Значит – не захотела. Ну и нечего тогда валить на него. Сами во всех киосках выставляют журналы с голыми девушками, а потом удивляются, что подростки смотрят. А почему не смотреть? Если человеку почти четырнадцать, а фактически пятнадцать по развитию, почему бы ему не интересоваться красивыми девушками? Он нормальный будущий мужчина. И ничего в этом позорного.

Доказав себе это, Вик успокоился.

– Как хотите, – сказал он. – Можете и голой ходить, мне все равно.

– Нет, тебе нравится, нравится! – дразнила девушка. – Ты мной восхищаешься!

– Ну нравится, – не стал отпираться Вик. – А чтобы восхищаться – это вы слишком. Ничего особенно восхитительного в вас нет. И очень вы как-то выламываетесь! – Вик хоть не любил быть грубым, но зато любил быть правдивым.

– Какой противный! – закричала девушка совсем не мелодично.

Краем глаза Вик увидел, что она изменилась. Повернулся: волосы девушки стали какими-то пегими, нос вырос, глаза уменьшились, ручки – спички, ножки – палки.

– Прекрати! – закричала девушка и тут же вернулась в прежнее обличье. – Какая у тебя противная фантазия!

– А вы не дразнитесь! – ответил Вик. – Вы лучше скажите, тут есть что-то вроде города?

– Конечно! – воскликнул юноша, обведя бодрым взглядом окружающее.

Все начало меняться. Быстро стемнело, вспыхнули огни – окна, фонари, рекламы. Они оказались в огромном городе.

На юноше появилась одежда – брюки, рубашка, туфли. А также часы, цепочка на шее, сережка в ухе. И он стал еще более загорелым, а темные волосы совсем обрюнетились. Девушка же нарядилась (только когда? – Вик не заметил) в белое полупрозрачное платье, подзагорела, глаза при этом окончательно посинели, а волосы облондинились добела.

– Оторвись по полной! – закричал юноша.

– Управляй мечтой! – засмеялась девушка.

Тут же перед ними выросла и мечта – автомобиль-кабриолет.

Юноша прыгнул на водительское место, а девушка входила очень долго, присела боком и выставила длинную ногу в красной туфле. Она смотрела на Вика и будто чего-то ждала.

– Ну? – спросила она.

– Что?

– Ты должен сказать: «Вау!»

– Ничего я никому не должен, – пробурчал Вик.

Девушка растерянно оглянулась на юношу.

– Почему он мной не восхищается? Все восхищаются, а он нет!

– Он же новенький, – объяснил юноша. – И он настоящий.

– Если новенький, он тем более не должен уметь сопротивляться! – капризно сказала девушка. – Ну хорошо. Поедешь с нами?

– Можно, – согласился Вик.

Не то чтобы ему нравилась эта парочка, но оставаться одному не очень-то хотелось.

Они покатили по улице.

Вику показалось, что включили радио, причем такое, где сплошная реклама, но вскоре он понял, что это беседуют друг с другом юноша и девушка.

Она, например, вдруг оскалилась и стала смотреть на юношу. Тот тоже оскалился в ответ. Нет, понял Вик, они не скалятся, а улыбаются. Зачем?

Поскалившись около минуты, они воскликнули в один голос:

– Твоя улыбка отражает твое настроение!

Похвалив так друг друга, они начали обсуждать торговые заведения, которые попадались по пути.

– Только в магазинах сети «Мир-до-дыр» ты получишь все, что тебе нужно, – сообщил юноша.

– Магазины сети «Плиз Круиз» обеспечат тебя с головы до ног! – откликнулась девушка.

– «Мир-до-дыр» – такая сеть, что тебе некогда присесть! – возразил юноша.

– Стоит в «Плиз Круиз» побывать, и ты спросишь, где кровать, чтобы там остаться спать!

Так они препирались, но при этом не ссорились, продолжали улыбаться.

Люди, ушибленные рекламой, подумал Вик. Бывает. И говорят-то по-идиотски. Он не раз обращал внимание, что в рекламе дурацкие тексты, которые произносят люди со счастливыми лицами дебилов, а потом понял, что если все время что-то покупать, покупать и покупать, то, конечно, станешь придурком.

А может, подумал Вик, они не настоящие? Ричард Ричард говорил, что здесь многое – отражения. Весь мир отражается, в том числе и то, что в телевизоре. Вот они и отразились тут, персонажи рекламы.

Вик вытянул руку и осторожно дотронулся до спины юноши.

– Прикосновение ребенка – прикосновение ангела! – радостно отозвался тот. И вдруг впервые произнес человеческую фразу с человеческой интонацией:

– Тебе чего?

– Ничего. Я подумал, что вы ненастоящие.

Юноша и девушка расхохотались.

– Все мираж, кроме меня! – заявила девушка. После этого она повернулась щекой и спросила:

– Ты любуешься мной?

– Ну вообще-то…

Девушка не дождалась и ответила сама:

– Тебя приворожила не я, а мой крем! Ведь я этого достойна!

– Ну, во-первых, не приворожила, – пробормотал Вик.

Ему захотелось оказаться не в машине, а, например, в каком-нибудь автобусе, где на тебя никто не обращает внимания и где можно спокойно глазеть в окна. Потому что вокруг все было довольно-таки интересно. Множество праздничного народа, вон карнавальное шествие прошло, а вон Дед Мороз на санях промелькнул – как он едет по асфальту? Или там, где он едет, образуется снег? И сразу тает, или как? И почему некоторые дома уходят по окна в землю, а другие, наоборот, будто висят в воздухе?

Девушка и юноша продолжали болтать, отвлекая его.

Если бы ехали в автобусе, там у водителя перегородка. Он уж точно не помешал бы.

И тут юношу и девушку закрыла перегородка.

Вик оказался в автобусе. Вокруг ехали обыкновенные усталые люди. Это ему понравилось. Он приготовился спокойно понаблюдать за людьми и рассмотреть виды в окнах, но тут послышался страшный крик.

Кричала девушка.

– Ужас! Ужас! – вопила она. – Куда я попала! Я испачкаю свое платье!

Юноша завопил тоже.

– Отвратительное сиденье! Кошмарный руль! Где система климат-контроля? Где коробка-автомат? Почему езда не напоминает сладкий сон?

Он затормозил, автобус остановился.

Пассажиры качнулись вперед, как куклы, да так и остались в таком положении. Вик понял, что это призраки.

Юноша и девушка, выскочив из автобуса, оглядывали друг друга и ужасались. Тут девушка заметила, что в спешке зацепилась за какую-то железяку, ее платье слегка порвалось. Она согнулась, чтобы рассмотреть поближе, и после этого ее будто отбросило к стене. Она в ужасе заорала так, будто увидела монстра, который собирался ее немедленно сожрать.

Юноша бодрился.

– У вас неприятности? Это поправимо! – сказал он прямолинейным голосом, игриво подходя к девушке.

– Дурак! – закричала она совсем не так, как кричат в рекламе. – У меня царапина там!

– Где?

– На ноге! Я умру! Теперь след останется!

Она зарыдала и стала сползать по стене, будто собралась и впрямь умирать.

Юноша осмотрел ее ногу и сказал:

– В самом деле… Болит?

– При чем тут болит – не болит? Такая кожа испорчена! Ты понимаешь?

– Да, – задумчиво сказал юноша. – Ваша кожа будет приятна вам самой!

– Замолчи, урод! Сделай что-нибудь!

– Бальзам «Бюран» от всяких ран! – сказал юноша.

– Так достань мне его!

– Я не знаю, как он выглядит!

Вик приблизился, увидел царапинку – совсем небольшую, даже кровь не выступила.

– Вот тоже, – сказал он. – Зеленкой смазать, да и все.

Говоря это, он вспомнил, как выглядит зеленка, как пахнет и как жжется. И тут же в его руке оказались пузырек и ватка.

– Спасены!

Юноша схватил пузырек, отвинтил крышечку, смочил ватку и, не успела девушка отреагировать, провел по царапине.

Девушка застыла. Потом медленно опустила глаза.

И так закричала, что ее вопли до этого показались мышиным писком по сравнению с сиреной пожарной машины.

– Зеленая! У меня вся нога зеленая! Я умру! В больницу меня!

Прямо уж вся нога, подумал Вик. Небольшое пятнышко. Нет, они точно психи.

Юноша меж тем подхватил девушку на руки, крикнул:

– Доставка в любую точку земного шара в течение суток!

И умчался.

Если тут все такие, то не соскучишься. То есть наоборот, слишком скучно, подумал Вик. Вот Ник бы что-нибудь такое им придумал…

Мысль о брате испортила ему настроение. Она была, как зубная быль. Можешь забыть о ней на время, но от этого она не исчезает.

Как бы узнать – где он? И… И – есть ли он вообще?

– Скажите, где тут что-нибудь вроде справочного бюро? – обратился он к одному из прохожих.

Тот не обратил на него внимания.

Ник пошел по улице, надеясь найти что-то вроде милиции. Или полиции.

И увидел: милиционер в российской форме дружески беседовал с американским полисменом, рядом с ними стоял и полицейский-японец, улыбаясь и похлопывая дубинкой по руке.

Ник подошел к ним.

– Скажите, пожалуйста…

– И тут она ему говорит: а кто это у тебя в шкафу? – продолжил российский милиционер, не слыша Вика. Тот расстроенно отошел. Видимо, милиция и полиция во всем мире только и делает, что травит байки и анекдоты про мужчин и женщин. Вик вообще удивлялся: он уже достаточно взрослый, чтобы понять: отношения мужчины и женщины – дело серьезное! Но ни о чем почему-то люди не рассказывают столько глупостей, которые они считают смешными…

В очередной раз Вик вспомнил Ричарда Ричарда. И вдруг ему показалось, что его шлем мелькнул на той стороны улицы. Он ринулся туда, забыв про правила перехода. Вернее, он думал, что все машины были ненастоящие, но оказалось, что это не так. Завизжали тормоза, кто-то крикнул:

– Авария!

Вик упал и ждал, что сейчас на него наедут колеса.

12. Про зеленых и синих. История Бермудии

А теперь, после этой путаницы, от которой вы, наверно, уже устали, мы попадаем в очень простое, приятно простое место.

Белые дома в два ряда, похожие друг на друга, как близнецы, – слева с первого по двенадцатый и справа с первого по двенадцатый, только слева цифры написаны синей краской, а с правой – зеленой.

Около домов одинаковые газоны с одинаковыми неяркими цветами. Между домами – ровная дорога.

В конце улицы – здание побольше, но тоже белое и без украшений. Два флага перед входом – один сине-зеленый, другой зелено-синий. То есть у одного синяя полоса вверху, а у другого внизу, вот и вся разница.

В центральной большой комнате большого здания сидят два человека, один в зеленом мундире, другой – в синем. Это – Председатели Бермудии. Есть и верховный властитель страны – король, которого зовут Печальный Принц, но кто он такой, почему Принц и отчего печален, узнаем чуть позже.

Бессменные председатели – самые давние жители Бермудии: зеленый здесь уже около трех с половиной тысяч лет. Он был представителем древнего народа ольмеков, поэтому предпочитает, чтобы и звали его – Ольмек, синий председатель живет здесь немного меньше – около двух тысяч лет, он из Африки, звали его Мьянти.

Лодчонку Ольмека занесло в эти места ураганом, он был близок к гибели, ему было страшно, и Ольмек взмолился своим богам, чтобы они забрали его куда угодно, лишь бы не оставаться в этих бушующих волнах. И оказался на голом острове среди тихого моря, где чуть было не проклял судьбу: зачем боги оставили его в живых, если тут нет ни еды, ни воды? Он лежал, умирающий от жары, жажды и голода, и вдруг увидел перед самым своим носом большую рыбину и кокос. Ольмек с досадой двинул слабой рукой, чтобы прогнать дразнящие видения. И наткнулся на рыбину. Вскочил, не веря своим глазам, ощупал рыбину и кокос. И набросился на них. Через пару минут остались лишь кости и скорлупа. Очень быстро Ольмек догадался, что стоит только вообразить еду – и она появится. Таким же образом появилась у него и хижина. Заскучав в одиночестве, он пытался вообразить и людей, но они упорно не желали получаться. Зато вышел попугай – одноглазый, бесхвостый и однолапый, который его и утешил. Ольмек был человек неунывающий, бодрый, поэтому безмятежно коротал здесь время совершенно один на протяжении трех или четырех сотен лет. Заметив, что не стареет, решил, что попал в рай. Правда, несколько раз болел и научился заботиться о своем здоровье.

Однажды в этом дивном месте очутились трое рыбаков из неизвестного Ольмеку племени. Ольмек обрадовался им – все-таки в компании веселее. Пытался научить их воображать рыбу, кокосы, бананы, но они только таращили глаза, у них ничего не получалось. Однако тем, что на их глазах творил Ольмек, охотно пользовались, кланяясь ему и ползая перед ним на коленях. Как-то раз они попросили знаками сделать побольше всяких запасов. Добрый Ольмек постарался. А ночью они попытались его убить. Ольмек, чутко спавший, услышал крадущиеся шаги, вскочил и ринулся на врагов. Он был храбр, быстр и не утратил силы за века, проведенные на острове, потому что не довольствовался легкими плодами фантазии, научился воображать лагуну с рыбой, высокие пальмы с кокосами, чтобы добывать пропитание по-настоящему, трудясь, как положено мужчине. К тому же Ольмек знал: то, что достается трудом, выше ценится. (Это доказывает его необыкновенную мудрость.) Поэтому Ольмек быстро победил нападавших и, вообразив огонь, изжарил их и съел. Он до сих пор стыдится этого поступка, но такова правда – он был сыном своего времени и народа, а тогда каннибализм считался обычным делом. Как назло, еще несколько людей, группами и поодиночке попадавших в Бермудию, оказывались неразумны и начисто лишены фантазии, все они сначала восхищались Ольмеком, потом просили его нафантазировать как можно больше припасов, а потом нападали, чтобы убить благодетеля. Ольмеку, естественно, приходилось защищаться. Так он съел на протяжении тысячи с чем-то лет два или три десятка гостей.

Но стали наконец попадать сюда и люди с воображением, они понимали, как и что тут устроено, быстро учились представлять еду, питье, в том числе и хмельное, и впадали в вечное блаженство: ели, пили, курили душистую дурманящую траву… И в результате многие из них, заболев от обжорства, пьянства и употребления дурмана, умерли.

Оставались самые разумные, лучшие, которые поняли, что нужно смирять свои желания.

Время шло. Цивилизация Бермудии, состоявшая уже из нескольких сотен человек, процветала. Каждый новенький, попавший из меняющегося мира, знавший то, чего не знали туземцы, охотно делился своими знаниями.

С группой соплеменников попал сюда и Мьянти, охотник, рыболов, мореплаватель. Каким-то чудом их большую папирусную лодку пригнало сюда от берегов Африки. Проведя долгое время в открытом море, они все разом пожелали себе исчезновения – и тут же очнулись в Бермудии. Двое были в очень тяжелом состоянии, при смерти. Но не умерли, а прожили в таком печальном виде около ста лет. Соплеменники не съели их (хотя они, как ольмеки, не чурались каннибализма), так как по их обычаям съесть можно было только здорового человека. Но и вылечить не могли. И убить не могли, хотя бедные больные умоляли об этом. Наконец один не выдержал и, вообразив из последних сил высокую скалу, упал с нее и разбился. Второй тут же последовал его примеру.

Мьянти и Ольмек стали друзьями, а потом и властителями бермудского народа. Правда, оба понимали, что властитель должен быть один, и несколько раз пытались убить друг друга, но оказались осторожны, хитры, и никто не сумел взять верх. От тех времен у Ольмека остался шрам на щеке, а у Мьянти порвана нижняя губа, что его даже не портит, а скорее придает своеобразное благородство его и без того благородному лицу. Время от времени народ бунтовал, обвинял правителей во всех грехах и пытался их свергнуть. Тогда Ольмек и Мьянти придумали: пусть у страны будет один руководитель, как это принято везде. Король. А они при нем будут вечными вице-королями или, как потом они назвали себя проще, Председателями. Короля избирали раз в сто лет общим прямым голосованием. Избранный принимал присягу и начинал править. Это оказалось удачной придумкой: если бермудяне со скуки начинали бунтовать и высказывать недовольство правлением, Председатели все сваливали на короля. Тогда народ требовал его казнить или сменить, не дожидаясь новых выборов. Короля казнили или сменяли, в стране на некоторое время воцарялся мир.

При этом одни были счастливы здесь находиться, другие, несмотря на изобилие, тосковали по дому.

В частности, сам Мьянти очень скучал по своей невесте. Несколько раз он строил лодку и пытался уплыть, но везде натыкался на невидимую непреодолимую преграду. Иногда она была за несколько миль от Бермудии, иногда сразу же за полосой прибоя.

Ольмек не мог понять его мучений.

– В женщинах тут нет недостатка, – говорил он Мьянти, – чего тебе еще?

– Среди них нет ни одной, которая была бы похожа на мою невесту Ньянни, – отвечал Мьянти. – А моя Ньянни – последнее, что я хотел увидеть перед тем, как попасть сюда. И с каждым годом я хочу этого все сильнее.

– Но ты же понимаешь, что она давно умерла?

– Пусть. Лишь бы вернуться на родину. Я найду среди ее прапраправнучек ту, что на нее похожа, – и успокоюсь…

Шли века.

Появились первые европейцы. Первым делом они попытались колонизировать цветущий край, истребив его диких обитателей. В результате были истреблены сами, спаслись лишь единицы. В награду за сохраненную жизнь они рассказали бермудянам о новых благах цивилизации, научили пользоваться новыми вещами, воображелать и потреблять новые продукты.

Океан стали пересекать пароходы, потом огромные океанские лайнеры, потом самолеты, в районе Бермудского треугольника стало пропадать все больше людей, население за короткий срок удвоилось, а потом утроилось. С возникновением средств телекоммуникации выяснилось, что бермудяне могут слушать радио, смотреть телевизор и даже пользоваться Интернетом. Но все работало только на вход. Только на вход – и ничего на выход. Бермудяне получали известия со всех концов света, но сами не могли передать даже весточки.

Бывало, через их призрачный мир проплывал огромный пассажирский лайнер. Вполне реальный. Они видели его огни, слышали музыку, подбегали к нему, кричали, стучали по обшивке, даже стреляли из ракетниц – на корабле ничего не видели и не слышали. Он плыл дальше, а бермудяне, бежавшие за ним, как собаки за велосипедом, ушибались о невидимую преграду…

Вернемся к истории.

Постепенно (начиная примерно с Х века по нашему летоисчислению) население все четче стало разделяться на две недоброжелательствующие и фактически враждующие половины, составившие те самые партии, о которых Ричард Ричард рассказывал Вику: ПТКХО – Партия Тех, Кто Хочет Остаться, и ПТКХВ – Партия Тех, Кто Хочет Вернуться.

Вернуться хотели те, кто оставил в том мире любимых людей, а также те, кто попал сюда с болезнью и болью – ибо, как мы уже знаем, хоть люди тут и могли жить вечно (если не умирали), но от болезней, с которыми попадали сюда, не излечивались. При этом, заметим, болезни, приобретенные в самой Бермудии, лечились легко. И вообще дело здравоохранения здесь оказалось главным. И это понятно: человеку, который способен прожить пару тысяч лет, здоровье дороже, чем тому, кому отмерен обычный жизненный срок.

Примерно в тридцатых годах двадцатого века японский бермудянин Сигеру Касамацу сделал открытие, которое всех изумило своей простотой и очевидностью. И до этого все догадывались, что желание исчезнуть играло какую-то роль при попадании сюда. Сигеру Касамацу доказал: это – главное и по сути единственное условие. Не желавшие пропасть просто погибали. Причем когда пропадали сразу несколько человек, это означало, что они пожелали исчезнуть одновременно. Если бы не эта особенность, в Бермудии скопилось бы людей гораздо больше, а их тут всего около полутора тысяч. Касамацу пошел дальше – доказал (пока теоретически), что для возвращения в прежний мир нужно всем одновременно пожелать вернуться. Потом уточнил: нет, не всем, а большинству. Хотя бы с перевесом в один голос.

И тут начались неприятности. ПТКХО и ПТКХВ взялись добиваться большинства решительными мерами – уничтожением противников. Чем меньше желающих вернуться, тем спокойнее нам тут будет жить, – рассуждали зеленые. Но подобным образом рассуждали и синие – те, кто хотел вернуться.

Началась гражданская война, в результате которой погибло по несколько сотен людей с обеих сторон.

Правители поняли, что результат получается нулевым и скоро вопрос будет исчерпан в связи с исчерпанностью населения.

Тогда был образовано Центральное Рациональное Управление, которое управляло страной вместе с королем и Председателями. Воцарился покой. Убийства и покушения стали крайне редкими, причем уничтожение сторонника считалось гораздо менее тяжким преступлением, чем уничтожение врага, так как последнее могло опять привести к вооруженному конфликту.

После Второй мировой войны население пополнилось – и вновь стало около полутора тысяч.

Нахлынули новинки индустриальной, а потом постиндустриальной эпохи, жители увлеклись ими и даже на время забыли о желании вернуться.

Но попривыкли, натешились – и вопрос встал еще острее.

И вот уже в течение многих лет, каждый год, в День летнего равноденствия, население собирается на центральной площади. Все молча стоят и смотрят в небо. Задача одна: мысленно сформулировать четкое (на уровне да-нет) желание вернуться либо остаться. Пока получалось так: большинство на словах хотело вернуться, но после многочасового стояния бермудяне уныло разбредались – опять не получилось!

Естественно, синие, то есть сторонники возвращения (синий – цвет неба и свободы), подозревали зеленых (зеленый – цвет травы, листвы, земного изобилия) в кознях, но не могли понять, в чем они состоят.

Сейчас как раз приближался очередной День равноденствия.

Естественно, политическая борьба обострилась. Она была тайной – открытую вражду запрещали. Но что-то зрело. Что-то нехорошее.

13. Заявление Печального Принца. Маленькая война Ольмека и Мьянти. Важные решения

Ольмек и Мьянти слушали доклады врачей-контролеров: прибывшие отличаются хорошим здоровьем, признаков эпидемических заболеваний не обнаружено.

Обострений тоже, по счастью, нет ни у кого, кроме Насти – у нее болит голова. А Олег оказался в нескольких экземплярах.

– Спасибо, – поблагодарил Ольмек и отпустил врачей. После этого он удобно устроился в кресле, которое тут же возникло под ним, взял с резного дубового столика, столешница которого была инкрустирована драгоценными камнями (столик тоже материализовался в одну секунду), сигару, отрезал кончик, с наслаждением закурил эту гадость и сказал:

– Бедная Настя! Придется ей потерпеть. Ничего. Трудно только первые десять-пятнадцать лет, потом на это перестаешь обращать внимание.

– Ошибаетесь, уважаемый враг, – отозвался Мьянти. – Есть боль, которая не утихает.

– Старая песня, уважаемый враг! Вы хотите напомнить мне в сто двадцать девятый раз, что ваши люди несчастны. А я в сто двадцать девятый раз отвечу, что никто не бывает несчастен постоянно. У них слишком много занятий и удовольствий, чтобы все время чувствовать свою боль или печаль. И я еще вам кое-что скажу. Я эту мысль обдумывал лет пятьсот – и вот она сформировалась. Эгоисты не мы, а вы. Допустим, всем удалось отсюда вырваться. И что будет? А будет следующее: бермудяне начнут рассказывать о дивной стране, где сбываются все желания…

– Не все!

– Почти все! Где земной рай, где люди могут жить вечно, не старея… Представляете, что начнется? Миллионы обездоленных, голодных, бедных, недовольных своей судьбой устремятся сюда. Начнут есть, пить, развлекаться, наслаждаться – даром. Но мы с вами знаем – ничто не берется из пустоты. Если что-то прибавилось в этом мире, оно убавилось в том мире. Через год ресурсы Земли будут исчерпаны, и человечество погибнет!

Мьянти уселся в невидимое кресло, предпочитая, в отличие от Ольмека, который никак не мог насытиться роскошью, все простое, неприметное, иногда просто несуществующее.

– Я тоже думал об этом, – сказал он. – Но я надеюсь на разум людей. И потом – у человечества найдутся способы ограничить сюда доступ.

Ольмек с огорчением покачал головой:

– Жаль. А я-то думал, любезный враг, вы успокоились.

– Никогда! Либо я добьюсь своего – вместе с такими, как я, либо найду выход! Возможно, не тот, что предлагает Сигеру Касамацу!

– Вы считаете, что есть какой-то другой?

– Надеюсь. По моим расчетам должен быть.

– Что-то вроде дыры или двери? – подшучивал Ольмек без ехидства и злобы, вполне дружелюбно.

– Не исключено! А если не найду, я взорву эту призрачную страну!

– Ого, – негромко сказал Ольмек. – Я всегда опасался, что вы придете к подобному решению.

– Тем более что вы знаете, уважаемый враг, это вполне возможно!

– Не проверено!

– Я могу проверить. Но это будет последней проверкой!

Ольмек встал с кресла и, не спеша раздевшись, опустился в золотую ванну, которая тут же возникла перед ним. Зачерпнул воду, полюбовался красноперыми рыбками, оказавшимися в его ладонях, и примирительно сказал:

– Не расстраивайтесь, Мьянти. Может, эти новенькие решат наконец исход голосования в вашу пользу. И мы все вернемся. Только вот интересно – куда? В тот мир, который существует сейчас, или тот, который был, когда мы исчезли? Вы хотите в дебри Африки на две тысячи лет назад?

– Если там моя Ньянни, то да! – уверенно ответил Мьянти.

– А я не хочу вернуться на три с половиной тысячи лет назад туда, где люди ели людей и регулярно умирали от голода и болезней.

Мьянти встал – и в руке его неожиданно появился кинжал.

– Извините, – смутился он. – Это невольно.

– Вполне вас понимаю, – кивнул Ольмек. – Закон подлости, закон белых слонов. Не огорчайтесь, я сам не лучше вас, – и Ольмек достал из воды автоматическое ружье. – Хорошая система, стреляет даже после двух часов нахождения под водой, – скромно похвастался он.

В руках Мьянти появился гранатомет.

У Ольмека тут же оказалась небольшая реактивная установка.

Мьянти прыгнул в танк с непробиваемой броней.

Ольмек, не одевшись, выскочил в окно и через пару секунд уже появился в военном истребителе, под крыльями которого гроздьями висели ракеты, стремительно сделал разворот над домом и начал пикировать.

Перед Мьянти появилась пусковая установка комплекса противовоздушной обороны, он приготовился нажать на кнопку…

Но вдруг исчезли и самолет Ольмека, и установка Мьянти, а сами они оказались на диване рядышком, сложив руки и склонив головы, как провинившиеся дети.

А в зал вплыл шар.

В этом шаре на небольшом троне сидел молодой человек с очень грустными глазами: король Бермудии, правивший последние полтораста лет, – Печальный Принц.

Его история действительно печальна: он был сыном короля небольшого, но сильного королевства где-то в Юго-Восточной Азии. И с детства не терпел несправедливости. Он даже хотел отказаться от наследного права быть принцем, потому что считал, что это несправедливо. Еле его отговорили, сославшись на то, что в природе тоже есть и львы, и куропатки, и если кто-то рожден львом, ему не пристало хотеть стать куропаткой. Сама природа устроила, что в мире нет одинаковых существ. Необходима справедливость среди самих львов и куропаток, это да, вот пусть он и займется наведением порядка, когда подрастет.

Это не успокоило Принца, и он решил отправиться в путешествие, чтобы отыскать землю, где, возможно, царит справедливость. За год он объехал весь свет и не нашел такой земли. Везде люди воевали и враждовали друг с другом, хватали, что плохо лежит, одни ели и имели втрое больше, чем им было надо, а другие почти не ели и не имели ничего. Принц не мог найти этому объяснения. И пришел к выводу, что люди просто окончательно испортились. И совсем опечалился. Однажды, стоя на борту корабля посреди волн Бермудского треугольника, сказал себе мысленно: лучше уж вовсе не быть, чем быть тут.

И оказался в Бермудии.

Здесь он поразил всех сначала силой своего природного воображелания, а затем нежеланием этим воображеланием пользоваться. В Бермудии же как: каждый, кто способен воображелать апельсин, немедленно воображелает килограмм апельсинов. А лучше два. А еще лучше три. Про запас. Вдруг завтра не получится? В результате часто и съедает эти три килограмма за один раз, после чего мучается животом. Или: всякий, кто был способен воображелать автомобиль, воображелал самый мощный, самый красивый, самый дорогой – хотя бы потому, что такой же был у соседа.

Печальный Принц воображелал все ровно в меру необходимости.

Сначала он обрадовался, увидев мир, где нет богатых и бедных, где всё можно получить даром, он надеялся, что тут мир и покой. Но увидел те же склоки и недовольства, что и на всей земле. И опечалился еще больше.

Тем не менее, когда приблизились очередные выборы, его тут же избрали королем, хотя он пожелал именоваться по-прежнему Принцем. А через сто лет благополучного правления его переизбрали.

К сожалению, его сила не могла повлиять на войны и конфликты, которые описывались выше.

Народ его обожал. Не раз предлагали ему обзавестись супругой.

– Но я никого здесь не полюбил, – печально сказал Печальный Принц.

– Вам не любовь предлагают, ваше высочество, а жену! Выбирайте любую! Или воображелайте. С вашими-то способностями!

– Не могу, – ответил Принц. – На родине у меня осталась невеста Цевриншаперавалосодилира!

– Извините, Ваше Высочество, она давно умерла!

– Это неважно, – печально ответил Печальный Принц.

– Да и королевства вашего, извините за правду, тоже давно нет! Сначала там была колония, а потом республика. А теперь это просто провинция в составе другого государства.

– Это неважно, – ответил Печальный принц. – Я дал слово Цевриншаперавалосодилире, что не женюсь ни на ком, кроме нее.

– Да, – задумчиво говорили бермудяне, – одно то, что он умудряется без запинки выговорить ее имя, говорит о его сильной любви к ней!

И оставили Печального Принца в покое.

Он правил спокойно и мудро. Понимая, что устройство Бермудии не переделать, он вникал только в частные дела людей. Здесь частенько возникали свары и споры, к Принцу приходили как к судье, и он всегда находил правильное или хотя бы мудрое решение (потому что иногда правильное решение невозможно, но возможно наименее неправильное, оно и является мудрым).

Он был, наверное, единственным человеком в Бермудии, который ничего не желал себе.

И вот это-то в последние годы стало людей настораживать.

Новейшие теории доказали, рассуждали они, что человек способен на добро для других только тогда, когда в этом есть какое-то добро и для него. Даже мать, ухаживая за ребенком, то есть находясь в состоянии абсолютного добра, доставляет себе этим удовольствие! А желать добра другим, ничего не желая себе, это что-то неправильное!

Стал зреть заговор (одновременно у зеленых и синих) на основании подозрений, что Печальный Принц своей неимоверной силой незаметно сеет среди людей смуту. Именно он мешает нам вернуться, полагали синие. Именно он мешает синим окончательно успокоиться, были уверены зеленые.

Печальный Принц последний год молчал и ни с кем не общался.

Поэтому его появление сегодня было неожиданным для Ольмека и Мьянти.

Шар, в котором он находился, позволял Принцу оберегать себя от чужих злых мыслей, а заодно и ограничивать свои невольные злые побуждения, которых у него, правда, почти и не было. Но случались побуждения праведного гнева.

– Вы опять ссоритесь? – укоризненно спросил Печальный Принц.

– Да мы так, ваше высочество! В рабочем порядке! – успокоил его Ольмек.

– Ладно. Послушайте меня. Я знаю, какие настроения у людей. Я мог бы их успокоить – но не хочу. Их право сомневаться. Еще я узнал, что появились два мальчика с необыкновенными способностями. Так вот. Я хочу уйти в отставку, а народ пусть выберет нового короля из этих мальчиков. Как раз в День равноденствия. Но, конечно, нужно, чтобы они прошли обычную проверку.

– Обязательно проверим, – пообещал Мьянти. – Но, Ваше Высочество…

– Вообще-то когда-то меня звали Арихшивилломеркуинцпрегани, – вдруг улыбнулся Принц.

– Хорошо, хорошо, скажите, Арих… Шивих… Извините, Ваше Высочество, зачем вам в отставку? Народ побурлит и успокоится!

– Я не успокоюсь. Я собираюсь исчезнуть.

– То есть? Убить себя? – с любопытством спросил Ольмек.

– Зачем? Исчезнуть.

– Как?

– Это неважно. Я решил. А вы оповестите людей.

И шар с Печальным Принцем стал таять.

– Минуточку! – закричал вдогонку Ольмек. – Ваше Высочество, разрешите нам все-таки разрядить энергию!

– Только не поубивайте друг друга, – послышался далекий голос.

– Очень нужно! – фыркнул Ольмек. – Небольшая война? – предложил он Мьянти.

Тот пожал плечами:

– Если уж вам так хочется…

Они, не покидая здания, прошли длинной аллеей (умея формировать пространство по своему усмотрению) и оказались на возвышении.

Перед ними расстилалась долина с отдельными деревьями и рощицами по бокам. Идеальное место битвы.

– Наполеон, – сказал Мьянти.

– Тамерлан, – ответил Ольмек. – Но слишком большая разница в вооружении, поэтому моих будет в два раза больше.

– Хорошо.

Оба правителя обладали высшей силой воображелания (то есть максимальной, двенадцатой степенью), поэтому тут же на противоположных холмах выстроилось два войска – Наполеона и Тамерлана.

Протрубили трубы и варварские рожки – войска двинулись друг на друга. Наполеоновская артиллерия ударила залпами, тамерлановские лучники пустили тысячи стрел. После этого началась конная атака.

Страшная сеча, вопли раненых и умирающих…

Ольмек и Мьянти жадно наблюдали.

Это были современные люди, накопившие за тысячи лет массу знаний, люди, развитые во всех смыслах – как никто на земле, но при виде боя они словно забыли о своих знаниях и накопленном опыте, превратились в охотников и воинов, какими были когда-то: глаза их сверкали, на губах выступила пена убийственной ярости, дышали они мощно и глубоко, будто рубились сами.

Меж тем войска Тамерлана стали одолевать за счет численности, свирепости и преданности полководцу, посылавшему их на славную, хоть и бессмысленную смерть.

Но тут Наполеон выпустил своих верных гвардейцев – тяжелую конницу, за которой бежали сотни людей с мушкетами. К тому же на фланге войск Тамерлана, в роще, обнаружились два редута, и оттуда стали палить смертоносной картечью. Тамерлановы воины смешались, растерялись…

– Несправедливо! – закричал Ольмек. – Я не рассчитал! Надо восстановить равенство!

И заменил Тамерлана на Наполеона, придав ему соответствующее войско.

Наполеон-2 немедленно начал распоряжаться и указывать.

Наполеон-1 сначала изумился:

– Мон дье, что за чудеса?

Но тут же взял себя в руки: во время боя надо не удивляться, а воевать.

И направил на врага свой последний резерв, ветеранов-гвардейцев, каждый из которых стоил пятерых и мечтал умереть за императора.

Но и Наполеон-2 произвел тот же маневр.

Началось бескомпромиссное побоище – сколько солдат погибало с одной стороны, столько немедленно погибало и с другой.

– Взять в плен негодяя! – приказал Наполеон-1, подрагивая ногой.

– Взять в плен негодяя! – приказал и Наполеон-2, тоже подрагивая ногой.

Оставшиеся войска бросились выполнять приказ и доблестно погибли на подступах к шатрам императоров.

Наполеоны остались в одиночестве.

Соблюдая кодекс чести, они пошли друг к другу, отсалютовали шпагами, сдались в плен и поздравили друг друга с победой.

Ольмек и Мьянти хохотали до изнеможения.

– Да, – сказал Ольмек. – Все-таки ничто так не развлекает и не успокаивает, как хорошая война! Ну что ж, а теперь можно и отдохнуть.

– Вы забыли, уважаемый враг, что нам нужно что-то делать в связи с заявлением Принца.

– А что делать? Объявим народу, что он уходит в отставку и надо выбрать нового короля. Все будут только рады – бермудян хлебом не корми, дай только кого-нибудь куда-нибудь выбрать.

– Не все так просто. Во-первых, надо объяснить, почему именно эти кандидаты.

– Глупости! Выдвинем на правах Председателей, да и все!

– Они дети! – напомнил Мьянти.

– Тем лучше! – Ольмек не понимал сомнений уважаемого врага. – Что вас смущает? У нас по конституции королем может быть избран хоть грудной ребенок.

– С ними родители. Необходимо их согласие.

– Какой родитель не согласится, чтобы его ребенок стал королем?

– Это братья, – втолковывал Мьянти. – Победа одного означает поражение другого. И вы думаете, что родители так легко на это пойдут?

До Ольмека наконец дошло.

– Да, – сказал он. – Проблема. Может, других найдем?

– Принц предложил этих. Вы знаете его силу, если мы пойдем против его воли…

– Хорошо. Тогда предлагаю сначала их проверить. Может, они еще не подойдут. А если подойдут… Ну, тогда и будем думать. А пока держать их подальше от родителей. На всякий случай.

– Согласен, – кивнул Мьянти.

И погрустнел.

– Что вас смущает, уважаемый враг? – поинтересовался Ольмек, перед которым уже стоял большой стол с изобильными яствами. – Давайте-ка лучше как следует закусим!

– Меня смущает, – ответил Мьянти, – что мы, будучи врагами, постоянно оказываемся в согласии.

– Ничего удивительного! – тут же объяснил Ольмек. – Я об этом тоже думал и понял: нам обоим важен порядок в Бермудии. Мне – потому что, если тут станет худо, все захотят отсюда исчезнуть. Вам – потому что, если начнется разброд, вам трудно будет призвать ваших синих быть едиными, а без единства желаний вы никогда отсюда не исчезнете!

– Да, – кивнул Мьянти, выплескивая стакан с вином на пол.

– Чего это вы? – удивился Ольмек. Взял стакан, понюхал, покачал головой. – Опять яд? Надеюсь, вы не считаете, что я нарочно? Я даже, наоборот, подумал: как бы не пожелать случайно всыпать вам яду.

– Именно поэтому он там и оказался. Закон белых слонов.

– Закон белых слонов, – сокрушенно вздохнул Ольмек.

Без особого, впрочем, раскаяния.

14. Вик и Ник встречаются, но не видят и не слышат друг друга. Трудности перевода

Вик обнаружил себя на тротуаре.

Кто его вытащил из-под колес, он не успел заметить.

Огляделся. Ричарда Ричарда не было видно. Хотя, скорее всего, именно он появился, наскоро спас Вика и тут же исчез, по обыкновению сетуя на то, что пожелал сделать то, что ему не хочется…

А Роджер, целый и невредимый, только слегка обгоревший, горевал над обломками своего улетного ускорителя.

– Тридцать лет работы! – причитал он. – Тридцать лет – собаке под хвост!

Глючка тоже подвывала, на всякий случай поджав хвост под себя.

– Заткнись! – приказал ей Роджер. – И без тебя тошно!

Глючка тут же заткнулась.

– Ну? И что теперь делать? – показывал Роджер обломки Нику. – Еще тридцать лет все это придумывать, паять, крутить, винтить?

– А может… – сказал Ник. – Если у меня все-таки способности…

– Взрывать у тебя способности!

– Ты дослушай! Если я все-таки сумел воображелать двигатель, пусть и не очень хороший… То, может, я сумею и весь улетный ускоритель воображелать?

– Ха! Это идея! – оживился Роджер.

И вдруг скривился.

– Что? Ушиб что-нибудь? – спросил Ник.

– Да нет. Подпалился, как видишь, но целый. Есть хочу, аж тошнит. С другой стороны, говоря диалектически, юный мой друг, одни неприятности спасают нас от других. Я вот хочу жрать – и мне от этого уже не до печали из-за улетного ускорителя. Есть тут неподалеку одно местечко с шашлычками. Глючка, знаешь?

Нику показалось, что Глючка кивнула.

– А есть там… – хотел спросить Ник, но Роджер догадался сам.

– Игральные автоматы?

– Да.

– Есть. Они тут везде есть. Населению толком делать нечего, вот и играют.

И они отправились втроем (то есть с Глючкой) в местечко с шашлычками.

Вдруг Роджер остановился и ни с того ни с сего начал говорить с пустотой.

Наверно, у него где-нибудь в ухе телефон, подумал Ник.

– Нет, не знаю, – сказал Роджер пустоте. – Тут все время все меняется. А ты недавно здесь? Я тебе вот что посоветую: ты вызови координатора из ЦРУ… А… Ну, тогда… Пошли с нами, если хочешь, мы собираемся перекусить. Это вот мой новый приятель, его зовут…

– Не надо! – сказал вдруг Ник.

Он понял.

Он догадался.

Видимо, перед ними сейчас стоит Вик. Невидимый и неслышимый. То есть Ник его не видит и не слышит, потому что сбылось дурацкое желание. В таком вот дурацком виде. Вик его, судя по всему, тоже не видит и не слышит. Ну и ни к чему пока. Потому что хочется ведь объяснить, что не виноват, а как ты объяснишь, если тебя не слышат? Или все-таки это только в одну сторону работает? Может, Вик его видит и слышит?

Но нет, судя по недоуменному лицу Роджера, который смотрел то вправо, то влево, они оба друг для друга не существуют.

– Эй! – сказал Роджер. – Ребята! Вы какие-то странные! Такое ощущение, что вы не видите друг друга!

– С тобой кто-то есть? – спросил Вик.

– Конечно!

– Что конечно? – спросил Роджера Ник.

– Да тут чудак, которого ты не видишь, спрашивает, есть ли кто со мной. Вот я и говорю – конечно.

– Скажи ему, что я не виноват, что я нечаянно! – попросил Роджера Ник.

– Он говорит, что не виноват и нечаянно! – повторил Роджер Вику. – Вы братья, что ли? Ты про него мне рассказывал? – спросил он Ника.

– Да.

– Ну и помиритесь, мало ли что бывает!

Эти слова слышали оба брата. И Вик готов был помириться. Но его всегда обижало, что Нику всё легко и просто сходит с рук. (Он в этот момент как-то забыл, что и сам виноват.) И Вик решил сначала все-таки слегка упрекнуть Ника, а потом и самому попросить прощения.

Но вот что получилось:

– Скажи ему, – сказал Вик очень мягким, очень добрым голосом, – что в следующий раз пусть сначала думает, перед тем, как подумать какую-нибудь глупость, ведь ему же самому будет от этого плохо! И ему это так с рук не сойдет! – сказал Вик улыбаясь – он повторил одну из любимых фраз мамы. Воспоминание о Насте должно было растопить строптивое сердце младшего брата.

Но Ник-то его улыбки не видел! Интонации его не слышал! А самое главное, Роджер, хоть и изучил на досуге несколько языков, но до русского не добрался, поэтому воспользовался САП. И вот что эта система в результате напереводила при его посредстве:

– В следующий раз соображай перед тем, как думать идиотские мысли! А то тебе не поздоровится! Зато руки не облезут.

Ник возмутился. Он готов был признать свою ошибку, а Вик – при постороннем, при его новом друге! – отчитал его, как последнего пацана! И при чем тут руки какие-то?

– Сам виноват! – сердито сказал он. – Дал бы нормально поиграть хоть час, я бы не злился так!

Роджер перевел:

– Ты виновен! Ты должен был дать играть час, и я бы не был так зол.

– Ха! Он еще и наезжает! – удивился Вик.

– Ты на него едешь, чтобы задавить! – перевел Нику Роджер.

– Да он сам только и делает, что дышать мне не дает! – закричал Ник, готовый заплакать от досады.

– Ты душишь его, – перевел Роджер. И уточнил у Вика, недоумевая: – Ты хотел его убить?

– Да в гробу я видел вообще его! – не выдержал выдержанный Вик. – Очень мне надо душить такого задохлика!

Роджер, почесав в затылке, перевел:

– Извини, Ник, но брат мечтает тебя похоронить. Тебя даже не надо душить, потому что он считает, что ты уже задохнулся!

– Что?! Да я… Да если он так…Да я его видеть не хочу никогда!

– Он не хочет тебя видеть никогда! – машинально перевел Роджер и спохватился: – Эй, Ник, ты с ума сошел? Ты в Бермудии! Здесь правило: никогда не говори «никогда». Ты его теперь и в самом деле никогда не увидишь! В Бермудии желания обратной силы не имеют!

– И на здоровье! – сказал Вик, слышавший эти слова Роджера. – И проваливайте оба!

Вик резко повернулся и пошел прочь.

У него чесались глаза, но он мысленно твердил себе: нет, я не заплачу! Обидно: Ник сам виноват, а он…

Но и ты виноват, шепнул Вику внутренний голос.

Вик остановился, обернулся – однако Роджера и Ника уже не было видно.

Они уже входили в уютный шашлычный ресторанчик, и Роджер на ходу заканчивал свой перевод:

– Как я понял, твой странный брат напоследок пожелал тебе здоровья, а нам обоим – чтобы мы что-нибудь провалили. Может, я что-то не понял? Эта САП…

– Все ты понял! И хватит об этом! – сказал Ник.

Тут обоим стало не до разговоров: Роджер наметанным глазом узрел на жаровне гору шашлыков, а Ник увидел у стены сразу четыре игральных автомата.

15. Настя, Пятница и трое Олегов

Настя проснулась, потянулась, огляделась – и вскочила.

Она обнаружила себя в совершенно незнакомом месте.

Огромная белая спальня. Цветы вокруг. За окном внизу – незнакомый город. А может, и знакомый, попробуй рассмотри его с такой высоты…

В дверь постучали, потом просунулась голова и сказала вежливым до приторности голосом:

– Доброе утро! Как вы себя чувствуете?

Настя тоже очень вежливый человек, но на этот раз ей было не до церемоний.

– Где мои дети? – спросила она требовательно.

Голова исчезла, не ответив.

Через минуту появилась другая. Или та же самая, Настя не очень приглядывалась.

– Вы не по частям входите! – посоветовала она.

Обладатель головы послушался и вошел весь.

Он оказался невысок, со светлыми жиденькими волосами, с бледно-голубыми, тоже словно жидкими глазами. При этом он все время улыбался.

– Где я? – спросила Настя.

– На гастролях. Счастлив напомнить вам, что вы – знаменитая певица, – засветился жидкоглазый человек. – Эти вот цветы – вам.

– Где на гастролях?

– У нас.

– Где у вас?

– В Бермудии.

– Хорошо, допустим. Как вас зовут, представьтесь хотя бы!

Жидкоглазый человек хихикнул, будто этот простой вопрос рассмешил его.

– Вообще-то меня все зовут Пятница, я привык.

– Ага. А я Робинзон?

– Нет. Знаете поговорку: «семь пятниц на неделе»? Это про меня. У меня действительно семь пятниц на неделе. У меня всё вообще – одна сплошная пятница!

– Тринадцатое?

– Как вы догадались? Именно так! Буду ли я счастлив услышать ваши пожелания насчет завтрака?

– Кофе и чего-нибудь, неважно. Но сначала ответьте, где дети? И пилот? И самолет? Куда они делись? И еще кто-то был… – припоминала Настя.

– Муж, – подсказал Пятница.

– Муж? Чей?

– Ваш.

В самом деле, размышляла Настя. Если есть дети, то должен быть и муж. Впрочем, это не обязательно. Живут и без мужей. Значит, и я живу без мужа. Потому что я бы его помнила. Нет, но когда-то он был?

Настя потянулась к сумочке, достала паспорт. В паспорте была фотография: Вик, Ник и тот самый мужчина, что стоял на трапе самолета. Это – муж?

– Это муж, – подтвердил Пятница, будто услышал ее мысли. – Его зовут Олег. Судя по всему, у вас были причины захотеть его забыть. Такие случаи у нас встречались.

– Захотеть забыть… То есть он не какой-то бывший, а просто муж?

– Просто муж.

– Но я его не помню?

– Нет.

– Кошмар какой-то… А он меня помнит?

– Насколько я могу об этом знать, да.

– А можно с ним увидеться? И с детьми?

– Можно – чуть позже. Небольшой карантин. В Бермудии так положено, – лучился улыбкой Пятница.

– Что это за Бермудия?

– Счастлив сообщить, что это страна вечной красоты и вечной молодости!

– Чушь какая-то! Фантастика!

Настя огляделась. Все окружающее зримо и осязаемо, но при этом как-то нереально. Настя попыталась рассуждать так, как рассуждал бы ее умный сын Вик, и это помогло ей задать правильный вопрос:

– Я что, где-нибудь в параллельном мире?

– Что-то вроде этого, – кивнул Пятница. – В мире, где вы будете вечно молоды и где будут исполняться все ваши желания.

– Все?

– Все! – воскликнул Пятница вне себя от восторга.

– Тогда… Во-первых, пусть пройдет голова! – пожелала Настя, потому что голова у нее болела так же, как и вчера.

Пятница опустил глаза и виновато прошептал:

– К сожалению, это невозможно.

– Почему?

– Мы вам потом объясним…

– Хорошо. Тогда хочу видеть детей!

– Видеть? Это легко!

И Вик с Ником тут же оказались перед Настей. Она обрадовалась, хотела обнять их, но ухватила руками пустоту.

– Это что такое?

– Вы хотели видеть – смотрите. Все остальное после! – поклонился Пятница. И, отвлекая Настю, торжественно произнес:

– А теперь счастлив представить вам ваших фанатов, которые с утра толпятся в количестве тридцати тысяч человек!

Пятница распахнул стеклянную дверь и приглашающим жестом вытянул руку.

Настя вышла на балкон.

Ей показалось, что земля теперь стала гораздо ближе, она вполне может разглядеть стоящих внизу людей. И сколько же их! Действительно, тысяч тридцать, не меньше. Увидев Настю, они обезумели от восторга, стали махать флажками, подпрыгивать. Некоторые девушки сидели на шеях у юношей, и тем приходилось туго: сам подпрыгиваешь, да еще девушка на тебе подпрыгивает!

– Нас-тя! Нас-тя! Нас-тя! – скандировали они.

И Настя, как накануне, почувствовала прилив счастья. Приятно все-таки, что по тебе сходят с ума столько людей. Она кивала, махала рукой. А потом взяла один цветок из букета (этими букетами был завален весь балкон) и бросила вниз.

Что началось! Все бросились к цветку, лезли друг по другу, дрались, ругались.

Это было не очень приятно видеть, и Настя ушла с балкона.

А Пятница, понаблюдав немного, вернулся в комнату и доложил:

– Пятерых увезли в больницу, трое в тяжелом состоянии.

И улыбнулся, словно сообщил наиприятнейшую новость.

Настя испугалась:

– Надо остановить их!

– Остановились сами. Один ловкий парень схватил цветок и съел. Его хотели живьем распотрошить, чтобы достать цветок, но он сумел убежать.

Настя прислушалась. Звуков драки уже не было. Опять нарастало скандирование:

– Нас-тя! Нас-тя! Нас-тя!

Она поморщилась.

– Может, хватит уже?

– Как скажете! – Пятница щелкнул пальцами – и все мгновенно смолкло. Будто выключили телевизор.

– Так они все ненастоящие? – разочарованно спросила Настя.

– Какая разница? Вам же приятно?

– Нет. Мне уже не так приятно. Наверно, их даже и пощупать нельзя.

– Если захотите, можно.

– Не захочу.

– Извините, вы лукавите!

Пятница опять щелкнул пальцами, и в комнату ввалилась куча народа.

Впереди шел высокий и мускулистый мужчина с карими глазами, волевым подбородком. Кого-то он Насте напоминал. Известного киноактера или спортсмена.

– Кто вы? – спросила она его.

– Я твой друг, моя крошка! – бархатным баритоном ответил актер-спортсмен и обнял Настю за плечи мощной рукой. Тут же засверкали вспышки, Настю со всех сторон начали снимать фото– и кинокамерами.

– Что вы делаете? – закричала она. – У меня муж, что он подумает?

– Не беспокойся, крошка, – шепнул ей на ухо актер-спортсмен. – Это всего лишь рекламная акция. Пиар. Промоушен. Так бывает у всех знаменитостей, а ты – знаменитость. Так что – терпи. Издержки славы!

– Да не хочу я никакой славы! И я тебе не крошка, крох! – Настя оттолкнула от себя актера-спортсмена. – Детей мне давайте сюда, сейчас же! А вы идите отсюда!

Со свойственной ей решительностью (Ник и Вик, да и Олег знали, насколько она ей свойственна!) Настя стала всех прогонять и выталкивать.

Остался лишь Пятница.

– Не хочу никакой славы, поняли меня? – сказала она ему.

Тот продолжал улыбаться.

– Имею счастье заметить, что вы хотели именно славы. И поспать. И выяснить отношения с мужем, но при этом забыть его. Бермудия выполнила все ваши пожелания.

– Постойте… Тот человек вчера – был действительно Олег?

– Да. Но он вам теперь не нужен.

– Почему это?

– Ваше желание было: стать самостоятельной, стать звездой. Вы самостоятельны, вы звезда.

– Да мало ли что пожелаешь, когда голова болит! А я его вчера прогнала… Не узнала… Он меня, наверно, за идиотку принял? Где он сейчас?

– Мы можем выяснить, – уклончиво сказал Пятница.

– Кто – мы?

– ЦРУ – Центральное Рациональное Управление. Я служу там независимым координатором.

Настя села и даже потрясла головой. Слишком много информации.

– Так, – сказала она. – То есть вы хотите сказать, что если я хотела славы, то она у меня все время и будет?

– Конечно, – расцвел Пятница.

– А если я не хочу?

– Как это вы не хотите, если хотите?

– А вот не хочу! Все! Отменяю свое желание славы! Хочу, чтобы тут были мои дети!

– Это не так просто, – слегка погрустнел Пятница, но умудрился при этом выглядеть по-прежнему очень довольным. – Желания, с которыми вы сюда попали, очень трудно изменить. Почти невозможно.

Улыбка, не сходящая с лица Пятницы, выводила Настю из себя.

Но вдруг он скривился, деликатно отошел в сторонку и начал что-то выплевывать.

– Это вы напрасно, – сказал он огорченно, но радостно.

– А что я? – смутилась Настя.

– Вы пожелали мне съесть килограмм лимонов, чтобы я не выглядел таким довольным. Хорошо, что у меня достаточный уровень воображелания и сопротивляемости, я успел раскусить только пару ломтиков. Счастлив поздравить вас с умением так реально воображелать лимоны.

– То есть я могу мысленно что-то делать?

– Совершенно верно.

– Вы извините, я не хотела, чтобы вы съели килограмм лимонов, я просто случайно представила…

– Не объясняйте, это известный механизм.

И тут неизвестно откуда подул сильный ветер, и Пятницу потащило к двери.

С абсолютно счастливым лицом он ухватился за канат, который появился возле него, протянутый через комнату, и, держась за него, объяснил:

– А это вам стало неловко передо мной, и вы пожелали, чтобы меня ветром сдуло. Не трудитесь, я и сам уйду.

Ветер утих, Пятница вышел, канат исчез.

А один из Олегов (Олег-1) как раз проснулся в другом номере этой гостиницы.

И пошел к Насте.

Закон карантина не смог ему воспрепятствовать, потому что законы Бермудии, установленные людьми имеют слишком малое значение по сравнению с законами самой Бермудии. А они таковы: если два человека хотят видеть друг друга, то преград не существует. Настя тоже хотела видеть Олега, вот он и смог попасть к ней.

А Олег-2 был в этом же здании, но в другом крыле. Он проснулся и отправился в душ. Он тоже собирался к Насте.

Олег-1 вошел и весело сказал Насте:

– Доброе утро!

Настя смотрела на него и ей было не по себе. Она понимала умом, что это Олег, ее муж, но она его не узнавала.

Как ему это объяснить? Ведь обидится! Правда, у нее были веские причины: ревность к этой, как ее… Ольга, кажется…

Настя решила объяснить напрямик:

– Олег, такая штука… Только не сердись. Я тебя не узнаю.

– Бывает, – рассмеялся Олег-1. – Я иногда с утра сам себя не узнаю.

– Да нет, ты не понял. Я в том смысле, что я понимаю, что ты Олег, мой муж, но я этого не чувствую.

Олег-1 обиделся сразу и резко, как это ему было свойственно:

– Очень приятно! Так бы и сказала! А то все изображала ревность к моей помощнице! Так бы и сказала: все, ты мне не муж, проваливай!

– Да нет, ты не понял! – пыталась объяснить Настя.

– Все я понял! Представь! – сказал Олег-1 вошедшему Олегу-2. – Оказывается, наша жена давным-давно нас в упор не видит и не считает своим мужем!

Настя посмотрела на Олега-2… Перевела глаза на Олега-1…

И упала в обморок.

Хорошо еще, что на постель, а то ушиблась бы.

Тут же появился Пятница:

– Господа мужья! – укоризненно сказал он. – У нашей звезды такие тонкие нервы! А вы даже не удосужились объяснить, почему вас двое!

– В самом деле! – дошло до Олега-2. – Это ты вечно забегаешь вперед! – упрекнул он Олега-1.

– То же самое можешь сказать самому себе. Так. Сейчас она очнется – и мы ей все объясним.

– Я бы не советовал, – сказал Пятница. – Это будет душевная травма. Ведь вам придется сказать, что вы хотели раздвоиться, растроиться и так далее. То есть принадлежать Насте не полностью, а какой-то частью. Насколько мне известно, это никакой женщине не может понравиться. Она желает, чтобы любимый мужчина принадлежал ей полностью!

– Вот с этими замашками я никогда не был согласен! – горячо сказал Олег-1.

– Почему? Женщина имеет на это право, – не согласился Олег-2.

– Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты споришь сам с собой!

– Не вижу в этом ничего необычного, люди этим часто занимаются.

Тут веки Насти дрогнули.

Пятница умоляюще сложил руки.

Олеги поняли и потихоньку вышли из комнаты.

– Что будем делать? – спросили они друг друга в коридоре.

– Непонятно. Главное – не появляться перед ней в двух экземплярах!

И тут они увидели бодро идущего по коридору Олега-3. С букетом в руках.

– Куда! – бросились они к нему. – К ней нельзя!

– Я что, не имею права войти к собственной жене?

– Ага! Может, все трое войдем? Кстати, а где ты был всю ночь?

16. Нелегкая жизнь звезды

Очнувшись, Настя осмотрелась.

– Мне показалось? – с надеждой спросила она.

– Конечно! – уверил Пятница.

– Знаете, как-то не хочется сойти с ума. У меня двое детей. Мне надо изо всех сил сохранить рассудок.

– Именно! – подтвердил Пятница.

– Что вы посоветуете?

– Понимаете, Бермудия очень не любит, когда кто-то начинает сопротивляться ее усилиям по исполнению желаний. Это же мощная система, хотя неизвестно, как она устроена. Поэтому лучше всего идти навстречу ее желанию исполнить ваши желания.

– Хорошо, – сказала Настя. – И тогда она мне отдаст моих детей?

– Всенепременно!

– Хорошо… Что у меня по распорядку?

– Сначала пробежка.

– Это обязательно?

– Конечно! Все знаменитости сейчас пробегают утром по пять километров! Для здоровья и поддержания отличной формы!

И Пятница откуда-то из-за спины выудил спортивный костюм.

Настя бежала по дорожке вдоль моря. Пятница трусил сзади и несколько сбоку. Настя прибавила скорость, чтобы оторваться от назойливого сопроводителя, но Пятница не отставал, хоть истекал потом и задыхался.

Вдоль дорожки был высокий забор, из-за него неслись несмолкающие крики фанатов.

Время от времени под ноги сваливались люди с камерами, не удержавшиеся на заборе.

Сделав круг – непонятным образом, потому что дорожка вела прямо вдоль моря и ни разу не свернула, – Настя вернулась в отель, приняла ванну.

Потом вокруг нее суетились парикмахеры, визажисты, массажисты и т. п. Они колдовали над Настей пару часов. Потом Насте дали позавтракать.

Потом позвали в студию.

Там было интересно: целый оркестр, который готов был сыграть все, что она пожелает. Она, как знаменитая певица, должна была записать новую песню, которую уже ждал восторженный народ.

Настя трудилась несколько часов подряд – с большим удовольствием. Если это страна, где дают заниматься тем, что тебе интересно, то мне она нравится, убеждала себя Настя.

Так прошел день.

К вечеру за ней прислали лимузин.

Пятница проводил ее, открыл дверь. Настя села в машину, а там ее ждал давешний спортсмен-актер.

– Вы что тут делаете? – спросила Настя.

– Меня зовут Супер, – улыбнулся тот ослепительной белозубой улыбкой. – Сейчас, крошка, мы поедем в клуб «Ренессанс».

– Не хочу я ни в какой клуб. Пятница!

Пятница склонился к двери и прошептал:

– Все знаменитости ездят в «Ренессанс».

– А можно одной?

– Красивые знаменитые женщины появляются на людях только с красивыми знаменитыми мужчинами!

– Да? А он-то чем знаменит?

– Что вы? Его знает вся Бермудия!

– Нет, знаменит-то он чем? Поет, танцует, стихи пишет, в футбол играет?

– Он ничего не делает. Он просто знаменит.

– Вот именно, – вмешался Супер. – Знаменитости вовсе не обязательно что-то делать для того, чтобы стать знаменитостью. Я просто знаменитость – в чистом виде. Я знаменит тем, что знаменит. Когда я плыл в своей яхте – до того, как оказался здесь, я лежал на палубе, смотрел на звезды и мечтал о том, чтобы меня знали все. Тут налетает смерч, вихрь, я попадаю сюда – и я знаменит.

– Ни за что?

– За то, что я – это я.

Настя подумала и сказала Пятнице:

– Несправедливо! Он просто так знаменит, а я должна бегать, репетировать и все такое прочее?

– Он тоже не просто так, – утешил Пятница. – Видите – тоже едет в «Ренессанс», хотя, возможно, и не хочет.

– Я хочу – и закрой дверь, идиот! – рявкнул Супер.

Пятница, осчастливленный этим хамством, поклонился и захлопнул дверцу.

– Можно было бы повежливей, – заметила Настя.

– Да я и не хотел грубить, – признался Супер. – Просто звездам иногда положено срываться. У них тонкая нервная система.

В клубе Насте было скучно и неприятно. Все на нее глазели. Как ест, как ходит, как говорит, как улыбается, как молчит, как заходит в туалет и как выходит… Ужасно! Потом начались танцы. Супер пригласил ее. Настя пожала плечами и согласилась.

На танцполе было довольно много народа, но, когда появилась знаменитая пара, все расступились. Только одна высокая красавица, танцевавшая с тощим и маленьким старичком, не успела посторониться. Настя ожидала, что сейчас врежется в нее, но с удивлением почувствовала, что ее тело прошло сквозь пустоту. Она хотела спросить у Супера, как это получилось, но тут он крепко обнял ее и вдруг полез своим лицом к ее лицу.

– Вы что… Ты чего это себе позволяешь? – возмутилась Настя.

– Один поцелуй, моя крошка! – проворковал Супер. – После этого о нас напишут все газеты. Тебе придется развестись с мужем. Твое горе покажут все телевизоры. Мы поженимся, но тут же разведемся. А наша популярность зато вырастет в десять раз! Мы станем в десять раз знаменитее! – Супер закатил глаза.

И тут Настя забыла свою вежливость и свое воспитание. Она ответила так, как ответила бы двадцать лет назад любому приставале на школьном вечере танцев, который полез бы к ней вот так вот нагло:

– Отвали!

– Что, моя крошка?

– Отвали, дурак! И не подходи больше ко мне ближе, чем на десять шагов!

– Ты что-то путаешь! Меня все обожают! – напомнил Супер.

– Кроме меня!

И Настя отошла от него.

– Я буду жаловаться в ЦРУ! – прокричал ей вслед Супер странную фразу.

– Хоть в ООН! – ответила ему Настя.

Она хотела уже выйти из клуба, но тут на сцене показался кто-то знакомый – с гитарой.

Она вгляделась и ахнула: Элвис Пресли!

Живой Элвис Пресли, кумир, любовь к которому Насте досталась по наследству от мамы. Конечно, это всего лишь двойник – но как похож!

Интересно, что он споет сейчас? Настя знала наизусть все песни Элвиса.

Певец тронул струны гитары, зазвучал его голос.

Настя прикрыла глаза, наслаждаясь.

И тут же открыла их.

Это невозможно! У нее абсолютный музыкальный слух, так подражать Элвису не может никто! Наверно, это фонограмма. Но почему Насте неизвестна эта песня? Очень красивая, лиричная, печальная…

– Кто это? – растерянно спросила Настя.

И тут же ей ответил Пятница, оказавшийся рядом:

– Элвис Пресли.

– Это я поняла. Кто его изображает?

– Его никто не изображает, это он сам. Счастлив сообщить вам, что вы еще не раз приятно удивитесь: здесь довольно много известных личностей.

– Двойников?

– Нет. Это люди, о которых думают, что они умерли. А они здесь.

– Но… Почему он не постарел?

– Я был уже счастлив сообщить вам: здесь не стареют.

У Насти голова (больная причем, как мы помним) шла кругом.

Меж тем Элвис пел чарующим голосом, но его никто не слушал. Кто-то переминался в ленивом танце, кто-то сидел за столиками – и все переговаривались, гомонили, будто на сцене не сам – САМ! – Элвис, а заштатный певец из провинциального ресторанчика.

– Почему на него никто не обращает внимания? – спросила Настя.

На что Пятница был лучезарным и вечно радостным человеком, но и он, глянув на сцену, слегка покривился:

– Надоел. Тридцать лет, как он здесь, все привыкли.

– Как к этому можно привыкнуть? Ничего не понимаю! Какой-то Супер, который ничего не сделал, знаменит, а Элвис – ЭЛВИС! – нет?! Ваша Бермудия – сумасшедшая страна!

– Счастлив вам возразить, что она не более сумасшедшая, чем весь мир, в котором так часто и бывает: кто ничего особенного не сделал – знаменит, а кто достоин славы – неизвестен никому. Счастлив добавить, что Супер, когда попал сюда, хотел быть знаменитым, а Элвис нет.

– Почему?

– Спросите у него сами!

– Вы с ума сошли? У него наверняка охрана, толпа поклонниц, к нему не пробьешься!

– Ничего подобного. После выступления он сидит в гримерке в одиночестве и пьет виски.

– Вы проводите меня к нему?

– С удовольствием!

Элвис, спев еще две песни, – и обе новые, обе прекрасные! – встал, поклонился, услышав жидкие вежливые аплодисменты, и ушел со сцены.

17. История Элвиса Пресли

Пятница проводил Настю к нему, постучал.

– Войдите! – неподражаемым голосом отозвался певец.

Настя вошла.

Элвис сидел за столиком и пил коричневую жидкость из стакана.

– Извините, – сказал он. – Я сейчас освобожу гримерку. Вы танцовщица?

– Да. Нет. Я… А вы – Элвис Пресли? – спросила Настя по-английски, стесняясь своего произношения.

– Да. И говорите, как вам удобно. На родном языке.

– А вы поймете? – удивилась Настя по-русски.

– Легко, – ответил Элвис – как ей показалось, тоже по-русски.

– Вы – настоящий Элвис Пресли?

– Настоящий, что дальше?

Элвис, похоже, не понимал, почему эта женщина так волнуется.

Но, вглядевшись, он спросил:

– Живая?

– А какая же!

– Я тут всех знаю, вас не видел. Новенькая?

– Да.

– А… Вот почему вы удивляетесь. Другие привыкли.

– Но – как вы здесь? Почему? Значит, слухи о том, что вы живы, не преувеличены?

– Нет.

– Расскажите, очень вас прошу! Я никому не скажу!

– Естественно, не скажете. Тут и так все знают, а туда информация не проходит.

И Элвис рассказал свою историю.

Когда он понял, что стареет, толстеет, не может сопротивляться своим болезням и, главное, что от него уходит талант и он больше не может сочинять таких песен, как раньше, и так петь, как раньше, Элвис с ужасом осознал: ему придется жить дальше и видеть угасание своей славы. То есть в каком-то смысле умереть при жизни. Он пришел к выводу, что есть два способа сохранить славу: либо привести себя в норму и срочно сочинить несколько гениальных песен, либо умереть. Привести себя в норму еще можно, хоть и с большим трудом, а вот сочинить несколько гениальных песен – проблема. Проще умереть. Способ проверенный, к нему прибегали многие знаменитости – та же Мэрилин Монро. Умерла молодой и навеки осталась прекрасной. Но умирать по-настоящему Элвис не хотел даже ради славы. И он придумал. Он договорился, чтобы врачи зафиксировали его смерть от сердечного приступа, а сам накануне сделал вид, что горстями пьет таблетки, потихоньку выкидывая их в унитаз. Все удалось как нельзя лучше – когда его хоронили в Мемфисе в закрытом гробу, он был далеко от дома. Он летел в Европу – один в самолете, который зафрахтовал на чужое имя. То есть не совсем один, с пилотом, ветераном, совершавшим свой последний полет: у него кончалась лицензия и он точно знал, что ему ее не продлят, здоровье уже не то. Он не пройдет врачебную комиссию. Пилот злился на врачей, на свой возраст, на свои болячки, на свою судьбу.

– Неужели я теперь всю оставшуюся жизнь буду ходить пешком? – горевал он. – Да лучше сдохнуть! Ты понимаешь, босс? – обращался он к Элвису, который был в парике и в усах, чтобы его не узнали. – Я не знаю, чем ты там занимаешься, но думаю, что спокойно обойдешься без своей работы, как и большинство людей, потому что люди только и думают, как бы не работать! А у меня другой случай! Если я не буду летать, мне незачем жить!

– Мне тоже, – негромко ответил Элвис. И добавил еще тише – не для ветерана, а для себя: – В самом деле, если не летать, то есть не сочинять и не петь новых песен – зачем жить?

Он собирался поселиться где-нибудь в глуши Европы и жить там обычным человеком, наблюдая издалека, как все горюют об утрате великого человека, как разрастается его посмертная слава. Но сейчас, после слов пилота, он понял – не надо ему никакой славы. Он хочет сочинять и петь новые песни. Но этого ему уже не дано.

Зачем же длить агонию?

– А что, друг, – сказал он пилоту, – не нырнуть ли нам в океан? Для нас обоих это будет лучшим концом!

Пилот недоверчиво посмотрел на него, но, увидев веселую и отчаянную решимость в глазах странного пассажира, тоже развеселился и воскликнул:

– Полный вперед!

– И вниз! – закричал Элвис.

Пилот резко дернул штурвал – и самолет свалился в пике, быстро набирая скорость.

Еще немного – и…

И тут они оба пропали.

Освоившись и узнав, в каком месте он оказался, Элвис первым делом потребовал дать ему гитару.

И тут же сочинил новую песню. Он сам знал, что это замечательная песня, ему не нужно было чьей-то оценки. Окружающим, правда, понравилось – но не более того. С тех пор Элвис счастлив. Он сочиняет примерно одну хорошую песню в месяц, поет ее, потом сочиняет новую…

– Почему никто в мире об этом не знает? – спросила Настя.

– Потому что здесь односторонняя связь. Мы всех видим и слышим, а нас никто.

– Но это же ужасно! – Настя даже рассердилась немного на Элвиса. – Мир не слышит ваших лучших песен!

– Не уверен, что это нужно миру, – усмехнулся Элвис. – Мне – не нужно.

И Настя поняла его. Конечно, приятно, когда тобой восторгаются, когда тебя хвалят. Но самое лучшее – когда ты сам доволен тем, что делаешь.

– А летчик? – спросила она. – Чем он занимается?

– Летает, – ответил Элвис, взял гитару и начал перебирать струны. Возможно, рождалась новая песня.

Настя тихонько вышла, а у двери ее подстерегали поклонники и поклонницы. Они протягивали диски с ее песнями – для автографа. Настя взяла один из них и с размаху швырнула об стену.

– Отстаньте от меня! И дайте дорогу!

Обескураженные фанаты расступились.

18. Нелегкая жизнь звезды продолжается. История Пятницы

Пятница ждал Настю на улице возле лимузина.

– Всё! – сказала Настя. – Мне надоело! Где мои дети?

– Счастлив сообщить вам, что Бермудия не способна осуществлять много желаний сразу. Вы хотели быть знаменитой, вам это устроили. Но и вы должны до конца играть роль. Иначе Бермудия запутается, и вы не получите ни славы, ни детей.

– Хорошо. Что еще нужно по роли звезды?

– Мы еще немного поездим.

– Зачем?

– Потому что после клубов звезды возвращаются под утро. Иначе в отеле подумают, что вы никому не понадобились.

– Пусть думают! У меня муж, в конце концов!

– Это не считается. Поверьте, чем ближе вы будете придерживаться программы, тем быстрее увидите своих детей.

– Какой еще программы?

– Вообще-то вашей. Потому что Бермудия не придумывает, она выполняет.

– Но вы-то откуда знаете про мою программу?

– Опыт, – скромно ответил Пятница.

Пришлось Насте сесть в лимузин и бесцельно ездить по каким-то улицам.

Пятница, видя, что она скучает, рассказал ей свою историю.

Восемнадцать лет назад он был довольно унылым, обыкновенным человеком. Жил в маленьком городке, работал при администрации этого самого городка, семья, дети, все как положено. А вот радоваться не умел. Да и не испытывал в этом необходимости. Жил и жил себе, без вопросов. Там все так жили: летом жара и пыль, зимой холод и опять-таки пыль. И вот однажды их семья выиграла в лотерею поездку во Флориду. Выиграли так выиграли, надо ехать. И они отправились. Пятница, у которого тогда еще были обычное имя и фамилия, загорал, купался, отдыхал. Опять-таки – все нормально. Ничего особенного. Приятно, но не более того. Однажды он проходил мимо объявления: владелец и пилот самолета предлагал за умеренные деньги сделать круг над заливом. Полчаса незабываемого удовольствия! Несколько минут пилотирования за штурвалом! Пятница прочел объявление, пожал плечами. Он и так видел залив с высоты – когда подлетал к Флориде. А подержаться за штурвал – зачем? Это и опасно, да и ни к чему. В общем, Пятница подивился мысленно тем чудакам, кто тратит деньги на такие глупости.

А через пару часов случилось неожиданное. Он шел мимо небольшого аэродрома, где стоял тот самый самолет, на котором предлагалось совершить прогулку.

Мотор уже работал, пропеллер крутился. Что-то словно подтолкнуло Пятницу, он подошел.

В самолете никого не было.

Пятница взял да и залез. Сам не понимал почему.

Посидел немного, начал трогать ручки. И вдруг самолет начал разбег. Но Пятница не испугался. Уверенно, будто он делал это сотни раз, взялся за штурвал, разогнал самолет и поднялся в воздух. Сделал круг над аэродромом, увидел внизу бегающие маленькие фигурки и, рассмеявшись, направил самолет в открытое море. То есть в открытое небо над открытым морем.

Он не помнит, сколько летел. Может, час. Или два. Или три.

Главное, он был счастлив – как никогда. Он пел, кричал, хохотал, подпрыгивал на сиденье. Он вопил пролетающим мимо птицам:

– Запомните этот день, пятница, тринадцатое, это самый счастливый день в моей жизни!

И даже когда стало тихо, то есть кончился бензин и заглох мотор, Пятница не испугался. Он все равно не хотел возвращаться. Потому что там такого счастья не было. Самолет, теряя скорость, скользил, а Пятница что-то пел (если бы он был русским, то пел бы «Из-за острова на стрежень, на простор речной волны»), и ощущение счастья его не оставляло. Он не только не ужасался из-за того, что пропадает, он хотел пропасть – потому что прежней жизнью жить уже не смог бы.

Пятница рассказывал это Насте в машине, когда катались, рассказывал на обратном пути в отель, а закончил рассказ уже в отеле, в номере.

Настя выслушала и спросила:

– Теперь вы каждый день летаете тут?

– Зачем? Я и так счастлив. Разве вы не поняли? Поэтому мне дают самую тяжелую и неприятную работу – координатором ведь быть не всегда приятно. Потому что, я теперь буду счастлив всегда – независимо от того, что со мной случится! Но согласитесь, когда все время счастлив, – это не так просто. От этого даже иногда устаешь. Иногда я устраиваю себе небольшие неприятности.

После этих слов в руках у Пятницы оказался довольно большой кувшин с цветами и он ударил им себя по голове. Кувшин разбился, вода вылилась, цветы рассыпались. Пятница взвыл от боли и схватился за голову. Он даже сел на пол, так ему стало нехорошо.

Настя склонилась над ним:

– Эй? Вы в порядке? Голова целая? Вам плохо?

Пятница убрал руки и широко улыбнулся:

– Я счастлив!

В отличие от него, Настя чувствовала себя несчастной.

Она совсем запуталась.

И Олега нет.

И дети неизвестно где.

И голова болит.

Надо поспать, а потом все обдумать.

19. Вик находит отца, то есть сразу нескольких. Олеги решают отловить Олегов

Ольмек и Мьянти тем временем разрабатывали мероприятия по предвыборной подготовке. Но сначала решили выбрать, кто чьим кандидатом будет. Обоим больше нравился Вик: постарше, поумнее.

– Вик появился здесь с желанием найти отсюда выход, – напомнил Мьянти. – Следовательно, он по определению синий.

– Это ничего не значит. Можно желать счастья для всего народа и при этом быть несчастным, хоть и богатым человеком. То есть – можно искать выход для всех других, а самому хотеть остаться здесь!

– Вы меня не запутаете, уважаемый враг! Вик – мой кандидат.

– Хорошо, хорошо. Значит, Ник – мой. Способностей у него, между прочим, не меньше.

– Уже знаете? Шпионите?

– А вы нет?

– Я нет. Я наблюдаю.

– Конечно, как у меня, так шпионаж, как у вас, так наблюдение!

– Сойдемся на том, что это синонимы, – миролюбиво предложил Мьянти.

– Тогда есть хорошее слово – разведка! – напомнил Ольмек.

– Слежка! – отозвался Мьянти.

– Контроль!

– Сбор информации!

– Надзор!

– Shadowing!

– Beobachtung!

– Filature!

– Pedinamento!

– Observaci?n!

И еще долго Председатели, увлекшись и забыв о сути дела, перечисляли на разных языках синонимы слов «слежка» и «разведка», которых оказалось великое множество, и это свидетельствует о том, что наблюдение людей друг за другом есть чуть ли не самое распространенное занятие. Не только в Бермудии.

В это время Вик, бродя по улицам и опасаясь переходить их, увидел отца. Тот сидел в кафе за столиком. По счастью, на этой стороне.

Это был Олег-1, Олег-2 в это время набирал на поднос еду, а Олег-3 отлучился за напитками. Они быстро разобрались в системе питания в Бермудии. Собственно, она ничем не отличалась от обычной человеческой, только обслуживающий персонал и некоторые посетители были виртуальными, да еще расплачивался каждый той валютой, к которой привык. А некоторые и вовсе не расплачивались. Сам ритуал оплаты был не больше чем ритуалом, но Олеги это поняли не сразу.

Итак, Вик увидел отца и бросился в кафе.

К счастью, Бермудия слегка запуталась, когда исполняла желания Вика и Ника, касающиеся исчезновения друг друга. Она могла бы ведь и так истолковать, что оба брата просто растворились бы в неведомом пространстве. Но закавыка заключалась в том, что Бермудия в таком случае лишилась бы обоих заказчиков. То есть – желание выполнено, а желателя нет! Это неправильно. Вот она (то есть та система, которую мы называем Бермудией) и пошла на компромисс: уничтожила их частично, друг для друга, а остальные, включая родителей, могли общаться с ними.

Поэтому отец тоже увидел Вика и бросился ему навстречу. Обнял, потискал, погладил по голове:

– Ну, здорово, сын! Видишь, куда нас занесло! А где Ник?

Вик не успел ответить: сзади его кто-то схватил и начал мять.

Он, недоумевая, вырвался, повернулся – и расплылся в улыбке: это опять был отец. Как только он успел так быстро оказаться за его спиной?

И тут Вик сел на стул, опешив: он увидел еще одного отца, который шел с кружками пива в руках. Поставив их на стол, он начал тормошить Вика за плечи:

– Сын! Нашелся! А где Ник?

– Мы уже спрашивали, – сказали два других Олега.

Тут они разглядели наконец ошарашенные глаза Вика, переглянулись, и Олег-1 сказал:

– Придется кое-что объяснить.

Пока Олег-3 ходил за едой для Вика, Олег-1 и Олег-2 попытались втолковать сыну, что произошло.

– Тут сумасшедшая страна, Вик!

– Я это понял. Но почему все-таки вас трое?

– Видишь ли, Вик, – сказал Олег-1, – тебе, наверно, тоже иногда хотелось быть одновременно и в школе, и дома, и, например, в бассейне…

– Что-то не припомню, – сказал Вик. – В школе так уж в школе, дома так уж дома.

– Это неудачный пример, – сказал Олег-2. – Скажем так: у тебя не хватает времени. Тебе и уроки хочется учить, и в бассейне поплавать. И вот, если бы ты раздвоился, то один бы учил уроки, а второй плавал бы в бассейне.

– Вообще-то я успеваю, – сказал Вик.

– Скажите, какой разумный! – съехидничал Олег-3, присоединившийся к ним в это время. – Это потому, что ты еще пацан, у тебя нет столько дел, сколько у взрослого человека!

– Не повышай голос на моего сына! – пресек его Олег-2. – И он тебе не пацан!

– Я его иногда так называю.

– Это ты с ним заигрываешь, – заметил Олег-1. – Давно вообще хотел сказать: общаться с ребенком надо достойно и вежливо, как со взрослым. И не забывать, что он от отца тоже хочет ласки, – тут Олег-1 погладил Вика по щеке, что делал (то есть не именно он, а, скажем так, первоисточник) крайне редко.

– Вежливо, но без сюсюканья! – поправил Олег-2. – Исходя из ситуации.

– Ситуация! – саркастически заметил Олег-3. – Он уже мужик и нечего миндальничать! И вообще распустили мы их – что Вика, что Ника! Впереди серьезная жизнь!

– Еще раз говорю, не ори на моего сына! – предупредил Олег-2.

– И вообще, нехорошо в его присутствии обсуждать наши проблемы! – заметил Олег-1.

Вик переводил глаза с отца на отца – и еще на отца, и в глазах его росло недоумение.

– Все-таки не совсем понятно, – сказал он, – зачем вам это понадобилось? Хотя нет – понятно! – вдруг сказал он.

Олеги насторожились. Они знали, что их сын – человек умный. Им не хотелось бы, чтобы он так сразу докопался до правды.

– Что тебе понятно, сынок? – ласково спросил Олег-1.

– А я лично не хочу знать, что ему понятно! – рубанул Олег-3. – У нас взрослая жизнь, и ничего ему туда соваться!

– Да нет, я просто понимаю теперь, почему мне и раньше казалось, что ты… то есть вы… какие-то… Будто в самом деле не один человек, а несколько. То накричит ни с того ни с сего. То выпьет пива вечером и начинает возиться, как с маленьким. То пообещает и сделает, а то возьмет и забудет…

– Но-но-но! – предостерег Олег-3. – Не тебе нас судить!

– А я не сужу, – сказал Вик. – Я просто теперь все понял. Я понял, что у меня не один папа, а много. И все зависит от настроения какого-нибудь из них.

– Парень, ты не усложняй! – веско сказал Олег-2.

– Наверно, вам самим от этого плохо, – продолжал уныло рассуждать Вик. – Вы бы уж определились тогда сначала. Договоритесь, а потом… Сюда же попадают с выполненными желаниями, вы это знаете? Почему никто из вас не пожелал оказаться со мной и с Ником? А с мамой кто-то есть?

Отцы молчали. Даже Олег-3 помалкивал, хотя желваки его скул играли.

– Ясно, – сказал Вик. – Мы вам просто надоели. Извините. А я вас… А я тебя искал, – сказал он не отцам, а куда-то в сторону.

– Послушай, сын! – попытался внести ясность Олег-1. – Нас действительно тут несколько. Но я тебя уверяю, один из нас обязательно ищет тебя и Ника. Просто мы встретились с тобой раньше, чем он. Вернее, так: мы все вас хотели найти. Просто улаживали кое-какие дела. Куда ты смотришь?

Олег-1 обернулся и сквозь стекло-витрину кафе увидел: на перекрестке остановился роскошный кабриолет с откинутым верхом. В нем сидел Олег (Олег-4, получается), пил из горлышка вино, а его обнимали две расфуфыренные красотки.

– Слушай, это не из наших! – сказал Олег-2. – Точно, не он! То есть не мы! Просто похож!

Но Вик уже встал и медленно пошел от столика к выходу.

– Вот так, отцы, – негромко сказал Олег-1. – Дошутились!

– А что мы такого сделали? – удивился Олег-3.

– Надо кому-то из нас пойти с ним, – сказал Олег-1. – Давайте я?

– Ты его не понял, – грустно усмехнулся Олег-2. – Ему нужен целый отец, а не четвертинка.

– Это если нас четверо. Насколько я помню, кто-то хотел вообще раздесятериться! – желчно напомнил Олег-3.

Отцы застыли от ужаса, представив себе эту картину.

Одновременно подняв кружки, они приложились к пиву: очень уж пересохло в горле.

И тут Олег-1 сказал:

– Братцы, а ведь мы влипли!

– А ты еще не понял? – усмехнулся Олег-2.

– Да нет, мы влипли больше, чем вам кажется. Каждый человек это ведь что? Это… Как маленький зоопарк! – нашел сравнение Олег-1.

– Чур, я директор! – засмеялся Олег-3.

– Пусть. А я дворник. А он билетер. Но мысль вы улавливаете? Кроме этого, есть еще в этом зоопарке и всякие…

– Аттракционы?

– Звери! Шакалы, гиены, кабаны…

– Львы!

– Вам смешно? Вы не поняли, к чему я?

Олегу-2 и Олегу-3 не было смешно, они просто отшучивались. Они догадались, к чему клонит Олег-1. А тот продолжал:

– Вспомните, каким я бы, то есть мы были. Один весь в работе, второй поглядывал на Ольгу, третий мог иногда крепко выпить…

– Не я! – в один голос сказали Олег-2 и Олег-3.

– Четвертый мечтал вообще все бросить и закатиться отдохнуть – вы его сейчас видели. А есть еще в каждом человеке такие люди, о которых даже не хочется говорить.

– Я вспомнил, как однажды в детстве взял со стола семь маминых рублей, – грустно вздохнул Олег-2.

– О том и речь! Если исполнилось то, что я сдуру подумал в самолете, то есть мы подумали, если мы раздесятерились, а то и раздвадцатерились, то по Бермудии бродят кучи Олегов, которые нас могут просто опозорить! Один напьется, второй займется сомнительными финансовыми махинациями, третий вообще окажется преступником – и так далее!

– И что ты предлагаешь? – спросил конкретный Олег-3.

– Мы должны их всех найти. Выловить. И как-то договориться.

Олег-2 и Олег-3 одобрили эту идею.

Распределили функции. То есть отлавливать Олегов по мере возможности будут все, но имеются и другие неотложные дела: разобраться с Настей, найти детей и…

– И с Ольгой разобраться, – сказал Олег-3.

– А ты еще не разобрался?

– Не совсем. Вы что, не понимаете: желания в этой чертовой Бермудии просто так не пропадают! Лучше мне уж встретиться с ней и объяснить, что она мне не нужна, то есть нам, то есть не нужна как женщина. Иначе меня, то есть нас, так и будет к ней тянуть.

– Я бы тоже разобрался, – хмыкнув, сказал Олег-2.

– Ну вот, начинается! Давайте хотя бы не путаться друг у друга под ногами!

На том и порешили, не зная еще, сколь коварна Бермудия и на какие сюрпризы она готова.

20. Хитроумная Ольга

Олег-1 и Олег-2 ушли, а в кафе появилась Ольга, чему Олег-3 ничуть не удивился.

– Вот что, – решительно сказал он. – Ты ведь все равно фантом, призрак. Поэтому исчезни, пожалуйста.

– Я бы сразу исчезла, если бы ты этого хотел, – сказала Ольга, улыбаясь.

– Нам не о чем говорить.

– Ты уверен? А если по делу?

– Есть срочная информация? – насторожился Олег-3, которого, как и прочих Олегов, всегда волновало все, связанное с работой.

– Очень срочная. О ротации акций компаний GECNJ и UECNJ.

– А что там? Ну-ка, ну-ка?

Ольга стала излагать сведения о ротации акций компаний GECNJ и UECNJ. Олег-3 слушал сначала с интересом, а потом остановил ее:

– Минутку! Это информация недельной давности! Ты используешь любые способы, лишь бы привлечь мое внимание! Женские штучки!

– Это ты ищешь любой повод, чтобы побыть со мной!

– Неправда! Уходи отсюда!

– Сам уходи.

– И уйду! – встал Олег-3.

Но встала и Ольга.

– Нет уж, – сказала она с оскорбленным видом. – Я уйду сама. Я только хотела сказать… – Она смерила его с головы до ног презрительным взглядом. – Нет, не скажу. Ты никогда не узнаешь, что я о тебе думаю!

И она вышла из кафе.

Казалось бы, Олег-3 должен был остаться доволен. Но он, посидев минуту, рванулся к выходу, чтобы догнать Ольгу.

Нелогично?

Как сказать…

Вот вам примеры. Допустим, вы, мой читатель, школьник. Перед вами сидит девочка, довольно симпатичная. Фамилия, к примеру, Сидорова. И вдруг эта девочка вскочит, побежит из класса, а в двери высунет язык и скажет:

– Петров, я никогда тебе не скажу, что я о тебе думаю!

Ваши действия?

Легко угадать: вы обязательно найдете Сидорову и выпытаете из нее уговорами, лестью или даже колотушками, что эта дурочка, на мнение которой вам наплевать, о вас думает.

Или, допустим, вы, мой читатель, взрослый человек. Большой человек – в смысле значительности. Вы увольняете плохого работника Семенова. И Семенов говорит:

– Раз вы меня увольняете, я мог бы все вам сказать в глаза! Но я поступлю хуже – вы никогда не узнаете, что я о вас думаю!

И – уходит.

Гарантирую – вы не будете спать ночь. Вы будете искать этого Семенова, звонить ему, обещать принять его на работу и дать повышенный оклад. Лишь бы узнать, что он имел в виду. И это притом, что до этого мнение Семенова вам было неинтересно все двадцать лет производственного знакомства.

И если вдруг окажется, что Семенов завербовался шахтером на далекий остров Шпицберген, вы не выдержите, полетите самолетом, достигнете острова Шпицберген, найдете Семенова, схватите за ворот и пообещаете сбросить его в холодное море, если он сейчас же не скажет, что он о вас думает.

И самое интересное – что бы ни сказал обидчик Семенов, уверяю вас, вы сразу успокоитесь.

Потому что страшна только невысказанная правда.

А когда сказали – совсем другое дело. Во-первых, она сразу кажется не такой уж и страшной. А, во-вторых, еще чаще она кажется просто-напросто неправдой.

Короче, Олег-3 не выдержал.

Он помчался искать Ольгу, не представляя, в каком направлении она могла скрыться.

Перед ним была улица с нескончаемым потоком машин – как в Москве.

У Олега-3 возникла идея попасть под машину. Не совсем, конечно, не полностью, не до смерти, а так, чтобы чуть придавило ногу или слегка сшибло при торможении. Он закричит – и Ольга обязательно тут же вернется. Все женщины в таких случаях возвращаются.

Пока он собирался прыгнуть под машину, зажегся зеленый свет. И Олег-3 просто перешел улицу.

Светофоры мешают нам совершать подвиги, подумал он, и эта мысль его почему-то не рассмешила.

21. Мануэль находит Хорхе, который превращается в дракона

Мануэль, рыская в поисках Хорхе и Лауры, набрел на вход в подземелье.

Они где-то там, догадался Мануэль и начал пробираться по темным, мрачным лабиринтам. Свернув в очередной раз, он попал в пещеру. Там сидел Хорхе с гитарой.

– Наконец-то я тебя настиг! – зарычал Мануэль. – Где Лаура?

– А зачем она тебе? – спросил Хорхе, наигрывая красивый мотив.

– То есть? Я хочу… Я хочу… – Мануэль смешался.

– Вот именно. Ты хочешь убить ее. Ты для этого сюда попал.

– Ну, в общем-то, да… Но обстоятельства изменились.

– Ты больше не хочешь ее убить?

Мануэль честно прислушался к себе и ответил:

– Почему-то хочу. Что здесь за место такое? И хочешь не хотеть, а не получается.

– То-то и оно. Поэтому я буду мешать тебе с ней встретиться. Это тебе же на руку.

– Я сам решу, что мне на руку! Прочь с дороги, не то я тебя прикончу!

Хорхе помолчал, поиграл минут десять и сказал:

– Нелогично. Ты хочешь убить человека, который защищает твою любимую женщину? Мануэль, Мануэль, а еще считаешь себя благородным человеком!

– Да, благородным! А она поступила со мной подло, – распалял себя Мануэль. – Короче, прочь с дороги!

– Да я тебе и не мешаю.

Действительно, Хорхе сидел у стены, проход в лабиринт был свободен.

– А она там? – недоверчиво спросил Мануэль.

– Там, там.

– Тогда я пойду и… И выполню свой долг.

– Выполняй, – равнодушно сказал Хорхе и сплюнул.

Мануэль тут же придрался:

– Ты меня оскорбил! Ты плюнул в мою сторону. Защищайся!

И он взмахнул палкой, которая откуда-то появилась в его руках.

– Так и думал, что этим кончится, – проворчал Хорхе.

Он отложил гитару и медленно, словно нехотя, начал превращаться в дракона.

– Что это ты делаешь? – спросил Мануэль.

– Не видишь? Превращаюсь в дракона. Тебе же хочется, чтобы Лауру защищал кто-то страшный и опасный.

– Мне?

– Тебе, тебе.

Мануэль вырос до свода пещеры и лениво начал разевать пасть, пугая Мануэля.

– Мерзкая тварь! – воскликнул Мануэль и ударил его палкой.

Это оживило Хорхе, он стал рычать и угрожающе размахивать головой.

Вместо палки в руке Мануэля оказался меч, и он ударил им в бок дракона.

Тот посмотрел на показавшуюся зеленую кровь и пробормотал:

– Ну, это мне совсем не нравится.

Он громоздко развернулся в узком подземелье и стал убегать, переваливаясь с боку на бок.

И застрял.

Мануэль настиг его. Перед ним болтался толстый и грязный хвост с шипами. Он бил по стенам, с которых осыпались камни. Мануэль колотил по хвосту ногами, колол его мечом, но хвост оказался словно бронированный, его невозможно было повредить.

Мануэль остановился, обессиленный.

Хвост дракона тоже опал и лежал на земле.

Положение было глупое.

22. Ник попадает в школу и знакомится с Томасом и его командой

Ольмек и Мьянти приступили к проверке и подготовке будущих своих кандидатов: они решили отправить их в школы. Впрочем, даже если они и не станут кандидатами, поучиться в любом случае не мешает.

Ольмек, слегка изменив внешность, что ему легко удавалось, нашел Роджера и Ника, с трудом оторвал первого от еды, а второго от игры, официально представился координатором от ЦРУ и привел их в школу зеленых.

Их вышел встречать сам директор, очень интересного вида: с черной повязкой на глазу, а вместо одной ноги – деревянная культяпка. Он узнал Ольмека и хотел его поприветствовать:

– Господин Оль…

Ольмек внимательно посмотрел на него, и губы директора словно заморозило.

– Оль… Оль… – пытался произнести он и наконец выдохнул:

– Господин координатор!

Ольмек кивнул.

– Просто как пират какой-то, – пробормотал Ник, глядя, как директор вперевалку спускается с крыльца.

– Он не пират, но капитаном точно был, – сказал Роджер.

Кривой Блюм, так звали директора, был не просто капитаном, он был капитаном шхуны, на которой обучались юнги, и славился необыкновенно свирепым нравом. Он школил юнг так, что с них за день смывалось семь соленых потов и, казалось, слезало заодно по три шкуры. Блюм этому способствовал: как у и боцмана Пита, излюбленным его орудием были линьки. Кстати, встретив в Бермудии Пита, он тут же с ним поссорился: Блюм терпеть не мог тех, кто настолько же зол, как и он сам. Это была одна из причин, почему Роджер, будучи втайне синим, учился здесь: Блюм запретил Питу приближаться к школе ближе, чем на морскую милю.

Хоть Блюм и был страшно зол, но добрее его не было человека во всей Бермудии. Это получилось следующим образом: в очередном учебном походе он так замучил юнг, что тем стало просто невмоготу. И один из них, совсем юный, имени которого Блюм даже и не упомнит, однажды взял да и сиганул в море с самой высокой реи – да еще в том месте, где кишели акулы.

– Будь ты проклят, проклятый Блюм! – крикнул он на лету. – Умираю, но не сдаюсь!

Судя по длине этой фразы, вы можете судить, как высока была та рея.

Мальчик расшибся о воду.

Блюм сделал вид, что ничего особенного не произошло.

– Спартанских мальчиков вообще засекали насмерть! – заявил он. – Зато из них получались лучшие воины во всей Древней Греции!

Юнги молчали. Никто не рискнул спросить, как из мальчиков, которых засекали насмерть, получались лучшие воины.

А книжка о Спарте, которую Блюм купил случайно, потому что вообще-то не читал книг, стала его любимой. Именно оттуда он черпал вдохновение, когда воспитывал юнг. Даже подумывал, не завести ли на корабле лисенка, чтобы кто-то из мальчишек захотел его украсть (потому что странно не захотеть украсть лисенка), спрятал бы его под рубашку и не хотел бы признаваться, что украл, и лисенок выгрыз бы ему весь живот – н у, то есть, все как в книге. Однако лисенка завести было недосуг. На корабле водились крысы – такие, что могли бы сгрызть целого человека живьем, но крыс юнгам красть почему-то не хотелось.

Короче говоря, Блюм отнесся к происшествию как к издержкам воспитания. Слабый погибает, сильный крепнет.

Но мальчик стал сниться ему по ночам.

Потом начал появляться среди парусов, мачт и рей – чаще всего в полнолуние, обращая к Блюму синее лицо с красными глазами и медленно говоря:

– Будь ты проклят, проклятый Блюм! Умираю, но не сдаюсь!

– Я не могу быть проклят, если я уже проклятый, – отшучивался сперва Блюм.

Потом стал палить в призрак из ружья.

Потом принялся лечиться неумеренными дозами виски.

Потом начал говорить юнгам:

– Детишки, вы только оставайтесь живыми, ладно?

И понял, что для него это конец. Он идет против собственной системы воспитания.

Однажды ночью он стоял на палубе в приступе смертельной тоски, глядел на волны и вдруг сказал вслух:

– Будь я проклят, проклятый Блюм. Чтоб я пропал!

И пропал.

Не сразу до него дошло, что случилось, а когда он понял, насколько коварна эта страна, фиксирующая то желание, с которым оказываешься в ней, он ужаснулся. Дело в том, что в момент исчезновения он желал повернуть время вспять и с самого начала обращаться с детьми не так, как раньше, а по-доброму. Но при этом он оставался злым и свирепым. Вот и стал директором школы – единственного места, где можно было реализовать свое желание быть добрым с детьми. Облегчало положение, что при этом можно и даже нужно оставаться если не злым, то строгим. Если директор не строг, это не директор, уж поверьте.

Вот такой человек встретил Ника.

– Здравствуй, жертва! – завопил Кривой Блюм. – Новичок, шток тебе в глотку! Как себя чувствуешь, змееныш? Да не бойся, триста пятьдесят три шампуня на твою голову, я тебя сырым не съем, обязательно изжарю! Ну что, будем учиться?

Ник хотел сказать, что у него таких планов на летние каникулы не было, но тут Ольмек отозвал Кривого Блюма в сторонку и стал что-то ему втолковывать, а Ника обступили школьники. Было их для обычной школы маловато – всего человек тридцать. Но Ник тут же сообразил, что это нормально: дети путешествуют гораздо меньше взрослых. Значит, реже оказываются в Бермудском треугольнике и реже пропадают.

Выглядели и были одеты они обычно, возраст – примерно от семи до пятнадцати лет.

Вперед уверенно прошел (перед ним все расступались) молодой человек лет четырнадцати. То есть мальчик еще, конечно, но что-то в нем такое было, что невольно побуждало мысленно называть его молодым человеком. Он был загорелым, высоким, крепким, со светлыми короткими волосами и приветливыми ясными голубыми глазами.

– Как себя чувствуешь? – спросил он Ника и, не дожидаясь ответа, протянул руку: – Томас Харди, можно просто – Командир.

– Николай, можно просто – Ник. А почему Командир?

– Потому что командир. Это скауты, – показал Томас на группу мальчишек своего возраста. – Мы попали сюда сорок три года назад и неплохо проводим время. Хо? – спросил он своих мальчишек.

– Хо! – ответили они дружным хором.

Томас Харди умолчал о том, как именно они сюда попали.

Они действительно были скауты, то есть юные любители коллективных приключений на природе. Сорок три года назад под руководством трех преподавателей они отправились в поход в лесные дебри. Дебрей, правда, во Флориде было не так уж много, все больше заповедники. Но кое-где еще оставались места, похожие на дикие. В одном из таких мест, на берегу залива, юные путешественники разбили палатки, учились разводить костры и готовить пищу, соревновались в ловкости и смелости. У них было три отряда, и отряд Томаса лидировал. Но предстояло сложное состязание: кто первым достигнет буйков на весельной лодке. (Буйки заранее установили преподаватели.) Опыта ни у кого не было, а Томас знал, что именно опыт решает все. Поэтому он подговорил свою команду потренироваться ночью. Они тайком вышли из палатки, пробрались к берегу, уселись в лодку и взялись за весла. Тут же поняли, какое это непростое дело: одновременно поднять весла, сделать ими полукруг, опустить в воду не глубоко, но и не совсем поверху, одновременно с силой потянуть рукояти весел на себя, вынуть лопасти из воды, опять сделать полукруг… На то, чтобы добиться хоть какой-то согласованности, ушло не меньше часа, при этом лодка практически крутилась на месте: то справа гребли слишком сильно, то слева, то вроде ровно с обоих бортов, но почему-то не туда.

Наконец они достигли буйков и издали радостный клич.

И стали разворачиваться к берегу, уверенные, что завтра обязательно победят.

И только тут заметили, что волны стали больше, чем были. Их резиновая лодка высоко поднималась, а потом круто соскальзывала (казалось – падала) вниз, в животах что-то холодело и обрывалось, весла вместо того, чтобы погружаться в воду, загребали воздух, стучали друг о друга и попадали даже по головам впереди сидящих, но те не успевали обижаться: не до этого.

– Мы не туда плывем! – уверенным голосом воскликнул Томас-Командир, увидев, что буйки опять находятся впереди.

– Мы-то туда, это буйки теперь не там! – кислым голосом прокричал Юл, у которого и кличка была – Кислый.

Все пригляделись и поняли: на очередной волне лодка перемахнула кормой через буйки и отдалилась от берега. То есть они гребут вперед, а движутся назад!

– Веслами работай! По моему счету! И – раз! – скомандовал Томас-Командир.

Все послушно взмахнули веслами, но в это время лодку подняло на самый гребень волны, отчего весла в очередной раз зачерпнули пустоту.

– Надо не тут, а когда будем внизу, на дне воды! – закричал ворчун Дэвид, у которого и кличка была Ворчун. При этом он любил все называть точно, вот и сказал «на дне воды» – чтобы поняли.

– Когда будем на дне, будет уже поздно! – не преминул сострить шутник Вацлав, у которого и кличка была Шутник. Ему было страшно, как и другим, но такую уж он имел натуру – не мог пропустить повода пошутить.

– Сменить командира! – закричал задира Майк, который, ясное дело, имел кличку Задира и который при малейшей трудности все валил на старших.

– Не согласен! – закричал Спорщик Сэм, который не расслышал, что предложил Задира, но считал своим долгом поспорить, потому что с первого раза ни на что не соглашался.

Все это они выкрикнули почти одновременно, за каких-то пару секунд. Тут лодка опустилась на «дно воды», и Томас-Командир, умевший учитывать свои ошибки, закричал:

– Быстро подняли весла! И – раз!

Все послушались, даже Спорщик Сэм. Разом подняли весла, разом опустили их – и тут всем показалось, что им кто-то выламывает и выворачивает руки: весла погрузились в воду по самые рукояти, почти вертикально, а потом их рвануло с невероятной силой – и…

И отважные парни в момент остались без единого весла. Их вырвало вместе с толстыми резиновыми ушками, в которых они были закреплены.

– Спокойно! – закричал Томас.

– А кто волнуется? – спросил Шутник Вацлав, бледный и стучавший зубами от страха и холода. – Перед смертью волноваться незачем!

– Никакой смерти! – приказал Томас-Командир.

– Вот именно! – завопил Спорщик Сэм, и это был первый случай в его жизни, когда он сразу же согласился.

– Будем держаться! – ободрил Командир свою команду.

– Чем? – спросили в один голос Кислый Юл и Ворчун Дэвид.

– Силой мужества! – ехидно предложил Задира Майк.

Командир посмотрел в сторону берега и сказал:

– Вы соображайте: волны ведь накатывают на берег, так? Поэтому и называют – прибой. Значит, нас прибьет.

– А потом они откатывают, – кисло заметил Кислый Юл. – Это называют убой. Значит, нас убьет.

– Нет такого слова – убой! – закричал Спорщик Сэм.

– Еще как есть, – заметил Ворчун Дэвид.

– Хорошо, что с нами нет девчонок! – пытался из последних сил острить Шутник Вацлав. – Они бы сейчас так орали! Так ревели! Так визжали! Ужас!

И тут накатила такая волна, что лодку подняло, как показалось скаутам, к самому небу. А потом она рухнула вниз – к счастью, не перевернувшись. Сверкнула молния, а потом прогремел гром, будто над океаном обвалилась огромная крыша из камней и балок.

И тут мужественные парни не выдержали. Они заорали, заревели, завизжали – ужас! Командир Томас пытался призвать всех к порядку, но кто-то ему мешал – кричал в самое ухо диким голосом. Не сразу Томас сообразил, что кричит он сам.

Лодку швыряло и болтало долго.

Они вцепились в канаты, которыми лодка была обвязана (для перетаскивания по суше), лодку несколько раз переворачивало, но они держались и, надо отдать им должное, никто не утонул. Но духом всё же упали, поэтому не стеснялись продолжать вопить и визжать.

Наконец Томас-Командир очнулся от шока и приказал:

– Всем замолчать!

Его услышали – как раз наступило небольшое затишье.

Ребятам даже показалось, что оно наступило именно от слов Томаса.

– Вы что, не понимаете? – спросил Томас. – Кричать нельзя – криком вы расходуете последние силы!

– Думаешь, они нам понадобятся? – спросил Шутник Вацлав.

– Видите, он смеется, значит, не все так плохо! – сказал всем Томас.

– Почему перед смертью не посмеяться? – парировал Вацлав.

Томас проигнорировал его глупый выпад. Он точно знал от отца, от учителей, из книг и фильмов, от старших товарищей, из газет и телевизора, он знал с детства и навсегда: кто борется – имеет шанс, кто сдается – не имеет шанса.

– Парни! – сказал он мужественным голосом. – Так не пойдет. Нельзя раскисать!

– А при чем тут я? – обиделся Кислый Юл.

– Я не про тебя, ты как раз молодец! – подбодрил его Томас. – Надо действовать!

– Да? И что ты предлагаешь? – поинтересовался Ворчун Дэвид.

– Надо грести. Руками и ногами.

– Отлично. А куда? – не унимался Ворчун Дэвид.

– На запад, конечно! – уверенно ответил Томас.

– А где запад? – не отставал Ворчун Дэвид.

– Там! – вдруг сказал Задира Майк.

И вытянул руку, показывая. Глаза его были полны ужаса.

Все посмотрели, куда он показывал.

И увидели, что на них медленно и страшно идет огромная волна.

Даже издали она казалась ужасающей, а чем ближе, тем становилась громаднее.

И всем вдруг стало ясно, что это конец. Если даже их не задавит сразу многотонной массой воды, а поднимет на эту волну, то они так потом обрушатся, что никому не жить.

– Хочу домой! – выкрикнул вдруг Шутник Вацлав.

И это не было шуткой. Это было невозможной, но самой желанной мечтой всех. Вацлаву удалось выразить то, о чем думал каждый. Домой! К маме, папе, сестрам и братьям (у кого они были), к велосипедам и радиоприемникам… нет, даже и этого не нужно – просто домой! Волшебное слово – домой! И они все закричали, будто это могло их спасти:

– Домой! Домой! Домой!

…И оказались дома.

Конечно, ни пап, ни мам, ни братьев и сестер они не встретили. Зато, освоившись, поняли, что велосипедов, радио, телевизоров, а потом компьютеров и всего прочего, что только можно пожелать, здесь сколько угодно.

Они привыкли.

Командир Томас первые лет десять подговаривал их сбежать, и они предприняли несколько попыток, не веря, что тут нет какого-то выхода.

Но выхода не нашли.

К тому же им понравилось, что, хотя они почти взрослые, к ним все равно относятся как к детям. Больше возможностей, меньше ответственности.

Вдобавок, поскольку в Бермудии все менялось точно так же, как в остальном мире, пусть далеком и недостижимом, они получали все больше развлечений, особенно когда настала эпоха компьютерных игр. Они с азартом осваивали бесконечные новинки – то, о чем мечтает любой геймер, но ни у одного геймера нет таких безграничных ресурсов.

Однако взрослые бермудяне и приставучий Томас обязали их учиться, ходить в школу – хотя бы на два-три часа в день. Они не спеша учились там, и, конечно, за сорок лет даже самые ленивые поневоле накопили уйму знаний, но при этом не сказать, чтобы заметно у всех прибавилось ума. Конечно, они были гораздо умнее своих сверстников, но все же не умнее окружающих взрослых. В этом ничего обидного нет, это закон природы: пока ты не стал взрослым, настоящего ума у тебя все равно не будет. Мозг ведь тоже физический орган, как рука или сердце, и пока он не развился нормально, абсолютного результата не жди. В литровый кувшин два литра не вольешь, понимаете? Это я к тем господам детям и подросткам обращаюсь, которые вечно вопят о дискриминации: взрослым все можно, а нам нельзя! Обычно взрослые оправдываются, а я не буду оправдываться и скажу прямо, честно и грубо: нельзя! И взрослым многое нельзя, а вам уж тем более. Почему? Потому что смотри выше: нельзя в литровый кувшин… Ну, и все на этом, поехали дальше.

Командир Томас пожал Нику руку, а за ним все остальные, в том числе подросток Эмми с неприятным прозвищем Драчун (он был не из команды Томаса). Впрочем, ни драться, ни задираться он не стал.

Потом поздоровались и младшие.

Последним подошел мальчик лет восьми, печальный негритенок, тоже пожал руку Нику и тихо сказал:

– Ты похож на моего брата!

– Он всем это говорит! – заметил Шутник Вацлав. – А тебе не кажется, Луи, что у нашего гостя кожа чуть светлее, чем у тебя?

– Цвет кожи не имеет значения! – тут же строго сделал ему замечание Томас.

– А я ничего такого не говорю! – оправдался Вацлав. – Просто – другая кожа.

– У него похожи глаза, – тихо сказал негритенок Луи, отвернулся, заплакал и пошел прочь.

В общем, все было вполне мирно, будто Ник просто попал в новую школу.

– Всем разойтись, кроме команды Томаса! – приказал в это время Кривой Блюм.

Школьники разошлись, скауты остались. Роджеру тоже велели удалиться, так как считали его туповатым малым. Ник хотел вступиться за него, но Роджер улыбнулся и приложил палец к губам.

– Ты знаешь, что такое тестирование? – спросил Ника Блюм.

– Само собой.

– Ну вот сейчас и будешь его проходить, трех карасей тебе на живот!

23. Ник подвергается странному тестированию

Перед началом тестирования Ольмек сказал Нику:

– Послушай меня. Одному из вас, тебе или брату, предстоит выполнить очень серьезную задачу. То есть пробовать будут обоих, но возьмут одного. Ты хочешь, чтобы взяли тебя?

Ник вспомнил, как его обидел Вик, и твердо ответил:

– Хочу.

– Тогда постарайся.

– А что делать-то?

– Этого я не имею права тебе сказать.

Ник думал, что будут задавать разные вопросы – такое тестирование было у них в школе. Что-то вроде экзамена.

Но вопросов ему не задали, а повели в душ.

Там был ряд кабинок.

– Хочешь вымыться?

– Можно.

Его запустили в кабинку.

Застучали двери – скауты тоже вошли в кабинки.

Ник разделся, повесил всё на вешалки и крючки, зашел под лейку душа, задвинул занавеску, начал крутить ручки холодной и горячей водой.

Но и его соседи занялись тем же самым, а труба, наверно, была одна, поэтому, если кто-то открывал до отказа кран с горячей водой, то в соседних отсеках вода тут же становилась холодной, все тоже начинали накручивать горячие ручки, закручивая одновременно холодные, и всех обдавало кипятком. Открывали холодную воду, закрывая горячую – окатывало ледяной водой. Скаутов до этого не подвергали этому странному испытанию, поэтому они чувствовали себя такими же растерянными, как Ник. Кто-то просто перекрывал воду, ожидая, когда кончится это идиотское мероприятие. Кто-то все же пытался добиться приемлемой температуры – и на мгновение удавалось, но тут же становилось или слишком горячо, или слишком холодно.

Ник бился, как и другие, – ему очень хотелось ополоснуться.

А потом сделал вот что: открыл оба крана до отказа, но сам отошел к стене кабинки и оттуда осторожно пробовал воду рукой. Как только она становилась нормальной, он тут же пригоршнями плескал ее на себя – и вовремя останавливался, если вода делалась горячее или холоднее. Само собой, такое мытье заняло время. А потом Ник почувствовал, что вода стала ровно и приятно горячей. Он осторожно встал под душ. Вода не менялась. Тогда он с наслаждением вымылся, использовав гели и шампуни, которые стояли на полках.

После этого он вышел и увидел, что скауты давно уже оделись и ждут его.

– Молодчага, шестьдесят шесть жвачек тебе в зубы! – поздравил Ника Кривой Блюм.

Ник не понял, за что его назвали молодчагой и почему скауты уставились на него с таким удивлением, но ему было приятно.

Тут возникла белая высокая стена, к которой подошел унылый толстый человек в белом костюме. Он встал лицом к присутствующим, покорно глядя на них.

– Это я знаю, что будет, это я люблю! – шепнул Нику Кривой Блюм. Он почему-то сразу проникся к мальчику большой симпатией.

Скауты, видимо, тоже знали, что будет, и заранее улыбались.

Перед каждым из них возник ящик с помидорами.

– Упражнение на меткость! – объявил зеленый. – Напоминаю: меткость зависит не только от твердости руки и зоркости глаза. Главное – вообразить верную траекторию. Увидеть ее. Пожелать попасть. Кто первый?

– Я! – вызвался Командир Томас, зная, что первым быть трудно, а он приучал себя не бояться трудностей.

Он схватил помидор, размахнулся и угодил унылому человеку прямо в лоб. Тот ойкнул, но остался стоять на месте, даже не вытер помидорную кашицу с лица. Скауты засмеялись и зааплодировали.

Ну и забавы тут у них, подумал Ник.

Томас бросил десять раз, четыре раза попав в лоб, три раза в нос, один раз в плечо и один раз в живот. Один раз он все-таки промахнулся, помидор шмякнулся об стену возле уха человека-мишени. Но все же Кривой Блюм его одобрил и похлопал по плечу – видимо, это был неплохой результат.

После этого на унылого беднягу вылился откуда-то поток воды, он стал опять чистым – чтобы видны были попадания следующего стрелка. Им вызвался быть Шутник Вацлав.

У него тоже получился неплохой результат при двух промахах.

Отстрелялись все – хуже или лучше, но в целом достойно.

Настала очередь Ника.

Тот взял помидор, взвесил его в руке, посмотрел на человека. И спросил:

– А он живой?

– Для тебя это имеет значение? – спросил Ольмек.

Скауты засмеялись.

Наверное, все-таки не живой, подумал Ник. Это всего лишь как игра в компьютере. Там тоже есть такие дурацкие стрелялки и даже хуже – например, бабахать в человека с яблоком на голове и пивной бутылкой в руке из арбалета, пистолета и ружья. Он корчится, ругается, когда попадаешь не в яблоко, а в него или в пивную бутылку, очень смешно получается.

А главное, Нику не хотелось опозориться перед хихикающими скаутами, которые, судя по их виду, были уверены, что Ник промажет с первого же раза.

Ник не промазал. Он учел совет зеленого: вообразить траекторию. И вообразил. Ему даже показалось, что он увидел кривую дугу, начало которой было в его руке, а конец – во лбу толстяка. В лоб он ему и угодил.

Попал и второй раз.

И третий.

И четвертый.

И пятый.

Короче, он все десять раз попал ему в лоб, после чего воскликнул, дернув согнутой в локте рукой сверху вниз:

– Yes!

Все молчали.

Кривому Блюму очень хотелось обнять и расцеловать нового ученика, но Ольмек посмотрел на него так выразительно, что он лишь затоптался на месте и шумно засопел, пробормотав:

– Пятьсот сорок мертвецов на одну рею, это не мальчишка, а клад!

– А теперь займемся уроком воображелания! – объявил Блюм.

– Ну вот, начинается! – вздохнул Ник.

Однако в школу не пошли, уселись тут же, на лужайке.

И тетрадей не было, и ручек.

– Даю задание: воображелать стакан молока! – приказал Блюм.

Для скаутов это было легко – у всех в руках оказалось по стакану молока. И они выпили молоко, потому что это полезно, а они все хотели быть здоровыми.

Появился стакан с белой жидкостью и в руке Ника. Правда, вышел он кривоватым, и жидкость получилась какой-то жидковатой для молока.

Ник понюхал, лизнул и скривился – в стакане было что-то пресное.

Блюм тоже попробовал и огорчился:

– Да, слабовато.

После этого он давал задание вообразить самые разные вещи: бейсбольный мяч (у Ника получилось), велосипед (у Ника не получилось), куклу с бантиком (у Ника не получилось), небольшой пруд (у Ника не получилось), дождик (у Ника не получилось), скачущего зайца (у Ника не получилось), корзинку апельсинов (у Ника не получилось), корабельный якорь (у Ника не получилось), короче, много еще чего, и у скаутов почти все получалось – более или менее, у Ника же не получилось ничего. Да он уже и перестал воображать, смирившись со своим бессилием. Ему было жарко, он хотел пить. И почувствовал в руке холодок. Банка с напитком, который был в аэропорту.

Ник, недолго думая, открыл ее и отпил, облегченно вздохнув.

– Дай-ка сюда! – сказал Блюм. – Такого задания не было!

– Пить охота, – сказал Ник, но отдал банку, правда, сделав перед этим еще пару глотков.

Блюм понюхал, вылил на ладонь несколько капель, лизнул. Передал банку Ольмеку. Тот тоже понюхал, тоже лизнул.

– Настоящая! – закричал Блюм. – Но как ты смог это воображелать, малыш, три овсянки без сахара тебе на завтрак, ведь у этого напитка вкус посложнее, чем у коровьего молока!

– Не знаю, – пожал плечами Ник. – Я же говорю: пить захотел.

– А теперь совместное задание! – объявил Ольмек. – Надо построить дом. Осязаемый.

– Мы это можем! – заверил Блюм. – Ну, ребятки, постарайтесь! Вспомните, на той неделе мы построили чудесную Вавилонскую башню! Правда, в масштабе один к десяти, – пояснил Блюм, – но зато она не разрушилась, пока мы сами ее не сломали!

– Нет, – сказал Ольмек. – Договариваться, что строить, не будем. Пусть каждый представит свой дом.

Школьники начали.

Ник представил именно свой дом, в который он так хотел вернуться сегодня утром. Или вчера вечером? Или позавчера днем? Он совсем запутался во времени!

На поляне перед школьниками творилось что-то невообразимое. Выросла стена из бетона и стекла, но ее тут же начало корежить, появились голые металлические конструкции, потом сбоку вырос шпиль, как у собора, потом по фасаду рассыпалось множество маленьких окошек, возникли колонны, но, раздвигая их, стала вырисовываться пирамида, которую тут же скорчило, потому что ее сверху придавил купол…

Скауты покраснели от напряжения, они пучили глаза и гримасничали.

Но постепенно все это заслонялось фасадом двухэтажного дома с островерхой крышей, галереей на втором этаже, простыми окнами, обрамленными геометрическим орнаментом из облицовочного кирпича, деревянным крыльцом с резными перилами…

Правда, из крыши все-таки торчал неугомонный шпиль, кренясь набок, галерея была испорчена заслонившей половину второго этажа бетонной плитой, а крыльцо было загорожено стеклянным боком пирамиды (похожей на ту, что стоит во дворе парижского Лувра), но все же дом просматривался достаточно четко. Он продолжал меняться – в частности, Ник начал уже убирать шпиль (ему почему-то представлялось, как он стирает это виртуальной резинкой в компьютерной рисовальной программе), но тут зеленый и синий в один голос закричали:

– Стоп!

И дом замер.

– Чей это? – спросил Ольмек.

– Мой, – сказал Ник.

– Врет! – уверенно заявил Спорщик Сэм.

– Нехорошо так говорить, – тут же вмешался Командир Томас. – Надо говорить – лжет. Или – преувеличивает.

– Он лжет и преувеличивает! – согласился Спорщик Сэм. – Но, по-моему, при этом еще и врет!

– Я не вру! – обиделся Ник. – Если хотите, я… Я могу Кремль построить!

И начал – и уже появилась стена с зубцами, но тут Ольмек приказал:

– Стоп!

И одним движением руки стер построенное.

– Хватит, – сказал он. – А теперь можете поиграть!

Скауты вскочили с криком «Ура!».

Перед ними и перед Ником появились компьютеры.

Все сели за них, быстро нашли страницы с играми, выбрали, стали нажимать на кнопки – игры не запускались.

– Условие! – сказал Ольмек. – Играть можно будет только в ту игру, в которую захочет играть большинство. Пытайтесь – но молча!

Ник тут же представил свою любимую игру – гонки «Бешеная скорость-5». Он в этих гонках давно уже на уровне профессионала, случалось играть втроем, впятером и даже всем классом – и всегда Ник выходил победителем. Ну, по крайней мере вторым.

И вдруг на мониторе компьютера возникло главное меню игры «Бешеная скорость-5», знакомое Нику до мельчайшего штришка. Но меню не работало. Ник посмотрел на компьютеры скаутов, представляя, что и там появилась эта же игра.

И она появилась!

Игроки выбрали себе имена и машины и начали первую гонку.

Ник уверенно работал пальцами, набирая скорость, плавно вписываясь в повороты, обгоняя… впрочем, обгонять было некого. Ник не поверил своим глазам. Обычно он уходил со старта в числе первых, а тут сразу же начал отставать. Что ж, и такое случалось, он быстро наверстывал, но на этот раз – не получалось. Он делал все правильно: когда надо притормаживал или разгонялся, выжимая предельную скорость, но машины соперников все удалялись и удалялись, а Ник был на позорном седьмом, то есть последнем месте!

Ему хотелось плакать: похоже, он провалил тестирование.

Вот будет злорадствовать Вик, когда узнает!

24. Тестирование Вика

Мьянти нашел блуждающего Вика, который уже очень устал и был рад появлению человека, выразившего готовность о нем позаботиться. Представившись, как и Ольмек, координатором ЦРУ, Мьянти извинился, что не встретил Вика раньше, покормил его в кафе, возникшем поблизости, а потом отвел в школу синих. По пути он объяснил Вику, что его ждет некое соревнование с собственным братом.

– Ты хочешь его выиграть?

– Мне и хотеть нечего, я выиграю, – уверенно ответил Вик.

Мьянти глянул на него с одобрением, но вслух хвалить не стал, чтобы Вик не расслаблялся.

Большинство учеников в синей школе были маленькие китайские кули, направлявшиеся вместе со взрослыми на работу в Америку около ста лет назад. Совершавший долгое путешествие старый ржавый пароход начал тонуть в шторм, оказавшись в Бермудском треугольнике, и все так дружно пожелали – и вслух, и мысленно – оказаться в родном Китае, что остались живы, но исчезли. То есть пропали. То есть попали в Бермудию. Несколько дней им казалось, что они каким-то чудодейственным образом вернулись в Китай, потому что вокруг все было китайское. Простирались рисовые поля, росли знакомые деревья… Только других людей, кроме них, не было. Вернее, они были, но, по обычаям этих мест, не спешили познакомиться с новоприбывшими – приглядывались, сами затаившись.

Китайцы, не унывая, стали осваивать новую землю. Но столкнулись с трудностями: засеянное поле риса через несколько дней оказывалось в другом месте или вовсе исчезало. Зато рис превосходно прорастал там, где его не сеяли. Постепенно китайцы поняли, что тут все получается само собой – только пожелай. Сначала обрадовались, а потом приуныли: они привыкли трудиться и добывать пищу в поте лица. Кроме желания пропасть, то есть вернуться в Китай, которое было последним, у них сохранилось желание работать, в том числе и у подростков, которые не были детьми кого-то из пассажиров, эти подростки, будучи сиротами, самостоятельно решили отплыть на заработки.

Как уже неоднократно говорилось, желание, с которым попадаешь в Бермудию, не исчезает никогда. Поэтому китайцы все-таки стали работать – и работают до сих пор. Они выращивают рис, который не вырастает, строят дома, которые через неделю могут исчезнуть, мастерят домашнюю утварь и счастливы, если ею можно пользоваться два-три дня подряд. Конечно, кое-кто все-таки соблазнился и стал просто воображать желаемое. Да и остальным пришлось делать то же самое, потому что, повторяю, работа не приносила результатов. Но трудиться от этого не перестали.

А подростки, тоже работая, ходили в школу.

Они были очень способными и многому научились за сто лет – крошка Жун Фен стала математиком, играла на скрипке, умник Жень Чжао, перепробовав множество занятий, стал компьютерным специалистом, мечтатель Янг Ли увлекся поэзией и астрономией, а хозяйственная Ли Чен, которая в момент исчезновения мечтала о том, чтобы, оказавшись дома, испечь пирожков, пекла эти пирожки с утра до ночи, угощая всех, кто хотел и кто не хотел.

Эту группу Мьянти и выделил для первого тестирования, добавив к ним тринадцатилетних Мойру и Патрика из Америки, считавшихся новичками, они были тут всего семь лет. Патрик, умелец, юный изобретатель, сконструировал в гараже воздушный шар, сшив его из мешковины, пропитанной специальным составом. Когда родители были на работе, он решил опробовать шар – вывез его в свернутом виде на лесную поляну, прихватив с собой соседку Мойру. Еще бы не прихватить: Мойра уже два года была в него влюблена. И Патрик был в нее влюблен, они уже три раза целовались и решили, что в пятнадцать лет станут настоящими любовниками, с восемнадцати будут жить вместе, а в двадцать один год поженятся.

Шар был надут, поднялся в воздух, удерживаемый канатом. Снизу была прикреплена корзинка – небольшая, потому что Патрик в этот раз не собирался взлетать.

И тут Мойра сказала:

– Эх, если бы мы могли улететь на необитаемый остров и стать там мужем и женой!

Это была всего лишь глупая девчачья мечта. Ну, допустим, попадаете вы на необитаемый остров. Ну, становитесь мужем и женой. Что дальше? Детей рожать не можете – рановато еще (бывают очень развитые в этом возрасте, но Патрик и Мойра к таким не относились – Мойра совсем худышка, а Патрик с его пухлыми щеками и круглыми очками вообще смахивал на малыша, ведь все толстяки, как вы знаете, немного похожи на детей).

Но Патрик закричал:

– Улетим!

И усадил Мойру в корзинку и залез сам.

Но, конечно, не для того, чтобы улететь, а просто – поцеловаться.

Потому что Патрик еще не продумал систему управления воздушным шаром, а без такой системы пуститься в воздушное путешествие мог только полный дурак, каковым Патрик не был. То есть он был полным, в смысле – толстоватым, но уж никак не дураком.

А в это время налетел ветер, шар задергался, и канат, казавшийся прочным, лопнул.

И шар взлетел.

Именно в тот день случился торнадо, который в считанные часы отнес шар в район Бермудского треугольника.

Что пережили Мойра и Патрик – не описать словами.

Они плакали, кричали, Мойра упрекала Патрика, а он – Мойру.

Вдруг ветер стих.

Они медленно плыли в воздухе над пустым океаном.

И Патрик сказал:

– Ничего. Появится какой-нибудь корабль или самолет, нас увидят и спасут.

– Да, – сказала Мойра. – Я тебя люблю, Патрик.

– А я люблю тебя, Мойра.

Они даже немного успокоились. И даже поцеловались. Правда, коротко. Оказалось, что когда целоваться можно, это не так уж и интересно.

Но когда за множество часов они не увидели ни одного корабля и ни одного самолета, вновь впали в уныние. Вечерело, опять задул ветер, корзину качало и болтало. Их обоих тошнило от этого.

– Черт, как я хочу оказаться на земле! – сказал Патрик. – Чтобы ничего не шаталось. Пусть даже это будет необитаемый остров!

– Я тоже, – сказала Мойра.

И они оказались на необитаемом острове.

То есть в Бермудии, которая казалась им некоторое время необитаемым островом, как они того и пожелали.

Они попали сюда влюбленными, и это было для них первое время большим облегчением, особенно для Мойры. Да, жаль прежней жизни, родителей и друзей, особенно когда узнаёшь, что возвращение невозможно. Но зато многие бермудяне не имели тут близких, кроме тех, с кем познакомились уже здесь, многие тосковали по своим любимым, а тут любимый человек под боком, удобно.

Однако через пару лет им это стало приедаться. К тому же Мойре понравился умник Жень Чжао, а Патрику – крошка Жун Фен. Но они продолжали любить друг друга.

– Толстый урод! – говорила Мойра Патрику на третий год. – Посмотри на Жень Чжао! Какой он стройный, какой у него твердый и умный взгляд – как у взрослого мужчины! А ты – недоразвитый доктор Фелл (Мойра любила детективы Карра Джона Диксона, где действует толстый сыщик с этим именем)! Или переразвитый младенец!

– Замухрышка! – отвечал ей Патрик. – Веник ходячий! Осьминожка на двух ногах! Зубочистка!

– Мыльный пузырь!

– Трубка от пылесоса!

– Арбуз ползучий!

– Стрекоза летючая!

– А! Не получается обозваться! Какая же еще стрекоза бывает, если не летючая? И летящая, кстати, безграмотный хомяк!

– А хомяки грамотными и не бывают! А ты – стрекочущая стрекоза тогда!

– Поздно, поздно, не умеешь обозваться, не умеешь, не умеешь!

– Зато по лбу дать умею! – отвечал Патрик.

И тут же демонстрировал свое умение, и тут же получал ответный тычок кулаком в нос.

После короткой драки Патрик и Мойра обычно обнимались и клялись друг другу в вечной любви.

Потому что они ничего с этим не могли поделать: они были обречены любить друг друга.

Так бывает и со многими взрослыми, но те часто этого не понимают, расходятся, разводятся, разъезжаются, а потом с удивлением обнаруживают, что страшно тоскуют друг по другу…

Началось тестирование.

Сначала повторили эксперимент с душем.

Вик поступил не так, как Ник. Поняв, что с водой тут какая-то чепуха, он выключил краны, подумал – и, глядя вверх, вообразил другой душ, автономный.

С нормальной теплой водой. И тот появился, чему Вик не был очень удивлен: в конце концов, тут страна сбывающихся желаний или нет? Он стоял под этим душем и блаженствовал. Из соседней кабинки послышался девчачий визг.

Кого-то облило кипятком или, наоборот, ледяной водой, подумал Вик. И ему показалось, что и его струи стали сначала слишком горячими, а потом слишком холодными. Почему бы им не вообразить теплый душ, как мне? – подумал Вик. И, поскольку взвизгивания продолжались, а он терпеть не мог, когда шумят, попробовал сам представить, что у всех вода стала одинаково приятной. И, наверное, добился этого: визги прекратились.

После душа соревновались на меткость.

Школьники знали, что унылый человек в белом костюме у белой стены ненастоящий, и метали помидоры с удовольствием.

Вик же невольно морщился, глядя, как охает, корчится и стонет человек-мишень. Он понимал, что человек виртуальный, несуществующий, но реакции его выглядели очень уж натуральными.

Однако Вику не хотелось при этом выглядеть мазилой.

Как быть?

Настала его очередь. Вик прицелился, вообразил траекторию полета помидорины, кинул – и слева от человека-мишени, чуть выше плеча, появилось красное пятно. Человека лишь немного забрызгало помидорной жижицей.

Конечно, школьники рассмеялись: умник Жень Чжао снисходительно, крошка Жун Фен задорно, хозяйственная Ли Чен добродушно, мечтатель Янг Ли рассеянно, воздухоплаватель Патрик весело, а худышка Мойра печально – потому что новенький ей понравился. Меньше, чем Жень Чжао, но тоже.

Еще громче они рассмеялись, когда Вик попал второй раз в то же самое место.

Когда он попал в свой след третий раз, рассмеялся лишь рассеянный мечтатель Янг Ли.

А потом все молча смотрели, как Вик раз за разом попадает в одно и то же место.

Директриса этой школы по имени Солнце Лучезарова, присутствовавшая на соревновании, невольно любовалась новым учеником.

Солнце Лучезарова в 1918-м году уехала из России, испугавшись революции. Почему-то многие считают, что эмигрантами в ту пору были сплошь графини да княгини или, на худой конец, царские генералы. Солнце была не графиней, не княгиней, не царским, само собой, генералом и даже не генеральской дочкой, а всего лишь скромной учительницей народной школы для взрослых юношей, обучавшихся без отрыва от производства, то есть от фабрики. Эти юноши, когда объявили свободу, решили, что дисциплина в школе теперь не нужна, а учительницу можно не слушаться. И не только не слушаться, но вообще вести себя с ней по-хамски. Они и вели себя так. Как именно – неприятно рассказывать. Вот Людмила Рослякова (таково было ее настоящее имя) и уехала, бросила своих непутевых учеников.

Пароход, на котором она отправилась в Америку к дальним родственникам по линии двоюродной бабушки, подорвался на дрейфующей мине (ведь шла Первая мировая война), спаслись на шлюпке только несколько человек, включая и Людмилу.

Плывя в открытом море среди незнакомых людей, она думала, что происшедшее – наказание ей за то, что она не попыталась воспитать учеников, разглядеть в них хорошее, а сразу же их бросила, едва увидев плохое. Она представляла, что возвращается и начинает все заново. По совпадению другие пассажиры тоже в этот момент захотели вернуться, исчезнуть из этих страшных мест – дальше вы понимаете.

Людмила стала тут, конечно, педагогом, а потом директором школы. Ее главная учительская теория – нет безнадежных учеников. Она пошла дальше, придумала еще одну теорию, в соответствии с которой человек должен избавляться от прошлого, если там что-то не то. Даже меняя имя. Она первая назвала себя по-новому – Солнце Лучезарова. И это стало модным, многие поменяли ничего не говорящие имена на приятные и благозвучные. Так, еще один русский эмигрант стал именоваться Свет Яркович. Был Лев, переименовавшийся в Кота, была Анна, переименовавшаяся в Сказку, была старушка Радость Праздниковна Фестивалева, был даже один человек, взявший имя Стол. «Это уважаемый предмет, которым люди часто пользуются, почему бы себя так не назвать?» – рассудил он. И даже иногда именовал себя на русский манер Стол Стульевич Мебельный.

Мне кажется, это интересная идея для тех народов, у которых ограниченный набор имен, в том числе русских. Огромное количество Алексеев, Александров, Анастасий, Ирин, Сергеев, Антонов, Иванов, Ксений, Ольг, Татьян и т. п. Миллионы! А представьте: Фрукт Цитрусович Абрикосов. Или: Легенда Быльевна Эпосова! Или: Мегагерц Гигабайтович Пикселев!..

Ладно, я увлекся.

Короче, Солнце Лучезарова любовалась Виком и улыбалась ему.

Да и все заулыбались, поняв его замысел: он доказал свою меткость, не тронув при этом человека-мишень. Ребята в этой школе были добродушные.

Потом Лучезарова начала вести урок. Она предлагала сделать реальными предметы, близкие ее чувствительному сердцу: цветы, бабочек, птичек. Или вообразить музыку – чтобы она прозвучала для всех. Или кино – чтобы все его могли увидеть.

У Вика получалось хуже, чем у всех, но все-таки получалось. Особенно хорошо вышло кино. У него был любимый фильм, который он как-то посмотрел вместе с родителями и просто влюбился в него, хотя немного стеснялся этого – кино старое, в общем-то, простое. Но очень смешное и милое – комедия «Джентльмены удачи». Он даже перекачал его себе на компьютер и пересматривал раз двадцать. Вот он и увидел мысленно этот фильм, зная его наизусть – до кадра и до слова. Никто из присутствовавших этого фильма не видел – и все после первых же эпизодов пришли в восторг.

– Ну, хватит, хватит, – сказала Лучезарова, опасавшаяся, что Мьянти упрекнет ее в попустительстве ученикам. Однако тот милостиво разрешил досмотреть это кино (ему тоже было интересно, чем закончится фильм).

Но вот оно кончилось, погас и исчез экран, висевший в воздухе, приступили к последнему заданию – построить дом.

Ребята старались: крошка Жун Фен вообразила здание Венской оперы, умник Жень Чжао – Колизей, мечтатель Янг Ли – подводный дом-лабораторию (всех чуть не затопило при этом), хозяйственная Ли Чен представила пагоду с загнутыми краями крыш, воздухоплаватель Патрик почему-то придумал средневековую крепость, а худышка Мойра намечтала себе милый дом, в котором жила до того, как улетела с Патриком. Получилась, как и у скаутов, полная неразбериха. Только там, как мы помним, Ник поднапрягся и своим воображением всех одолел, Вик же, поскольку не видел ничего конкретного (то есть сначала хотел создать все тот же Московский Кремль, который пытался вообразить, когда его просил Ричард Ричард, но это показалось ему банальным, скучным), решил помочь другим: он не выдумывал своего, а приводил в порядок то, что придумали другие. В результате из бесформенной груды стал вырисовываться контур занятного здания: колонны как у Венской оперы, но стены из обтесанных валунов, как у крепости, между колонн вверху был ряд круглых окон-иллюминаторов, как в подводном доме, края крыши загнуты, как у пагоды, перед зданием цветник и газон, словно перед уютным домом, где жила Мойра, а вокруг высилась декоративная стена, похожая на стену Колизея…

– Какая прелесть! – умилилась Лучезарова, сложив руки. – Кто же это придумал?

– Мы все! – ответили все.

– Молодцы! А ты, Вик, что придумал?

– Ничего, – усмехнулся Вик, знавший, что он в действительности придумал, но считавший ниже своего достоинства этим хвастаться.

– Ну, не страшно! – утешила Лучезарова. – В другой раз получится.

После этого школьники уселись играть.

Вику было абсолютно все равно, во что – он не считал игры важным делом. Поэтому выбирали другие, и так совпало, что тоже, как в школе Кривого Блюма, выбрали гонки.

Ну, гонки так гонки. Он спокойно, без азарта повел свою машину. Обгоняя, не рисковал, а просто рассчитывал траекторию. И вот он уже четвертый, третий, второй…

Кому-то покажется, что это неправильно: Ник любил, умел играть и очень хотел выиграть, но при этом проиграл, а Вик не очень хотел – и начал выигрывать. Ничего странного: кто слишком хочет , очень часто не добивается успеха, а кто хочет спокойно и с достоинством и даже вообще не очень хочет, почти всегда побеждает. Я не настаиваю на этой мысли, но подумайте. Поспорим, если желаете. Это и вас касается, господа взрослые.

Так кончился этот довольно насыщенный день.

Что делали в это время Олеги? Олег-3 блуждал, отыскивая Ольгу.

Олег-1 пошел к Насте, но захотел пойти туда же и Олег-2. Они опять поспорили.

Решили тогда заняться поисками других Олегов. Увидели Олега-4 – тот подъезжал со своими красотками к развлекательному комплексу: бар, боулинг, танцпол и все прочее. Естественно, Олеги устремились за ним, чтобы усовестить его. Видимо, это было очень трудно, так как они застряли там до утра. И вышли с виноватым и усталым видом, из чего было ясно, что усовестить им Олега-4 не удалось.

А Мануэль уныло сидел у неподвижного хвоста Хорхе.

25. Настя устраивает в Бермудии катаклизм

Наступило утро нового дня: к счастью, хоть бермудяне умели устраивать себе личные потемки и даже ночь, все-таки общая смена времени суток сохранялась – причем такая, какой она была на меридиане реальных Бермудских островов.

Настя, проснувшись, с радостным удивлением почувствовала, что у нее не болит голова.

Встала, потянулась… Нет, все-таки болит!

Но вроде бы меньше.

Или она просто уже привыкла?

А что делать, если не проходит? Только привыкать.

Ну, попала я в переплет, думала Настя, вспомнив все, что произошло с нею накануне. Дети неизвестно где. Олег (вспомнила она не памятью, а умом) неизвестно где. Странная страна, в которой исполняются желания независимо от твоего желания.

А если что-то конкретное пожелать?

Настя пожелала стакан сока.

И он возник на столике.

Настя взяла, отхлебнула и выплюнула – получилась противная жидкость. Настя представила, как она в Москве пошла бы куда-нибудь в кафе, чтобы выпить сока. Но тут не Москва, и где находятся кафе, неизвестно. Думая об этом, она направилась в ванную. Открыла дверь и увидела кафе. Скучающий бармен стоял за стойкой. Настя вошла.

– Стакан сока, свежевыжатого, – попросила она.

– Нет проблем! – откликнулся бармен.

И, наливая сок, спросил:

– Как себя чувствуете?

– Отвратительно.

– Это пройдет.

– Думаете?

– Все проходит.

– Тоже мне новость!

Настя выпила сок и огляделась.

– Вообще-то, я собиралась душ принять, – сказала она.

– Нет проблем! – воскликнул бармен и исчез вместе с кафе, а Настя оказалась в душе.

Ну и ну, подумала она. Стакан сока вообразить – не получается. А целое кафе с живым барменом, если он, конечно, живой, – пожалуйста!

Но раз уж тут такие возможности, почему ей нельзя встретиться с детьми? Наверняка они могут это обеспечить! Или они хитрят и с детьми что-то случилось?

От этой мысли Насте стало страшно. Наскоро приняв душ, она набросила халат, вышла из ванной и закричала:

– Пятница!

Тут же послышались шаги.

Пятница был – живое солнце, светился и сиял. Только не грел.

– Так, – решительно сказала Настя. – Если вы сейчас же не отвезете меня к детям или не привезете их сюда, я… Я буду жаловаться! Я объявлю голодовку! Я разнесу тут все к чертовой матери! Поняли меня?

– Я счастлив видеть, что вы так любите своих детей. Но, увы, условия и правила карантина для всех одинаковы, и их необходимо соблюдать!

Пятнице было стыдно лгать, но служба есть служба: дело было не только в правилах, хотя вновь прибывших действительно, как мы знаем, старались выдерживать на карантине, а в указаниях Ольмека и Мьянти, которые опасались, что Настя может помешать предвыборной кампании, засомневавшись в необходимости участия в этом мероприятии ее детей, да еще главными персонами.

– Не надо мне о правилах! – закричала Настя. – Знаю я эти штуки! Чуть что – правила! Правила сами по себе не возникают, их придумывают люди! А если люди их придумывают, они же их могут и отменить! Ведите меня к тем, кто может отменить, сейчас же!

– Для меня было бы счастье это сделать, – сказал Пятница, краснея и опуская глаза, – но я не знаю, кого вы имеете в виду.

Ему стало совсем стыдно, но, к слову сказать, его счастливому состоянию это не помешало.

– Почему вы не знаете? Вам все равно, кто для вас устанавливает порядки?

– Конечно, – засветился Пятница. – Я же объяснял вам – я счастлив при любых порядках. Я не могу быть несчастным.

– А я могу! И буду, если не обеспечите мне встречу с вашими управителями! Ясно? Я женщина спокойная, но если меня разозлить… Я ведь не шучу, я вам тут разгром устрою!

Пятница продолжал улыбаться, хотя и с долей грусти, потому что ему было жалко это женщину.

Настя подумала, что Пятница не принимает ее слов всерьез.

Она схватила вазу с цветами и разбила ее.

Пятница улыбался.

Настя взяла другую вазу, поменьше, и кинула ею в огромное зеркало, разгрохав его вдребезги.

Пятница улыбался.

Настя, взяв за ножку торшер, начала громить все, что попадалось.

Пятница улыбался.

Настя растерянно огляделась: все уже было разбито и поломано.

Эх, гранатомет бы мне, подумала она. Настя не служила в армии и никогда не держала гранатомет в руках, но видела во всяких глупых боевиках (кто из нас не смотрел боевиков!), что он из себя представляет.

И вдруг ощутила в руках что-то тяжелое.

Гранатомет. Точь-в-точь такой, как в боевиках.

Пятница продолжал улыбаться, но побледнел.

– Вы можете меня убить, – сказал он.

– Как это? Тут живут вечно, сам говорил!

– Да. Если смертельно не заболеют и если никто не убьет. Это случается. Я не хочу – я тогда перестану быть счастливым!

– Вы все перестанете тут быть счастливыми, если не отдадите мне моих детей! – закричала Настя.

Но убивать Пятницу она не хотела, она понимала, что тот не виноват.

Настя выскочила на балкон. Увидела, как обычно, толпу фанатов, на которых не обратила внимания. В одном из фильмов, который она видела, был эпизод, когда герой взрывал гранатометом телефонную будку. Точно такую же Настя разглядела на углу улицы – и вокруг никого. Настя прицелилась, пошарила, нащупала выступ, догадалась, что это спусковой крючок, нажала…

Ее отбросило выстрелом назад, но она тут же вскочила и увидела, как будка взлетела вверх вместе с огромным языком пламени.

Фанаты восторженно вопили – им понравился эксцентричный поступок звезды.

– Еще! Еще! Еще! – скандировали они.

– Замолчите, уроды, разрази вас гром! – гневно закричала Настя.

И гром тут же разразил фанатов.

То есть так показалось, на самом деле он прогремел в небе, потом сверкнула молния, многие фанаты попадали от страха.

– Ага! – потрясала руками Настя. – Действует? Вам еще?

Вскоре началось что-то невообразимое: гром гремел непрерывно, молнии сверкали одна за другой, и уже было непонятно, после какой из молний гремит гром, казалось даже, что сначала гремит гром, а уж потом сверкает молния, что противоречит, как вы знаете, законам природы, а если кто не знает, пусть бросает сейчас же эту книгу и берется за учебник. Прочитаете страниц пять – возвращайтесь. Продолжим с того же места.

…

Вернулись?

Продолжаем.

Итак, «ревела буря, дождь шумел, во мраке молнии блистали, и беспрерывно гром гремел, и ветры в дебрях бушевали», как поется в одной народной песне на стихи поэта К. Рылеева.

Настя сама не ожидала, что так получится: вокруг всё действительно разбушевалось, заблистало и загремело. Даже фанаты разбежались, хотя и были призраками. Их можно понять: они-то призраки, но гром и молнии – настоящие!

А в ЦРУ Председатели Ольмек и Мьянти получали множество электронных посланий и мысленных импульсов от обитателей Бермудии с одним и тем же вопросом: что происходит? Может, это предвестие землетрясения? Может, где-то в Бермудии извергается вулкан?

Они и сами, видя, как носятся темные тучи и молнии озаряют грозовое небо, были поражены.

– Это десятый уровень воображелания! – сказал Ольмек с тревожным недоумением.

– Точно! – подтвердил Мьянти – тоже с недоумением, но радостным.

– Чему вы радуетесь, уважаемый враг? Эта неистовая Настя может сильно повредить систему вечно желанной Бермудии, да цветет она вечно!

– Давно пора повредить систему вашей вечно желанной Бермудии, чтоб ей пропасть!

– Она такая же наша, как и ваша!

– Возьмите ее себе! – желчно сказал Мьянти. – Лично я не понимаю, почему бы маме ни встретиться с детьми?

– Им сейчас не до этого. Они сейчас о ней не вспоминают.

– Но мы можем помочь.

– Ладно, – сказал хитроумный Ольмек, которому в голову пришла некая мысль. – Пусть встретятся. Насте станет хорошо. Она захочет остаться. Один голос не в вашу пользу.

– Да, – согласился Мьянти. – Это возможно. Тогда что будем делать?

– Надо ее утихомирить. Например, сделать так, чтобы у нее прошла головная боль. Это в наших силах.

– Мы запретили людям высшего уровня прямое вмешательство в желания, мысли, ощущения и чувства людей.

– Брось, Мьянти, – махнул рукой Ольмек. – Прямое, косвенное, как ни назови, сам знаешь, когда ты можешь заставить другого человека что-то сделать, трудно удержаться от искушения. Вспомни, когда тебя не захотела полюбить Сильвия сто семнадцать лет назад…

– Нечего ворошить прошлое! – резко оборвал Мьянти. – И мне очень стыдно за этот поступок!

– Стыдно не стыдно, он был совершен! – заметил Ольмек.

– Хорошо, хорошо! Но все-таки без ведома Насти я не стал бы вмешиваться в ее сознание. Необходимо получить ее согласие.

– Она согласится. Кому понравится перспектива вечной головной боли?

– Надо только предупредить, чтобы она хранила это в тайне. Если узнают, что мы способны убрать боль у многих людей…

– Не способны. Сам знаешь, при этом частичка боли, пусть незначительная, переходит к нам. От одного, двух, даже десяти – еще ничего, я в себе ношу неприятные ощущения от пятнадцати человек, – поморщился Ольмек, – но взять боль всех никто не может. Нас, двенадцатиуровневых, всего двое. Да еще несколько десяти– и одиннадцатиуровневых.

– Верно, – вздохнул Мьянти.

После этого Ольмек, сосредоточившись, послал Пятнице мысленное сообщение, которое, преобразовавшись, пришло к нему в виде нескольких строчек на его коммуникатор.

Он прочел, вышел на балкон, где Настя продолжала размахивать руками, и прокричал, перекрывая грохот грома:

– Вам делают предложение! Вы терпите еще пять дней, а за это навсегда избавитесь от головной боли!

– Иди отсюда! – невежливо отмахнулась Настя. – Нет у меня никакой головной боли!

На самом деле она у нее была, но Настя ее сейчас не чувствовала.

Пятница отправил сообщение Ольмеку.

Тот обсудил ситуацию с Мьянти.

– Я пригрожу ей, что она больше никогда не будет знаменитой! – сказал Ольмек.

– Попробуйте.

Ольмек попробовал.

Пятница передал угрозу Насте.

– Ха! Запугали! – ответила Настя, и очередная молния расколола небо.

Пятница сообщил Ольмеку о результате.

– «Ха запугали», – прочел тот послание, написанное без знаков препинания. – Что это значит, уважаемый враг?

– Это значит, уважаемый враг, что мы ее этим не запугали.

– Да? И что делать? Придется, видимо, все же отдать ей детей немедленно. Пусть ей станет лучше, – лукаво сказал Ольмек.

Мьянти, только что улыбавшийся, помрачнел:

– От этого другим может стать хуже. Вот что, уважаемый враг. Сообщите Пятнице, что если она будет настаивать, то не увидит своих детей никогда.

– Но это неправда. То есть мы можем это устроить, но…

– Пусть неправда! – решительно сказал Мьянти. – Какая мать не испугается этой угрозы? Какая мать, если ей предложат – через пять дней или никогда, выберет никогда?

Ольмек не мог не оценить логики врага-друга:

– Ты иногда чертовски умен, – сказал он. – Даже умнее меня, хотя этого не может быть.

– Не первый год на свете живу, – скромно похвастался Мьянти.

– Две тысячи лет, – уточнил Ольмек. – А я – три с половиной тысячи.

– Не такая уж большая разница!

Ольмек передал угрозу Мьянти Пятнице, а тот – Насте.

Та подумала и сказала:

– Ладно.

Тут же все успокоилось и пришло в норму. Ни ветра, ни грома, ни молний. Безоблачное синее небо, тишина…

К Насте вернулась головная боль – то есть она опять ее почувствовала.

– Счастлив предложить вам завтрак, – ласково проворковал Пятница.

– Спасибо. А нельзя сегодня устроить выходной?

– Счастлив напомнить вам, что у звезд не бывает выходных. Звезды всегда звезды – даже когда спят. И, может, даже больше, иначе почему все газеты интересуются, как они спят, где спят, с кем…

– Ну, ну! – оборвала Настя. – Не надо пошлостей!

– Это не я, это газеты. Они, между прочим, даже детям на глаза попадаются.

– А печатаются для таких, как вы!

– Ну уж нет! Я прочитал это случайно, – обиделся Пятница, но так, будто счастлив был обидеться.

И начал сервировать завтрак.

Настя только сейчас обратила внимание, что все разрушенное ею восстановилось в прежнем виде, а многое даже стало лучше: зеркало больше, цветы пышнее и ярче…

– Да… Придется искать самой… – пробормотала она. – Почему через пять дней? Что-то они темнят. Говорят про какие-то выборы… Господи, только бы знать, что с детьми все в порядке!

На душе у Насти было тревожно.

26. Олег-1 встречает сборную команду СССР по футболу 1970-го года

Олег-1, поссорившийся с Олегом-2 и расставшийся с ним, брел по городу, высматривая других Олегов.

На перекрестке притормозил автобус, и Олег-1 не поверил своим глазам – на боку автобуса крупно было написано: «СССР».

«Не попал ли я в прошлое?» – с ужасом подумал Олег-1, вспоминая сюжеты фантастических книг о путешествиях во времени, которые он читал в детстве (потом он разлюбил фантастику, предпочтя реальную жизнь). Ужас его объяснялся тем, что в прошлом, при социализме, ему было бы нечего делать. Он ведь финансист – крупный, талантливый, а кем он мог стать в советских условиях? В лучшем случае директором банка – за одну зарплату. Потому что, как знают взрослые, а детям и подросткам напомним, при социализме не существовало частной собственности на имущество и на деньги, никто не мог иметь ничего много. Все имели одинаково мало, за исключением жуликов. Жулики, конечно, и сейчас имеют много, но иногда много имеют и честные люди. Реже, конечно, но все-таки бывает. Вот вам хотя бы одно преимущество капитализма. Есть ли другие, не знаю. Сложный вообще вопрос, не сейчас.

Тут окно автобуса приоткрылось, выглянул крепкий молодой человек и весело спросил:

– Эй, ты чего такой странный? Ты живой, что ли?

Олег-1 не понял, почему быть живым означает быть странным, но он так обрадовался голосу этого парня – первому настоящему голосу, который он услышал на этой улице, что радостно ответил:

– Живой, живой!

– И русский вроде?

– Да!

– Откуда?

– Из Москвы.

– И как она там?

– А вы не знаете? Ну да, вы же из прошлого!

В автобусе дружно рассмеялась дюжина молодых здоровых голосов.

– Лезь к нам, расскажем! – предложил парень.

Олег-1 вошел в автобус и увидел футболистов. Лицо одного из них показалось ему очень знакомым – кажется, это тренер Бышовец. То есть он потом стал тренером, а теперь, в прошлом, еще футболист.

– Извините, вы…

– Точно! – подтвердил человек, похожий на Бышовца. – Вот об этом и расскажем!

И Олег-1 услышал следующую историю: в 1970 году футбольная команда СССР полетела на чемпионат мира в Мексику. Партия и правительство поставили перед ними задачу: выйти в финал. Как минимум. В идеале – занять первое место. Потому что пора: в 60-м году мы стали чемпионами Европы, в 64-м тоже были близки к победе и проиграли в заключительном мачте хозяевам еврочемпионата, испанцам, в 66-м, в Англии, в первый раз (и, как потом выяснилось, в последний) дошли до полуфинала чемпионата мира.

Настроение было боевое. В тяжелых условиях мексиканского климата сыграли вничью с мексиканцами, которым на климат было по понятным причинам наплевать, обыграли Сальвадор и Бельгию, в четвертьфинальной игре предстояла встреча с Уругваем, который едва выполз из своей группы, сыграв вничью с Италией, продув шведам и выиграв у Израиля со счетом 2:0. То есть – несчастных два гола, а у наших было шесть!

Но – не получилось. Игра не пошла. Уругвайцы забили один гол, наши ни одного. Все кончилось.

Не дожидаясь конца чемпионата, сборная отправилась домой. В пути они узнали, что бразильцы наказали в полуфинале уругвайцев – 3:1, но от этого им не стало легче.

Футболисты молча летели в самолете и думали только об одном: эх, если бы вернуться, если бы повторить этот матч! А уж потом с Бразилией как-нибудь разобрались бы. И в финале с ФРГ тоже.

Все в самолете думали о том же. Даже пилоты, потому что были страстные болельщики. Даже стюардессы. И всем захотелось провалиться от стыда…

И провалились, то есть оказались в Бермудии – на футбольном поле, лицом к лицу с ненавистной уругвайской командой. Прозвучал свисток, наши футболисты бросились вперед – гол! Гол!!! Гол!!!!!!!!!!!!!!!!! На первой же минуте! А на второй минуте – второй. На третьей – третий… И лишь когда на восьмой минуте восьмой мяч пролетел сквозь вратаря, игроки почуяли неладное…

На родине же, узнав о бесследном исчезновении самолета, партия и правительство пришли в замешательство. Партия предположила, что самолет предательски улетел в заграничную страну. Правительство выдвинуло версию о тайном выстреле американской ракеты, так как самолет летел вблизи от острова свободы Кубы. Как бы то ни было, назревал страшный международный скандал. Недоброжелатели с Запада могли решить, что футболистов наказали за проигрыш – уничтожили или сослали на Колыму, то есть поступили так, как поступали в сталинские времена. Но теперь другое время, нельзя давать повод для слухов и сплетен. «Надо что-то придумать», – распорядился товарищ Брежнев.

И придумали: срочно отыскали двойников для всех, кто находился в самолете, родственников строго предупредили о сохранении государственной тайны. А болельщики, которые придут встречать, издали ничего не заметят (кстати, болельщики отнеслись к выходу в четвертьфинал вполне благодушно и даже радостно, в отличие от партии и правительства). Объявили, что самолет задерживается по метеоусловиям, двойников меж тем усадили на другой, точно такой же, подняли в воздух, а потом самолет развернулся и пошел на посадку.

Встреча, цветы, поцелуи, радость…

Но надо было и дальше как-то выходить из положения: вернувшиеся игроки должны играть! Двойников обучили в срочном порядке, и они уже через два месяца участвовали в чемпионате СССР. Некоторые очень старались и даже достигли уровня тех, кого заместили, тот же двойник Бышовца, но большинство стали играть из рук вон плохо, а, глядя на них, опустили руки (или, можно сказать, ноги) и другие.

– И с тех пор футбол у нас упал! – грустно заключил Бышовец.

Олег-1 не мог не согласиться.

Футболисты рассказали ему и все остальное: что такое Бермудия, как тут живут, что такое День равноденствия и выборы. В общем, очень облегчили Олегу-1 понимание всех обстоятельств, хотя и огорчили его, конечно. (Правда, перспектива вечной молодости порадовала, но он подозревал, что и в этом есть какой-то подвох.)

– А вы-то чем занимаетесь? – спросил он.

– Играем! Мы теперь лучшая команда всех времен и народов. Воспитали спарринг-партнеров, каждый день тренируемся!

– Ведь и надоест, пожалуй? Перспектива-то поучаствовать в чемпионате мира сомнительная, – посочувствовал Олег-1.

– А куда деваться? – грустно ответил Бышовец. – Мы попали сюда с желанием победить. И от этого желания никогда не отделаемся. Мы обречены вечно играть и вечно тренироваться.

– А пробовали не играть?

– Пробовали! – хмуро отозвался кто-то с заднего сиденья. – Держались сутки и еще полночи, а ночью выскочили на поле и играли до самого утра, пока не попадали…

– Да… – задумчиво оценил Олег-1. – Не позавидуешь.

– А ты-то сам чем занимался? – спросил Олега-1 человек в форме летчика (он теперь был вынужден вечно болеть за команду и находиться при ней, поэтому уже ненавидел игроков, но не мог без них жить). Спросил, надо заметить, с некоторым ехидством.

Олег-1 сделал вид, что не почувствовал этого подтекста, и ответил, ничуть не гордясь:

– Я финансист.

Весь автобус захохотал.

Смеялись долго, с аппетитом, со словами «ой, не могу!», некоторые даже до икоты.

– В чем дело? – сухо поинтересовался Олег-1.

– А в том! – ответил летчик. – Как ты будешь заниматься финансами, если их тут нет? Если тут все даром?

– Ну… Мало ли… Я в детстве рисовать умел. Стану художником.

– Нет, брат. Ты будешь хотеть заниматься финансами! Без вариантов! – сказал летчик. Но после этого смягчился, вспомнив, что и ему не лучше, хлопнул Олега-1 по плечу: – Не кручинься! Бывает и хуже! Есть тут один старик, он всю жизнь собирал драгоценные камни. Пятьдесят лет на это ухлопал. Жульничал, воровал, убивал даже, гад. Его хотели судить, а он сбежал со всей коллекцией. Попал сюда. И в страшном горе.

– Почему?

– Да потому что при небольшой тренировке здесь можно соорудить любой бриллиант! – сказал летчик и выставил ладонь, на которой тут же возник сверкающий драгоценный алмаз.

– Настоящий? – спросил Олег-1.

– А то! – ответил летчик и выкинул бриллиант в окошко. – Или ты говоришь: художником стать. Художники тоже есть. Ну и что? Он рисует двадцать лет, сто, потом достигает своего потолка. И все на этом. Хоть расшибись, лучше самого себя не нарисуешь.

– Не скажи, – вмешался Бышовец. – Говорят – нет предела совершенству.

– Да есть! – отмахнулся летчик. – Вы вот тоже – хорошо играете, слов нет, а предел уже наступил. Уже не лучше самих себя. Всему есть предел!

Бышовец ничего на это не сказал, понурился.

А Олегу-1 стало страшновато.

– Печальная тут у вас страна, – сказал он.

– И не говори! – вздохнули футболисты.

Но тут с заднего сиденья веселый голос ободрил:

– Ничего! Есть чем заняться…

И он перечислил всякие веселые занятия, достойные, на его взгляд, настоящего мужчины, о которых взрослые и так знают, а детям знать не обязательно. То есть они тоже знают, но зачем об этом говорить? Если все и так знают?

– А хотите заняться серьезным делом? На досуге. Есть же у вас досуг?

– Каким это делом? – подозрительно спросили футболисты.

– Понимаете, я не один. Нас несколько.

И Олег объяснил футболистам, что произошло: их тут, возможно, не меньше десяти. Некоторые порядочные, а другие очень даже не очень. Вот бы хорошо всех найти и собрать в одном месте.

– Поездите по городу немного, если увидите, пригласите в автобус, и так мы все соберемся – потому что как-то надо решать вопрос. У нас, то есть у меня, тут жена, дети, им нужен один отец, а не целая компания.

Команда, услышав эту удивительную историю, была поражена.

– А мы еще жалуемся! – укорил кто-то. – Видите, что с людьми происходит?

И Олегу-1 обещали оказать посильную помощь.

Он вышел из автобуса, успокоенный.

27. Заговор нехороших Олегов

Рано он успокоился: Олег-4, который катался с девицами (для ясности назовем его Олег-Гуляка, а то с этими номерами можно запутаться), почуяв опасность, грозящую его беззаботной жизни, в это самое время мотался по искривленному пространству Бермудии, проезжая какой-нибудь Бруклинский мост и тут же оказываясь на Елисейских полях, а сразу после этого на Тверской улице в Москве, и везде высматривал Олегов, похожих своими развлекательными увлечениями на него самого.

Суть ведь в том, господа дети, подростки и взрослые, что каждый из нас – как матрешка, в каждом сидит по несколько человек. На работе ты работник, дома семьянин, в транспорте пассажир… Кстати, о транспорте, тут как раз можно привести яркий пример, как может раздвоиться человек. У меня есть знакомый. Когда мы гуляем с ним по улицам, он страшно ругается на водителей, которые, как ему кажется, постоянно стремятся задавить его, едут не так, не туда, слишком быстро, неправильно и т. п. Но случилось мне с ним однажды ехать на его машине. Как он ругал пешеходов! Они лезли ему под колеса, шли не там, не туда, слишком медленно и т. п. То есть – совсем другой человек сидел рядом со мной. Хотя, если подумать, тот же самый. Нет, неудачный пример.

Возьмем другой пример…

Нет, не будем брать никаких примеров, воспользуемся все-таки образом матрешки. Итак, в каждом из нас – не просто работник, семьянин, пассажир или, если говорить о детях, школьник, скейтбордист, примерный сын – в зависимости от обстоятельств, но еще в нас сидят одновременно умный человек и дурак, злой и добрый, вежливый и грубоватый… – да вы сами все это знаете.

Поэтому часть Олегов получилась, увы, людьми нехорошими. То есть в целом Олег был замечательный финансист, отец и муж, но как раздесятерился, так отпочковались, к сожалению, те люди, которые таились в нем и которым он в обычной жизни, надо признать, не давал поблажки.

Зло легко находит зло, поездка Олега-Гуляки была успешной – вскоре в каком-то жутком притоне из тех, что показывают в фильмах, которые нельзя смотреть детям до 16-ти, а они их все-таки смотрят, собрались целых пять нехороших Олегов: Олег-Гуляка, Олег-Выпивоха, Олег-Бездельник (да, был и такой в Олеге), Олег-Грубиян и Олег-Финансист.

(Забегая вперед, скажу, что впоследствии хорошие Олеги тоже объединились, Олег-1 стал Олегом-Отцом, Олег-2 – Олегом-Мужем, Олег-3 – Олегом-Спортсменом, а к ним добавились Олег-Ребенок, которого нашли в парке аттракционов, где он завис на двое суток, и Олег-Финансист. Но не такой Финансист, как в нехорошей группе, – тот был со склонностью к авантюрам и спекуляциям, а этот – к строгому соблюдению финансовых порядков. Так и будем его называть: Олег-Финансист-Хороший. А тот будет Олег-Финансист-Нехороший. Олег-Финансист-Нехороший при этом, хоть и был внешне, естественно, похож на хорошего, но выглядел гораздо хуже: глазки бегают, пальцы трясутся, цвет лица нездоровый…)

И вот, ведя себя безобразно, ругаясь, распивая спиртные напитки и куря сигареты (целый Олег когда-то курил, но бросил), они начали строить всяческие козни против хороших Олегов, о которых им рассказал Олег-Гуляка.

– Они нам жизни не дадут! – шумел Олег-Грубиян. – В кои-то веки можем вести себя не стесняясь, какая странишка замечательная, скажу я вам, чего хочешь, то и получаешь! А они будут нам палки в колеса вставлять!

– Если бы палки в колеса! – подначивал Олег-Гуляка. – Они, как я понял, хотят нас выловить и…

– Что? – спросил Олег-Выпивоха, осушая шестой стакан пива.

– А то! Либо попытаются нас собрать в одно – либо уничтожат!

– Мы их сами уничтожим! – взревел Олег-Грубиян.

– А может, как-то договоримся на финансовой основе? Не в том смысле, чтобы откупиться, а – лишить их средств! – сказал Олег-Финансист-Нехороший.

– Нет тут никаких средств, ты еще не понял? – спросил его Олег-Выпивоха, выпивая седьмой стакан. – Чему я лично очень рад!

– А может, плюнуть на это все? – предложил Олег-Бездельник. – Как я понял, тут легко скрыться.

– Но я-то вас нашел! – напомнил Олег-Гуляка. – Нет, надо что-то придумать!

– Забрать детей! – заявил Олег-Грубиян. – Во-первых, если дети будут у нас, эти гады нас не тронут. Во-вторых, давно пора! Растят из них овощей каких-то, ботаников! Вик даже ругаться стесняется, как девчонка какая-то!

– Зато Ник не безнадежен, – меланхолично сказал Олег-Бездельник, зная, что младший сын не прочь полениться.

– А какой шум был, когда детишки для интереса хотели вина попробовать! – возмутился Олег-Выпивоха, осушая восьмой стакан.

– И журнал отобрали! – вспомнил Олег-Гуляка. – Обычный журнал, женщины почти одетые! А Вик уже взрослый!

– И денег выдают копейки! – добавил Олег-Финансист. – Да еще и отругали, когда Ник свои кроссовки соседскому пацану продал! Они ему малы были, это бизнес!

(О том, что кроссовки были куплены на родительские деньги, а Ник выручку потратил на себя, Олег-Финансист-Нехороший умолчал.)

– Найти детей! – рубанул кулаком по столу Олег-Грубиян. – Отцы мы или нет?

– А то кто же! – ответил Олег-Выпивоха, приканчивая девятый стакан.

Тут к ним подошел официант:

– Господа, вы не могли бы вести себя потише? Посетители в претензии.

– Что?! – поднялся Олег-Грубиян, хватаясь за стул.

– Наглец! – вскочил Олег-Гуляка, берясь за вилку.

– Хам! – с достоинством встал Олег-Финансист-Нехороший, доставая кошелек, чтобы приготовить деньги (он забыл, что они тут виртуальные) и заплатить за причиненный ущерб – что он сейчас будет причинен, в этом Олег не сомневался.

– Мешаешь отдыхать! – еле выполз из-за стола Олег-Выпивоха, выливая в себя последние капли из десятого стакана.

– Да ну его, дурака! – остался сидеть Олег-Бездельник.

Но Олег-Грубиян взмахнул стулом…

И началась драка.

Это была странная драка. Живые, настоящие бермудяне, имевшиеся среди посетителей, стеснились в угол, а официанты, которые все были виртуальными, действовали привычно: будучи бесплотными, они не могли защищаться, зато вставали в такие позиции, что, например, кулак Олега-Выпивохи, пролетев сквозь голову официанта, попадал в плечо Олега-Бездельника, а стул Олега-Грубияна вместо того, чтобы смести на пол служителя, ударял по Олегу-Финансисту.

Таким образом получилось, что Олеги, мутузя и колотя друг друга, вытесняли сами себя из заведения.

На улице они опомнились, хотели ворваться обратно и отомстить, но тут вдруг остановился большой автобус, из него выскочили дюжие парни в спортивной форме и начали окружать двойников.

– Попались! – закричал Бышовец.

– Атас, ребята! – выкрикнул Олег-Гуляка и помчался к кабриолету, а за ним и остальные. Невежливо удалив оттуда девиц, то есть просто выкинув их на тротуар, они гурьбой уселись – и машина помчалась прочь.

Футболисты бросились в автобус, чтобы догнать хулиганов.

28. Дракон Хорхе исчезает, зато появляется самолет

Мануэль дремал возле хвоста дракона.

Проснувшись, потянулся и спросил:

– Ну, и что будем делать?

– Он меня еще спрашивает! – ответил гулкий голос из пещеры. – Я из-за тебя тут торчу!

– Ты сам застрял!

– Я застрял, чтобы мешать тебе. Потому что ты попал сюда с желанием убить Лауру, но убивать ее не хочешь. Вот и делаешь так, что я тебе мешаю!

– Я?!

– А кто же? Думаешь, я откуда вообще? Ты разве мало видел снов про то, как ищешь Лауру? Как хочешь ее настичь и убить, но тебе мешают! То какой-то Хорхе, то какой-то вообще дракон. Вот я тебе и Хорхе, и дракон – по совместительству! Такой взрослый человек, а такие детские сны! – басом захихикал дракон.

– То есть… То есть ты не Хорхе? Не настоящий Хорхе? Ты мой сон?

– Не совсем. Я реализация твоего сна.

– То есть на самом деле ты не существуешь?

– Вообще-то, если объективно, нет. Но если субъективно, для тебя, существую. И для себя тоже.

– То есть по-настоящему ты не можешь ее защитить?

– Почему? Могу. Сны, знаешь ли, неплохая защита.

– Скажи, где она? Ты мой сон, я тебе приказываю!

– Сну не очень-то прикажешь, он как хочет, так и снится. Ты сам не хочешь, чтобы я сказал. И вообще, стыдись: бывший командир, воин, опытный летчик – угробил целую семью!

– Я не угробил. Они, наверно, тоже захотели оказаться здесь.

– Тогда ищи их! Это тебя отвлечет, а то так и будешь хотеть убить Лауру.

– Где я их найду? Что здесь вообще такое?

– Здесь? Бермудия – страна исполняющихся желаний, искривляющихся пространств, возможности встретиться с кем угодно при невозможности сделать это когда хочешь.

Мануэль не понял. То есть он понял только одно:

– То есть, если я попал сюда с желанием убить Лауру, это желание во мне не исчезнет?

– Дошло наконец. Всего-то с третьего раза, – хмыкнул дракон.

– Нет, но это же ужасно, – сказал Мануэль.

– Еще ужасней то, что даже если ты ее убьешь, все равно будешь хотеть убить ее. Желания тут не пропадают, даже если они исполнены.

– Нет, но как? Нельзя же убить человека два раза?

– Ты будешь выдумывать себе новых Лаур и опять их приканчивать.

– Ерунда. Ты не просто сон, ты дурной и глупый сон!

– С кем поведешься, от того и наберешься! – обиженно проворчал дракон.

– Я хочу ее видеть! Я… я, может, и не так хочу ее убить! В прошлый раз я увидел ее – и не хотел убить.

– Потому что рядом был я, – объяснил Хорхе. – И твоя злость перенеслась на меня. Для этого я вообще и существую. А увидишь ты ее тогда, когда она захочет тебя увидеть. Тут встречи возможны только при взаимном желании.

– Ты-то откуда все знаешь? – подозрительно спросил Мануэль. – Тебе местные сны об этом рассказали?

– Если кто-то считает, что сны не могут общаться… – неопределенно ответил Хорхе.

– И все-таки я не понимаю, – сказал Мануэль. – Как это может быть? Я что, не вправе изменить своего желания?

– Где-то в другом месте – да. А здесь – нет. Можешь его подавлять, конечно. Какое-то время. Знал я там, в другом мире, одну парочку: муж до того ненавидел жену, что купил пистолет, продумал план убийства, но все откладывал, откладывал… Жена состарилась, стала некрасивой – и он вовсе раздумал ее убивать. Какой интерес убивать старую и некрасивую женщину? Да и прожили вместе уже лет тридцать. Он ее даже полюбил под конец.

– Постой! – вскричал Мануэль. – Ты мне морочишь голову! Ты ведь не кто-то посторонний, ты мой сон! Ты можешь знать только то, что знаю я! А я этой истории не знаю! Или тебе опять другие сны рассказали?

– Зачем? На вечеринке у Рауля ты крепко принял и заснул, а Рауль как раз рассказывал эту историю. Ты ее слышал – и запомнил.

– Но я спал!

– Мозги никогда не спят, чтобы ты знал! Ты помнишь все, что слышал и видел во сне и наяву. Просто тебе это не вспоминается.

Вконец замороченный Мануэль унизился до того, что спросил у Хорхе – то есть фактически у собственной фантазии:

– Так что мне делать?

– Я уже сказал. Отвлекись, попробуй найти людей, которые вместе с тобой сюда попали. Ты же пилот их самолета. Тебя не мучает совесть?

Мануэль прислушался к себе и сказал:

– Мучает.

Потом еще прислушался:

– А это что?

– Это шум самолета. Тебе уже хочется полететь на поиски.

– В самом деле!

Мануэль выбежал из пещеры.

И не поверил своим глазам: со стороны моря снижался его самолет. Мануэль узнал бы его из тысячи других, в том числе похожих!

Мануэль побежал навстречу самолету.

А Хорхе стал уменьшаться, уменьшаться – и превратился из дракона в человека. Он с наслаждением расправил руки и ноги, потянулся, а потом лег и заснул – потому что снам тоже надо отдыхать, они тоже спят. Иначе где они бывают, когда нам не снятся?

29. Ольмек и Мьянти хвалят Вика и Ника и советуются с Печальным Принцем

Правители Ольмек и Мьянти были заняты серьезным делом: обсуждали результаты тестирования Ника и Вика.

– Потрясающе! – сказал Ольмек. – Этот Ник попал человеку-мишени в лоб десять раз подряд! Сила воображелания феноменальная для такого возраста! А ваш Вик десять раз промахнулся!

– Он не промахнулся, и вы это знаете, – возразил Мьянти. – То есть промахнулся, но нарочно. И попал десять раз подряд в одну точку. Он – добрый человек.

– Ник тоже незлой.

– Ольмек, дорогой мой, мы с вами уже тысячу лет об этом спорим!

– Спорить не о чем, – усмехнулся Ольмек. – Мы оба знаем: воображение – это то, что отличает человека от других существ. Люди способны предвидеть последствия своих действий.

– Если бы! – печально сказал Мьянти. – Если бы люди действительно реально понимали, к чему приведут их действия, если бы они действительно обладали богатым воображением, они избежали бы многих неправильных, дурацких, а часто просто зверских поступков. Поэтому я всегда говорил: быть добрым может лишь тот, у кого развито воображение!

– Значит, Ник – добр! – воскликнул Ольмек.

– Не путайте! – поднял палец Мьянти. – Есть два вида воображения: воображать за себя и воображать за других! Вик вообразил, как больно бывает человеку, и не стал кидать – даже в виртуального!

– А Ник реалист! Виртуальному не больно! Просто ваш Вик слабак, он представил, как ему было бы больно, понимаете разницу? Нет, Ник молодчага! – радовался Ольмек.

– Вик, между прочим, вообразил и показал целый фильм! А ваш Ник даже стакана молока не вообразил!

– Зато вообразил настоящую банку с настоящим напитком! И я знаю почему! Он не умеет воображать то, чего не хочет, зато прекрасно воображает то, что хочет! Сила желания – вот что главное! И у Ника эта сила есть! Как он всех победил своим домом, а?

– Всего лишь подчеркивает его эгоизм, – холодно констатировал Мьянти. – С душем, кстати, та же история: Ник все подстроил под себя, а Вик – для всех. И дом создал такой, что все остались довольны.

– Это ложный путь, все довольны никогда не будут! Довольны бывают единицы, а остальным нужно либо внушить, что они довольны, либо заставить их обслуживать тех, кто доволен!

– Вы не гуманист! – уличил Мьянти Ольмека.

– А я и не скрываю! – рассмеялся Ольмек. – Но мой негуманизм ведет к сохранению жизни на земле, а ваш гуманизм приведет к уничтожению человечества! Представьте, что акулы перестали есть морских окуней, окуни – песчанок, песчанки – кораллы, кораллы – водоросли, все перестали есть друг друга! И что? А то, что океан через год переполнится – и все сдохнут!

Тут Мьянти почувствовал, что его ладонь сжимает что-то. Посмотрел – короткий гладиаторский меч.

Одновременно Ольмек увидел в своей руке копье.

– Опять мы увлеклись, – сказал Мьянти, отбрасывая меч.

– Да, – согласился Ольмек, отбрасывая копье. – И о чем мы спорим? Вы считаете Вика хорошим – на здоровье. Я тоже не отрицаю, что он способный парень. Как и Ник. Это мы и хотели проверить. Результаты замечательные.

– Одно меня смущает, – сказал Мьянти. – Все-таки соперниками будут два брата. Как бы нам не помешали их родители.

– Да, это вопрос, – согласился Ольмек.

И они посмотрели куда-то в сторону и вверх.

И там появился прозрачный шар, в котором печально сидел Печальный Принц.

– Что посоветуете, Ваше Высочество? – спросил Ольмек.

– Лучше пусть временно окажутся врагами хорошие люди, чем плохие – навсегда, – ответил Печальный Принц. – Но испытания еще не закончены. Надо, чтобы они попали во Дворец Изобилия. Там станет ясно, кто они на самом деле.

– Создать Дворец Изобилия очень трудно, – заметил Мьянти.

– Я помогу. Послушайте, Мьянти, – обратился Печальный Принц к синему Председателю. – Меня заинтересовали ваши рассуждения. Вы действительно считаете, что добро основано на способности воображать?

– Конечно, – уверенно сказал Мьянти. – Добр по-настоящему лишь тот, кто умеет вообразить печаль и радость другого человека. Злодеи, как правило, люди без воображения.

– Да? – задумался Печальный Принц. – А разве у многих злодеев фантазии было недостаточно? Гитлер, который выдумал газовые печи, разве не обладал воображением?

– Это воображение – больное! – сказал Мьянти. – И его надо было лечить!

– Больное воображение? – опять задумался Печальный Принц… – Больное воображение… Какое интересное выражение – больное воображение…

И с этими словами он стал таять.

– Мне кажется, наш Принц тоже слегка… болен, – прошептал Ольмек.

– Он слишком много думает о людях, – сочувственно сказал Мьянти. – А вы вот отличаетесь завидным здоровьем!

– Я тоже думаю о людях! – с вызовом сказал Ольмек. – Я хочу им лучшего!

– И я.

– Мы оба хотим лучшего. Но по-разному.

И после этого Председатели стали обсуждать детали грядущего испытания кандидатов во Дворце Изобилия, в которые я вас посвящать не буду – иначе неинтересно.

30. Мануэль находит Настю, и тут же появляется Лаура

Мануэль бежал к снижающемуся самолету и очень переживал: приземлиться тому было некуда. Полоса прибрежного песка не годится для посадки, а дальше – заросли кустарника и лес. Но тут он разглядел, что вместо колес у самолета – лыжи.

Значит, он будет приводняться.

И самолет действительно приводнился, сделал круг и подплыл к самому берегу.

Мануэль ждал, что сейчас появится пилот, но дверца кабины не открывалась. Тогда Мануэль подбежал по воде к самолету, взобрался на шасси-поплавки, оттуда на крыло, прошел вдоль фюзеляжа к кабине, заглянул. В самолете никого не было.

Мануэль не очень удивился, он начал привыкать к тому, что тут все необычно.

Открыв дверцу, он забрался в кабину, сел в кресло.

Без сомнения, это его самолет – вот фотография Лауры, прикрепленная к приборной панели.

Мануэль грустно усмехнулся: Лаура, Лаура, ты смеешься надо мной! Ты заставила меня забыть о моих обязанностях! Все, хватит дурацких мечтаний. Надо найти семью, людей, доверивших ему свои жизни.

Мануэль надел наушники, покрутил ручки. Он услышал позывные и голоса многих радиостанций. Попробовал связаться с ними, назвал свое имя, номер борта – никто не отозвался. Он слышал весь мир, но мир не слышал его. Тогда Мануэль запустил двигатель. Ему никогда не приходилось взлетать на гидроплане с воды, но с его-то опытом он сообразит, как это делается.

Самолет разогнался. Скорость была, конечно, меньше, чем на земле, но вот Мануэль почувствовал знакомый напор воздуха под крыльями, уловил облегчение веса самолета. Очень тонкий момент: если не оторваться, самолет может потерять управление и вместо того, чтобы взлететь, зароется носом в землю – то есть в воду. Мануэль потянул штурвал на себя – самолет поднялся в воздух.

Ему хотелось петь, так приятно было ощущение полета. Он набрал высоту. Увидел внизу остров, вытянувшийся дугой на много миль. Проклятый остров. Что, если улететь от него? Ведь одному, пожалуй, не справиться, разумней сообщить береговым поисковым службам.

Мануэль размышлял так, а остров удалялся. Оглянувшись в очередной раз, Мануэль не увидел его. Теперь вперед. Куда? Конечно, на запад. Где-то там должны быть Багамы. Или, в крайнем случае, Флорида. Или Гаити. А если он вдруг пролетит мимо, дальше все равно будет земля – Панамский перешеек, Юкатан… что-нибудь да будет!

Но Мануэль не ожидал, что земля появится так скоро.

Вон уже видна полоска лесистого берега.

На что-то он похож…

Изогнутая дуга острова.

Он похож на то место, откуда я только что улетел, понял Мануэль.

А вон вдали, в туманной дымке, какой-то город. Мануэль направил самолет туда – уверенно, будто знал, что его там ждут.

А все дело было в том, что Настя, постоянно думавшая о детях, представила: если бы у нее был самолет (конечно, с пилотом, сама она не умеет им управлять), она облетела бы этот остров (Бермудия почему-то представлялась ей островом, как и Мануэлю) и попыталась сверху разглядеть Ника и Вика.

Таким образом она пожелала увидеть самолет и пилота Мануэля, а Мануэль в то же самое время пожелал увидеть ее, их желания совпали, а это, как мы помним, в Бермудии гарантия встречи – и вот самолет пролетает над домом, на балконе которого стоит Настя и машет рукой.

Непонятно, как Настя догадалась, что это самолет Мануэля. А Мануэль с высоты разглядел Настю и озирался в поисках места для посадки.

Балкон вдруг вытянулся и одновременно расширился – и превратился во взлетно-посадочную полосу, достаточную для приземления. А лыжи у самолета стали обычными колесами.

Мануэль сделал разворот и приземлился аккуратно и четко, остановившись возле Насти. Он пошел в салон, чтобы открыть дверь и спустить трап, но дверь уже была открыта, и трап спущен – и Настя уже вбегала в самолет.

Пилот хотел принести свои извинения, но, пока мысленно конструировал фразу на английском языке (он знал, что его пассажиры понимают английский), Настя воскликнула:

– Здравствуйте, Мануэль! Как я рада вас видеть!

Воскликнула, показалось Мануэлю, на чистом испанском.

– Очень сожалею, что так случилось, – сказал Мануэль. – Я виноват. Я захотел здесь оказаться, вот мы все и пропали.

– Почему пропали? Плохое слово – «пропали». Будем считать, что у нас неприятности! Взлетайте, Мануэль, я хочу найти своих детей!

Смелому пилоту понравилось, что женщина сохраняет присутствие духа. Ему вообще нравилась Настя – он разбирался в людях и с первой минуты понимал, кто есть кто. Настя была любящая мать и жена, готовая на все ради детей и мужа, вот что он сразу понял.

А в Лауре, кстати, он так и не смог разобраться, хоть и любил ее. Ничего удивительного: если любишь человека, то разбираться в нем некогда. Да и неохота. Какие могут быть разборки, если любовь?

Мануэль планировал над городом. Не высоко – иначе ничего не рассмотришь, но и не слишком низко – на бреющем полете тоже ничего не увидишь.

– Мануэль! – услышал пилот.

Голос показался ему странным: резкий и сердитый. Не похожий на голос Насти.

Он обернулся и увидел Лауру.

От неожиданности руки Мануэля дрогнули, самолет качнул крыльями, но Мануэль тут же его выровнял.

Наверное, это не настоящая Лаура, а ее отражение или еще что-то в этом духе.

– Мануэль, что здесь делает эта женщина? – спросила Лаура.

– Ищет своих детей, – ответил Мануэль.

– И ты ей помогаешь?

– Ну да.

– Вместо того, чтобы искать меня?

– Я искал. Но… Я должен тебе сказать, для чего искал тебя, – голос Мануэля невольно дрогнул – он собирался признаться в своем страшном намерении.

Настя, с удивлением слушавшая этот разговор и разглядывавшая красотку Лауру, спросила:

– Мануэль, кто это?

– А вы разве ее видите?

– Конечно.

– Я думал, это моя галлюцинация. Воображение. Вы пощупайте ее.

– Еще чего! – взвизгнула Лаура. – Щупать меня будут! Я никакая не галлюцинация, Мануэль! Я настоящая, живая. И я даже до сих пор не замужем, потому что двадцать лет тебя ждала! Я и пропала для этого!

– Как это?

– Неужели ты ничего не понял за двадцать лет? Я любила тебя и хотела за тебя замуж, а ты мне мешал!

– Что???

Мануэль так резко повернулся к Лауре, что самолет совершил крутой пируэт.

– Ты хотела за меня замуж? Но ты же…

– Выслушай! – перебила Лаура. – Да, ты делал предложения. Но ты боялся! Уж не знаю чего. Может, того, что, если женишься на мне, начнешь ревновать и кого-нибудь убьешь. Возможно, даже меня!

Мануэль вздрогнул: эта девушка видит его насквозь!

– Вспомни, как ты делал мне предложения! Один раз явился с целым отрядом, другой раз вокруг было полно народа. А ты ведь знаешь мой характер, ты прекрасно понимал, что я в таких условиях откажу! То есть ты делал предложения именно так, чтобы я отказала!

Мануэль молчал, потрясенный, а Настя слушала с необыкновенным интересом: она узнавала в рассуждениях Лауры кое-что свое. Вернее – общее, женское.

– После этого ты не нашел ничего лучше, как вообще меня опозорить! – продолжала Лаура. – Ты явился с целым кораблем цветов! Чтобы все видели, какой ты богатый! Чтобы все поняли, что меня можно купить! И это был твой тайный расчет, Мануэль: ты знал, что в этой ситуации я опять откажу тебе! Это была твоя тайная трусость! Потому что мужчина, который хочет сказать женщине что-то серьезное, говорит это наедине! И я решила намекнуть тебе – села в лодку и отправилась в океан! Я была уверена, что ты сразу же поплывешь за мной! Но ты не поплыл. И мне стало так обидно, что я захотела пропасть от горя. И пропала. И ждала двадцать лет, когда ты догадаешься, как меня найти!

– А это поместье в лесу, Хорхе, это что? Я думал – мой сон, моя фантазия…

– Это наша общая фантазия. На двоих. На самом деле у меня была куча предложений – тут тоже есть достойные мужчины. Но я, как видишь, одна. Неизвестно зачем! – горько заключила Лаура.

– Как это зачем? Я все-таки тебя нашел…

Мануэль уже не мог управлять самолетом, поэтому включил автопилот и пошел в салон.

– Дева Мария, как я ждал этого момента! – сказал он, любуясь прекрасным лицом девушки.

Настя деликатно отвернулась.

Лаура всем телом потянулась к Мануэлю.

Мануэль стал душить ее в объятиях.

Обычно это такая метафора. Означает – крепко обнимать. Но Мануэль душил Лауру всерьез, сцепив пальцы на ее горле.

– Что ты делаешь? – сдавленно прохрипела Лаура.

– Я тебя люблю… Но я попал сюда с желанием убить тебя… Я не могу… Пожалуйста! – закричал Мануэль Насте. – Пожалуйста, отцепите мне руки!

Настя, ничего не понимая, бросилась к странно обнимающимся влюбленным и попыталась оторвать руки Мануэля от горла девушки, но они были слишком сильны.

– Ударьте меня чем-нибудь! – попросил Мануэль. – Смелее! Я прошу!

А Лаура уже задыхалась, ее прекрасные глаза закатывались.

Настя схватила огнетушитель.

– Куда бить? – прокричала она.

– Не знаю! В голову, только не в висок! В темечко!

И Настя, зажмурившись, ударила Мануэля в темечко.

Тот обмяк и сполз на пол.

Лаура, тяжело дыша, стала таять, таять – и исчезла.

Когда Мануэль пришел в себя, Настя перевязывала ему голову бинтом из аптечки, которую нашла в кабине.

– Очень больно? – спросила она.

– Да. Но не там. Здесь, – показал Мануэль на сердце, вернее, на то место, где, по его предположению, находилась душа.

– Вы сами попросили.

– Я понимаю. Спасибо. Я чуть не убил ее… Теперь она будет скрываться от меня.

Настя вздохнула (как бы и за себя, и за Лауру, за общую женскую долю) и сказала:

– Нет, Мануэль. Она появилась здесь с желанием видеть вас. Значит, через некоторое время страх пройдет – и она опять будет вас искать.

– Зачем? Чтобы я ее убил? – воскликнул Мануэль.

– А разве вы не знаете, как часто женщины именно для этого ищут мужчин?

– Тогда так, – сказал Мануэль. – Извините, но я высажу вас и попытаюсь все-таки улететь отсюда. Иначе… Иначе будет плохо… Я не хочу… Я не могу… Пусть она живет – даже без меня!

31. Хорошие Олеги разрабатывают план действий, но на них нападают плохие Олеги

Хорошие Олеги, нашедшие друг друга, как и плохие (потому что хотели найти), совещались, осознав наконец, где они находятся и что произошло.

– Как я понял, наша первая задача – вырваться отсюда, – сказал Олег-Отец.

– Не так это просто, – сказал Олег-Муж. – Люди тут столетиями торчат, и ничего не получается.

– Тут не так уж плохо, – заметил Олег-Ребенок.

– Молчал бы уж! – усмехнулся Олег-Финансист-Хороший. – Еле стащили тебя с карусели!

– Я – реализация ваших же желаний, – оправдался Олег-Ребенок. – Вспомните, как вас, то есть нас, то есть нашего общего Олега Вик и Ник неделю уговаривали поехать на аттракционы, зато когда поехали, мы до одури на американских горках катались! Нам хотелось в этот момент стать ребенком!

– Только в этот момент! – уточнил Олег-Спортсмен. – Я вот что думаю. Надо попробовать встретиться с представителями власти.

– А с Настей тебе не хочется встретиться? – спросил Олег-Муж.

– Именно мне? Я готов!

– Вообще-то я тоже по жене соскучился, – сказал Олег-Финансист-Хороший.

– Сперва надо каким-то образом стать одним человеком, – размышлял вслух Олег-Отец.

– Если бы знать как! – воскликнул Олег-Муж.

– Может, попробовать пожелать? Сконцентрироваться – и… – предложил Олег-Отец.

Решили попробовать. Сконцентрировались, глядели друг на друга, представляя, как они сейчас станут одним целым.

Ничего не вышло.

– Для этого и другие должны тут находиться, – сказал Олег-Муж.

– Думаешь, это обязательно? – спросил Олег-Отец.

– Скорее всего. Они ведь тоже – Олег.

Олег-Муж, поразмыслив, выдвинул предложение:

– Наверное, мы не соединимся до тех пор, пока не вырвемся из Бермудии. А чтобы вырваться, надо действовать. Для начала, если доверите, я пойду и объясню все Насте.

Олег-Отец кивнул, соглашаясь:

– Доверим. А я попробую найти Вика и Ника.

– А я возьму на себя всех этих мерзавцев, попробую их нейтрализовать, – грозно сказал Олег-Спортсмен, имея в виду нехороших Олегов.

– А мне, получается, нечего делать! – закапризничал Олег-Ребенок.

– На аттракционы пойдешь, – посоветовал ему Олег-Финансист-Хороший. – А я попробую связаться с властными структурами.

И тут неожиданно в кафе, где они сидели, вошла Ольга.

– Кто о ней сейчас подумал? – спросил Олег-Финансист-Хороший.

– Только не я! – отрекся Олег-Муж, хотя при этом слегка покраснел.

– Кто спрашивает, тот и подумал! – обвинил Олега-Финансиста-Хорошего Олег-Ребенок.

Как бы то ни было, Ольга появилась и села за стол с приятной улыбкой.

– Тебе все равно, что я о тебе думаю? – спросила она, неизвестно к кому обращаясь. – Даже странно. Ты меня разлюбил?

– И не любил никогда! – отрезал Олег-Ребенок. – Очень надо!

– У нас сугубо деловые отношения, – сухо заметил Олег-Финансист.

– И вообще, ты ненамного старше моих детей! Как тебе не совестно! – укорил Ольгу Олег-Отец.

– И моя жена, между прочим, умнее и красивее! – с вызовом сказал Олег-Муж.

И только Олег-Спортсмен промолчал. Сидел и рассматривал что-то под столом.

– Все ясно, – Олег-Финансист-Хороший хлопнул его по плечу. – Слушай, может, займешься тогда ею? Чтобы не отсвечивала?

– А кто будет теми Олегами заниматься? – спросил Олег-Спортсмен, но спросил для проформы, видно было, что он в самом деле готов уделить внимание Ольге.

Но тут произошло следующее. Как уже понятно читателям, главное условие встречи людей в Бермудии – взаимное желание тех, кто хочет встретиться. Или хотя бы мимолетное представление о другом человеке. Олег-Спортсмен сказал о других Олегах именно в то время, когда и Олег-Выпивоха, выпивая в машине тринадцатый стакан, высказал пьяную мысль:

– А может, эти гады уже схватили наших детей?

Дело в том, что нехорошие Олеги, оторвавшись от преследовавшего автобуса футболистов, колесили по Бермудии, пытаясь найти Вика и Ника. Но тот и другой были в это время заняты, не думали об отце (вернее, об отцах – хотя Ник еще не знал о раздесятерении Олегов), следовательно, шансов увидеть сыновей у них пока не было. Как, увы, и у хороших.

Но зато, как только Олег-Выпивоха произнес эту фразу, руки Олега-Гуляки сами повернули руль в переулок, где было кафе, в котором находились хорошие Олеги.

– Вот они! – закричал Олег-Грубиян. – Сейчас мы с ними потолкуем!

И они вывалились гурьбой из резко затормозившей машины и ворвались в кафе.

– Спокойно! – закричал им Олег-Финансист-Хороший. – Давайте все обговорим!

– Тебе только обговаривать! – презрительно ответил Олег-Финансист-Нехороший. – Переговорщик нашелся. Где наши дети?

– Они такие же ваши, как и наши! – задорно ответил Олег-Ребенок. – А если кто подойдет, получит по лбу!

Олег-Выпивоха схватил со стола бутылку и запустил ею в Олега-Спортсмена, чуть не задев при этом Ольгу. Хорошо, что не попал.

Посетители кафе, живые бермудяне с ужасом смотрели на невероятную сцену: десять абсолютно одинаковых людей начали драться друг с другом. Когда и один-то человек бьет самого себя, смотреть неприятно, а тут…

Неизвестно, чем бы это кончилось. Уже в руках у кого-то оказалась бейсбольная бита, у другого – нож, а у третьего – вообще пистолет (сила гневного воображелания!) – и, возможно, в результате побоища Олег остался бы наконец в единственном числе. Но кем, вот вопрос! Ладно бы, если Спортсменом или Отцом, а если Бездельником или Гулякой? Какого отца имели бы тогда Вик и Ник, какого мужа – Настя?

Но тут автобус с футболистами подкатил к кафе, потому что один из хороших Олегов подумал о том, что такая выручка была бы нелишней, а кто-то из футболистов вспомнил об Олегах.

Футболисты, естественно, не могли понять, кто есть кто, поэтому мощными руками похватали всех, отволокли в автобус, там связали им руки и ноги гетрами и запасными футболками.

– Что будем делать? – спросил Бышовец.

– Отвезем в ЦРУ, – предложил летчик.

Водитель включил навигационную систему, высветился сине-зеленый значок. И он поехал, ориентируясь на него, что было непросто, потому что в искривленном пространстве Бермудии здания и прочие объекты постоянно меняли положения относительно друг друга.

– За час доедем? – тревожно спросил Бышовец.

– А что?

– Через час у нас тренировка. Если не успеем, то…

Он не договорил, но все его поняли. Не начать вовремя тренировку для футболистов означало страшные муки. Что-то вроде ломки, как говорят люди, больные ужасной болезнью – наркоманией.

32. Вику предлагают стать кандидатом. Опасные гонки. Снова Ричард Ричард

Мьянти вез Вика в ЦРУ, хотя мог бы и просто туда переместиться, но ему хотелось прокатить мальчика и по дороге поговорить с ним. К тому же он просто очень любил водить автомобиль. И умел.

В Бермудии это не так легко: мало просто управлять, надо внимательно смотреть на дорогу и понимать, что на ней творится. Одни машины на них – отраженные, виртуальные копии тех, что существуют во внешнем мире. Другие – воображенные кем-то из бермудян, живущих в окрестностях, которым хочется видеть оживленную трассу – как они привыкли видеть у себя дома. И лишь редкие автомобили настоящие, с настоящими людьми. Казалось бы, каждый из них мог воображелать пустое шоссе и ехать без препятствий. Но, во-первых, все-таки не каждый, не у всех имелась такая сила, а во-вторых, что это удовольствие ехать, если никого не обгоняешь? Попал недавно, кстати, в Бермудию один москвич, который, проживая в столице, страшно злился на бесконечные заторы и пробки. В Бермудии же заскучал по Москве и каждое утро, выезжая как бы по делам (дел у него в действительности не было), воображелал пробку. Он двигался в ней рывками, находя свободные места, радуясь, если обогнал три-четыре машины, ругался на тех, кто не давал проехать, неловко разворачиваясь или неожиданно перестраиваясь, злился, нервничал, стучал по рулю, ругался направо и налево и часа через четыре, совершенно измотанный, возвращался домой, но был при этом почти счастлив…

Вот эти-то настоящие автомобили с настоящими бермудянами и представляли опасность: каждый видел дорогу по-своему, а бывшие жители Англии, Австралии, Японии и других стран, где левостороннее движение, вообще ехали по встречной полосе, считая, что это другие водители, то есть бывшие жители Европы, Америки, России и прочих государств, едут неправильно.

Мьянти имел хорошее чутье: виртуальные машины он проезжал насквозь на большой скорости (Вик поначалу невольно закрывал глаза), настоящие обгонял или ловко уклонялся от встречи с ними.

– Хорошо у вас получается! – сказал Вик.

Мьянти улыбнулся. Странно, но ему, живущему на свете две тысячи лет и, казалось бы, ко всему привыкшему, была приятна похвала тринадцатилетнего мальчика.

– Аварий здесь, наверно, не бывает? – предположил Вик.

– Почему ты так решил?

– Ну, если люди живут вечно, зачем так рисковать?

– И все-таки рискуют. Это парадокс, дорогой Вик, но люди всякий раз надеются, что ничего не случится. Они не верят, что могут умереть. Они быстро привыкают к мысли о вечности. Не все, конечно, но больше, чем можно было бы предположить.

Мьянти, говоря это, глянул на себя в зеркало – мы так часто делаем, когда говорим что-то, что нам кажется умным. Я не знаю почему. Может, чтобы зафиксировать выражение своего лица, запомнить – и делать его таким и в других случаях, когда говоришь глупости. Многим удается, поэтому часто кажется, что вокруг гораздо больше мудрых людей, чем на самом деле. Но в зеркале Мьянти увидел измененное лицо и тут же вернул собственное. Удивленному Вику объяснил:

– Я Мьянти, Председатель от партии синих, то есть ПТКХВ, то есть Партии Тех, Кто Хочет Вернуться. Слышал об этом?

– Да.

– Я знаю, ты попал сюда с желанием найти выход. Ведь так?

– Да.

– Довольно редкий случай: мало кто оказывается здесь, заранее решив, что будет искать способ отсюда выбраться, – потому что никто ведь не знает, куда именно попадет.

– Я просто думал над этой проблемой, – сказал Ник.

– Значит, ты будешь всегда хотеть найти выход. Легче всего это сделать, став правителем Бермудии. Королем.

– У вас есть король?

– Конечно.

– Вы хотите сказать, что когда-нибудь у меня появится шанс им стать?

– Не когда-нибудь. Скоро. На днях.

– А как это?

– Теперешний король подает в отставку. Он узнал о прибытии двух мальчиков с выдающимися способностями и порекомендовал выдвинуть вас кандидатами. Тебя и твоего брата.

Вик хмыкнул. И спросил:

– А разве это можно? Я еще не совсем взрослый.

– У нас это не играет роли.

– И по Конституции разрешается? – спросил политически грамотный Вик.

– Запросто. Она вся-то и состоит из двух пунктов.

Мьянти достал из бардачка папку в малиновом переплете и протянул ее Вику.

Тот раскрыл и увидел, что в папке ничего нет. Только обложка и на изнанке ее с одной стороны написано: 1. ВСЕ СВОБОДНЫ. А с другой: 2. КАЖДЫЙ МОЖЕТ БЫТЬ ИЗБРАН КУДА УГОДНО.

– Как видишь, – сказал Мьянти, – каждый! Без указания пола, возраста, национальности, цвета кожи и тому подобного.

– А что я буду делать, если меня выберут королем?

– Возглавлять государство.

– Слишком ответственно.

– Мне нравится твоя скромность. Не беспокойся, на первых порах тебе помогут. Я помогу, если хочешь.

– Нет, извините.

Мьянти не ожидал такого ответа. Он даже сбавил скорость.

– Как это нет? Почему нет?

– Потому что я же понимаю, что меня всерьез никто воспринимать не будет. Вы, наверно, хотите, чтобы я был король так себе, для отвода глаз?

– Ты ошибаешься! – горячо заверил Мьянти. – Ты будешь издавать указы, принимать постановления…

– Извините, – перебил Вик. – Какие указы? Какие постановления? Кто их будет исполнять, если тут все перемешано и никто никого не слушается? Анархия полная!

– Ты умнее, чем я думал, – оценил Мьянти. – Но никто не может быть умнее Бермудии. Ты попал в нее с желанием найти выход, должность короля облегчит тебе поиски. В твоих ли силах пойти против этого желания?

– Нет, – сознался Вик.

– Далее. Если ты победишь, в чем я не сомневаюсь, ты станешь главным, первым и фактически единственным. А твоего брата как бы не будет. Он как бы исчезнет. И это тоже было твоим желанием.

– Нет, – сказал Вик. – Я просто подумал… По-дурацки… И даже не подумал…

– Неважно. Подумал, представил, по-дурацки, не по-дурацки – Бермудии все равно.

– А откуда вы вообще про это знаете? Вы как-то подслушали?

Мьянти уклонился от ответа:

– Председатель обязан быть в курсе всего. Как видишь, я не настаиваю, я объясняю ситуацию. Два желания – найти выход и избавиться от брата…

– Я так не думал!

– Н у, не избавиться… Сделать его временно отсутствующим, – смягчил Мьянти. – Суть не в формулировке. На самом деле ты уже хочешь стать королем, но стесняешься своего желания. Да?

И тут произошло странное: машина и дорога исчезли, Вик увидел себя под мрачным небом, по которому неслись серые тучи, среди голого поля. Перед ним стоял Мьянти в черном плаще, в рогатой каске, изо рта у него вылезли два клыка, глаза стали красными, а за его спиной выстроилось огромное войско, вооруженное копьями, мечами, арбалетами, автоматами, пулеметами… И это войско тысячеголосым хором крикнуло:

– Соглашайся под страхом смерти!

И тут же пропало.

Вик оказался опять в машине, с Мьянти исчезла каска, глаза стали нормальными, только клыки некоторое время еще торчали, пока Мьянти не заправил их пальцами обратно в рот.

– Что это было? – спросил Вик.

– Очень просто, – объяснил Мьянти. – Когда мы принимаем предложение, которое нам не нравится, то часто представляем, что сделали это чуть ли не под страхом смерти. Вот ты и представил. Да так ловко, что я даже не сразу среагировал! – похвалил Мьянти. – Но скажи, в чем дело? Тебе не хочется враждовать с братом?

– Да, – сказал Вик.

– Но это не вражда, это соревнование! Не убить же я тебе его предлагаю!

Вик даже вздрогнул от слова «убить».

– А если будет война? – спросил он.

– Не будет! Будут абсолютно мирные выборы – именно потому, что вы братья! И потом, давай рассуждать объективно.

Вик любил и умел рассуждать объективно, поэтому кивнул.

– Ты старше брата? – спросил Мьянти. – Объективно?

Вик кивнул.

– Ты умнее его? Объективно?

Вик кивнул.

– Ты будешь лучшим королем, чем он? Объективно?

Вик кивнул.

А что делать: Мьянти говорил правду, против правды не попрешь.

Но ему этот разговор уже стал казаться мучительным, и Мьянти это заметил.

Прокачу мальчика с ветерком, решил он. Это его отвлечет.

И он нажал на газ.

Какой подросток, даже самый умный и правильный, не любит скорости? Вик перестал бояться, он с восторгом наблюдал, как машина пронзает десятки виртуальных автомобилей и легко обгоняет настоящие.

Почему, кстати, вообще водители обгоняют друг друга, даже если не очень спешат? Очень просто: это быстрый способ почувствовать себя хотя бы на миг победителем в этой жизни. Правда, эти победы часто кончаются смертью, но как-то не хочется об этом думать.

А вот Ричард Ричард подумал. Невольно, вопреки своему желанию, он был теперь настроен на устранение опасности, грозящей Вику. Он почувствовал эту опасность и появился в машине – еще и потому, что Вик подумал в эту минуту, что Ричард Ричард, так боящийся за свою жизнь, ни за что не мчался бы с такой скоростью.

Оказавшись на заднем сиденье, не поднимая забрала, Ричард Ричард потребовал:

– Господин Мьянти, опомнитесь! Вы угробите себя и ребенка!

– А, Ричард Ричард! Давно вас не видел! Знаете, у меня недавно было что-то вроде гриппа…

– Мне не до шуток! – перебил Ричард Ричард. – Немедленно сбавьте скорость!

– Сейчас, – ответил Мьянти, но стрелка на спидометре поползла вверх и вправо. Машины так и мелькали по бокам.

Но вдруг одна из них, черная, с темными стеклами, тоже разогналась и оказалась вровень с ними.

И сзади пристроилась такая же.

И спереди.

Теперь машина Мьянти мчалась в окружении трех машин, и синий Председатель даже при желании не мог бы уменьшить скорость – последовало бы неминуемое крушение.

Эти машины не просто ехали, они прижимались все плотнее и плотнее.

– Я больше не могу! Я исчезаю! – выкрикнул Ричард Ричард.

Но не исчез.

Ричард Ричард вцепился в ручку двери и завопил:

– У меня не получается! Кто-то окружил нас защитой!

Мьянти, сохраняя хладнокровие, покачал головой и укоризненно пробормотал:

– Ах, Ольмек, Ольмек…

– Что Ольмек? – раздался голос в автомобильном радио. – Я тут не при чем!

– Скажете, это не ваши люди пытаются нам навредить?

– Понятия не имею. Если и мои, то добровольцы. То есть они делают это по доброй воле. Сами знаете, у вас немало врагов.

– И враги эти не слабые, судя по тому, что они окружили нас защитным полем!

А машины были уже совсем близко и понемногу, по миллиметру, вытесняли Мьянти с шоссе, рядом с которым был овраг – и он становился, между прочим, все глубже.

Мьянти, сжав зубы, смотрел вперед и держал руль так, будто хотел приподнять его. В результате машина стала отрываться от земли. Но тут же грохнулась обратно.

– Очень не слабые, – подтвердил собственную догадку Мьянти. – Ну-ка, Ричард Ричард, помогите! Если не хотите погибнуть!

Ричард Ричард напрягся – это было видно по его фигуре.

Машина опять приподнялась, на этот раз выше. Но тут же стала снижаться.

– Вик! – крикнул Мьянти.

Вик, сначала растерявшийся, понял, что нужно делать. Он представил, что машина поднимается, а преследователи оказываются внизу.

На этот раз она поднялась достаточно высоко, чтобы Мьянти мог воображелать крылья и ракетный двигатель – до этого мешали автомобили: крылья просто уткнулись бы в них. Машина, ставшая самолетом, взмыла в небо.

Преследователи немедленно пустились вдогонку – три черных самолета.

Но был прорван купол защиты, поэтому Мьянти не стал соревноваться с ними в скорости, а просто воображелал себя и своих пассажиров в ЦРУ.

Ричард Ричард снял шлем и вытер голову, выжав после этого платок, из которого ручьем полилась на пол вода.

– Спасибо за помощь, – поблагодарил его Мьянти. – Хотя вы и представитель вражеской партии.

– Ничей я не представитель! – хмуро сказал Ричард Ричард. – Я зеленый только в день выборов, потому что действительно хочу остаться. В остальное время я придерживаюсь фактического нейтралитета.

– Ну да, ну да, это наименее опасно. Нет врагов ни среди синих, ни среди зеленых.

– Вот именно! – подтвердил Ричард Ричард.

– Тем лучше. Наш кандидат должен пройти небольшое испытание. По Конституции каждый кандидат обязан пройти его. В сопровождении нейтрального бермудянина, то есть такого, который сам не знает, хочет он остаться или не хочет. Подозреваю, Ричард Ричард, вы и в самом деле таковым являетесь.

Ричард Ричард промолчал, хоть и не был согласен с этим утверждением.

– В Конституции про испытание ничего не написано, – вспомнил Вик папку.

– Это в дополнениях.

В руках Мьянти оказался увесистый том, страниц на тысячу, с надписью: «Конституция. Поправки и дополнения».

– Ты должен попасть во Дворец Изобилия. Ричард Ричард будет тебя сопровождать.

– Я еще не дал согласия! – сказал Ричард Ричард.

– Неужели?

– Вообще-то любопытно, конечно…

Мьянти удовлетворенно кивнул. Трудно представить бермудянина, синего, зеленого, нейтрального, какого угодно, который отказался бы хотя бы одним глазком заглянуть во Дворец Изобилия.

33. Вик во Дворце Изобилия. Сравнение бесконечно малой величины с бесконечно большой

Как нам уже известно, каждый бермудянин имеет то, что способен воображелать. Мало способностей – мало имеешь и живешь на иждивении ЕС. Много способностей – имеешь много. Но услугами ЕС тоже пользуешься. Однако никто не способен создать то, что было сооружено в тот день совместными усилиями Печального Принца, Председателей и высокоуровневых бермудян из ЦРУ, – Дворец Изобилия, в котором есть ВСЕ! Существует он недолго, всего час, и используется раз в несколько столетий для проверки кандидатов на пост короля. Проверки на жадность, если упрощенно изложить суть мероприятия. И, надо сказать, далеко не все выдерживали это испытание, кроме, естественно, Печального Принца, для которого оно было чрезвычайно легким.

Выдержать это испытание не значило ничего не взять. Взять с умом, вот что это значило.

Огромное здание, похожее на самый большой из павильонов ВВЦ, то есть бывшего ВДНХ в Москве, возникло возле ЦРУ.

Вик и Ричард Ричард вошли в него, и дверь за ними захлопнулась.

Ричард Ричард провел пальцами по стене, по ближайшему стеллажу.

– Пыли нет. Да и не должно быть: все новое.

И он с облегчением снял шлем, оглядывая окружающее с невольным любопытством.

А Вик заранее пообещал себе, что будет сохранять спокойствие.

Это было трудно.

В магазинах мы часто видим рекламные вывески «Все для дома», «Все для автомобиля», «Все для спорта», но при этом ясно, что имеется в виду не все, а много. Во дворце же было именно ВСЕ!

Любые продукты в любых упаковках, фрукты и сладости, автомобили, игрушки, игры, самолеты, танки, миллионы томов книг, компьютеры разных модификаций, драгоценности, предметы искусства, спортивное снаряжение, напитки, фрукты и сладости… Или я это уже перечислял?.. Занятная история, должен вам сказать: когда говоришь – ВСЕ, то думаешь, что рассказывать об этом будешь долго, очень долго, без конца, а на самом деле быстро выдыхаешься, начинаешь запинаться и повторяться. Как вы думаете, отчего это? Или вещей на свете не так уж и много, или фантазия у меня такая убогая? Или не так уж много я хочу?

Перед Виком оказалась тележка, как в супермаркете, только больше.

– В течение часа, – раздался сверху голос Мьянти, – ты должен взять все, что поместится в тележке – и это будет твое навсегда!

– Бери то, что не можешь сам воображелать и чего нет в ЕС! – шепнул Ричард Ричард.

– Не подсказывать! – тут же одернул голос.

Вик сначала хотел взять лишь несколько книг.

Но подумал, что это будет выглядеть хвастовством. Вот, мол, какой я умный. А он не хотел хвастаться. Он хотел быть честным.

Возьму кинокамеру, эспандер, чтобы тренировать мышцы, гитару – я давно собираюсь научиться играть на ней – и какую-нибудь красивую штучку на память, решил он.

Но подумал, что все эти вещи при его способностях, он, пожалуй, может воображелать сам. Кроме разве что кинокамеры – но такая ли это необходимая вещь?

Впрочем, надо сначала просто посмотреть, что тут есть.

И он пошел по огромным залам. Ричард Ричард то и дело отставал, не приближаясь к вещам и не трогая их, но разглядывая с большим интересом.

А Вик все никак не мог выбрать.

Прошло уже минут пятнадцать – тележка оставалась пустой.

Тут Вик увидел маску с трубкой для плавания под водой. Он не умел плавать с такой маской и собирался научиться этому на Бермудах или на Багамах. Желание вспомнилось, сработало – и он взял маску.

– Ну и выбрал! – фыркнул Ричард Ричард. – Да я тебе сто таких… – и осекся, вспомнив, что Мьянти, скорее всего, слышит и видит его.

Раз есть маска, нужны ласты, шапочка, плавки, все это Вик тоже взял. Потом увидел акваланг, ружье для подводной охоты, фотокамеру для съемки под водой. Он взял и это – будто вознамерился заниматься дайвингом. Так уж получилось – одна вещь определенного назначения потянула за собой другую. И таких вещей попадалось все больше: водонепроницаемые часы, водонепроницаемый портативный компьютер, емкости с напитками, устроенные так, что можно пить под водой, сбруя для катания на прирученных дельфинах – чего только, оказывается, не придумали люди для подводных развлечений!

Тележка была уже почти полной, а Вик не мог остановиться, продолжал свою тематическую, если можно так сказать, подборку.

Ричард Ричард покашливал от досады, но молчал.

Тут пол стал движущимся. Пришла в движение лента транспортера, что вилась возле нескончаемых полок и стеллажей.

Причем на стеллажах появились вещи гораздо более соблазнительные, чем те, которые уже набрал Вик, – например, действующая модель радиоуправляемой ракеты. Кто бы из вас отказался от такой замечательной штуки? Вик схватил ее, пока лента не провезла его дальше, но ракету некуда было положить: тележка забита. Тогда Вик выкинул все подводное снаряжение (сам воображелает или поплавает без него), всунул ракету в тележку. Потом ухватил складной горный велосипед. Потом увидел летающее кресло, которое однажды показывали по телевизору, реактивное кресло, мечта, а не кресло, и Вик выкинул ракету и велосипед, впихнул кресло – оно заменит и ракету, и велосипед.

Лента двигалась все быстрее. Уже некоторые вещи Вик не успевал разглядеть, но ему казалось, что они как раз самые интересные и нужные. Он выкидывал одно, клал другое, опять выкидывал и хватал что-то непонятное, но безусловно замечательное.

Тут лента остановилась. Вик был рад. Он перевел дыхание, будто бежал и запыхался – хотя все время стоял на ленте. Все, надо успокоиться, – решил он. Огляделся.

Во Дворце Изобилия появились люди. Их становилось все больше. Они торопливо подбегали к полкам, хватали, примеряли, пробовали, спорили… Вдруг кто-то крикнул: «Всем не хватит!» – и все толпой бросились в дальний зал Дворца, где находилось что-то самое нужное и самое редкое. Не удержавшись, бросился туда и Вик. Он проталкивался, Ричард Ричард ему помогал – забыв об опасности, расшвыривал людей, которые были наполовину виртуальными, но все же осязаемыми, азартно крича: «Не видите, я с ребенком?!»

Когда протолкались в зал, там было пусто.

Все бросились назад.

И тут прозвучал гонг – и с полок постепенно начало все исчезать.

Вик бросится в одно место, пока добежит – ничего нет. Бросится в другое – и там исчезает. Покупатели же совсем обезумели, метались по залу, сшибая друг друга с ног, дерясь и увечась. Вик понимал, что они не настоящие, но легче от этого не было.

Вдруг покупатели исчезли. А вещи остались – хоть и не в таком изобилии. Голос Мьянти металлически произнес: «Осталось пять минут!»

А тележка Вика была пуста.

– Ну, что же ты? – прошипел Ричард Ричард.

Вик вдруг пнул тележку, сунул руки в карманы и пошел к выходу.

– Вик! – отчаянно крикнул Ричард Ричард. – Ладно, я сам за тебя что-нибудь возьму, хорошо?

– Нельзя! – запретил голос Мьянти.

– Издеваетесь над ребенком! – гневно закричал Ричард Ричард.

– Осталось четыре минуты!.. Три!.. Две!.. Одна… Пятьдесят секунд… Сорок секунд… Тридцать!

Мьянти отсчитывал секунды веским и торжественным голосом, который, наверное, ему самому нравился.

Но Вик не обращал внимания, он спокойно шел к выходу.

И оказался там как раз в то время, когда Мьянти закончил счет.

Мьянти поджидал его.

– Почему ты ничего не взял? – поразился он. – То есть это хорошо, но даже слишком хорошо. Ты нарочно? Ты просто вытерпел?

– Нет. Я понял, что все это ерунда.

– Как ерунда? – не понял Мьянти.

– Я просто рассудил математически. Бесконечно малая величина по сравнению с бесконечно большой – все равно что ноль. Там слишком всего много. Любая часть от этого – пустяк. Так что набрал я тележку или ничего не набрал – в математическом отношении это одно и то же.

Ричард Ричард, будучи по призванию ученым, не мог оставить эти слова без внимания и тут же выдвинул контраргумент:

– Интересно, посчитал бы ты математическим нулем кусок хлеба по сравнению с миллионом тонн этого самого хлеба, когда захотел бы есть?

– В том-то и дело, что есть я не хотел, – ответил Вик.

Ричард Ричард открыл рот, чтобы возразить ему, но вдруг рассердился – видимо, сам на себя:

– Все, мне больше нечего здесь делать! Еще неизвестно, не нахватался ли я там какой-нибудь заразы. И вообще, мальчик, зря ты стараешься мне понравиться, жизнь и здоровье мне дороже. И в машину я попал совершенно случайно. Просто оказался рядом, увидел… Надеюсь, мы больше не встретимся.

И он исчез, а Вик улыбнулся: эти слова от Ричарда Ричарда он уже слышал.

34. Ник во Дворце Изобилия. Ссора с Роджером

Ольмек, дождавшись своей очереди, велел привести к себе Ника. Он расхвалил его успехи, объяснил, каково государственное устройство Бермудии и, не откладывая в долгий ящик, объявил, что Ника хотят выдвинуть кандидатом на пост короля от партии зеленых. А Вика – от синих.

Как ни странно, Ник отнесся к предложению без восторга.

– Очень надо, – сказал он. – Королем каким-то! Что тут, сказка, что ли?

– Короли не только в сказках. В Швеции, например, тоже король, а это современная страна.

– Правда? – Ник удивился, он не знал, что в современных странах существуют короли. (И не только в Швеции, кстати.)

– Нет, но вы же меня подставляете, – сказал Ник. – Вик старше и вообще. Хитрее.

– Решать будет не он, а народ! И главное: если ты победишь, а это очень вероятно, он по Конституции обязан тебя слушаться. То есть ты будешь фактически старшим, а не младшим! Он просто уничтожится!

– Да не надо мне его уничтожать, – проворчал Ник. – Хотя он много о себе думает, конечно…

И вдруг в зал ворвался Вик – запыхавшийся, красный и очень испуганный. Грохнувшись на колени, он завопил:

– Ваше Величество, не велите казнить, велите миловать!

– Да милую, милую, – благодушно сказал Ник.

– Спасибо, Ваше Величество! – поблагодарил Вик и хотел подняться.

– Куда? Ты постой так и послушай! Почему я тебя не учу жить, а ты меня учишь? Что старше, это ничего не значит! У людей должно быть равенство!

– Виноват, Ваше Величество! – признался Вик.

– Потом, – продолжил Ник справедливый суд. – Почему, когда ты свет выключаешь, я тоже должен выключать? Я сова по натуре, я сто раз говорил! Если уж родители нас в одной комнате держат, надо уважать права другого человека!

– Я тебя не прошу весь свет выключать, а только верхний, ты можешь при настольной…

– У меня от настольной в глазах рябит, я ее не люблю!

– Виноват, Ваше Величество, – торопливо сознался Вик.

– То-то. Дальше. Перед отъездом ты зачем выдал, что я родительскую антикварную вазу разбил?

– Я не выдал, я…

– Как это не выдал? Тебя спросили: «Ты вазу разбил?» И что ты сказал?

– Я сказал, что не я.

– Точно! А «не я» – значит я, то есть я! Потому что больше некому! Ты должен был сказать, – учил Ник, – «не знаю!» И пусть бы думали, что хотели! Это было бы по-пацански, а ты себя повел, как девчонка! Ты меня предал!

– Виноват, Ваше Величество! – не отрицал Вик.

– Дальше… – Ник стал припоминать другие злодейства и козни брата, но их было слишком много, да и надоело ему смотреть на коленопреклоненного Вика, учитывая, что это был не брат, а копия.

– Ладно, прощаю! Иди – и веди себя хорошо. Мороженого потом принесешь мне!

Виртуальный Вик ушел, опустив плечи, а Ник вздохнул, как после великих трудов, и сказал:

– В самом деле, мороженого хочется!

И в руке его тут же появилась трубочка с мороженым, которую он увлеченно начал облизывать.

Ольмек наблюдал за этим театром с наслаждением и даже зааплодировал в конце.

А Ник, вошедший во вкус, разглагольствовал:

– Нет, давно пора детей к управлению привлечь. Это вообще несправедливо, что взрослые за детей все решают. Дискриминация получается!

– Верно! – подтвердил Ольмек, любуясь решительным мальчиком.

– В самом деле! У моих родителей вот кино всякое, большая коллекция. И везде: до шестнадцати нельзя, до четырнадцати! А уж до двенадцати вообще ничего нельзя!

– Но ты эти фильмы смотрел? – лукаво спросил Ольмек.

– Да так, немного, – слегка покраснел Ник. – И ничего там нет особенного. По телевизору иногда и хуже показывают. А главное, – продолжил Ник, ободренный приветливым взглядом Ольмека, – взрослые все законы и правила устанавливают для себя, а детей совсем не учитывают.

– Например?

– Ну… – Ник не хотел быть голословным и обдумывал примеры. – Ну, игры, воду всякую, даже одежду для детей надо делать бесплатными! Дети так устроены, что им надо играть. Это как воздух, правильно? И пить они хотят больше, чем взрослые, я сколько раз замечал. А одежда – вы подумайте: год поносил, еще ничего не порвал, а она уже мала, приходится выкидывать. Зачем же деньги за нее платить, если выкидывать все равно? Глупость какая-то!

И еще долго рассуждал Ник насчет устройства мира, каким оно должно быть, и Ольмек убедился, что Ник – готовый король, даже и выбирать не надо, хотя придется во имя соблюдения Конституции.

Но требовалось придерживаться формальности – отвести Ника во Дворец Изобилия. Ольмек объяснил Нику, что это такое, и сказал, что он сейчас туда отправится с нейтральным наблюдателем.

– А с Роджером нельзя? Это мой друг.

– Так он же зеленый?

– Да какой он зеленый, он…

Ник прикусил язык, но было поздно: Ольмек внимательно смотрел на него.

– Я в смысле… Ну, у вас бывает же: вроде синий, а сам зеленый, и наоборот. Разве нет? Это же не преступление?

– Нет, – сказал Ольмек. – Это не преступление. Но вся путаница именно из-за этого. Хорошо, Роджер так Роджер. Вы только не поссорьтесь там.

– С другом? Из-за чего?

– Сам увидишь. За ним послать?

– Да он тут.

Роджер действительно слонялся по двору ЦРУ. Он теперь ни на шаг не отходил от Ника. Во-первых, тот время от времени подкармливал его тем, что мог воображелать, – не деликатесы, конечно, но перекусить можно. Во-вторых, после того случая в кустах, когда Ник мысленно вырвал линьки из руки боцмана Пита, тот не показывал носа – видимо, такая защита его озадачила. Впервые за двести лет Роджер вздохнул свободно.

Ольмек позвал Роджера, тот явился в сопровождении Глючки.

– Слышал про Дворец Изобилия? – спросил его Ольмек.

– Кто же про него не слышал?

– Сейчас вы с Ником отправитесь туда.

– Вау!

– Никаких «вау»! Унести отсюда вещи сможет только Ник. Ну, и тебе что-нибудь прихватит, если захочет.

– Ник! – взмолился Роджер.

– Ладно, ладно! – снисходительно сказал Ник. – На месте разберемся.

И они отправились во Дворец Изобилия, восстановленный после посещения Вика.

Ольмек хотел потребовать, чтобы они не брали с собой Глючку, но вспомнил, что про собак в Конституции ничего не написано. А он старался уважать букву закона. До тех пор, конечно, пока она ему не очень мешала.

Роджер наскоро втолковывал Нику, от волнения перейдя на взрослый язык вопреки своей привычке маскироваться под туповатого подростка:

– Учти, ты сейчас столкнешься с проблемой неограниченного потребления. Потребление – это заключительная фаза процесса воспроизводства, состоящая в использовании продукта труда в процессе удовлетворения потребностей человека, производства и непроизводственной сферы общества. Это в нормальном обществе, у нас не так, но суть неизменна. Проблема современного общества – в так называемом демонстративном потреблении, то есть потреблении с целью получения пользы не от самого использования какого-либо товара, а от демонстрации его использования. Слушай, это свинство! – прервал сам себя Роджер. – Сам лопает мороженое, а мне хоть бы предложил! У меня кишки крутит от голода!

– Пожалуйста! – и Ник тут же соорудил Роджеру мороженое.

Тот, откусив сразу половину и перекатывая во рту холодный ком, спросил:

– О чем я?

– А я не понял. Демонстрация какая-то.

– Да. Так вот…

Но тут они вошли в Дворец Изобилия – и Роджер умолк.

Он чуть не подавился мороженым.

И произнес восторженное слово, которое САП перевела как:

– Офигеть!

Они схватили тележку и начали набивать ее чем попало.

– Ты куда это суешь? – закричал Ник, отталкивая собаку-робота, которую Роджер совал в тележку.

– Это я тебе!

– Я сам соображу, что мне надо!

– Не пожалеешь! Она как настоящая, сам ты такую никогда не воображелаешь, а в ЕС таких нет! Я давно о ней мечтал!

– Ага, все-таки ты мечтал! Не надо тогда врать, что для меня!

– Я и не для себя, я для Глючки! Ей одной скучно, а другие собаки тут, сам знаешь, только виртуальные, она от них только расстраивается! А этот почти как настоящий! Ник, ты же обещал мне тоже что-нибудь взять!

Глючка гавкнула. Похоже, она полностью одобряла выбор хозяина.

– Выбери что-нибудь поменьше! – предложил Ник Роджеру. – А ты молчи! – прикрикнул он на Глючку.

Та скульнула, вильнула хвостом и скрылась в гастрономическом отделе. Там ей было чем утешиться.

А мальчишки продолжали спорить.

– Она маленькая! – утверждал Роджер.

– Отойди, я сказал!

– Жадина!

– Что?! – Ник в запальчивости оттолкнул Роджера, тот споткнулся и чуть не упал.

– Ты так?! – закричал Роджер.

И решил обидеться.

Вот нарочно ничего не возьму, думал он, идя за Ником. Пусть ему станет стыдно.

Но тут они оба увидели среди прочих чудес скромно притулившийся мини-компьютер, матово и чудесно блестевший черной поверхностью корпуса и экрана. Точно такой, какой Ник забыл дома.

Оба бросились к нему, Роджер оказался первым.

– Вот – маленькая вещь! – закричал он. – И больше мне ничего не надо! А ты себе возьми другой, – предложил он добрым голосом.

Если бы здесь был другой! Да, во Дворце Изобилия имелось все, но в единственном экземпляре. Поэтому компьютер данной модификации был один. А раз уж Ник попал сюда с желанием поиграть в него, оно требовало своего удовлетворения.

Роджер тем временем уже включил его и настроил.

– Работает! – закричал он.

– Возьми все, что хочешь, – сказал Ник. – Даже свою собаку-робота. А компьютер дай мне.

– Ага, конечно! – заупрямился Роджер и отошел от Ника.

Ник в этот момент прямо-таки ненавидел его. Он представился Нику врагом из компьютерной игры, которого нужно немедленно уничтожить.

И вдруг в его руках оказался автомат. То есть он видел только дуло, как это обычно и бывает на мониторе, но руки сжимали невидимый приклад, палец лежал на невидимом спусковом крючке.

Он нажал на него – раздалась очередь.

Роджер испуганно присел. Но зря он боялся – выстрелы слышались, но пули не летели. Все-таки у Ника еще не хватало силы воображелания (да и самого желания, не последний же он гад все-таки), чтобы представить настоящий автомат.

– Ты меня убить хотел? – закричал Роджер.

Ник слегка смутился. Он не хотел убить Роджера. Он просто хотел его наказать.

Автомат исчез из его рук.

– Добром прошу – отдай!

– Не отдам! – закричал Роджер.

Ник побежал к нему, а Роджер – от него.

Роджер крутился среди стеллажей, взбегал по лестницам, мчался по эстакадам и переходам. В это время включились движущиеся дорожки – Роджер и Ник не обратили на них внимания. Потом появились виртуальные покупатели, Ник испугался, что потеряет Роджера из вида, и прибавил скорости.

Вскоре они оказались в зале с множеством дверей. Открыв одну из них, Роджер с ходу провалился вниз. Но неглубоко. Он увидел, что комната представляет собой что-то вроде бассейна, только заполненного не водой, а разноцветными шарами из пластика – обычная детская забава, такие бывают в супермаркетах: малыши возятся, пока родители заняты покупками.

Тут на Роджера свалился Ник, и они начали бороться.

И опять, как в компьютерной игре, у Ника появилось оружие, на этот раз для рукопашной схватки – зловещего вида армейский нож.

Но и Роджер не зря провел здесь столько лет, он кое-чему научился, и у него в руке тоже появился нож.

Вне себя от злости они набросились друг на друга, махнув одновременно ножами.

У Роджера появилась полоска на руке, а у Ника стало жечь ухо.

Тут они опомнились. Сели, тяжело дыша. Роджер рассматривал полоску, на которой выступили капли крови, и осторожно касался этих капель пальцем.

– Ты что, с ума сошел? – спросил он.

– А ты? Ты мне ухо отрезал! – закричал Ник, держа пальцы возле уха и боясь к нему притронуться, боясь обнаружить, что его уже нет.

Роджер посмотрел.

– Только чиркнул чуть-чуть. Сейчас.

Роджер вообразил большой комок ваты и несколько упаковок бинтов и пластырей. У него получилось.

Мальчишки стали промокать свои раны.

Ножи при этом исчезли.

– Перевязать надо, – сказал Роджер.

– Как ты ухо перевяжешь?

– Ну, пластырем заклеить. Только сначала промыть чем-то или смазать. И мне тоже, я заражения боюсь. Сепсис называется по-научному. Умереть можно.

– Чем ты смажешь?

– Йодом или зеленкой.

– Они жгутся.

– Я умею делать, какие не жгутся.

И Роджер действительно вообразил два пузырька – с бурой жидкостью и зеленой. Ник предпочел йод, а Роджер зеленку, потому что она пахла не так противно, как йод. При этом ни зеленка, ни йод не жглись, как и обещал Роджер, а вот был ли у них целебный эффект, неизвестно, но пострадавшие старались об этом не думать.

Смазав, заклеили раны.

– Опять «Фарм-три-плюс», – рассмотрел упаковку Роджер. – Терпеть не могу эту фирму, их пластыри потом только с мясом отклеить можно.

– А ты бы другую придумал.

– Я хотел. Только фиговина-то в чем: как подумаю про пластырь, сразу предупреждаю…

– Кого?

– Ну, свою фантазию. Чтобы она не подсовывала мне «Фарм-три-плюс». А она по закону подлости мне его как раз и подсовывает!

Тут раздался голос Ольмека:

– До закрытия осталось пять минут!

– Черт! Мы ничего не успели! – закричал Роджер. – Быстро пошли, наберем чего-нибудь!

– Отдай компьютер!

– Где я тебе его возьму?

Действительно, во время схватки компьютер куда-то подевался.

Ребята зарылись в шарики, отыскивая его.

– Осталось четыре минуты! – прогремел голос.

– Плюнь! – закричал Роджер. – Он, может, где-нибудь на дне! И его не найдем, и остального ничего не успеем взять!

Нику было жаль, но он понимал, что Роджер прав.

Они выскочили из комнаты с шариками, бросились к стеллажам и тут опомнились – а где их тележка?

Но такие же тележки стояли на каждом углу. Правда, они показались очень маленькими.

Ник придумал: он поставил по углам тележки две лыжи и две хоккейные клюшки, примотал их наскоро пластырем, а потом обернул картоном, который сорвал с упаковки телевизора.

Тележка стала намного вместительней.

Роджер и Ник наполняли ее, хватая, что попало.

Роджер при этом, видимо, опять захотел есть, потому что в его выборе преобладали продукты. На ходу он жевал колбасу. Чтобы руки были свободны (вернее, здоровая рука), он повесил кольцо колбасы на шею и просто откусывал, дотягиваясь до нее ртом.

– Осталась минута!

Тележка была уже полной.

Но можно же положить что-то и сверху!

И Ник наскоро что-то такое набросал.

– Если не успеем к выходу, в тележке ничего не останется! Все исчезнет! – поторапливал его Роджер.

И они, увидев надпись «Выход», покатили туда тележку. Старались делать это быстро, но осторожно.

– Осталось десять секунд… Девять… Восемь… Семь…

Перед самым выходом был небольшой порожек.

– Держи крепче, а то рухнет! – закричал Ник, когда колеса тележки переваливали через порожек.

И тут же тележка рухнула.

Причем рухнула как-то ненормально – не вбок, а прямо вниз – как рушатся взорванные дома (Ник видел это по телевизору).

– Что ты наделал! – закричал Роджер.

– Три! Два! Один! – отчеканил голос Ольмека.

И Дворец исчез.

– Дурак! Идиот! – со слезами в голосе вопил Роджер.

– А я-то при чем? – рассердился Ник. – Они нарочно там порог сделали!

– Не надо было кричать, что рухнет! Закричал – она и рухнула! Потому что ты это представил! Закон подлости, и тут закон подлости! – сказал Роджер с набитым ртом – колбаса осталась на его шее, и это его хоть немного утешило.

Глючка, кстати, тоже держала в пасти изрядное кольцо колбасы.

– Знаешь что, закон подлости, – окончательно разозлился Ник (и было на что: Роджер виноват, мешал ему, а теперь на него сваливает!). – Иди-ка ты отсюда!

– Ник, а как же… Ты обещал помочь… Улетный… Ну, ты понимаешь?

– Обойдешься! Мне он не нужен, мне и тут хорошо! И вообще, стану королем, запрещу даже думать, чтобы отсюда исчезнуть, понял?

– А Пит? Он же меня тут же отыщет. Так всыплет, что…

– И пусть всыплет! Чтобы ты под ногами не путался!

Роджер понял, что спорить с разозленным Ником бесполезно.

Они с Глючкой поплелись прочь. Роджер при этом очень внимательно смотрел по сторонам: ждал появления боцмана Пита.

И тот появился: на большой скорости подъехала машина, боцман выскочил из нее и бросился к Роджеру.

Тот вскрикнул и бросился наутек, а Глючка, завизжав, забилась под машину.

Ник этого не видел, он уже был у Ольмека.

– Молодец! – сказал зеленый Председатель. – А теперь, Ник, не обессудь, тебе придется немного побыть в школе. Времени мало, ты должен успеть стать первым учеником. Или хотя бы одним из лучших. Понимаешь?

– Понимаю, – сказал Ник без энтузиазма.

Ольмек улыбнулся и вручил ему коробочку.

Ник открыл ее и ахнул: мини-компьютер, тот самый!

– Спасибо…

– Только на уроках не играть! – предупредил Ольмек.

– Конечно, конечно, – пообещал Ник.

И был уверен, что сдержит обещание. В конце концов есть еще перемены. И в школе не весь день учиться. А можно потихоньку и на уроке – если не увлекаться… Минут пять. Максимум – десять.

35. О бермудийских школьных науках, о мыслях невольных, чужих и дурацких

Таким образом, Ник и Вик, выдержав испытание, были отправлены в школу – каждый в свою.

В школе Кривого Блюма почти все уроки вел лично директор: за сотню с лишним лет он стал специалистом во многих областях. Точно так же и в школе Солнца Лучезаровой преподавала преимущественно она сама. Основными науками были не математика, физика или какая-нибудь история, которые каждый может одолеть самостоятельно, благо времени для этого уйма, а совсем другие, те, которые трудно освоить без преподавателей.

Вкратце перечислим их.

Наука здоровья.

Самая главная наука Бермудии: о том, как правильно питаться, трудиться, спать, заниматься физкультурой и т. п. Местные врачи знают, что организм бермудянина не стареет по непонятным и не сообразуемым с законами природы причинам. Но бемудян подстерегают такие же опасности, как и обычных людей, – простуды, инфекции, расстройства различного рода, от которых можно тяжело заболеть и даже умереть. Вот всех и обучают, как этого избежать. Бермудяне охотно прислушиваются к рекомендациям, но не всегда их выполняют.

Наука будущего.

Самая важная наука Бермудии.

Привыкнув жить в изобилии, бермудяне тем не менее очень боятся, что когда-нибудь ресурсы вдруг станут ограниченными. (Возможность полного исчезновения ресурсов они не рассматривают – слишком страшно.) На этот случай у них готовы две теории, зависящие от того, как себя поведут люди. Если люди останутся более или менее спокойными, вступит в действие теория разумного распределения , когда каждому достанется всего поровну или по справедливости. Сам процесс распределения будет контролироваться по возможности органами власти на основе воли народа. Но такой исход маловероятен, поэтому вторая теория, выраженная формулой сначала бери, потом говори , учит, как выжить в условиях жестокого соревнования и даже войны за жизненно необходимые вещи. Таким образом, часто первая половина урока посвящена тому, как уступить ближнему, а вторая – тому, как, наоборот, успешнее вырвать у ближнего последний кусок.

Наука желанообмена.

Самая необходимая наука Бермудии.

Если вы живете в государстве, то ваша свобода государством и ограничена. В Бермудии вместо государства непонятно что, поэтому местные жители вроде бы имеют полную свободу. Но это не так. Бермудянин действительно свободен делать что угодно, пока он занят собой. Но как только он вступает в отношения с другими людьми, тут же все усложняется. Ты хочешь кинуть чем-нибудь в сидящего впереди товарища? Пожалуйста, ты свободен это сделать. Но и он свободен обернуться и дать тебе за это по лбу. Поэтому наука желанообмена сводится к тому, чтобы всякий, кто хочет что-то сделать другому человеку, должен понять, насколько тому хочется, чтобы с ним это сделали. То есть если хочешь шлепнуть Смирнову тетрадью по голове, сначала спроси себя, понравится ли это Смирновой.

На первый взгляд все просто, и об этом давно сказано: не делай другому того, чего ты не желал бы себе.

Но!

Но откуда вы знаете, может быть, Смирнова только и ждет, чтобы вы ударили ее тетрадью по голове? Ведь тот, кого никто не бьет тетрадью по голове (заметим, тетрадью, а не кирпичом), может почувствовать себя никому не нужным. Других бьют, а его нет. Это обидно.

Видите, какие сложности?

Мы с ними еще столкнемся – на конкретных примерах.

Наука о воображелании.

Самая существенная наука Бермудии.

Сначала бермудян учат повышать уровень воображения, а потом, что гораздо сложнее, этот уровень ограничивать. Первому бермудяне учатся быстро и охотно – при наличии способностей, конечно, а второе дается с трудом.

Есть ведь такая штука – невольные мысли. Вы не хотите думать о белых слонах, а они появляются. Вы хотите о них не думать – слонов становится еще больше. Закон подлости, как говорит веселый Роджер-Обжора, да и другие бермудяне.

Некоторые невольные мысли понятны и объяснимы. Например, вы встаете утром, потягиваетесь, еле бредете умываться с желанием еще поспать и с нежеланием учиться. И невольно думаете: эх, если бы школа сгорела! При этом необязательно этого хотите. Просто так подумалось. Мимолетно. Случайно. Потом вы разомнетесь, позавтракаете, пойдете или поедете в школу, встретите верных друзей и поймете, что здесь не так уж плохо. А будь на вашем месте бермудянин, то пожара не миновать. Не желая зла, вы мысленно все-таки его конструируете хотя бы на минуту, представляя, что учительница заболела, что метро обвалилось, что на ваших глазах взорвался огромный дом, и, пока расчищают завалы, вы три дня никуда не ходите, отдыхаете. Вы так легко об этом думаете, потому что знаете – на самом деле этого, к сожалению, то есть не к сожалению, а, напротив, к счастью, не произойдет. Вы можете сколько угодно огорчаться, что нет у вас в руке пистолета, чтобы пальнуть в приставучего Петрова, но пистолета у вас не окажется, а у бермудянина – запросто. И в запальчивости он может и пальнуть, как это произошло с Ником, когда он начал стрелять в Роджера, вовсе не желая его убить.

А есть невольные мысли совсем дикие, которым человек не может найти объяснения – странные, как сны. Они вам тоже известны. Они появляются неизвестно откуда и неизвестно куда исчезают. Вот мелкий, но типичный пример: заходите вы в класс после звонка и жуете жвачку. И вдруг достаете ее изо рта и бросаете на учительский стул. Учитель входит, садится, что-то чувствует, ерзает, потом привстает, ощупывает себя – ну, и так далее. При этом самое интересное, что это ваш любимый учитель, ваш любимый предмет, вы готовились, собирались ответить, чтобы получить пятерку, а ваша жвачка все испортила, вас сдали одноклассники (или вы сами признались), вас ведут к директору, учитель при этом в недоумении, директор в недоумении, вызванные родители в недоумении и, самое главное, вы тоже в недоумении, так как абсолютно не понимаете, зачем вам в голову пришла эта идиотская идея.

А пришла она потому, что голова большая, мыслей много, встречаются и дурацкие. А есть вообще чужие. То есть такие, которые заглядывают к вам в голову случайно, на минутку и даже на секунду. И самое главное – не принять их за свои. А отличить очень просто: если мысль хорошая и умная, то она, скорее всего, ваша. Если мысль идиотская и злая, то она, скорее всего, чужая.

Вообще удивительно, до чего мы плохо и неуважительно относимся сами к себе. Ведь мы же очень разборчивы, когда заводим друзей и знакомимся, правда? У нас есть всякие выражения – «наш человек, не наш человек» и так далее. А в голову свою впускаем что попало, вот и становится она иногда похожа на мусорную яму.

Короче, вот мой совет: прежде чем начать думать какую-то мысль, подумайте, а ваша ли она? И если не ваша, если чужая, не тратьте зря время. Пусть ее тот думает, кому она нравится, если он такой злой и подлый.

36. Уроки

Первым уроком в обеих школах была самая скучная наука здоровья. Скауты и Ник невнимательно слушали Кривого Блюма, которому, похоже, самому было не очень интересно вести урок, хотя он то и дело повышал голос, требуя внимания. «Не отвлекаться, сорок четыре микроба вам в нос!» – покрикивал он, ругаясь при этом по теме. Вик очень старался усвоить все, что говорила Солнце Лучезарова, но через десять минут его стало клонить в сон, а одноклассники давно уже дремали с открытыми глазами – они это умели. И обещали научить Вика. Трудно только первые лет семь, а потом само будет получаться.

Наука будущего преподавалась наглядно. Солнце Лучезарова, сторонница теории разумного распределения, расставила на своем столе стаканчики с йогуртом и сказала печальным голосом:

– Давайте представим, что у нас ничего нет…

Ученики представили – и йогурты тут же исчезли.

– Дослушайте меня! – попросила Солнце, вернув йогурты. (Умник Жень Чжао опять попытался мысленно их убрать, но Солнце это почувствовала и удержала йогурты: уровень ее воображелания был намного выше.)

– Итак, у нас ничего нет, кроме этих йогуртов. Их шесть, а нас восемь. Надо решить, кому они достанутся, исходя не из личностей, а их качеств, – не совсем понятно, как показалось Вику, объяснила Солнце. – При этом ориентируйтесь не на ваши эгоистические побуждения, а на соображения высокой морали! – выразилась она еще туманнее.

Ученики начали рассуждать вслух – для них это было привычное дело.

Крошка Жун Фен сказала, что йогурты надо дать самым слабым, иначе они умрут. А сильные потерпят.

Умник Жень Чжао сказал, что йогурты надо дать самым умным, чтобы они придумали выход из положения. А глупые подождут – от них все равно нет толка.

Мечтатель Янг Ли сказал, что нужно дать самым талантливым.

Хозяйственная Ли Чен – что самым полезным.

Воздухоплаватель Патрик – что самым влюбленным, потому что где любовь, там жизнь.

Худышка Мойра поморщилась и сказала, что лучше уж тогда никому не давать!

Ждали, что ответит Вик. А он размышлял. Он любил логические задачи, ему нравилось решать их быстрее всех в классе. Сейчас, думая об оптимальном решении, он понял, что самое правильное – съесть йогурты кому-то одному. У него останутся силы, чтобы найти или воображелать другую пищу. Иначе все останутся голодными, ослабнут и умрут. Но он постеснялся высказать свои соображения – подумал, что его сочтут жестоким. Да еще обвинят в том, что он имеет в виду себя. Вик вспомнил учителя математики Евгения Абрамовича, который в подобных случаях говорил: «Некорректное условие!» Или: «Некорректное решение!» Или: «Мухин, ты ведешь себя некорректно!» – в то время, когда Мухин не то что некорректно, а просто нагло пихал локтем соседку Белухину, мешая ей писать.

И Вик сказал:

– Это некорректно. Почему шесть йогуртов?

– Потому что таково условие задачи, – сказала Солнце Лучезарова.

– А откуда оно взялось, это условие?

– Из допущения, что у нас ограниченное количество продуктов.

– Тогда лучше заранее подумать над тем, чтобы этого не случилось! – предложил Вик.

Всем его ответ понравился – кроме Солнца.

– Это уход от конкретной проблемы! – заявила она. – Что же касается ваших ответов, ребята, то вы не подумали вот о чем: как бы вы решили, кому именно не дать йогуртов? Ведь пришлось бы назвать самых слабых, самых глупых и самых бесталанных. Вы к этому готовы?

Ученики понурились – они к этому не были готовы.

Выждав паузу, Солнце улыбнулась, предчувствуя эффект, и произнесла:

– Правильное решение такое. Надо открыть эти йогурты, перелить в одну емкость и поделить поровну!

Ученики были в восторге. Так просто – а они не додумались.

Правда, некоторые мысленно не очень-то восторгались: йогурты и без того маленькие, а если их еще делить…

В школе Блюма было веселее. Он тоже поставил йогурты (в соответствии с учебной программой), которых было меньше на две штуки, чем учеников, взял в руку секундомер, велел всем отойти на сто метров, а потом крикнул:

– Внимание! Марш!

И все бросились наперегонки к йогуртам.

Блюм подбадривал:

– Быстрее! Активнее, триста пиявок вам в пятки!

В результате первыми добежали, схватили йогурты и тут же их съели Задира Майк, Роджер-Обжора (еще бы не он!), Спорщик Сэм, Ворчун Дэвид, Шутник Вацлав и, конечно же, Командир Томас. Кислому Юлу ничего не досталось. Не досталось и Нику, но тот не горевал. Кривой Блюм хотел поругать его за нерасторопность, но увидел, что у Ника в руках большой стакан с йогуртом, и Ник его преспокойно уплетает.

– Молодчина, двести двадцать мух тебе в рот! – прорычал Блюм. Но тут же поправился: – И все-таки это не дело. Тренировка – для всех тренировка!

Потом в обеих школах были уроки желанообмена и воображелания. На них не произошло ничего особенного, кто-то отличился, а кто-то получил двойки: например, Сэм-Спорщик на уроке желанообмена никак не мог угадать, что сделает Блюм, если у того из кармана стянуть шоколадку (правильный ответ был: ничего не сделает, потому что Блюм сладкого не ест и никакой шоколадки у него в кармане нет и быть не может). А Ли Чен на уроке воображелания, когда тренировались в ограничении, не смогла справиться с задачей убрать с глаз долой три пирожка с вареньем (вредные, кстати, для нее из-за склонности к полноте). Она очень старалась – и вот уже один из пирожков начал дрожать и расплываться в воздухе, готовый исчезнуть. И исчез. Но, видимо, Ли Чен так стало жаль его, что на том же месте появилось целых два. Солнце мягко упрекнула Ли Чен, та расстроилась.

– Чтоб вы все пропали! – пожелала она злосчастным пирожкам.

Но они не только не пропали, а в силу закона подлости умножились. Получилась целая корзинка. Солнце смирилась, а ученики зато угостились отличными пирожками, которые Ли Чен умела воображелать как никто. Она и сама съела несколько штук. Немного, не больше десятка. Плакала, но ела.

Короче, все было нормально, однако и Вик, и Ник с нетерпением ждали, когда кончатся уроки: Нику хотелось играть, а Вика мучила проблема, как найти выход из Бермудии. Иначе и быть не могло: они попали сюда с этими желаниями, следовательно, не могли от них избавиться.

37. Если уж в Бермудии играют, то так играют…

Рыская в Интернете, Ник набрел на новейшую и сложнейшую игру «ZZZ-333», где было тридцать три уровня, а внутри каждого уровня шесть этапов. Ник показал ее новым товарищам, они тоже увлеклись. И вот полтора десятка школьников уселись перед компьютерами, не сводя с них глаз, надели наушники, чтобы ничто не мешало, и полностью погрузились в мир игры. Каждому хотелось обойти товарищей. На каком-то этапе это удавалось Юлу, или Томасу, или Нику, они тут же делились с остальными найденными способами прохождения и устремлялись дальше. Тут ведь дело было не только в соревновании, а в желании, которое овладело всеми: во что бы то ни стало дойти до конца.

Они перестали пить и есть.

Кривой Блюм, заметив это, сообщил в ЦРУ, что в школе эпидемия игромании.

Там не удивились – такие эпидемии в Бермудии вспыхивали сплошь и рядом, бороться с ними было бессмысленно, оставалось только ждать, когда они утихнут сами (никогда не проходя окончательно).

Были выделены специальные люди, которые подносили игрокам еду и питье. Один раскрывал рот, например, Вацлаву, а второй вливал туда сок или всовывал ложку с супом. Труднее было со сном. Игроки, конечно, не желали спать, но организм брал свое, глаза слипались, голова падала. Но Ник, Томас или Майк не хотели, чтобы их обогнали, пока они спят, да и просто жалко было спать. Они знали – надо преодолеть только первые позывы ко сну, потом легче. И в самом деле, смотришь: поклевал тот же Юл носом, похлопал глазами – и опять играет, свежий и бодрый, будто не сидел за компьютером целые сутки.

Возникает вопрос: неужели взрослые не могли прекратить это в приказном порядке? Уничтожить компьютеры силой воображелания, насильно уложить спать и т. п.?

Это было слишком опасно. В мальчике, который играет, сила увлечения растет по мере углубленности в игру, она увеличивает силу воображелания. А все, что может помешать игре, вызывает приступ агрессии, который может привести к непредсказуемым последствиям. Все бермудяне помнят, как Задира Майк, мальчик и без того неуравновешенный, просто стер с лица земли координатора ЦРУ, который был обеспокоен тем, что Майк, вторую неделю проходя какой-то суперсложный уровень, отказался пить и есть – отвлекало. «Стер с лица земли» – это выражение, все было проще: координатор осторожно подошел и нежно прошептал: «Майк, старина…», – а Майк только глянул на него и рявкнул: «Исчезни!»

И координатор исчез, хотя у него был восьмой уровень воображелания и соответственно сопротивляемости, а у Майка всего лишь пятый.

Координатора нашли через месяц в каком-то бункере, где он сидел с запасом продуктов, словно прячась от ядерной войны. С трудом его уговорили выйти на поверхность. Но с тех пор он никуда не выходит без помощника, которого выделило ему ЦРУ, тот предварительно осматривает окрестности в радиусе мили, возвращается и докладывает: «Майка нет!» Тогда бедняга соглашается прогуляться, но, сделав десяток шагов, останавливается как вкопанный и опять просит помощника убедиться, что Майка на горизонте не видно.

Забегая чуть вперед, скажу, что на этот раз эпидемия длилась не очень долго – двое суток. К исходу этого срока все уже изнемогли, особенно неопытный Ник. Это у себя он был король игры и хвастался тем, что может просидеть двадцать часов, не отрываясь. Тут некоторым и по двести часов приходилось играть. Ник в какой-то момент вдруг понял, что ему надоело, но он не может перестать.

– Не хочу! Сейчас брошу! – грозил Ник игре. И – не бросал.

Потом все-таки попробовал – усилием воли оторвался, отпрыгнул от компьютера и даже пошел прочь, но тут же стремглав помчался обратно и заиграл с удвоенной энергией. Однако приступы усталости одолевали его все чаще. А потом он четко понял, что игра ему отвратительна. Но ведь пройдено только пятнадцать уровней! Он умрет, но пройдет остальные! И тут Ник понял, что умереть, пожалуй, легче, чем пройти – по крайней мере, за один присест. И он закричал: «Не хочу! Надоело!»

Его крик подхватили и другие.

Опытные координаторы поняли, что произошло, и стали потихоньку-помаленьку отклеивать игроков от столов, с которыми они, казалось, срослись. Крича, что не хотят, не могут, что надоело, они тем не менее продолжали цепляться руками и ногами.

Наконец всех оторвали, уложили на носилки, оттащили в спальни и уложили на кровати.

Игроки впали в мертвецкий сон.

38. Вик, ракета, попугай и кот

Размышления – самый интересный вид деятельности человека, который он, однако, мало ценит. Может, потому, что слишком доступный? Золота мало, поэтому оно ценится, оно недоступно. А воды много (пока), поэтому она гораздо дешевле золота. Но разве же можно сравнить настоящую ценность воды и золота? Без золота легко проживет любой, а без воды не проживет никто.

Вик был с утра до вечера занят размышлениями. Не потому, что он такой умный, хотя умный, конечно, этого у него не отнять. Просто он обречен был искать выход, а так как найти его физически не представлялось возможным, приходилось работать головой.

Целыми часами Вик неподвижно сидел и пытался понять, как и что устроено в Бермудии.

Все тут построено на желаниях, думал он.

Но не все исполняются.

Это понятно: например, если я хочу вообразить настоящую космическую ракету, то ничего не выйдет. Я не знаю, как она устроена. Я не знаю точно, как она выглядит. А главное – она мне не нужна. А раз не нужна, то и желание мое – слабенькое.

Тут Вик увидел вдалеке что-то высокое и заостренное.

Неужели ракета?

Он пошел туда.

Под ногами был гладкий асфальт. По такому хорошо бы на роликах.

И на ногах Вика появились ролики. Он покатил на них и добрался до ракеты через пять минут.

Она была очень высокой. К ней вели платформы, лестницы, трубы, провода, кабели…

Ничего не понимаю, подумал Вик.

И нарочно отошел от ракеты, не стал ею интересоваться.

Зачем же появляется тут то, что не нужно? – задал себе вопрос Вик.

И не нашел ответа.

Хорошо, подумал он, хочу мороженого.

И мороженое появилось. Но, пока оно появлялось, Вик успел подумать, что Бермудия может свредничать и вместо мороженого наложить ему в стаканчик какой-нибудь белой ерунды вроде крошек из пенопласта.

Так и вышло: появился стаканчик, наполненный крошками из пенопласта.

Хорошо, подумал Вик, хочу еще такой же стаканчик с такой же ерундой.

Но вместо этого появился стаканчик с мороженым.

Ладно, подумал Вик, пусть это исчезнет, а появится…

Появилась жердочка с цветистым и ярким попугаем.

– Попугай… – растерянно сказал Вик.

– Именно, – подтвердил попугай специфическим попугайским голосом, то есть скрипучим и противным.

– Говорящий?

– Еще как!

– А почему ты появился? Я думал про мороженое, а сначала про ракету. Про тебя я совсем не думал. Я не люблю попугаев.

– Значит, ты думал о том, что не любишь попугаев. Вот я и появился.

– Да не думал я об этом, с какой стати мне об этом думать? Я в жизни вообще никогда не думал о попугаях!

– Да? А откуда ты знаешь, что я попугай?

– Видел. По телевизору, на фотографиях, в зоопарке.

– Ну вот! А чего же ты тогда врешь, что никогда не думал про попугаев?

– Не вру! Не думал! Ну, видел, и что?

– Постой. Ты смотрел на попугая в зоопарке и что думал? Зебра? Медведь? Курица? – попугай захихикал – сравнение себя с курицей показалось ему забавным.

– Допустим, да, я подумал: вот попугай. И все.

– Как это все? Ты подумал – и это осталось в тебе навсегда! Мысль о попугае теперь может выскочить в твоей голове в любой момент!

– Зачем? Зачем мне ни с того ни с сего думать о попугае?

– А чем я тебе, собственно, не нравлюсь? – нахохлилась философствующая птица.

Вик смутился. Он не любил обижать ни людей, ни животных.

– Да нет, ты мне нравишься. Но я о тебе не думаю.

– Вот люди! – саркастически сказал попугай. – Нравится – но не думаю! Не нравится – но думаю! Разобраться вы в себе не можете, вот что. Я вот хочу – клюю корм, не хочу – не клюю! – и в подтверждение своей мысли попугай клюнул зернышко и проглотил его, потому что хотел это сделать.

– Но ты меня тоже пойми! – сказал Вик. – В мире много всего. Очень много. Почему я вдруг подумал именно о тебе? Кошек я видел гораздо больше, чем попугаев, почему появилась не кошка, а ты?

– Какой ты подлый! – просипел попугай. – Решил отделаться от меня таким способом?

И Вик увидел, как к клетке подкрадывается огромный черный кот. А клетка при этом – исчезла. Попугай пытался взлететь, но он оказался привязан за лапу веревочкой. Он беспомощно трепыхался, а кот приближался, глаза его были неподвижны и ужасны, как у крокодила или змеи.

– Отпусти меня! – молил попугай. – Он же меня сожрет!

Вик бросился, чтобы отвязать веревку, но кот оказался проворней. Одним прыжком он достиг попугая, схватил его и уже готов был откусить ему голову. Но тут Вик отцепил попугая, дернул и закричал:

– Отдай!

Кот мяукнул басом и цапнул Вика когтями. Но попугай был освобожден. Он суматошно захлопал крыльями, взлетел и с высоты капнул Вику на голову.

Вик вытер голову ладонью, посмотрел на ладонь и возмутился:

– Я тебя освободил, а ты?! – закричал он вверх.

– Скажи спасибо, что у меня ракет под крыльями нет! – закричал попугай и взмыл на недосягаемую высоту.

– Этот гадит, этот царапается… – хмуро сказал Вик.

– А не надо было мешать, – сказал кот, облизывая лапу, будто его царапнули, а не он. – Ты же хотел, чтобы я его разорвал и слопал.

– Ничего подобного.

– Рассказывай! – протянул кот с выражением беспредельного цинизма на лице… то есть на морде. – Каждый мальчик хочет хоть раз в жизни увидеть, как кошка ловит птицу и жрет ее. Инстинкт охотника, дружочек. Все мы звери – и коты, и люди. Все хотим убивать и жрать.

– Неправда! – воскликнул Вик.

Ему стало нехорошо.

Он понял, что, размышляя о Бермудии, он набрёл на такие мысли, которые ему следовало бы обдумать годика через два. Но что делать, если они приходят уже сейчас?

Тут Вик услышал веселые крики: школьники играли в футбол.

И он торопливо побежал к ним: надо отвлечься. А то от этих умственных поисков выхода с ума сойдешь!

Это тоже будет выход! – шепнул кто-то гадкий.

Но Вик сделал вид, что не расслышал.

39. Арестованные Олеги. Настя выбирает мужа

Футболисты привезли всех десятерых Олегов в ЦРУ и оставили там.

Их развели по отдельным комнатам, развязали, дали воды, кофе, чая, фруктов, но каждого заперли. При этом не на обычные замки, а на «антивоображелательные». Кто знает, вдруг узники имеют достаточный уровень воображелания, чтобы взять да и представить себя вне стен комнаты, ничего не взламывая? Вот и придумали особые замки – что-то вроде поля, окружающего помещения. Естественно, поле это поддерживается бермудянином высокого уровня, который, собственно, и есть «человек-замок» в данной ситуации.

Ольмек и Мьянти позвали на совещание руководителей офисов: надо было понять, что делать с таким скопищем одинаковых мужчин. Они могут внести лишнюю сумятицу в предстоящие выборы короля, а главное, в выборы участи. Людям надо будет сконцентрироваться, чтобы принять чистосердечное решение, а как сконцентрируешься, глядя на эти чудеса? И потом: по Конституции каждый, независимо от времени прибытия, должен был принимать участие в голосовании. И что делать – допустить всех десятерых? Это как-то неправильно. Доверить за десятерых голосовать одному? Но вдруг у них у всех разные мнения?

Перед совещанием они зашли к Печальному Принцу и задали ему эти вопросы.

Но тот вздохнул и сказал:

– Это пустяки. Как там мальчики?

– Отличные мальчики! – порадовал его Ольмек.

– Они по-прежнему враждуют?

– Нет, – сказал Мьянти. – Они не имеют такой возможности – не видят и не слышат друг друга.

– Значит, все-таки враждуют. Что ж… Надеюсь, выборы помогут им помириться.

Ольмек сомневался в этом, но Мьянти знал, каково чутье Печального Принца и догадывался: тот что-то такое предвидит. И это что-то касается именно братьев.

– Вообще-то, – деликатно сказал он, – мы думали, что выборы не для них, а для народа. Для блага Бермудии.

– Ах, бросьте, – вяло махнул рукой Печальный Принц. – Какое может быть благо какой-то Бермудии, если два брата поссорились? Бермудия сама с собой разберется, а тут…

– Что?

Печальный Принц не ответил, только странно улыбнулся.

– Идите и работайте, – напутствовал он Председателей.

Ольмек, выйдя, негодовал:

– Ничего не сказал по делу, совсем стал плохой! Его об одном спрашивают, а он про другое…

– Сами сообразим, – успокоил его Мьянти. – И коллеги помогут. Не брать же на себя всю ответственность.

И вот руководителям офисов объяснили ситуацию, и те стали думать. Тут никто не торопился сразу высказываться. Времени в Бермудии много, поэтому неразумно тратить его слишком быстро.

Пока они думают, заметим, что синие госслужащие Бермудии выглядели мрачнее, чем зеленые, и это объяснимо: каждый из них попал сюда с какой-то болячкой, от которой хотел избавиться, поэтому и желал вернуться. У одного болело горло, у второго, как у Насти, – голова, третий попал сюда с вывихом ноги, и сколько ни вправляли, вывих тут же снова появлялся, а главное – всегда болел. Хуже всех было вице-председателю синих, заместительнице Мьянти, Грязи Кошмаровне Сволочатовой. У этой худой и нервной дамы лет пятидесяти болела душа. Если другие хотя бы знали, где болит, могли приложить компресс, помассировать, то Грязь Кошмаровна чувствовала боль, не понимая ее местонахождения.

Грязь Кошмаровна совершила гадкий поступок. Когда работала в большой организации и сидела в комнате вместе с тридцатью другими сотрудницами, она уличила одну из них, молодую, красивую женщину, в том, что та слишком часто улыбается, глядя в компьютер. Чему можно улыбаться, если ты находишься на работе? В самой работе ничего веселого нет. Значит – что-то личное. И Грязь Кошмаровна, тогда еще не имевшая такого ужасного имени, принялась то и дело проходить за спиной молодой сотрудницы. И увидела, что та пишет кому-то письма. Ей стало очень обидно. Она трудится от звонка до звонка, не позволяя себе минутной передышки, а эта, видите ли, красотка, за те же, между прочим, деньги, ничего не делает, да еще улыбается при этом! Пришлось доложить начальству, чтобы оно сделало замечание бездельнице. Но начальство почему-то разозлилось и не просто сделало замечание, а уволило молодую работницу. Та настолько была расстроена, что сказала начальству много разных слов, а потом выбежала на улицу и сгоряча попала под машину. Ее не задавило, но слегка покалечило, а у нее был жених, и этот подлый молодой человек отказался от своей пострадавшей невесты. Узнав о таких ужасных последствиях своего безобидного, на первый взгляд, поступка, который был вполне в духе той атмосферы, что царила в организации, Грязь Кошмаровна затосковала и решила слетать в Америку к живущей там сестре, чтобы та ее как-нибудь успокоила. Сестра должна это уметь, она тоже работала в большой компании и хвасталась тем, что уволила за год трех нерадивых коллег – и совесть при этом ее ни капельки не мучила, даже наоборот, она была довольна своей честностью.

Пролетая над Бермудией, Грязь Кошмаровна терзалась, она предчувствовала, что сестре не удастся ее переубедить, она всей душой желала себе куда-нибудь провалиться от стыда. Ну и провалилась, и живет теперь здесь с больной душой, с желанием вечно клеймить себя и раскаиваться. Она, по примеру Солнца Лучезаровой, сменила имя, но не на благозвучное, а на отвратительное: те, у кого болит душа, довольно часто нарочно себе вредят, надеясь, что боль уменьшится.

А вице-председателем Ольмека был человек, называвший себя Мощный Удар. Он был маленького роста, имел крошечные черные глаза, тонкие злые губы и испорченный с детства характер. Его воспитывал отец, профессиональный террорист, мальчик с пяти лет отлично стрелял и умел готовить взрывчатку. Но отца посадили в тюрьму, Мощный Удар остался один. Он ничего не знал и не умел, кроме как воевать. И ему, конечно, нашли дело – и не одно. Мощный Удар начал убивать людей. Не потому, что он был злым, просто ему сказали, что так надо, что это хорошо и правильно, ибо он убивает плохих людей ради хорошей идеи. Он привык, что есть люди свои, а есть – чужие, своих можно любить и они тебя любят, а чужих можно убивать, потому что они тебя не любят. Но однажды Мощный Удар случайно застрелил пару своих. И оказался изгоем. Его искали чужие, чтобы наказать, искали свои – для того же. Получилось, что его теперь не любил никто, и Мощного Удара это обижало. Поэтому однажды он захватил самолет, хоть толком не понимал зачем. Ему просто нравилось, что все испуганы. Если меня не любят, пусть хотя бы боятся, – думал он. – Я уничтожу весь мир, и тогда меня оценят! – мечтал он, не смущаясь тем, что в уничтоженном мире его некому будет оценить. Самолет летел над Бермудией, Мощный Удар устал грозить пассажирам пистолетом и гранатой и вести по телефону бесплодные переговоры с представителями властей сразу нескольких стран. Они предлагали деньги, он отказывался. Его спрашивали, каковы условия, он не мог сказать ничего определенного. В нем к этому моменту боролись два противоположных желания: он хотел всех уничтожить и хотел, чтобы все его любили. Отчаявшись, запутавшись в своих мыслях, он поднял гранату, чтобы взорвать себя и самолет…

И пропал вместе со всеми пассажирами, которые тоже устали бояться и желали оказаться где угодно, лишь бы не здесь.

В Бермудии Мощный Удар взял себе грозное имя. Ему было одновременно и плохо, и хорошо – как человеку, который лежит одним боком у жаркого костра, а в другой бок ему дует снежный полярный ветер. Плохо оттого, что он по-прежнему хотел уничтожить весь мир, но весь мир оказался недоступен. А хорошо оттого, что его все любили.

Ну, как все – не все, конечно. Живых бермудян не заставишь себя любить, если они того не захотят. Зато бермудийское пространство так устроено, что чутко улавливает желания и как может их удовлетворяет. Ежедневно виртуальные толпы встречали Мощный Удар утром и признавались ему в любви. Он получал любовные послания. Примерно раз в полчаса в его офис приходила красивая девушка и говорила, что он самый лучший на свете. И пусть всё было не совсем взаправду, Мощному Удару это очень нравилось.

Однако он не мог без своих и чужих, поэтому обрадовался, когда узнал, что в Бермудии есть две партии. Он стал зеленым – ему все равно было, кем стать, лишь бы окружающие привычно поделились на своих и врагов. И постепенно выдвинулся на высокий пост. Как говаривал Ольмек, цитируя одного известного писателя: «Полезно иметь под рукой человека, на непорядочность которого всегда можно положиться!»

Однако мы отвлеклись, пора вернуться в зал заседаний ЦРУ.

Ольмек сказал:

– Хорошо. Будем соблюдать субординацию. Мощный Удар, ваше мнение?

– Мое мнение отрицательное! Что, нет других кандидатов? Пацанов каких-то будем выбирать!

– Але, дорогой мой! – оборвал его Ольмек. – Мы спрашиваем не об этом! У нас экстремальная ситуация: десять экземпляров одного человека. А впереди выборы, где все может зависеть от одного голоса!

– Но они же отцы кандидатов, насколько я знаю? – спросил Мощный Удар.

– Да. И при чем тут это?

– При том, что нечего выбирать малолетних!

Ольмек наморщил лоб: он не мог постичь логики Мощного Удара. А логики никакой не было: Мощный Удар просто был обижен, что его кандидатуру даже не рассматривали, поэтому и переводил всё на эту тему.

– Если позволите, уважаемый враг? – обратился Мьянти к Ольмеку.

– Да.

– Господин Мощный Удар, предстоит решить – что делать с десятью экземплярами одного человека. Только это. Других вопросов не касаться.

– А, тут все просто! – махнул рукой Мощный Удар. – Одного оставить, а других уничтожить. Если они одинаковые, то какая разница?

– Как уничтожить? – удивился Мьянти.

– Мало ли. Хоть расстрелять. Я сам могу.

– Не сомневаюсь. Но это не решение. Они все – живые люди.

– Но при этом довольно разные, – заметил Ольмек, имевший по своим каналам достаточно сведений о поведении Олегов.

– Плохих уничтожить, хороших оставить! – предложил кто-то из руководителей.

– Ни за что! – горячо вступилась за Олегов Грязь Кошмаровна. – Не бывает безнадежно плохих, как, впрочем, и не бывает безнадежно хороших, за исключением нашего Принца, какая жалость, что он бросает нас! Каждому надо дать шанс!

– Некогда давать шанс, выборы на носу! – заспорил один из зеленых руководителей.

– Да пусть все голосуют! – по-доброму предложил кто-то из синих.

– Сочтут за провокацию! – возразили ему. – Скажут: зеленые добавляют своих избирателей!

– Почему зеленые? Почему сразу на нас валить?

– Валим не мы, а избиратели!

– Сейчас валите именно вы!

– А вы тогда валите вообще отсюда!

Поднялся невообразимый шум. Ольмек и Мьянти тщетно призывали руководителей к порядку.

Пришлось Ольмеку включить утишительную сирену: специальное устройство, визжащее так, что закладывало уши.

Но еще минут пять все спорили, пока наконец не схватились за уши и не замолчали.

Умолкла и сирена.

– Ваше мнение, уважаемый враг? – спросил Ольмек Мьянти, зная его талант находить компромиссы.

– Мое мнение такое, – взвешенно сказал Мьянти. – Десятерых выпускать нельзя. Нужен один. Доверить им самим решать, кто именно – перессорятся. Надо позвать жену. Пусть она выберет. Он и будет представительствовать, а остальных на время выборов просто изолируем.

– Убить проще, – буркнул Мощный Удар.

Но его мнение не учли и согласились с планом Мьянти.

40. Выбор Насти

Через несколько минут Настя в сопровождении Пятницы появилась в ЦРУ.

О том, что ее сыновья будут кандидатами, решили пока не говорить: слишком много информации для бедной женщины. Решили сконцентрироваться только на выборе мужа.

Мьянти провел подготовительную беседу.

– Как вы знаете, ваш муж теперь не один, – сказал он.

– Какой муж? Ах, да… – по-прежнему, не вспомнив его по-настоящему, Настя мысленно восстановила информацию. Ей помогло то, что хотя она не помнила Олега, но помнила про Ольгу. Поэтому спросила:

– Не один – то есть с Ольгой?

– С какой Ольгой? Нет. Я имею в виду… Ну, вы знаете, каждый человек иногда хочет как бы раздвоиться.

– А… Значит, мне это не приснилось? Их теперь двое?

– То есть вы допускаете, что это может быть?

– В вашей Бермудии все может быть. Я его понимаю. Мне тоже иногда хочется раздвоиться.

– У него, вернее, у них – сложнее. Их не двое.

– Неужели трое?

– Нет.

– Пятеро?

– Их десять.

Настя вдруг расхохоталась. Эта реакция показалась Мьянти неожиданной.

– Ай да Олег! – воскликнула Настя. – Надо же, какой разносторонний! И сколько он теперь будет в таком виде?

– Боюсь, что всегда. По крайней мере, то время, пока находится в Бермудии. Но мы, наша партия и я лично, очень надеемся, что нам удастся вырваться отсюда. Может, даже уже в этот День равноденствия. И тогда ваш муж будет опять единым и цельным.

– А что нужно от меня сейчас? Выбрать одного?

– Вы догадливы. Именно так.

– Есть проблема.

– Какая? – насторожился Мьянти.

– Видите ли, перед тем как пропасть, я пожелала забыть его. И поэтому, как бы вам сказать… Я вижу его – и не узнаю. Я не чувствую его своим мужем.

Мьянти обрадовался:

– Это не проблема! Наоборот, это лучше! Из своих выбирать тяжело, а чужие они и есть чужие! Приступим?

– А куда вы денете остальных?

– Никуда. Будут изолированы на время выборов. Но изолированы с комфортом.

Настя размышляла.

Ей было жутковато, но одолевало любопытство. Десять одинаковых мужчин, надо же!

Все было готово: комнаты Олегов устроили так, что стены оказались прозрачными для наблюдателей, оставаясь непрозрачными для Олегов. Настя попросила только, чтобы при осмотре никто не присутствовал. Ее просьбу удовлетворили.

И она пошла вдоль комнат.

Олеги уже более или менее освоились. Сначала они бунтовали, метались, требовали адвокатов, а теперь каждый был занят своим делом.

Олег-Отец задумчиво раскладывал карточный пасьянс.

Олег-Выпивоха опоражнивал двадцать шестой стакан пива.

Олег-Муж… Увы, Олег-Муж развлекался беседой с Ольгой, которая появилась тут неизвестно откуда, презрев замки и препоны.

Но самое интересное, что и Олег-Гуляка был с Ольгой, только общение их зашло дальше, чем в соседней комнате – они уже играли в пинг-понг. Для Насти это было отвратительное зрелище.

Олег-Бездельник просто валялся на постели, глядя в потолок.

Олег-Спортсмен занимался на тренажерах.

Олег-Грубиян бил мух газетой.

Олег-Ребенок с увлечением играл в какую-то компьютерную игру.

А Олеги-Финансисты, попросив, чтобы для них сделали прозрачное окошко между комнатами, играли друг с другом на пальцах, выкидывая их, причем Олег-Финанист-Нехороший, естественно, жульничал, но все-таки проигрывал.

Настя вышла задумчивая.

Ее нетерпеливо ждали Ольмек и Мьянти. Поодаль стоял Пятница – как всегда, счастливо улыбаясь.

– Ну?

– Никого, – сказала Настя.

– Как никого?

– Так. Никого.

И Настя вышла из офиса. Но тут же вернулась.

– Простите. Я запуталась. Ведь если все-таки мы вырвемся… – Она не закончила мысль и решительно сказала:

– Всех!

– Извините, всех нельзя! – сказал Ольмек. – И вы запутаетесь, и ваши дети! А нам важно, чтобы Вик и Ник имели одного отца. И избирателям тоже.

– При чем тут избиратели?

Ольмек посмотрел на Мьянти: не пора ли Насте сказать, что ее сыновья – кандидаты на должность короля?

Мьянти послал ему мысленный импульс: не надо торопиться. Отцы честолюбивы, они хотят своим детям успеха и известности любыми средствами, а матерям важнее, чтобы дети были при них. Сыты, здоровы, одеты, обуты. Если предложить: ваш сын будет гениальным скрипачом, но чахлым, больным и оборванным, или не научится вообще ни на чем играть, но будет упитанным и в чистом красивом костюмчике, – любая нормальная мамаша выберет второй вариант. Поэтому Настя может воспротивиться. Она ведь знает, что быть большим политиком, пусть даже и королем, опасно. К тому же она не захочет соперничества сыновей.

Согласен, мысленно ответил Ольмек и посмотрел на Пятницу, посылая ему импульс-задание: отвлечь Настю.

И тут же где-то возле ЦРУ послышался восторженный шум толпы.

– Что это? – спросил Мьянти.

– Мои фанаты беснуются, – со скукой сказала Настя.

– Фанаты, но не ваши, – сказал Пятница.

– А чьи же еще?

Пятница взял Настю под руку и повел ее на балкон. Оглянувшись, он взглядом показал Ольмеку и Мьянти: вы тут улаживайте, а я как-нибудь справлюсь!

41. Настя соперничает с другой певицей, оказывается в пустыне и наконец встречается с Виком и Ником

Выйдя на балкон, Настя увидела, как по улице едет большой грузовик с кузовом-сценой, на которой стоит, улыбаясь во все стороны, девица с белыми распущенными волосами.

Эта девица посылала во все стороны воздушные поцелуи, а ей бросали цветы. Толпа при этом скандировала:

– Та-ся! Та-ся! Та-ся!

Над улицей парил дирижабль, с которого свисал огромный плакат: «ТАИСИЯ! КОНЦЕРТ ГОДА».

– Не знаю такую, – сказала Настя. – Что, хорошо поет?

– Замечательно! – умилился Пятница.

– Вы слышали?

– Нет. Но – говорят.

– Кто говорит?

– Все.

А машина подъехала к концертному залу, который возник неподалеку, Таисию сняли и на руках понесли внутрь. Толпа повалила следом.

– Пойти, что ли, послушать, – вслух размышляла Настя. – Интересно, почему народ так с ума сходит? Нет, ясно, что этого народа нет в природе. Но все-таки – почему?

– Действительно! – поддержал Пятница.

И Настя отправилась на концерт. Просто так, из любопытства.

Публика разместилась, продолжая шуметь, размахивать чем попало, свистеть, кричать. Нетерпение нарастало, страсти накалялись.

Наконец на сцене появилась Таисия в золотистом коротком платье.

Вышли музыканты, выскочили девушки для подтанцовки, зазвучала музыка, Таисия стала двигаться и петь.

Двигалась она неуклюже и медленно – как груженая баржа в узком канале. Пела еще хуже – визгливо, не попадая в такт и перевирая ноты.

Ничего себе, подумала Настя. Как такую бездарность выпускают на сцену? Сейчас ее забросают гнилыми яблоками.

Но публика не забросала Таисию гнилыми яблоками. Может, не запаслась.

Больше того, все слушали затаив дыхание, а после песни разразились восхищенными криками.

Вторая песня была еще хуже, но публика приняла ее еще горячее.

Так и шло по нарастающей: чем хуже пела Таисия и чем больше она кривлялась, тем восторженней была реакция зала.

Настя изумленно озиралась, ничего не понимая.

Не выдержав, она закричала:

– Перестаньте! Как вы не понимаете – это же не искусство, это черт знает что!

Ревущая публика разом умолкла.

Оборвалась музыка.

Таисия застыла с открытым ртом.

И вдруг покраснела, будто ей стало стыдно. Да, она покраснела! Конечно, это возможно только в Бермудии. У нас я встречал довольно много людей, которые что-то делают плохо, но еще никого, кто бы этого стыдился. Особенно в шоу-бизнесе.

– Вам не нравится? – спросила Настю Таисия.

– А кому понравится крик мартовской кошки, извините? – спросила прямодушная Настя.

– Тогда, может, вы сами попробуете?

Это был вызов.

И Настя приняла его. Она вышла на сцену и сказала музыкантам:

– Мой репертуар знаете?

– Конечно!

– Начнем!

Музыканты начали. Настя запела.

Давно она не пела с таким удовольствием, даже наслаждением – потому что не просто пела, а отстаивала честь профессии!

Публика тут же забыла о Таисии, которая растворилась в воздухе, и слушала Настю самозабвенно. Когда песня была лирической, все тихо плакали от удовольствия, когда Настя исполняла что-то энергичное, все неистовствовали, скакали, вопили, прыгали друг на друга от счастья.

Один из зрителей в порыве восторга полез на сцену и начал танцевать, а потом бросился к Насте, чтобы поцеловать ее. Настя шарахнулась – и напрасно: поклонник проскочил сквозь нее.

Он виртуальный, вспомнила Настя. И все эти люди – виртуальные. Услужливая Бермудия всего лишь исполняет мои желания. Все это подстроено, все это неправда. На самом деле этот многотысячный зал – ничто, пустота. Именно пустота, пустыня, которая притворилась густым лесом!

И Настя так зримо представила пустыню с песком и верблюдами на горизонте, что тут же оказалась в пустыне.

Кругом был песок, на горизонте вереницей тянулся верблюжий караван. Было очень жарко, и Насте сразу же захотелось пить.

Она увидела деревья и пошла к ним.

Это оказался оазис: несколько пальм, ручей журчит, прохлада.

Настя напилась, села у ручья и заплакала.

Если хотя бы на минутку увидеть сыновей! За Вика не так боязно, он разумный мальчик, но страшно представить, что может накуролесить Ник в стране неограниченных желаний!

И тут она увидела мальчика, который сидел на другом берегу ручья, спиной к Насте, склонившись над чем-то.

Настя не поверила своим глазам.

– Ник? – позвала она.

Мальчик обернулся. Это был действительно Ник.

А все просто: отоспавшись (это было уже после приступа игромании), он, как и его друзья, отправился в школу. Там даже позанимался уроками – для разнообразия, а потом достал свой мини-компьютер и начал под столом играть в не очень сложную игру, где герой, знаменитый бандит, мечется по городу, спасаясь от погони. У него есть несколько убежищ, однако фишка в том, что там надо распознать переодетых полицейских или бандитов из конкурирующей банды и расправиться с ними. В очередном ресторане Ник догадался, что официантка – переодетая враждебная бандитка, и собирался уже прикончить ее, но медлил – она показалась ему на кого-то похожей. И вдруг она понял: официантка похожа на маму! Стройная фигура, волосы, глаза… Неожиданно Ник понял, что он соскучился, что он не прочь повидаться с мамой – именно в тот момент, когда Настя захотела увидеть его.

Так он оказался в оазисе.

Ник очень обрадовался:

– Мама! Мама! Мама! – он запрыгал на месте, размахивая руками, а потом хотел перебежать через ручей.

– Обойди! – крикнула Настя. – Там вода холодная!

И побежала навстречу Нику.

Обняла его, стала тискать, ерошить волосы.

– Господи, как похудел! – ужаснулась она.

– Ничего я не похудел, – пробурчал Ник, выскальзывая из маминых объятий: он не любил лишних нежностей.

– Где ты пропадал? А где Вик? Чем ты питаешься? Почему меня не искал? Что это у тебя на ухе? – Настя смеялась, вертела Ника, рассматривала и любовалась. Она была счастлива, но не изменила при этом своей привычке задавать по несколько вопросов сразу. Олег в таких случаях посмеивался и говорил, что пока слушал, забыл, какие вопросы были первыми.

Но Настя сейчас и не ждала ответов, так рада она была видеть Ника.

– Где бы тут тебя покормить? – огляделась она. И тут же увидела уютный небольшой домик, откуда послышалась тихая музыка и донеслись аппетитные запахи.

Она пошла туда с Ником.

Это оказался небольшой ресторанчик в арабском стиле на несколько столов, с единственным официантом. Официант подошел. Настя бывала в восточных странах и знала, что не везде говорят по-русски. Но все-таки спросила:

– По-русски понимаете?

– Не совсем очень много, – ответил официант.

– Ясно, – сказала Настя уже на английском, открыла меню и заказала несколько блюд. Некоторые названия были ей незнакомы, она расспрашивала официанта, а Ник в это время решил пройти до конца тот уровень, на котором прервался, – очень уж было интересно. Он увлекся и не сразу обратил внимание, что Настя окликает его.

– Чего? – поднял он голову.

– Я сколько раз говорила: не играй за столом! Ты и так играешь целыми сутками!

– А все равно же еды еще нет, делать нечего. Пока принесут – поиграю.

– Очень хорошо! Делать нечего! – обиделась Настя. – А со мной пообщаться? Ты даже не спросил, что со мной произошло!

– А что произошло?

– То же, что и со всеми нами. Мы пропали. И надо теперь думать, что делать.

– Да встретиться всем и жить тут, – уверенно сказал Ник. – Тут хорошо.

– Что хорошего? Никого знакомых, друзей, родных! Ты не хочешь больше увидеть свою бабушку?

– Хочу. А мне, между прочим, предложили кандидатом быть! – похвастался Ник.

– Каким кандидатом?

– Ну, у них же выборы тут. Короля выбирают. Вот и предложили мне.

– Короля, надо же! С какой стати? Ты еще маленький!

– Это я для вас маленький! – ответил Ник. «Для вас» значило – для отца, матери, Вика, а также всего прочего взрослого мира. – А тут ко мне отнеслись серьезно!

– Кто отнесся? Что за манера – детей в политику впутывать! И ты мог бы посоветоваться со мной!

Тут Настя замолчала – приблизился официант, а она, как всякая правильная мама, никогда не выясняла отношения с детьми при посторонних.

Официант расставил все и удалился. Ник немедленно ухватил куриную ножку.

– Вымой руки! – распорядилась Настя.

– Да ладно!

– Не «ладно», а вымой!

Ник неохотно поднялся из-за стола.

– И причешись! – добавила Настя.

– Чем?

Настя хотела привычным движением залезть в свою сумочку, но вспомнила, что сумочки с нею нет. Впрочем, расческа оказалась рядом на стуле – новая, в упаковке. Настя дала ее Нику.

– И шнурок завяжи! – указала Настя Нику.

Тот посмотрел: на одном ботинке действительно развязался шнурок.

Я бы и сам заметил, сердито подумал Ник. Вечно она подсказывает, как ребенку. Я бы сам и руки вымыл, и причесался. Я просто не успеваю это сделать, а она уже сразу говорит. Все взрослые так: нарочно торопятся тебя на чем-то подловить, чтобы доказать, что ты сам ничего не соображаешь. А я соображаю, просто много разных дел, не всё сразу успеваешь!

Ник, конечно, лукавил. Шнурок он, может, завязал бы – после того как наступил бы на него, а вот насчет руки вымыть и причесаться без напоминания, это вряд ли.

Через несколько минут он вернулся.

Во время обеда Настя сделала ему еще несколько замечаний: не разговаривать с набитым ртом, не чавкать, не сопеть, не вытирать рот ладонью, а нос пальцами… Она говорила мягко, но настойчиво, а Ник становился все угрюмее.

– Совсем ты дикий стал! – сокрушалась Настя и погладила Ника по голове (чего он терпеть не мог). – Ну, ничего, теперь я тебя ни на шаг не отпущу! Раз уж нашлись, то не потеряемся!

И Ник тут же исчез.

Он оказался на лужайке возле школы, под раскидистым деревом – удачно попал к окончанию занятий. Он немедленно углубился в игру.

Роджер в это время ходил по двору, занимаясь привычным делом: просил то Томаса-Командира, то Сэма-Спорщика, то кого-нибудь еще из сильных воображелателей представить гамбургер, или воздушную кукурузу, или бутылку воды.

– Хотел тебя попросить, – подходил он, например, к Томасу, – да ты, наверно, не сумеешь…

– Смотря что!

– Да нет, не сумеешь.

– Сумею! Только скажи – что?

– Да ладно, не надо. Ты не сможешь и расстроишься.

– Я не расстроюсь, потому что смогу!

Так Роджер доводил Томаса или Сэма до состояния, когда они готовы были воображелать что угодно. Причем знали же, на какую удочку их ловит Роджер, но неизменно попадались.

Роджер подошел к Нику. Подбежала к Нику и Глючка. Глючку Ник погладил, а на Роджера даже не взглянул.

– Он меня все-таки поймал, – сказал Роджер. – И так всыпал, что… Показать?

– Обойдусь.

– Ему понравилось, сказал, что будет теперь драть меня каждый день. Ты у него вырвал линьки, вот он и разозлился. Только не подумай, что я на дружбу напрашиваюсь. Не очень-то и надо. Но он меня до смерти теперь запорет, это точно. Ты слышишь?

– Не мешай! – пальцы Ника сноровисто работали, расправляясь с врагами.

А Настя, обомлевшая от неожиданности, поняла свою ошибку.

Дура я, дура! отругала она себя мысленно. Разве можно так говорить: ни на шаг не отпущу! Естественно, Ник испугался и захотел избавиться от такой участи. И пожелал опять пропасть – и пропал!

В это время Ник, удачно подстреливший официантку, услышал от нее: «Что ты наделал, меня послали быть твоей помощницей!» Ошибся, значит. Придется пройти уровень заново. Тут он подумал, что жестоко поступил с мамой. Да, она ведет себя неправильно, потому что так не делают: столько сына не видела, а начинает сразу нотации читать! Но он тоже не маленький ребенок, должен относиться снисходительно к ошибкам взрослых. И это мама все-таки, а не кто-нибудь. Нику стало не то чтобы стыдно, но не по себе.

И он опять оказался в оазисе, в ресторане.

– Ник! – обрадовалась Настя. – Всё, всё, я молчу, больше ничего не буду говорить, только не исчезай, пожалуйста! Хочешь еще что-нибудь?

– Да нет, спасибо.

– Ну и хорошо.

Несколько минут они сидели молча. Настя боялась неосторожным словом задеть Ника, а Ник хотел продолжить игру, но почему-то медлил.

– Может, ты поиграть хочешь? – спросила Настя.

– Ладно, поиграю, – согласился Ник.

Они пошли к ручью, Ник сел над водой и занялся игрой, а Настя смотрела на него и размышляла.

Что же это за мир такой, думала она, где все исчезают и появляются когда попало? И как это обидно: ты хочешь кого-то видеть, а он тебя не хочет! Или хочет, но в другое время. Но я-то ведь хочу видеть детей постоянно! Почему Вик не появляется, неужели он ни разу не захотел меня увидеть?

Тут как раз на берегу рядом с Ником появился Вик.

Секунду назад он был в другом месте – после футбола школьники, отдыхая, плескались в бассейне и загорали, а Вик, терзаемый желанием найти выход, начал расспрашивать товарищей, какие способы они пробовали, чтобы вернуться.

Оказалось, чего только не предпринимали – и у каждого была своя теория.

Крошка Жун Фен со своим математическим умом полагала, что пространство Бермудии – что-то вроде ленты Мебиуса, поэтому физически перемещаться бесполезно – будешь все время на одной стороне ленты.

(Вик заметил, что в таком случае надо было бы найти, где край ленты и просто перелезть на другую сторону).

Умник Жень Чжао считал, что Бермудия – суперкомпьютер, в котором произошел сбой системы, и надо искать, где этот сбой.

(Вик заметил, что это хорошо бы – если б знать, где у этого компьютера процессор, где жесткий диск, какой тут софт – и тому подобное.)

Мечтатель и поэт Янг Ли высказал идею, что пространство Бермудии родилось случайно – так, как рождаются стихи. Поэтому нужно просто бродить и ждать, когда случайно окажешься в другом мире.

(Вик заметил, что с таким же успехом можно сидеть на месте и ждать, когда эта самая случайность случится сама собой.)

Хозяйственная Ли Чен рассудила, что наперекор меняющейся Бермудии нужно пытаться строить что-нибудь постоянное. Один дом, другой, третий. Как в нормальном мире. Бермудия не выдержит и начнет тоже подстраиваться. Потому что давно известно: если у двоих хозяев во дворе чисто, то третий, хоть и неряха, не выдержит и тоже приберется.

(Вик заметил, что неряха может поступить иначе – намусорить в соседних дворах. Или просто не обратить внимания.)

Воздухоплаватель Патрик предложил построить ракету. У ракеты высокая скорость, она может пробить небо Бермудии и выйти в открытый космос, а уже оттуда вернуться на землю. Нормальную землю. О том, что Роджер пытался это сделать, Патрик не знал.

(Вик заметил, что на ракете всех жителей Бермудии не вывезешь. К тому же он не удивится, если, приземлившись, ракета окажется все в той же Бермудии.)

Худышка Мойра была сторонницей распространенного убеждения, что все зависит от желания людей, надо только придумать способ, как людей объединить.

(Вик заметил, что все и так объединились – одни вокруг ПТКХО, другие вокруг ПТКХВ. Но при этом никто толком не знает, чего он хочет на самом деле.)

– Кстати, а опрос проводили? – поинтересовался Вик.

– ЦРУ постоянно проводит.

– Нет, а сами? Чтобы понять, кто есть кто?

Все переглянулась. Эта простая мысль не приходила им в голову.

Но почему не приходила, если она такая простая?

Умник Жень Чжао догадался первым:

– Всех не опросишь, тут все-таки полторы тысячи людей живет. Примерно.

– Ну и что? Опросить не полторы тысячи, а полтораста. Будет погрешность, но не очень большая. А начать с родных и близких.

И тут, сказав о родных и близких, Вик вспомнил маму.

Поэтому и оказался в оазисе.

Он, конечно, обрадовался, но не так бурно, как Ник: помнил о своем умении сохранять выдержку в любых ситуациях.

Мама тискала его и целовала, как и Ника.

Вик терпел.

А Ник во все глаза смотрел, как Настя ни с того ни с сего вскочила и начала обнимать воздух, и даже испугался, не сошла ли она с ума:

– Чего это ты, мам? – спросил он.

– Как что? Ты не видишь? Это же Вик!

Ник, как мы понимаем, не видел Вика и не мог его видеть. Как и Вик Ника. Но, само собой, они не хотели говорить об этом Насте, чтобы не пугать ее.

– Мальчики, вы что? – Настя переводила взгляд с Вика на Ника. – Вы не рады друг другу?

– Привет, Вик! – Ник помахал рукой туда, где, по его предположению, находился Вик – слева от мамы.

Но та, когда обнимала его, закружила и затормошила Вика так, что он теперь оказался справа.

– Ты плохо видишь? – встревожилась Настя, прижимая к себе Вика.

Ник по этому ее движению понял местонахождение брата и скорректировал помахивание руки и улыбку:

– Привет, Вик!

– А ты почему не поздороваешься? – спросила Настя Вика.

Вик махнул рукой в ту сторону, куда обращалась Настя, говоря с невидимым Ником:

– Привет!

– Вы поссорились? – спросила Настя. – Когда это вы успели?

– Было бы с чего ссориться, – сказал Вик.

– Никто не ссорился, – буркнул Ник.

– А чего не смотрите друг на друга? – спросила Настя, знавшая повадки сыновей. – А ну-ка, сцепите мизинцы!

Это повелось издавна: когда Ник и Вик задирались, мама заставляла их сцепить пальцы, встряхнуть три раза и сказать: «Мирись, мирись и больше не дерись!» Но с каждым годом это казалось братьям все более смешным.

– Что мы, маленькие? – проворчал Вик.

– Вам трудно порадовать маму?

Деваться было некуда. Ник подошел к маме с правой стороны, где должен был находиться Вик, и вытянул руку.

Точно так же и Вик вытянул руку.

– Ну, ну, не церемоньтесь! – Настя подтолкнула братьев друг к другу, а потом взяла их за руки, чтобы они сцепили пальцы, и это облегчило их задачу. Уцепив пальцами воздух, они потрясли руками и не в такт сказали:

– Мирись, мирись и больше не дерись!

– Как-то вы не дружно. А ну, еще раз. Три, четыре! – скомандовала Настя.

На этот раз братьям удалось продекламировать мирное заклинание почти одновременно.

– Ну вот, – с облегчением вздохнула Настя. – А теперь рассказывайте, где были, что с вами происходило?

Нику не хотелось рассказывать, да и присутствие невидимого брата его смущало. Поэтому он опять оказался во дворе школы.

Настя вскрикнула:

– Ник! Вот капризный ребенок! – пожаловалась она Вику.

– Ник, ты кончай, – посоветовал Вик брату, хоть и не знал, что тот успел натворить и по какому поводу на него жалуется Настя.

– Ты кому? – спросила Настя.

– Ему.

– Но ведь он опять пропал! Ты что, не видишь?

– Почему? Я вижу… Да, он пропал… Просто… Просто тут иногда хорошо слышно на расстоянии, – слукавил Вик. – Вот я и сказал. А он где-то там – слышит.

Настя взялась за голову:

– Господи! И так голова раскалывается, а с вами вообще запутаешься. Ник, ты меня слышишь?

Отклика не было.

– Ты-то не пропадай! – попросила Настя старшего сына.

– Не пропаду, – сказал Вик.

И пропал.

Он не хотел исчезать, ему хотелось побыть с мамой, но сработал треклятый закон подлости. Как только Вик подумал, что сейчас некстати будет захотеть исчезнуть отсюда и вернуться к своим делам, так тут же этого и захотел. И оказался среди своих новых друзей.

Они о чем-то горячо спорили.

– Привет, где был? – спросил Командир Томас.

– У мамы, – ответил Вик.

И ему стало жаль, что он так поступил – пусть и не желая того.

И он вернулся к Насте.

– Вик, хватит, останься! – Настя схватила его за руку.

– Я не нарочно, – оправдался Вик. – Просто у меня там дела…

Настя почувствовала, как что-то рванулось в ее пальцах. Посмотрела на свою пустую руку и чуть не заплакала.

Но тут Вик опять появился.

– Мам, ты извини, – поспешно сказал он, – у нас там просто… Очень важно! Я еще вернусь!

– В таком случае, я с тобой! – выкрикнула Настя.

Но подростки, как вы сами знаете, господа подростки, очень не любят, когда в их компанию затесываются родители, поэтому желание Насти не было подкреплено желанием Вика. И он исчез, а она опять осталась одна.

42. Предвыборная неразбериха. Возникновение Белого города с последующим разделением. Обстановка накаляется

Обычно бермудяне, проживая каждый в своем воображеланном мире, пересекались редко, а некоторые не встречались месяцами. У этой разобщенности имелось много причин. Одна из них заключалась в неоднократно упоминаемом законе подлости. (Точнее будем называть его законом невольной подлости.) Мы, живя в своем мире и общаясь с другими людьми, бываем ими недовольны. Даже самыми близкими. Практически нет вокруг нас человека, на которого мы хоть раз не разозлились. А разозлившись, в запале желаем ему иногда: «Чтоб ты провалился!» Или: «Чтоб тебя перекорежило!» Или даже: «Да чтоб ты сдох!» – прекрасно понимая, что человек от наших слов не провалится, не перекорежится и уж тем более не сдохнет. Хотя я все-таки никому не посоветую этими словами разбрасываться.

А бермудянину достаточно было даже не сказать, а просто мимолетно мысленно посулить другому что-нибудь нехорошее – и это тут же могло сбыться, если другой не успевал выдвинуть контржелание, защитное желание – но для этого ему надо было знать или догадываться, что ему пожелали! Поэтому бермудяне берегли и других, и себя, общение сводили к минимуму, чтобы не успеть разозлиться, разгневаться или, напротив, дать повод для гнева. Проще говоря, все побаивались друг друга.

Но перед Днем равноденствия, Днем Великого Выбора ЦРУ всегда предпринимал усилия по созданию единого пространства и обращался к населению с просьбой на время укротить свои фантазии, перестать поминутно воображелать то одно, то другое. Таким образом возникал и постепенно принимал все более четкие формы так называемый Белый город, где дома напоминали строения ЦРУ – никаких излишеств, ничего выдающегося, одинаковые прямые улицы с цветниками на тротуарах. Появлялись даже названия улиц и номера. Правда, из-за названий на первых порах возникала путаница: кто-то называл улицу, например, именем своего национального героя, а другой эту же улицу – именем близкого человека, а третий, без лишней скромности, своим именем. Поэтому договорились – пусть все улицы будут называться Перспективными. Ведь всех в эти дни волновала именно перспектива, общее будущее. Сначала были – 1-я Перспективная, 2-я Перспективная и т. д. Но, едва порешили на этом, опять неувязка: таблички стали одинаковыми – везде 1-я Перспективная! Оно понятно: все хотят жить на 1-й и никто не хочет на 2-й, 3-й и тем более на 13-й или 22-й! Тогда придумали: заменить порядковые номера одинаковыми или похожими определениями: Очень Перспективная, Весьма Перспективная, Крайне Перспективная, Вполне Перспективная, Перспективно Перспективная и т. п.

Каждый раз сперва начиналось что-то вроде праздника: все ходили друг к другу в гости, встречались в клубах, делились новостями, все были рады видеть друг друга и чувствовать, что эта жизнь может быть похожей на обычную, нормальную, какая существует во всем остальном мире. Казалось бы, так и жить всегда. Но, как правило, после Дня равноденствия все шло наперекосяк. Кто-то, поняв, что придется остаться в Бермудии как минимум еще на год, придумывал себе новый роскошный дом: раз уж жить тут, то красиво. Его сосед не мог допустить, чтобы рядом стоял богатый особняк, а сам он ютился в типовой хибаре, и тут же воображелал себе дом еще красивее и больше. Третий немедленно строил себе дворец, четвертый – целый дворцовый комплекс, а пятый – чего уж мельчить! – создавал город по своему вкусу и усмотрению. И подальше от других. Так в Бермудии опять начиналась неразбериха.

Вроде бы тем, кто не желал возвращаться, не было смысла селиться в Белом городе и подчиняться единому распорядку, им и так хорошо. Но они опасались, что синие этим воспользуются: соберутся вместе, подружатся, и их объединенное воображелание будет настолько сильным, что они окажутся в большинстве и победят – и прощай тогда беззаботная Бермудия, где не надо думать о пропитании, работе и других нудных вещах.

И вот накануне Дня равноденствия Белый город, как обычно, сформировался и в нем царила праздничая атмосфера. Звучала приятная музыка, люди ходили по улицам и улыбались друг другу, на клумбах цвели замечательные цветы, никто не старался выделиться вычурной одеждой или модным автомобилем, многие даже считали в эти дни неприличным демонстрировать свою ориентацию, то есть показывать, что они синие или зеленые.

Но это длилось недолго. Однажды ночью кто-то развесил агитационные плакаты, поставил рекламные щиты. Слова «Останемся!» и «Вернемся!» появились на тротуарах, на стенах, они даже витали в воздухе.

А утром после этой ночи человек по имени Дукиш Медукиш, член ПТКХВ, выехал из своего дома в инвалидной коляске. Он попал сюда очень больным, фактически умирающим. В обычном мире он был богатым человеком, вокруг которого всегда толпились родственники, врачи, прислуга – и все желали ему скорейшего выздоровления, что Дукиш Медукиш считал насмешкой, потому что выздоровления не предвиделось. В таком состоянии он и прогуливался на своей яхте с чадами и домочадцами в начале шестидесятых годов ХХ века, попал в шторм, и когда напуганные родственники уговаривали его повернуть к берегу, он, наоборот, приказал капитану плыть дальше, надеясь погибнуть и перестать мучиться. Возможная гибель других его не только не волновала, но даже радовала, из чего легко сделать вывод, что человек он был не очень хороший. «Чтоб ты пропал!» – мысленно желали ему близкие, а кое-кто, отчаявшись, и вслух. Того же невольно пожелали себе – ну и пропали.

В Бермудии Медукиш умирал каждый день, но умереть не мог. У него все болело. Столько лет одной ногой в могиле – мало кому понравится. За это время страдалец много раз заболевал дополнительно – простудой и другими обычными болезнями. Он давно бы окончательно умер, но ему не давали родственники и личный врач. Дело в том, что все они очень хотели стать богатыми, получив наследство Медукиша. Однако тут, в Бермудии, от наследства никакого толка, все его богатство осталось в прежнем мире. Наследники надеялись вернуться вместе с ним и наверстать упущенное. Они мечтали разбогатеть в шестидесятых годах, они много раз представляли это в своем воображении, поэтому остались приверженцами вещей того времени – ходили в диковинной одежде, давно вышедшей из моды, не признавали музыки и фильмов, появившихся позже, ездили в громоздких автомобилях шестиметровой длины, жили в домах с нелепыми архитектурными формами. В сущности, они имели, что хотели, но не получали от этого никакого удовольствия. Вроде бы странно – их желание стать богатыми удовлетворилось, при этом Медукиш остался жив. Но какой интерес быть богатым, если все вокруг такие же? Большой роскошный автомобиль хорош тогда, когда он есть у тебя, а у других его нет. Мы же не на себя ориентируемся, а на других, извините за простоту мысли. Твой навороченный мобильник и твоя супермощная playstation, господин школьник, не имеют никакой цены, если ими нельзя похвастаться, не так ли?

Близкие Дукиша Медукиша и он сам были убежденными синими, хотели вернуться. Но жили здесь порознь, видясь лишь время от времени, так как и Дукишу Медукишу видеть родственников было иногда невтерпеж, и они боялись невольно пожелать ему не выздоровления, а смерти, что немедленно исполнилось бы, учитывая крайне низкий уровень воображелания Дукиша Медукиша и, следовательно, слабую степень сопротивляемости.

Дукиш Медукиш выехал утром на своей коляске, улыбнулся солнышку (солнце, живи ты хоть пятьсот лет, не надоест никогда), осмотрелся, глянул поверх низкой изгороди из декоративного кустарника во двор своего соседа, которым был человек по имени Жертва Рекламы, и обратил вдруг внимание, что во дворе только газон, никаких цветов, никаких украшений. Голая трава, да и та какого-то осеннего жухлого оттенка.

Все это потому, что Жертва Рекламы был человеком без желаний. Это произошло так: он был одиноким и бедным человеком, который днем работал, а по вечерам смотрел по телевизору рекламу. Только рекламу. Ничего, кроме рекламы. И все хотел купить, и всему завидовал. Иногда Жертва Рекламы играл в телевизионные викторины. И вот однажды выиграл. Он получил такой громадный выигрыш, что мог купить теперь почти все, что видел в рекламе. Его родственник, умный и добрый человек, еле-еле уговорил Жертву Рекламы вложить пару миллионов в бизнес. Жертва вложил, и надо же такому случиться, что бизнес родственника расцвел в считанные месяцы, Жертва получил одних процентов восемь миллионов, половину которых родственник опять уговорил его вложить в дело. С помощью родственника Жертва богател не по дням, а по часам и вскоре столкнулся с проблемой – он зарабатывал денег больше, чем мог потратить. Конечно, он мог бы купить атомный крейсер и ухлопать на это все деньги – но зачем ему крейсер? И вообще, большинство вещей, которые Жертва Рекламы приобретал, оказывались ему не нужны. Он просто не успевал ими воспользоваться. Но удержаться не мог: как только показывали по телевизору новую рекламу, он тут же бежал покупать то, что рекламируют. Однажды, узнав, что на одном из аукционов в Америке продается какой-то необыкновенный алмаз, который ему был вовсе не нужен, Жертва помчался на аэродром, чтобы на личном самолете перелететь океан и участвовать в торгах. Но, как назло, один пилот был в отъезде, а другой заболел. Жертва Рекламы положился на усовершенствованную систему автопилотирования и взлетел сам. И вот, пролетая в районе Бермудского треугольника, он затосковал. Эх, подумал он, приземлиться бы на необитаемом острове, где ничего нет: ни рекламы, ни рекламируемых товаров, пожить в одиночестве, как Робинзон Крузо, и, главное, не иметь никаких желаний! Надоели они мне, измучили они меня!

Это и исполнилось. Первые дни он был счастлив – желания исчезли! Он ничего не хотел покупать! Потом почувствовал – что-то не то.

А не то было то, что он даже не хотел есть. Он худел, слабел, но не пытался даже сорвать банан, чтобы подкрепиться. Неохота было. Изнемогая от истощения, он не хотел выздороветь. Но и умереть тоже не хотел.

Бермудяне нашли его уже погибающим. Насильно накормили, подлечили, и вот с тех пор он живет здесь, по-прежнему ничего не желая.

Нет, одно крохотное желание у него все-таки появилось и стало расти: желание вернуть себе желания.

В Бермудии, кстати, его сделали независимым координатором при ЦРУ – как идеального арбитра в спорных вопросах, ибо ему было неохота вставать на чью-то сторону.

И вот Дукиш Медукиш, глядя на голый двор соседа, подумал, что до сих пор не знает, кто его сосед – синий или зеленый. И он решил выведать это, но не прямо.

Дождавшись, когда Жертва Рекламы выйдет из дома, Дукиш Медукиш спросил его:

– А почему, уважаемый сосед, у вас ничего не растет, кроме травы?

– Да мне не надо, – ответил Жертва Рекламы. – Вернее, мне все равно.

– Как это все равно? Посмотрите – у других и цветы, и беседки, и бассейны, а у вас ничего. Вы, может быть, хотите показать, что вы не такой, как все? – подозрительно спросил Дукиш Медукиш, хватаясь за сердце, которое в этот момент кольнуло.

Жертва Рекламы оглянулся на свой двор – и тут же он стал точно таким, как у Дукиша Медукиша и всех остальных. Цветник, беседка, бассейн. Хотя по лицу Жертвы Рекламы было видно, что ему этого не нужно. Он ведь был лишен желаний.

– Вы это сделали не потому, что вам захотелось, а чтобы сделать мне приятно! – проскрипел Дукиш Медукиш, глотая таблетку.

– А если и так, разве это плохо? – спросил Жертва Рекламы.

– В данный момент – плохо! В данный момент каждый должен быть честным! Каждый должен определиться, чего он хочет.

– А я ничего не хочу, – равнодушно сказал Жертва Рекламы.

– То есть вы даже не знаете, хотите вы вернуться или остаться?

– Не знаю, – спокойно подтвердил Жертва Рекламы.

– Так нельзя!

– Почему?

Дукиш Медукиш задохнулся от возмущения и проглотил сразу две таблетки. Отдышавшись, он объяснил:

– Потому что нельзя!

– Я независимый координатор, мне можно, – попытался сослаться Жертва Рекламы на служебное положение.

– Ну и что? Голосовать вы разве не будете? А как голосовать, если вы не знаете, хотите остаться или вернуться?

– Ладно, – сказал Жертва Рекламы, – я хочу остаться.

– Тогда вы мой враг! – заявил Дукиш Медукиш.

– Хорошо, я хочу вернуться.

– Вы надо мной издеваетесь?! – завопил Дукиш Медукиш.

Жертве Рекламы надоел этот разговор. Оглядев старика, он лениво процедил:

– Дать бы тебе щелчка, старому таракану, чтобы ты отстал навсегда.

– А н у, дай! Дай! – воинственно затрясся старик и даже начал подскакивать в своем кресле, словно желая дотянуться до Жертвы Рекламы и тоже дать ему щелчка.

Тут ему стало совсем плохо. Жертве Рекламы было все равно, но он все же исполнил свой долг: вызвал врачей, а сам в это время уложил Дукиша на травку, чтобы тому стало полегче.

Врачи увезли больного, а по Белому городу пошел слух, что зеленые обнаглели и один из них чуть не убил синего. Зеленые возражали, что, наоборот, это синий чуть не убил зеленого. Журналисты, которые только в эти дни чувствовали необходимость своей профессии, тут же бросились к месту происшествия.

– Вы синий? – спросили они Жертву Рекламы.

– С одной стороны, синий… – ответил он, и тут же зеленые журналисты бросились злорадно описывать бесчинство члена ПТКХВ.

– А может, зеленый? – не поверили оставшиеся синие журналисты.

– С другой стороны, зеленый, – кивнул Жертва рекламы. И синие журналисты помчались давать информацию о преступлении члена ПТКХО.

Во внутренних компьютерных сетях началась информационная война – синие обличали зеленых, а зеленые – синих. Выпускались также газеты, давно многими не виданные. В авральном режиме заработало телевидение.

Но из всех средств массовой информации самыми популярными и действенными были и остаются слухи. Потому что – от живого человека к живому человеку. Неведомый журналист может соврать, а когда тебе о том же говорит друг, подруга, сосед, соседка или вообще родственник – как не поверить?

Слухи разрастались, и вскоре синие узнали, что банда зеленых решила истребить всех синих стариков, то есть самых надежных и упорных членов ПТКХВ. Трое убиты, пятеро ранены. За остальными ведется ежедневная охота. Синие старики тут же поверили и начали скрываться, поэтому создалось впечатление, что их действительно перебили.

А зеленые были уверены, что синие решили уничтожить зеленых старцев, пятеро убиты, двенадцать ранено. Излишне говорить, что напуганные зеленые бермудяне пожилого возраста тоже исчезли. При этом имейте в виду, что некоторые бермудяне считали себя пожилыми уже с сорока лет. Они ведь жили тут очень долго, поэтому и ощущали себя иногда стариками.

Белый город начал изменяться. Дома приобретали зеленый или синий оттенок, на газонах веселая пестрота сменилась однообразием – цветы и трава становились либо синими, либо ядовито-зелеными. По улицам ходили, держась возле стен, хмурые люди, у которых топорщилась одежда: каждый носил под мышкой пистолет, за поясом автомат, а в карманах гранаты.

Все это могло кончиться не выдуманными, а настоящими убийствами, и ЦРУ распорядилось поделить город. Редкий случай: распоряжение тут же было выполнено, Белый город поделился на Зеленую и Синюю части, но при этом его название сохранилось.

Это и у нас бывает: какой-нибудь Париж, к примеру, только называется Парижем, а сам давно уже не Париж. Или тем более Нью-Йорк. Или та же Москва.

Бермудия раскалялась. Синие обвиняли Печального Принца в попустительстве зеленым, зеленые – в попустительстве синим. Тут-то Ольмек и Мьянти поняли, как мудр оказался Печальный Принц, очевидно, предвидевший эти события, и объявили, что одновременно с Великим Выбором будут досрочные выборы нового короля. Кандидаты будут предъявлены народу немедленно.

43. «Солнцевские» против «Кривоблюмовских»

Ольмек и Мьянти были мудрые политики и понимали, что кандидатов надо представлять с умом, с выдумкой. Они знали, как это бывает во всем мире: жизнь идет сама по себе, а предвыборная кампания обрушивается, как стихийное бедствие. Нет, надо сделать ее частью жизни, сделать – игрой!

И они объявили, что представление кандидатов станет элементом зрелища, а именно – футбольного матча между детскими командами, возглавляемыми кандидатами Виком и Ником.

Чтобы их заранее знали в лицо, вывесили везде портреты Вика и Ника.

Женщины, как зеленые, так и синие, тут же умилились и безоговорочно встали на их сторону – дети же! За юных кандидатов было и все немногочисленное детское население, понятно почему. Взрослые мужчины тоже оценили идею: любой другой взрослый вызвал бы их раздражение – «почему не я?». А тут – дети, детям принято уступать дорогу. И, главное, смешно им завидовать.

Команду Вика по имени директора школы Солнца Лучезаровой назвали «Солнцевские». Команду Ника соответственно – по Кривому Блюму – «Кривоблюмовские».

Стадион, который ЦРУ воображелал силами мощных сотрудников, был огромным, с двусторонними трибунами, зелеными и синими. Смыкания трибун с обеих сторон не было, чтобы избежать физического столкновения болельщиков.

Бермудяне начали собираться задолго до матча. Впускали через два входа, строго следя, чтобы зеленые не прошли на синие трибуны, а синие – на зеленые. Не определившимся пришлось срочно определиться и зафиксировать это в ЦРУ (еще один плюс матча, учтенный заранее Председателями).

Олеги, видя, как сотрудники ЦРУ все куда-то поспешно собираются, заволновались, стали расспрашивать, в чем дело. И, узнав о футболе, стали требовать, чтобы их немедленно выпустили. Дело в том, что все они: и Отец, и Муж, и Грубиян, и Бездельник, и оба Финансиста, и остальные – были заядлые болельщики. Именно поэтому, кстати, не выделился отдельный Болельщик: он небольшой частью сидел в каждом Олеге.

Олеги требовали, стуча кулаками в стены, бросив свои компьютеры, пиво и даже своих Ольг. Какие еще Ольги, если футбол???

Сотрудники ЦРУ не знали, что делать, но тут все решилось само собой: Олеги один за другим стали исчезать из своих узилищ. И бермудяне-«замки» не смогли им воспрепятствовать.

Олегов стало пятеро… трое… И вот один-единственный Олег мчится вместе со всеми к стадиону.

Как это произошло? Ведь, казалось бы, система Бермудии этого допустить не может: имел желание разделиться – будешь разделенным всегда. Но Олеги и остались разделенными, просто они вошли друг в друга, как матрешки. То есть фактически десять, а с виду – один. Это упрощенное объяснение, настоящий механизм я объяснить не сумею – потому что сам его не знаю.

Главное, Олег стал единым, цельным, и его пропустили на стадион. На входе он второпях назвался зеленым.

На трибунах шумели, размахивали флагами, свистели, кричали.

И вот появились Ольмек и Мьянти. Их встретили криками восторга и негодования. То есть зеленые восторгались Ольмеком и негодовали в адрес Мьянти, а синие – наоборот. В результате получился смешанный гул, который Председатель мог толковать так, как хотел. Похоже, оба они истолковали в свою пользу: и Ольмек, и Мьянти кланялись и благодарили.

Потом зазвучал гимн Бермудии, сочиненный местным композитором, бывшим бездарем, который попал сюда сто двадцать пять лет назад, не вынеся своей бесталанности, и все эти годы с утра до вечера упражнялся в композиторском мастерстве. Но гением все-таки не стал, хотя научился писать более или менее сносную музыку – этим и утешился.

Над полем, на высоте примерно тридцати метров, завис прозрачный шар с Печальным Принцем, который по протоколу обязан был здесь находиться как глава государства. Как ни странно, его встретили приветственными криками: хоть бермудяне и желали свержения короля, но в такой день не хотели омрачать ему настроение – все-таки он пока еще глава государства. Он – символ страны, а во время футбола, как известно, патриотизм повышается до нестерпимого градуса.

Мануэль забился в пещеру и призывал Хорхе, чтобы тот удержал его: он понимал, что на футболе будет Лаура и боялся встречи с ней, боялся, что опять невольно захочет ее убить. Но Хорхе не появлялся, потому что сам в человеческом обличье находился на стадионе. Пусть он фантазия, но у фантазий есть свои фантазии.

Тогда Мануэль, не выдержав (а какой латиноамериканец выдержит и сумеет не пойти на футбол?), появился возле стадиона и попросил контролеров пропустить его, но при этом обязательно надеть наручники. Просьбу исполнили.

Мануэль, сказавшись синим, пробрался на свою трибуну и, конечно же, немедленно увидел Лауру. На противоположной трибуне.

Он отвернулся – и увидел ее рядом с собой.

– Лаура! – взмолился он. – Отойди от меня!

– Ты все-таки нашел меня, – нежно сказала Лаура.

– Я могу тебя убить!

– Убей. Все равно мне без тебя не жить.

Мануэль заскрипел зубами, поднял руки… И опустил их.

Он вдруг понял, что можно терпеть.

Да, он хочет убить Лауру – и не может быть иначе, он с этим желанием сюда попал. Но желание еще не есть исполнение!

Пусть ему будет плохо, но он выдержит! Он сумеет!

– Лаура! – сказал Мануэль растроганным голосом.

– Что?

– Я хочу убить тебя, но я тебя обожаю!

И тут же наручники распались, и Мануэль обнял Лауру. При этом не попытавшись ее задушить. Выяснилось, что терпеть – не так уж сложно. Даже отчасти приятно.

Настя пришла на футбол вместе с Пятницей. Появление звезды было встречено аплодисментами, ахами и охами, люди переговаривались:

– Какая красавица! Какая талантливая! Какая стройная!

Настя удивилась: ведь тут должны быть все живые. Им-то с чего хвалить ее? Но, приглядевшись, обнаружила, что ошиблась. Стадион вмещал около ста тысяч и был весь заполнен. Каждый живой бермудянин, настроенный благодушно, хоть и воинственно, желал, чтобы его наслаждение футболом разделили другие, кого он любил и помнил, поэтому вообразил их рядом с собой. К тому же все надеялись таким образом организовать численное превосходство своих болельщиков. Поэтому сначала даже возникло ощущение давки, будто сюда набилось не сто тысяч, а целый миллион: призраки вытесняли друг друга, сидели друг на друге, заменяли друг друга. Кое-кто из живых, не удовлетворившись друзьями и родственниками, позвал знаменитостей и исторических личностей. Здесь можно было увидеть и Эйнштейна, и Леонардо да Винчи, и Льва Толстого, и дружески сидящих рядом американского, иранского и русского президентов, и много кого еще. По количеству вип-персон можно было судить об их популярности: названные президенты, например, присутствовали в десятках экземплярах (бермудяне очень интересовались мировой политикой), Эйнштейнов всего два, Лев Толстой вообще один, зато Леонардо да Винчи сидел в двадцати местах, правда, при этом некто невзрачный по имени Дэн Браун занимал сотню мест. Нечего и говорить, что в большом числе копий и в самых разных нарядах здесь мелькали певица Мадонна, актриса Мэрилин Монро, куча актрис и моделей, покойный Папа Римский Иоанн Павел II, убиенный Саддам Хусейн и футболист Дэвид Бэкхем, причем везде без жены. Но, надо отдать должное воображеланию бермудян, лучшие, почетные места занимали Иисус Христос, Мохаммед, Будда и другие святые и пророки, причем часто они, как и президенты, сидели рядышком. А и в самом деле, правда, ведь жаль, что Христос, к примеру, никогда не был на футболе, потому что футбола в его время не существовало. Вот и захотелось бермудянам сделать приятное хорошему человеку.

Настя отмахивалась от поклонников, совавших ей диски с ее песнями для автографа:

– Не до вас, извините!

Но чем больше она отмахивалась, тем активней становились фанаты.

Неужели я обманываю себя, неужели так хочу славы? – подумала Настя и даже обиделась на себя, на свои неуправляемые желания.

И как только она подумала об этом, поклонников сразу же стало меньше. Они перекинулись к Суперу, возле которого и так толпились сотни длинноногих блондинок. Подошли поклонники и к Элвису Пресли, который удивился, а потом стал не без удовольствия раздавать автографы. Настя поняла, что это она, увидев великого певца, мысленно посетовала, что он одинок, и пожелала ему почитателей, вот они и появились. Правда, многие метнулись к другим Элвисам, их здесь, несмотря на присутствие живого, тоже было штук десять. И они принимали знаки почитания как должное.

И тут Настя увидела Олега.

Она поискала глазами – других Олегов не было.

Настя, хоть и забыла Олега, помнила, что он ее муж. А еще она помнила: жизнь с этим человеком была счастливой. И в результате произошло то, чего Бермудия не могла предвидеть: Настя заново влюбилась в этого человека.

Поэтому она смотрела на него печально и нежно.

Тут и Олег увидел ее.

Очень обрадовался и хотел перенестись на ее сторону, но вдруг подумал: только не хватало сейчас, чтобы появилась Ольга!

И Ольга по закону подлости немедленно появилась, да еще и обняла его рукой за плечи.

Олег тут же сбросил ее руку и прошипел:

– Скройся! Ты мне надоела до смерти!

И на этот раз его слова были абсолютно искренними. Ольга исчезла так быстро, что Настя не успела ее заметить.

Зато Олег ясно разглядел спутника Насти, безошибочно угадав, что этот человек не просто сидит рядом, а сопровождает ее.

И он тут же оказался около Насти, улыбнулся и сказал:

– Привет!

А потом небрежно спросил:

– Это кто?

– Да так, знакомый.

– Счастлив видеть вас! – заулыбался Пятница.

– Да? Может, пойдем, потолкуем? Только после этого ты счастливым уже не будешь!

– Это невозможно! – ответил Пятница.

– Олег, прекрати! – сказала Настя и взяла мужа за руку. – Ты что, ревнуешь, что ли?

– Я? К нему? Да ничуть! – презрительно хмыкнул Олег.

Настя улыбнулась.

Ей показалось, что она вспомнила эту ухмылку – вопреки непреложным законам Бермудии.

– Счастлив видеть, что вы счастливы! – прошептал Пятница.

– Будьте счастливы в другом месте, – тихо ответила Настя.

И Пятница немедленно исчез.

Находился здесь и Ричард Ричард. Конечно, такое количество бациллоносителей в одном месте его пугало, но он слишком любил футбол. Закутавшись с головы до ног в придуманную им вирусонепроницаемую ткань, он сидел в воображенной прозрачной кабинке и пугливо озирался, внимательно наблюдая за тем, чтобы никто не разрушил его защиту. Шлема он не снимал, а под забралом на его лице была марлевая повязка.

Прозвучал еще раз гимн – на этот раз в убыстренном темпе, вроде польки, после этого шар Принца осветился.

Все приумолкли.

Раздался негромкий, но ясно слышимый всеми голос Печального Принца:

– Господа. Друзья. Жители Бермудии. Я хочу покинуть свой пост…

Он сделал паузу.

Бермудяне опечалились, а многие женщины даже всхлипнули. Да, у них накопилось много претензий к королю, но по-человечески им было его жалко.

– На самом деле ничего не изменится, – сказал Печальный Принц. – Только меня уже не будет. Но я понял, что вы проживете и без меня. Я вам не нужен, я вам мешаю уже одним своим существованием.

Эти слова бермудяне не совсем поняли, но поникли головами, неизвестно о чем горюя.

– Ладно. Что говорить, когда без толку… Представляю вам двух кандидатов на мой пост: Вика и Ника. Эти мальчики… Это хорошие мальчики. Не обижайте их. Я все сказал.

Загремела музыка, над полем взвились два огромных портрета Вика и Ника.

– Ничего себе! – сказал Олег. – Как это они умудрились?

В голосе его слышались и изумление, и гордость.

А Настя смотрела на портреты встревожено: ей эта история не очень нравилась. Понятно, что Бермудия фантастическая страна. Но слишком это уж как-то фантастично… А главное – какие выборы, в какие короли? Им учиться надо!

Но она понимала, что сейчас вмешаться в события уже не может.

44. Футбольная битва

Для разогрева провели короткий показательный товарищеский матч настоящей футбольной сборной со спарринг-партнерами. Футболисты играли великолепно, но зрителей их искусство не заинтересовало. Кому охота смотреть товарищеский матч, да еще такой, когда не знаешь, за кого болеть? Зрители начали посвистывать, недовольно покрикивать, футболисты бегали с виноватыми лицами, игра перестала ладиться, но все-таки обе команды сумели забить по одному голу.

После этого на поле вышли «Солнцевские» и «Кривоблюмовские» во главе с Ником и Виком. Трибуны взорвались.

Вик и Ник с любопытством оглядывались.

Все было обычно: газон, ворота, разметка, только поле, как куполом, накрыто каким-то мерцающим легким туманом. Это ЦРУ и избранные воображелатели высокого уровня создали практически непроницаемую защиту, не позволяющую зрителям влиять на ход борьбы (чтобы, например, кто-нибудь, как в сказке про старика Хоттабыча, не запустил на поле для суматохи двадцать два мяча).

Команды прошли вереницей навстречу друг другу и поздоровались. Небольшое замешательство было вначале, когда Ник, не видя Вика, но понимая, что он впереди, пожал ему вместо руки живот, а Вик пожал Нику ухо. Зрители подумали, что это такая братская шутка.

Главным арбитром был Жертва Рекламы, всегда судивший матчи – ему ведь все равно, кто выиграет. Он поднял руку.

– Капитанам надо подойти, – сказал Нику Командир Томас. Он был слегка обижен: капитаном всегда выбирали его, а теперь предпочли новичка, ничем себя не проявившего. Он, правда, кандидат и у него редкие способности, но мало ли у кого какие способности, важно, как их использовать. Томас использует свой потенциал на сто процентов и учит так жить всю свою команду.

Ник и Вик подошли, Жертва Рекламы показал монетку.

– Орел или решка?

– Конечно, орел! – сказал Ник.

– Орел, – сказал и Вик, не слышавший его.

– Так не может быть, – сказал Жертва Рекламы.

Братья поняли свою оплошность.

– Ладно, решка, – сказал Вик.

– Ладно, решка, – сказал Ник.

Наверное, волнуются, подумал Жертва Рекламы и слегка позавидовал: он забыл, как это – волноваться.

– У тебя решка, у тебя орел, – сказал он Нику и Вику.

Они кивнули.

Жертва Рекламы бросил монетку. Выпала решка.

Игроки заняли позиции, Ник подошел к мячу. Хоть он и не был активным болельщиком и сам в школе мало играл в футбол, но правила помнил. Сейчас надо отдать пас чуть назад своему нападающему и мчаться вперед. Нападающих двое – Томас и Задира Майк. Кому передать мяч? Лучше Майку – Томас очень уж важничает, хоть и старается это не показывать.

Жертва Рекламы свистнул.

Ник махнул ногой и вместо мяча поддел пустоту.

Одновременно Вик бросился, чтобы перехватить мяч – и не увидел его.

Братья несколько минут гонялись по полю, озираясь, и ничего не могли понять.

Большинство игроков стояли на месте. Они только внимательно следили за мячом, который под их взглядами беспорядочно метался в воздухе.

Братья сообразили: людям, умеющим мысленно что-то делать, совсем не обязательно делать это в действительности. Юные футболисты стояли на месте, меняя направление мяча своими взглядами. Мастерство заключалось в том, чтобы не просто лупить в сторону чужих ворот – там слишком велико прямое противодействие защитников и вратаря, а пасовать своим партнерам, вернее, их взглядам, чтобы мяч юлил, вихлялся, чтобы соперники не успевали следить за его траекторией.

Мяч приближался к воротам зеленых «Кривоблюмовских», Жень Чжао, четко рассчитав, взглядом пробил в верхний угол ворот, на которых стоял Эмми-Драчун. Но тот успел мысленно отбить его вверх – и мяч пролетел выше ворот, зрители зааплодировали и засвистели, приветствуя мастерство голкипера. Им по душе был и удар нападающего, только они не знали, кто именно ударил.

Вик и Ник, сообразив что к чему, присоединились и стали помогать своим товарищам.

Мяч то метался в воздухе, то катился по земле. В воздухе все-таки чаще. На этот раз он подлетел к воротам синих. Несколько секунд висел, мелко трясся и даже, казалось, гудел от напряжения, как шмель. Тут кто-то из зеленых поднапрягся – мяч метнулся к воротам. Патрик, стоявший в них, покраснел и выпучил глаза, уставившись на летящий прямо ему в лицо мяч, – и тот резко изменил траекторию и врезался в боковую штангу.

Теперь атака синих. Жень Чжао отдал быстрый пас вбок, Янгу Ли, тот высоко подбросил мяч взглядом, вернув его Жень Чжао. У последнего была отличная позиция, он мог бы успешно пробить сбоку, но Вик стоял еще удачнее – перед самыми воротами. И, как ни хотелось Жень Чжао блеснуть, командный дух возобладал, он отдал мяч Вику. Причем Вик успел скорректировать траекторию – мяч, летевший ему в голову, попал в ноги. Вик понимал, что противники изо всех сил будут мысленно выковыривать мяч у него из-под ног, поэтому он несколько раз прокрутился вокруг него, потом попинал с ноги на ногу, отчего зеленые пришли в замешательство, а потом, размахнувшись, послал его – нет, не в левый угол, как ожидал Эмми, Вик только размахнулся в том направлении, и не в правый, как думал Жень Чжао, считавший, что Вик делает обманное движение, Вик неожиданно ударил, причем именно ногой, а не мысленно, прямо в Эмми. Растерявшийся вратарь стоял с разинутым ртом и ничего не понимал: мяч пролетел мимо его уха и победно забултыхался в сетке.

Трибуны орали, свистели, кричали, топали, вопили, рыдали, смеялись.

Эйнштейн обнимался с Христом, хотя так и не понял, верит ли в него и в Бога вообще, другой Христос в то же самое время обнимался с одним из Мохаммедов.

Обнялись и Настя с Олегом (хотя Настя шепнула, что Ник, наверное, огорчен).

Обнялись и Мануэль с Лаурой.

Патрик горделиво глянул на Мойру, но, увы, Мойра влюбленно смотрела на Вика, хотя и знала, что продолжает любить Патрика.

Это детали, главное – гол был забит.

Эмми-Драчун так разозлился, что бросился на Вика с кулаками, крича:

– Это нечестно! Он ногой ударил! Так и дурак сумеет!

Но Жертва Рекламы засчитал гол, и матч продолжился.

И все чаще мяч катался по траве, попадая в ноги игрокам, все чаще юные футболисты лупили его ногами и бегали по полю, будто забыв, что могут сделать это мысленно. Воображелание делало их возможности почти безграничными, зато обычный способ, как они вдруг обнаружили, доставляет больше удовольствия, а уж какая радость была у зрителей, которые теперь видели, кто именно пасует, кто защищается, кто играет хорошо, а кто похуже. (Они видели это у настоящей сборной, но там, напомню, не было никакого интереса – просто дружеская разминка, показательное выступление.) Из вышеописанного следует вывод, господа дети, подростки и взрослые, что чем меньше возможностей используешь, тем больше удовольствия получаешь, как ни смешно это звучит. Поэтому тот, кто боится поголовного увлечения виртуальным миром, опасается зря: сколько ни живи в компьютере, творя там все, что душе угодно, все равно рано или поздно захочешь поработать собственными руками, ногами, всем телом. То есть и головой все-таки тоже, понимаете?

Ник с помощью воспрянувшего Томаса-Командира сумел вколотить ответный мяч. Патрик не поймал его, зато так высоко прыгнул, при этом чуть не ударившись головой о штангу, что зрители, даже враждебные, наградили его аплодисментами, а Мойра снисходительно улыбнулась. Да и сам Патрик почувствовал себя счастливее, чем если бы успешно отпихнул мяч взглядом или опять направил его в штангу.

И опять обнялись Эйнштейн с Христом, а другой Христос с Мохаммедом – потому что они болели не за какую-то команду, а за радость игры. То есть за всех, у кого удача.

Матч длился без перерыва сорок пять минут – все-таки это не взрослый футбол.

К сороковой минуте счет был три-три.

На трибунах творилось что-то невообразимое.

Тут зеленые болельщики общим усилием сумели прорвать защиту поля и мысленно вмешались, игра опять стала фантастической, мяч, крутясь, вертясь, мечась и скача, неуклонно приближался к воротам синих, но синие тоже воспользовались прорывом – ворота вдруг исчезли, а потом появились сбоку, а потом рядом с воротами зеленых.

Началось неописуемое. Помимо основного мяча стали летать мячи-призраки, ворота то появлялись в разных местах, то пропадали совсем, среди игроков оказались три Дэвида Бэкхема, четыре Пеле, по два Марадоны с обеих сторон, в воротах рядом с Патриком и Эмми встали два Льва Яшиных, а Зидан метался в центре, не понимая, за кого он играет.

Ольмек и Мьянти что-то кричали – их не было слышно.

Жертва Рекламы, позевывая, уселся на траву, видя, что ничего не может сделать, – да и не желая этого.

ЦРУ и помощники из последних сил удерживали разделительную защиту трибун. Это непростая технология, надо всем одновременно мысленно или вслух произносить одну и ту же фразу. Они и произносили: «Не допустим столкновения болельщиков!»

Но, несмотря на это, вдруг один из болельщиков каким-то образом прорвал защиту – не мысленно, а реально, выбежав на поле.

А потому, что он был не совсем болельщик. Он не собирался намять бока кому-то с противоположной трибуны, он хотел выпороть Роджера-Обжору, потому что это был, как вы уже догадались, боцман Пит. С самого начала матча, едва он увидел Роджера, все в нем взыграло: вот он, маленький негодяй, прямо перед ним – рукой достать! Да не достанешь – вокруг люди, могут воспрепятствовать. И боцман Пит терпел. У него текла злобная слюна, с ним чуть корчи не сделались оттого, что его недруг рядом, а выпороть нельзя. И вот он решил воспользоваться суматохой и сумятицей и осуществить наконец свое жгучее желание. Оно было не таким, против которого воздвигалась защита, поэтому боцман Пит и прорвался. Но в образовавшуюся брешь тут же рванулись другие, отчего лопнула вся система.

Живые бермудяне были смешаны с выдуманными, но множество выдуманных при этом были созданы с любовью, то есть имели почти реальное воплощение, и давка началась страшная.

– Ваше Высочество! – обратился Ольмек к Печальному Принцу. – Вы же можете помочь, вмешайтесь! Накажите этих синих уродов!

– Не сваливайте на других свою вину! – закричал Мьянти. – Ваше высочество, вы же сами хотите исчезнуть, значит, вы наш – так помогите своим!

Печальный Принц оставался неподвижен.

Он не хотел помогать ни синим, ни зеленым.

А взять и прекратить схватку, остановить сражающихся – не было у него такой силы.

Да и ни у кого никогда не было. Кто вспомнит из истории пример – хотя бы один! – когда сражающиеся войска вдруг остановились бы? Начавший воевать остановиться не может, вот закон истории – не бермудийской, общей, а Бермудия наша при всех ее фантастических особенностях не больше, чем отражение остального мира…

Битва продолжалась.

Конечно, Мануэль, солдат с юности, не мог остаться в стороне. И хорошая возможность показать себя Лауре, не правда ли? Поэтому он возглавил отряд сильных мужчин, которые сразу же почувствовали в нем лидера и ринулись за ним туда, где были такие же сильные мужчины противника.

Олег тоже засучил рукава.

– Ты что? – вскрикнула Настя, удерживая его. – Ты же терпеть не можешь всяких дурацких драк, сам говорил!

– Я мужчина или нет? – ответил Олег. – Пусти! Там наши дети!

Он зря беспокоился: члены ЦРУ, вернее, те из них, кто сохранил хладнокровие, в частности Грязь Кошмаровна, оградили детей тройным куполом защиты, юные футболисты сгрудились в центре, и дерущиеся толпы огибали их, натыкаясь на невидимую преграду. Настя это видела и хотела объяснить Олегу, но было уже поздно: он врезался в толпу и, зараженный общим азартом, с ходу угостил кого-то увесистым ударом. Причем, возможно, он ударил своего. Это объяснимо: хотя на зеленых болельщиках преобладала одежда зеленого цвета, а на синих, соответственно, – синяя, в ходе схватки многие остались без футболок, рубашек, а некоторые и без штанов, поэтому различить, кто есть кто, было трудно.

Но тут на Олега налетел огромный человек, похожий на боксера Валуева, причем это был не настоящий Валуев, а выдуманный, им управлял вообразивший его хилый человечек – так, как управляют усовершенствованным роботом; сам не участвуя в драке, человечек зато наслаждался боем таким вот образом. Валуев махнул кулачищем, Олег успел пригнуться, кулак просвистел над его головой, но даже ветра, взметнувшегося от этого дюжего удара, хватило, чтобы Олег отлетел метров на пять. Он пытался встать, но ему не давали, сминали, затаптывали. Настя, увидев это, вскрикнула:

– Да что же вы делаете?!

И стала пробираться к Олегу, но ее тут же сшибли, она упала. Закрывая голову, пыталась подняться – не могла.

Настя, понимая, что от Олега сейчас помощи ждать не приходится, вскрикнула жалобно:

– Мануэль!

А потом еще жалобней:

– Вик! Ник!

Мануэль не услышал ее, а вот Ник и Вик услышали.

Они оба разом вскрикнули:

– Мама!

Но голоса их прозвучали как жужжанье двух мух на хеви-металлическом концерте.

Товарищи Ника и товарищи Вика решили помочь им. Усилив громкость своих голосов воображеланием, они прокричали:

– Мама!

И еще раз – по команде Томаса: «Три-четыре!»:

– Ма-ма!

Всё остановилось и замерло.

Это было очень вовремя: враги сначала увлеклись рукопашной, но потом вспомнили, что у них есть и другие возможности, и вот один выхватил автомат, другой – сразу два пистолета, третий – небольшую ракетную установку, четвертый оказался в танке, пятый наскоро силился воображелать боевой вертолет…

Короче, если бы не этот отчаянный крик, то население Бермудии могло уничтожить само себя.

Запоздало завыли сирены – это подъехали несколько десятков машин «скорой помощи», чтобы собрать и увезти раненых.

По счастью, вернее, по счастливой случайности, никто убит не был. Но пострадали многие.

Ричард Ричард исчез со стадиона в самом начале драки.

Там Вик – и ему грозит опасность! – опомнился он вдруг. И хотел попасть на стадион с помощью воображелания. Но не получилось.

– Неужели я такой трус? Неужели я себя обманываю и на самом деле не хочу туда попасть? – горько спросил он себя и ответил: – Да, трус. Да, обманываешь. Дрожишь за свою шкуру.

Тогда Ричард Ричард бросился ко входу, чтобы попасть на стадион обычным способом. Но контролеры его не пустили.

– Что ж, я ничего не могу поделать. Я хотел пройти – но меня не пускают. Вы ведь меня не пускаете? – уточнил он у контролеров.

– Не пускаем.

– Ну вот. Что же я могу поделать? Ничего! – развел руками Ричард Ричард.

45. Боевые действия Мануэля

В Бермудии разгорелась настоящая война. Вернее, не совсем настоящая. В настоящей войне знаешь, на кого напасть, когда напасть, в каком количестве и т. п. Разведка выясняет расположение вражеских сил, ракетные войска и артиллерия ведут огневую подготовку, уничтожают боевые объекты и большие скопления войск противника, затем в наступление идут солдаты и добивают тех, кто остался жив.

В Бермудии все гораздо сложнее. Где враг – неизвестно. В каком направлении вести огневую подготовку – непонятно. Откуда ждать нападения – никто не знает.

Но Мануэля это не смущало, он с первой же минуты столкновения на стадионе возглавил большой отряд, который стал основой повстанческой армии, образованной в считаные часы. В Бермудии ведь было довольно много военных – летчики пропавших самолетов, экипажи исчезнувших подводных лодок и военных кораблей, а также морские пехотинцы, которых отправляла одна страна в другую для выполнения боевой задачи, но они не доплыли, все разом пожелав лучше сгинуть в неизвестном пространстве Бермудии, чем погибнуть на поле сражения.

Обретались тут три камикадзе, поднявшиеся во время Второй мировой войны с японского авианосца, заплывшего в эти воды. Из-за густого тумана они не сумели потопить три вражеских линкора и с честью погибнуть, возвращение назад живыми и с невыполненной задачей было для них смерти подобно, вернее, хуже смерти, поэтому они желали провалиться сквозь землю, то есть сквозь воду, от позора – и провалились. В Бермудии линкоров не было, а стремление исполнить свой долг у них осталось навсегда. Конечно, после определенной тренировки силы воображелания они могли создать этих линкоров хоть целую эскадру, а потом, поднявшись в воздух на воображенных самолетах, доблестно эту эскадру потопить, погибнув при этом. Но их смущало, что корабли противника все-таки, как ни крути, будут ненастоящие, а смерть при этом может получиться настоящей. Неравноценно. Нападать же на оказавшихся в Бермудии вражеских моряков с тех самых линкоров, которые все-таки были потоплены, хоть и другими героями, они тоже не хотели: собираясь истребить флотилию американцев, они к самим американцам, в общем-то, не испытывали ненависти. Не получалось. Представят вражеский корабль – и воинственный дух загорается, жажда уничтожить и умереть нестерпима, увидят вражеского моряка или даже целый десяток – никаких эмоций, наоборот, полюбили с этими моряками беседовать, дружески разговаривать о войне, рассуждая, кто мог бы победить, если бы все было не так, как было, а так, как предполагалось…

Сначала вояки попытались создать регулярную армию Бермудии – на случай, если когда-нибудь кто-нибудь нападет. Но столкнулись с непредвиденными трудностями. Армия – это субординация, дисциплина. Командиры приказывают, подчиненные исполняют. Командир заставит тебя сто раз туда-сюда ходить строевым шагом по плацу – терпи, это служба. Бравый генерал, взявший на себя командование, тут же провел учения под дождем и снегом, заставив солдат бегать, ползать, прыгать, а потом лихо маршировать мимо трибуны и отдавать честь. Кончилось печально: генерала на трибуне сначала скрючило, потом скорчило, потом перекосило, потом ему на голову свалилась куча навоза, в бок ему уткнулись три вилки, а в итоге его просто-напросто разорвало на мелкие куски. То есть, как вы понимаете, все это были мысленные пожелания маршировавших измученных солдат, которые в обычных условиях остались бы в их головах, а в Бермудии превратились в реальные действия, так неприятно сказавшиеся на генерале. Естественно, с этой минуты никто уже не хотел быть военачальником, а нет военачальника – нет и войска.

И бывшие солдаты устроились в Бермудии полицейскими и охранниками, но это была лишь видимость работы. Серьезные преступления в Бермудии случались редко, а если и случались, то поймать нарушителя было крайне трудно: он шмыгал в первый попавшийся закоулок искривленного пространства, нырял в воображенное озеро и уплывал на воображенной подводной лодке или улетал на воображенном самолете. Охранять объекты – тоже проблема (за исключением разве что ЦРУ): сегодня объект есть, а завтра его нет или он в другом месте.

Большинство перешло на гражданское положение, собираясь заняться тем, чем хотели заниматься помимо службы в армии. Но выяснилось, что их дела тут никому не нужны. Отдыхай сколько влезет. И они с удовольствием стали отдыхать – но уже не влезало. Уже надоело до последней степени. И они не раз с печалью, странной для самих себя, вспоминали о военной службе. Тогда, по крайней мере, было понятно, зачем и как жить: утром подъем, зарядка, завтрак, потом учебные занятия или боевые действия, где тебе всегда прикажут, укажут и покажут. Ошибся – заплатил жизнью. Отличился – наградили. Все ясно. А тут – никакой ясности. Хочешь – вставай, хочешь – лежи целыми днями, хочешь – делай зарядку, хочешь – не делай.

Поэтому, когда начались волнения на стадионе, они почувствовали себя в своей стихии. Тут же сформировались в отделения и взводы и безоговорочно признали Мануэля лидером. Он ведь был латиноамериканец, а у латиноамериканцев долгое время любимой народной забавой были государственные перевороты, смена одного диктатора другим, организация революции с последующей контрреволюцией. У Мануэля страсть к повстанческим действиям была в крови да плюс боевой опыт и умение четко ставить задачи, по чему соскучились военные. Собрав командиров подразделений, он сказал им:

– Вот что! Они тут разжирели и превратились в свиней! Мы им устроим! Жизнь покажется им адом! Все как миленькие захотят вернуться! А не захотят – им же хуже. Кто не сдается, того уничтожают. Поэтому или зеленый становится синим – или к стенке! Поняли?

– Так точно, полковник! – ответили командиры.

Возле Мануэля, кстати, находился Хорхе в роли начальника штаба, ординарца, телохранителя и задушевного друга. Мануэль, как настоящий военный, не доверял никому, кроме себя, поэтому предпочел иметь одного-единственного приближенного человека, который уж точно не подведет, потому что это в определенном смысле часть самого Мануэля.

Была рядом и Лаура. Мануэль в горячке военных приготовлений на время почти забыл о своем желании убить ее, а если и вспоминал, то легко перебарывал неожиданный приступ кровожадности.

Отряды Мануэля начали рыскать по всему пространству Бермудии. Впрочем, рыскать – неточно сказано, иногда всем вместе достаточно было пожелать: «Хотим туда, где зеленые!» – и они там оказывались.

Вопрос: почему зеленые не убегали?

Ответ: они убегали. Они прятались. Они воображали себя в неприступных крепостях и бункерах. Что же им мешало там отсидеться?

Страх.

Страх, господа дети, подростки и взрослые, страх, главный враг воюющего человека, да и не воюющего тоже, – вот что их подводило. Сидит бедный зеленый, дрожит и думает: они меня не найдут, они не сумеют проникнуть сквозь эти стены!

Но кто-то внутренний ехидно возражает:

– А они их взорвут!

Дрожащий бодрится:

– А я придумал их такими, что взрывы должны отскакивать и поражать нападающих!

А внутренний ехидный посмеивается:

– А они это поймут и вообразят, что отскочившая ударная волна вернется с утроенной силой!

– А у меня упятеренная защита!

– А они удесятерят!

– А я удвадцатерю!

– А они упятидесятерят!

– А я утысячерю!

– А они умиллионят!

– А я умиллиардю!

– А они уквинтиллионят!

– Что ты мелешь! – в истерике вскрикивает дрожащий. – Уквинтиллионят! Такого и слова-то нет!

– Слова нет, а ударная волна есть! – злорадничает хитрый внутренний трус.

И он побеждает: трусливая фантазия предательски показывает дрожащему, как рушатся стены от квинтиллионной ударной волны, – и они рушатся на самом деле. Дрожащий невольно представляет, что сейчас его обнаружат, – и его обнаруживают. Тут же отряд синих хватает его. По приказу Мануэля врага должны были поставить к стенке, но стенки почему-то, как правило, не оказывалось. Вроде бы в чем проблема? Нет стенки – надо ее воображелать! Но у воинов, отвыкших убивать, никак это не получалось, да и жертва, сообразив, в чем загвоздка, изо всех сил сопротивлялась, мысленно отрицая стену со страшной силой, объяснимой желанием жить, – оно ведь сильнее всех желаний. Поэтому пленников доставляли в тюрьму, построенную и поддерживаемую десятью могучими воображелателями девятого уровня.

46. Ответные действия зеленых. Настя бунтует и поет

Мне кажется, господа дети, подростки и взрослые, что у вас ощущение, будто бы я на стороне синих, а о зеленых отзываюсь с неодобрением. Уверяю вас, это не так. Конечно, есть зеленые, радеющие только о себе. Они жили в прежнем мире плохо, были голодными или бедными, униженными и оскорбленными, здешняя жизнь показалась им раем. Но и среди синих есть точно такие же эгоисты, желающие всего лишь избавиться от головной или зубной боли или вернуться к прежней деятельности – не всегда благовидной, между прочим.

Однако и среди тех, и среди других имелись люди, занимавшие зеленую или синюю позицию не из шкурных интересов, а принципиально.

Из чего исходили зеленые, в том числе Ольмек, сопротивляясь возвращению? Ольмек уже говорил об этом в споре с Мьянти, но нелишне повторить: зеленые опасались, что вернувшиеся не удержатся и всем расскажут о райской стране. И тут же со всех сторон света люди в великом множестве поплывут и полетят туда, чтобы оказаться в блаженной Бермудии, где ничего не надо делать, а только желать – и желаемое тут же тебе явится. Мечта! Но мечта опасная: тут будут наслаждаться жизнью на всем готовом, а брошенная остальная земля придет в запустение. Никто не будет производить вещи, а в результате они рано или поздно перестанут появляться здесь. Неважно, заимствуются они или копируются – заимствовать будет нечего и копировать не с чего. Успокоительные слова Мьянти, что люди не так легко снимаются с насиженных мест и повальное паломничество в Бермудию вовсе не обязательно, Ольмека не убедили: он считал, что когда появляется возможность плохое сменить на хорошее, а хорошее на лучшее, люди всегда эту возможность используют – учитывая их склонность считать, что самое лучшее не там, где они живут, а где-то в другом месте.

Короче, каких бы теорий ни придерживались зеленые, стало не до них: надо сопротивляться.

Зеленые в ЦРУ потребовали созвать общее собрание. На нем Ольмек и его сотрудники предъявили Мьянти и его сотрудникам обвинение в развязывании войны.

Последние ответили, что они войну не развязывали, она развязалась сама собой.

Ольмек напомнил, что инициаторы боевых действий – синие.

Мьянти ответил, что Мануэль из новеньких, и если уж новенький так быстро стал синим и даже возглавил отряды, значит, синяя идея правильнее. И не лучше ли зеленым вместо бесполезных дебатов просто примкнуть к синим и закончить все полюбовно?

– Полюбовно прекратить историю Бермудии? Это вы имеете в виду? – спросил Ольмек.

– Она должна закончиться, люди должны вернуться! – ответил Мьянти.

– Но тысячи, сотни тысяч других устремятся сюда!

– Не обязательно. Мы расскажем людям, какие здесь возникают проблемы, и они крепко подумают, прежде чем захотят сюда.

– Люди сначала хотят, а потом думают! – возразил Ольмек.

Спорили три часа и в результате договорились сохранять мир хотя бы на территории ЦРУ и Белого города. Проголосовали единогласно, только где-то в углу смущенно клацнул затвор автомата. Все замерли. Подозреваемый встал и развел руки: дескать, хоть обыщите, ничего нет.

Само собой, долго ли умеючи воображелать автомат и тут же заставить его исчезнуть?

Атмосфера в ЦРУ стала нехорошей, тревожной, подозрительной.

Вдобавок ко всем неприятностям предвыборная кампания оказалась под угрозой срыва: Настя заняла категорическую позицию и была против того, чтобы ее сыновья стали соперниками на политической основе. Через Пятницу она потребовала аудиенции у короля или хотя бы Председателей.

Ольмек и Мьянти приняли ее.

– Я не все знаю о ваших порядках, – волнуясь, начала Настя, – но объясните, господа Председатели, с какой стати детей выдвигают кандидатами на такой высокий пост?

– У них замечательные способности, – объяснил Ольмек.

– Но они все-таки дети! Какие бы ни были способности, они не могут выполнять взрослую работу!

– Эта работа – представительская. Все решают Председатели и ЦРУ.

– Тогда тем более! Пусть кто-нибудь еще представительствует! А главное – они же братья! Зачем братьям становиться соперниками?

– Почему бы и нет? В спорте это часто бывает. Братья Шумахеры. Братья Кличко. Братья Знаменские. Поймите, в Бермудии сложилась очень непростая обстановка. Необходимо примирение. И то, что кандидаты не враги, а именно братья, это очень хорошо! Нам нужны миролюбивые выборы.

– Знаю я это миролюбие! Политика и миролюбие! Рассказывайте сказки! В общем, я против!

– В таком случае мы вас устраним! – не выдержал Ольмек, слишком взвинченный событиями последнего времени.

– Коллега хочет сказать, что нам придется каким-то образом нейтрализовать вас, – пояснил Мьянти.

– Да любым образом! – бушевал Ольмек. – Вы даже не представляете, какие у нас возможности! Бермудия – бездонное пространство! И у нас хватит силы держать вас в одном месте, а ваших детей – в другом! И вы их никогда не увидите! Поняли меня? Никогда!

Настя возмутилась:

– Что?! Вы мне угрожаете? Мои дети всегда будут со мной!

И тут же Вик и Ник оказались в зале.

Обоим было некогда – Ник, как всегда, играл, а Вик, как всегда, мысленно искал выход из Бермудии, оба в этот момент, увы, не думали о маме, но желание Насти увидеть их оказалось настолько сильным, что зашкалило за все возможные уровни воображелания, и Ольмек с Мьянти не сумели противодействовать.

– Так! – сказала Настя. – Вик, Ник! Прекращайте эту ерунду! Кандидатами вы не будете! И ни на шаг от меня, ясно? Только попробуйте исчезнуть: запру дома – и никаких игр, никакого компьютера, никакого телевизора – вообще ничего!

Братья очень удивились: они никогда не видели такой свою маму.

Им хотелось улизнуть, но они не сумели. Не получилось!

– Невероятный, неизвестный мне уровень воображелания! – изумленно прошептал Мьянти.

– Материнская любовь, – с отвращением объяснил Ольмек. – Ничего, уважаемый враг, Бермудия нам поможет.

И зазвучала музыка.

Это была фонограмма одной из лучших песен Насти.

Но пел эту песню другой голос.

Пел очень плохо, просто отвратительно.

– Сбиваете меня с толку? – спросила Настя. – Выключите немедленно!

Ольмек и Мьянти развели руками, но желание Насти частично исполнилось – исчез голос.

И Настя запела сама.

Растерянно оглядываясь, держа детей за руки, чтобы не пропали, она пела, все больше увлекаясь. Исчез кабинет вместе с Председателями, появился большой зал с публикой, которая слушала Настю и плакала благодарными слезами. Поэтому Настя запела вторую песню – ей и самой хотелось этого, и она не могла обмануть ожидания людей.

– Неужели тяга к искусству сильней материнской любви? – спросил Мьянти Ольмека (они сидели в зале).

– Не всегда. Просто когда дети рядом, хочется еще чего-то.

А дети были уже не рядом – Вик и Ник исчезли.

Настя этого не заметила, она продолжала петь.

Ольмек и Мьянти поняли, что им вплоть до выборов придется поддерживать в Насте то, с чем она сюда попала: желание петь и быть знаменитой.

Они дали задание Пятнице: пусть тот убедит Настю, что она обязалась дать ряд концертов. Звезды при всей их безалаберности народ удивительно обязательный, когда дело касается их творчества, концертов и выступлений.

Пятница обещал сделать все возможное.

– Но у нас с Олегами опять проблемы, – сказал он, сокрушенно вздыхая и при этом улыбаясь так, будто эти проблемы доставляли ему большое удовольствие.

– В чем дело?

– Они опять воюют!

47. Сговор Председателей с Олегами

Олег после матча опять раздесятерился. Началось с пустяка: разгоряченный схваткой, он захотел выпить пива. Выпил бутылку, взял еще одну. Но тут же начал урезонивать себя:

– Хватит, не время!

– Будешь ты мне указывать! – тут же возмутился находящийся в нем Олег-Выпивоха. И вышел из него, и направился в бар.

К нему тут же присоединились Гуляка и Бездельник. В баре их уже ждали сразу три Ольги.

Грубиян этого стерпеть не мог и тоже выделился. За компанию пошел с ним и Олег-Финансист-Нехороший.

– Но мы-то уж не будем делиться! – сказал один из внутренних голосов Олега, а именно Олег-Финансист-Хороший.

Но было уже поздно: Олег-Ребенок, незаметно отсоединившийся, прильнул к игральному автомату (они тут были на каждом углу).

– Кстати, надо бы узнать, как там Вик и Ник, – сказал Олег-Отец, удаляясь.

После этого Олегам – Мужу, Спортсмену и Финансисту – было уже как-то обидно находиться в одном теле, тогда как остальные гуляют сами по себе.

Они тоже захотели перекусить и, желая показать, что не боятся нехороших Олегов, зашли в тот же бар.

Немедленно возник скандал. Олег-Отец, не успевший уйти далеко, и Олег-Ребенок прибежали поддержать своих.

Кончилось это тем, что всех десятерых Олегов опять забрали, привезли в ЦРУ, где Ольмек и Мьянти решили провести с ними увещевательную беседу.

– Поймите, – сказал Мьянти, – в стране и так творится черт знает что, а тут вы со своими сварами!

– В какой стране? – спросил Олег-Отец.

– В Бермудии.

– Разве это страна? – усмехнулся Олег-Муж.

– А что же? Государство.

– Бросьте! – махнул рукой Олег-Финансист-Хороший. (Впрочем, Олег-Финансист-Нехороший тоже махнул рукой.) – Какое государство? Государство – это что?

– Извините, не первое столетие правим, разбираемся! – заносчиво сказал Ольмек.

– Не думаю! – усомнился Олег-Муж. – Государство – это правосудие, экономика, армия, а главное – финансы. У вас есть финансы?

Ольмек и Мьянти переглянулись. И поняли друг друга. И Мьянти вкрадчиво сказал:

– Вы попали в самую точку. Финансов в Бермудии нет. Может быть, отсюда все неприятности? А давайте мы поручим вам…

– Мы вас попросим! – уточнил Ольмек.

– Да. Мы попросим вас разработать финансовую систему. Хотите?

Олеги хотели. В конце концов, они попали сюда еще и потому, что Олегу не терпелось заняться работой. Следовательно, это желание требовало реализации, но до этого мешали другие желания. И вот ему, то есть им, предоставляют такую возможность.

– Когда можете начать? – спросил Ольмек.

– Да хоть сейчас!

И тут же появились компьютеры, тут же вокруг кабинета Олегов выстроились комнатки для помощников, тут же забегали курьеры и секретарши. Не менее ста человек, возглавляемые Олегами, принялись за работу.

Как только перед ними появились сводки, схемы, диаграммы и колонки цифр, Олеги стали одинаковыми – Олег-Ребенок и думать забыл про игры, Выпивоха про пиво, а Гуляка про Ольг и вообще женщин.

– Залюбуешься! – восхитился Мьянти, глядя на эту деловую суету и обращаясь к Ольмеку, но того уже не было.

48. Инициатива Мощного Удара

Ольмек откликнулся на настойчивые запросы Мощного Удара и оказался у него в бункере, который Мощный Удар себе воображелал, учитывая начавшиеся боевые действия.

– Мы так и будем терпеть эти унижения? – в лоб спросил Ольмека Мощный Удар.

– А что вы предлагаете?

– Немедленную войну до победного конца! Лучше тут останется сто человек, но те, кто хотят остаться!

– А если останутся сто человек, которые не хотят остаться?

– Почему? Победим – мы!

– Вы уверены?

– А кто же еще? – Мощный Удар даже засмеялся. Он не мог себе представить, что победит не он.

– Послушайте, любезный, – внушительно сказал Ольмек. – Я старше вас на три с половиной тысячи лет. Я свидетель человеческой истории. Все победоносные войны кончались поражениями. Не было ни одного победившего народа, которые не оказался бы в результате побежденным.

– Ерунда! – махнул рукой Мощный Удар. – У нас тут не человечество, а Бермудия! Тут все по-другому.

Перебить синих – и дело с концом! А для начала устроить пару терактов.

– Хорошо, – неожиданно согласился Ольмек. – Но при условии: предоставьте мне план этих терактов. Они должны быть такими, чтобы их как бы совершили зеленые, но чтобы зеленые при этом оказались ни при чем.

– Это как? – озадачился Мощный Удар.

– Вот и думайте как. А пока организуйте патрулирование, чтобы не было преждевременных эксцессов.

Таким образом, все оказались при деле, и Ольмек вздохнул спокойно – вернее, не совсем спокойно: он предчувствовал, что главные испытания впереди.

49. Разведка синих школьников

Вик напомнил товарищам о том, что они хотели опросить население, чтобы понять, кто действительно хочет остаться, а кто – исчезнуть. Чувствуя себя помощниками в большом деле, они взялись за это. Сначала обошли свою часть Белого города (которая была обнесена в настоящий момент тройной защитой) и спрашивали у всех встречных и поперечных, в самом деле они хотят вернуться или им только кажется? Поголовно все ответили, что ничего им не кажется, они в самом деле хотят вернуться.

Но надо было для объективности опросить и зеленых – а как? Те сгруппировались в зеленой части Белого города, за исключением тех, кто был напуган суматохой и начавшимися решительными действиями Мануэля и исчез в неизвестном направлении. В этой части Мощный Удар недавно ввел комендантский час, военизированные патрули обходили улицы, жители попрятались по домам.

Было два варианта. Первый: запросить ЦРУ разрешение провести совместную (с зелеными школьниками) детскую миролюбивую акцию. Второй: проникнуть туда тайно. Естественно, даже без обсуждения выбрали второй вариант. ЦРУ разрешения скорее всего не даст. А если и даст, не очень-то охота встречаться с зелеными ровесниками – они и на футболе надоели. Лучше проникнуть тайно. Зеленые, люди более робкие (так как держались за свое благополучие), слишком боялись, что не сумеют выстроить сильную защиту, а раз боялись, то, следовательно, и не сумели выстроить, прорвать ее оказалось легко.

Пошли только старшие из синих школьников. Разделились на тройки: Жун Фен – Жень Чжао – Янг Ли, Ли Чен – Патрик – Мойра. Вик же мысленно позвал Ричарда Ричарда. И тот нехотя явился.

– Пожалуйста, сходите со мной к зеленым, – попросил Вик. – Вы же сам зеленый. Вы, наверно, там и живете?

– Я живу отдельно. Тебе опасно там появляться.

– Поэтому я и прошу.

– Рядом с тобой я тоже буду подвергаться опасности.

– Ну, извините, – сказал Вик. – Придется пойти одному.

– Черт бы тебя побрал! – закричал Ричард Ричард. – Я не могу допустить, чтобы тебе причинили вред! Я себе этого не прощу, я с ума сойду от чувства вины!

– Тогда пойдемте.

– А если меня ранят или убьют? Этого я себе уж точно не прощу!

– Как хотите! – пожал плечами Вик.

– Как хочу! Ты думаешь, это просто? Я не хочу с тобой идти, но у меня непреодолимое желание с тобой пойти! Хорошо, пойдем – но ненадолго! Иначе, клянусь, брошу тебя – и делай что хочешь!

Разведчики воображелали себе восемь раций, настроили на одну волну, договорились о позывных во избежание перехвата.

Вышли вечером, в сумерки.

Осторожно крались по одинаковым зеленовато-белым улицам, обходя патрули.

Сначала никто не встречался, некого было спросить.

Но вот троице Ли Чен – Патрик – Мойра попался бермудянин по прозвищу Куда Глаза Глядят. Его судьба была особенной: однажды он крепко поссорился с женой, поставил в океанский катер два ящика виски (взяв их из собственного магазина, которым владел) и поплыл куда глаза глядят. Он плыл и пил сначала от злости на жену, потом от радости, что никто его не пилит, а потом от страха, потому что начался шторм. Его пригнало в бермудийские воды, где выпивка кончилась. Ему было так плохо, что он сказал: «Да лучше пропасть, чем…» – и, не договорив, пропал. А поскольку последним его желанием, помимо пропасть, было еще и сделаться опять пьяным, то он им и сделался. И жил в Бермудии, не просыхая, не трезвея, вот уже лет двадцать, при этом не пил ни капли – не было необходимости.

Подростки остановили Куда Глаза Глядят, представились членами детского совета при ЦРУ и спросили, хочет ли он на самом деле остаться здесь или не прочь вернуться.

– Дети! Цветы жизни! – умилился Куда Глаза Глядят.

– Да, мы цветы жизни, – с улыбкой сказала Ли Чен, – но все-таки ответьте на вопрос.

– Какой вопрос?

– Хотите ли вы остаться или вернуться?

– Куда вернуться?

– Домой?

– Дом, милый дом! – запел Куда Глаза Глядят. – Давайте хором, ребятки: дом, милый дом!

– Записывай – хочет вернуться, – сказала Ли Чен Патрику.

– Кто? – спросил Куда Глаза Глядят.

– Вы.

– Да? – удивился Куда Глаза Глядят. – Что ж, очень может быть. А где мой дом?

– Это вам лучше знать, – сказала Мойра. – Пошли дальше, вы что, не видите, он пьяный!

– Я не пьяный! – возразил Куда Глаза Глядят. – Хотя и пьян!

Троица ушла, а он подумал, что в самом деле время позднее, пора бы прибиться к дому. Он кое-как воображелал себе дом. Это был не дом, а что-то вроде конуры, только побольше – кривые дощатые стены, покосившаяся крыша, дверной проем без двери. Но Куда Глаза Глядят было все равно, он вошел, увидел лежбище из старого тряпья и с наслаждением вытянулся на нем.

Вик, бродя с Ричардом Ричардом по пустынным улицам, уже решил, что из их затеи ничего не получится, и собирался объявить по рации общий сбор, чтобы вместе убраться отсюда. Но в это время по улице проходил патруль, возглавляемый Мощным Ударом. Тот увидел незнакомцев и сразу понял, что это враги.

– Стоять! – приказал он.

– Бежим! – закричал Ричард Ричард.

Они с Виком побежали, но впереди выросла стена. Ричард Ричард попытался ее разрушить – не получилось: превосходящие силы патрульных не позволили ему это сделать.

Патруль приближался.

– Не двигаться – буду стрелять! – предупредил Мощный Удар.

И для острастки выстрелил – и, будучи метким стрелком, попал в стену над головой Ричарда Ричарда. Кирпичная крошка посыпалась на шлем, Ричард Ричард съежился и прошептал в отчаянии:

– Я не могу… Я хочу жить! Надо перенестись отсюда!

И он попробовал это сделать. Не вышло.

– Я хотел вместе с тобой, но это слишком большой груз для меня – они не дают нам исчезнуть вместе. Прости, мальчик, но я один…

– Предаете? – грустно спросил Вик.

– Почему? Делаю выбор. Или мы погибнем оба, или один ты. Это просто логика.

– Свинская это логика. Ладно, исчезайте.

– Ты разрешаешь? – обрадовался Ричард Ричард. – Учти, ты сам предложил!

И он медленно (ему мешали) растворился. Мощный Удар выстрелил, но уже в пустоту.

– А тебе деваться некуда! – засмеялся Мощный Удар, не спеша приближаясь, наслаждаясь страхом мальчика.

Но Вик не столько боялся, сколько лихорадочно размышлял, как быть.

Он обернулся и посмотрел на стену. Надо как можно реальней представить брешь в стене.

Он попытался. Посыпалась кирпичная пыль.

Он напрягся. Появилась трещина.

– Эй, буду стрелять! – закричал Мощный Удар.

И тут кирпичи посыпались из стены, появилась дыра. Вик нырнул в нее.

Мощный Удар поднял пистолет – и успел бы выстрелить, но Вик оглянулся, посмотрел на пистолет – и тот выпал из руки Мощного Удара.

– Ну и силища! – удивился один из патрульных.

– Молчи, не то пристрелю! – в бешенстве заорал на него Мощный Удар. – Вперед!

И они продолжили преследование.

Вик побежал по синей части Белого города. В этот момент защита усилилась: Мощный Удар по системе экстренной связи оповестил жителей, что в городе шпионы и их надо поймать. Желание схватить шпионов пересилило трусость, жители напряглись и сделали защиту непроницаемой. Ни физически, ни силой воображелания преодолеть ее было нельзя.

Поняв это, Вик начал петлять по улицам и закоулкам.

И на пороге одного из домов увидел человека, который призывно махал рукой.

Вик подбежал и увидел Жертву Рекламы.

– Здравствуйте! – задыхаясь, сказал он.

Жертва Рекламы, не имея желаний и предпочтений, был попеременно то синим, то зеленым, жил то в синей части, то в зеленой, поэтому и те, и другие считали его своим.

– Вы меня не выдадите? – спросил Вик. – Спрячете?

– Пожалуй, – ответил Жертва Рекламы с оттенком удивления в голосе. Он удивлялся сам себе.

И был даже слегка взволнован, это его тоже удивляло: он давным-давно забыл, что такое волнение.

Он провел Вика в дом, обставленный с поразительным безвкусием (потому что Жертве Рекламы было все равно), дал ему стакан воды.

Выражение удивления не сходило с его лица.

– Сам не понимаю, как это произошло, – сказал он. – У меня ведь нет никаких желаний. Кроме разве одного: иметь какие-нибудь желания. Чего я только не пробовал, чтобы во мне проснулись желания! Воображал лучшие вещи, дорогие безделушки, воображал все что можно. Бесполезно. Я живу и постоянно прислушиваюсь к себе: не шевельнулось ли что-нибудь? Нет. Но вот я услышал сообщение, что в городе шпионы. Вышел посмотреть. Это не любопытство, это симуляция любопытства, понимаешь, мальчик? Я ведь помню, что в таких случаях людям становится любопытно. Вот я и вышел. Смотрю: ты бежишь. И мне невольно захотелось, чтобы тебя не поймали. Я это четко почувствовал. Мне стало тебя почему-то жалко. Странно.

– Ничего странного, – не согласился Вик. – Когда в кино кто-то убегает, всегда хочется, чтобы он убежал.

Эффект такой. Психологический. Чувствуешь себя на месте убегающего.

– Вот! Именно! Я что-то почувствовал! Как же получается? За себя я не умею чувствовать – а за других умею?

– А вы разве раньше не пробовали что-то за других почувствовать? – спросил Вик.

– Нет! В том-то и дело! А ведь это путь, ключ, это эврика! Действительно, я искал желания только в себе и для себя! И даже не пробовал пожелать что-то другому! А ведь оказывается – радость получаешь не только когда исполняются твои желания, а когда и чужие тоже, когда другой тоже радуется!

– Давно известно, – подтвердил Вик. – Я иногда нарочно убираю в комнате – не потому, что там действительно так уж грязно, это деловой беспорядок, а чтобы мама порадовалась. Она радуется – мне хорошо.

– Да? В самом деле? – жадно спрашивал Жертва Рекламы.

– Вы просто дикий какой-то! – откровенно сказал Вик, прислушиваясь к звукам на улице.

– Именно, дикий! – не обиделся, а даже обрадовался Жертва Рекламы. – Я всегда желал чего-нибудь себе и ни разу не попробовал пожелать чего-то другому! И вот пожелал – и какое удовольствие получил! Что для тебя еще сделать?

– Ничего. Просто если к вам придут и спросят про меня, вы ничего не говорите.

– Конечно, конечно! – с готовностью согласился Жертва Рекламы. – Чего-то ты хочешь?

– Вообще-то я бы хотел убраться отсюда. Из города и вообще из Бермудии. Но не один, с папой, с мамой и братом.

– Прекрасно! – воскликнул Жертва Рекламы. – Как это прекрасно!

– Вы тоже хотите убраться?

– Нет. Я ничего не хочу. Но я рад за тебя, что ты этого хочешь!

– Пожалуйста, тише! – попросил Вик.

И тут постучали в дверь.

– Спрячьте меня! – пошептал Вик.

– Конечно, конечно!

Жертва Рекламы открыл люк, и Вик сбежал по ступенькам в подвал. Люк закрылся.

Было слышно, как вошли несколько человек. Противный писклявый голос что-то неразборчиво спросил.

Жертва Рекламы неразборчиво ответил.

Писклявый голос спросил громче.

Жертва Рекламы ответил тише.

Писклявый голос завопил так, будто его резали – то есть не голос резали, а его обладателя.

Закричал что-то и Жертва Рекламы.

Люк открылся.

Вик медленно поднялся по лестнице.

– Все-таки выдали? – спросил он Жертву Рекламы.

Тот одной рукой держался за скулу, а другой отмахнулся от глупого вопроса. Лицо его при этом светилось радостью.

– Второе открытие за один вечер! – поделился он этой радостью со всеми. – Оказывается, можно не только желать другому чего-то хорошего, можно себе не желать плохого ! Меня сейчас стукнули, спасибо вам, начальник! – склонил он благодарственно голову в сторону Мощного Удара. – И я понял, что очень не хочу еще раз такого же угощения! Вот на чем я построю путь к себе: желание добра другим и нежелание зла себе!

– Вы только не запутайтесь, – сказал ему Вик.

– Я постараюсь.

И Вика увели.

Из этого эпизода, господа дети, подростки и взрослые, мы можем сделать два вывода. Первый: невольные мысли, а мысль Жертвы Рекламы помочь преследуемому была именно таковой, могут оказаться не только плохими, но и хорошими. Даже у плохого человека. Второй вывод печален: тот, кто слишком занят собой, всегда способен на предательство.

Тройка Ли Чен – Патрик – Мойра, преследуемая другим патрулем, наткнулась на дом Куда Глаза Глядят.

– Он втайне синий, он нас спрячет! – вскрикнула Ли Чен.

И они вбежали в дом и залезли под стол, накрытый грязной старой скатертью.

– Кто тут? – проснулся Куда Глаза Глядят.

– Мы, – ответила Мойра. – Мы дети. За нами гонятся. Не выдавайте нас, пожалуйста!

– Без проблем, – кивнул пьяница и захрапел.

Тут вошли патрульные.

– Эй! – грубо растолкали они Куда Глаза Глядят. – Не видел двух девчонок и пацана?

– Нет, – ответил Куда Глаза Глядят. – Только слышал. Похоже, они под столом. Вы их не трогайте, они же дети! Цветы жизни!

– Тебя не спросили! – ответили патрульные и вытащили из-под стола Мойру и Патрика. А Ли Чен вылезла сама, гордо подняв голову.

– Какие все хорошенькие… Миленькие… Детство – счастливая пора, – бормотал Куда Глаза Глядят, с улыбкой засыпая.

Из чего мы можем сделать грустный вывод, что пьяный человек всегда способен на предательство.

А Жун Фен, Жень Чжао и Янг Ли толкнулись в несколько домов – никто не открыл. В очередном доме дверь была не заперта. Они вбежали и увидели человека за компьютером. Это был писатель, которого все так и звали – Писатель. Он попал в Бермудию с желанием написать великую книгу. И он ее написал. Была ли она великой, неизвестно, но он это сделал, он написал книгу. Но желание осталось. И он тут же засел за следующую. А закончив ее, взялся за третью. На протяжении тридцати лет он написал тридцать книг, но все не мог успокоиться: ему казалось, что следующая книга будет уже окончательно великой. На этот раз Писатель сочинял книгу о том, что знал лучше всего – о пропавших в Бермудии. Эпизод, над которым он работал в настоящий момент, был напряженным и по случайности совпал с тем, что происходило: патрульные гонятся за детьми, те попадают в некий дом, Писателю предстояло придумать, как он их выручит.

Тут-то и вбежали к нему настоящие дети.

Писатель раздраженно посмотрел на них и спросил:

– Чего надо?

– Пожалуйста, спрячьте нас, за нами гонятся!

– Делать мне больше нечего! Вы что, не видите, я работаю! Выйдите и закройте дверь!

Юные разведчики молча убрались, а Писатель с удвоенной силой затарабанил по клавишам.

Из чего мы можем сделать невеселый вывод, что творческий человек, слишком углубленный в творчество, тоже способен на предательство.

Они побежали дальше и увидели красивый дом с цветочным венком на двери и надписью: «Вам рады всегда!»

Надпись обнадеживала, они вошли в дом. И увидели гламурных юношу и девушку, которых встретил Вик в день своего прибытия.

Девушка подошла, прыснула им в лица каким-то дезодорантом и сказала:

– Это не запах, а зов ангелов! Не так ли?

– Так, так! Впустите нас, пожалуйста!

Девушка растерянно посмотрела на юношу. Тот оглядел беглецов и промолвил, поморщившись:

– Они не вписываются в интерьер. Имидж ничто – стиль все!

– Лови момент истины! – добавила девушка.

– Ищи себя в себе! – подтвердил юноша.

– Надейся на лучшее! – подытожила девушка и выпроводила гостей за дверь, где их и настиг патруль.

Из чего мы можем сделать унылый вывод, что гламурные люди тоже способны на предательство. Во имя гламура.

Кто хочет, спорьте со мной. Я отвечу.

50. Синие школьники в тюрьме под надзором Детогубителя и Детоненавистника

Пойманных разведчиков, то есть детей, всего лишь хотевших выяснить, кто есть кто, посадили в тюрьму.

– Не давать им ни еды, ни воды! – распорядился Мощный Удар.

– Они сами себе воображелают, – сказал один из подчиненных.

Мощный Удар опомнился: действительно, могут. Он, как это свойственно начальникам, забыл, что не все зависит от его приказов и пожеланий.

– Тогда поставьте двоих воображелателей посильнее у их камеры – и пусть всё уничтожают! – приказал он.

Такие воображелатели тут же нашлись, это были два отвратительных типа – Детогубитель и Детоненавистник. Сами их клички говорят за себя. А история этих людей достойна того, чтобы ее рассказать.

Они работали на большой прогулочной яхте стюардами, яхта прогуливала богатых пассажиров, стюарды на своей шкуре узнали за несколько лет службы, что самые ненавистные категории пассажиров – одинокие старухи и балованные дети. И те и другие бесконечно мучили их своими капризами и причудами: какой-нибудь старухе требовался, например, коврик непременно из кошачьей шерсти, либо она была, наоборот, страшная ненавистница кошек и не терпела малейшего кошачьего запаха. Такая антикошатница однажды, войдя на палубу, повертела во все стороны крючковатым носом и заявила:

– Пахнет кошками!

– Да их сроду тут не было, мадам! – удивился капитан.

Но тут один из матросов некстати вспомнил и еще более некстати сказал вслух, что вообще-то была одна кошечка четыре года назад у одной девочки, но ведь прошло столько времени, запах давно выветрился!

– А вот не выветрился! – скривилась старуха. – Или делаете полную ароматическую дезинфекцию, или я на вашем корыте не поплыву!

Она была очень богата и сняла яхту на месяц для себя одной, капитан, он же хозяин судна, не мог допустить такого убытка, поэтому исполнил прихоть пассажирки. Три дня и три ночи драили яхту, а особенно старался чересчур памятливый матрос, которого капитан хотел списать на берег за длинный язык, но в последний момент пожалел.

Через три дня старуха явилась. Поднялась на борт, принюхалась. Прошлась по коридорам и каютам. Команда в полном составе следовала за нею.

Все шло благополучно – старуха, похоже, не обнаружила признаков кошачьего запаха. Но вот она приблизилась к камбузу. Ее диковинный нос тут же чуть не вывихнулся, что-то такое учуяв.

– Пахнет! – сказала она.

– Мадам, это запах вашего завтрака! – растерянно, но галантно сказал вышколенный повар.

– Что на завтрак?

– Круассаны, жаркое, тушеные овощи, фрукты, кофе, вино по вашему выбору… – начал перечислять повар.

– Минутку! Какие круассаны?

– Обыкновенные, – совсем растерялся повар.

– Круассаны делаются из слоеного теста! – скрипучим голосом стала выговаривать старуха повару, будто он этого не знал. – А в слоеное тесто добавляется масло! А масло делается из молока! А молоко обожают кошки! Следовательно, молоко пахнет кошками! Разве я не говорила, что на яхте и духу не должно быть никакого молока, а также сметаны, сливок, рыбы и всего прочего, что едят кошки!

– Но, мадам, – почтительно выступил вперед капитан, расправляя грудь, поскольку вспомнил о морской чести, не позволявшей, чтобы на нее покушались. – Во-первых, вы об этом не говорили. Во-вторых, кошки едят практически все.

Старуха смерила его с головы до ног пренебрежительным взглядом и сказала:

– Хам!

И удалилась с яхты. Она лишилась путешествия, но вознаграждением ей было чувство моральной победы.

Однако балованные дети были гораздо страшнее любых старух. Среди ночи они могли потребовать у своих мам, а те – у стюардов мороженого, смеси айвового, апельсинового и мангового сока в равных пропорциях со льдом, кусочек яблочного пирожного с клубникой и горячим шоколадом, гамбургер – причем обязательно такой, как в том самом «Макдоналдсе», который находится возле их дома (будто бы в другом «Макдоналдсе» у гамбургеров какой-то другой вкус!), – и упаси бог, если что-то окажется не так, если сок недостаточно холодный или шоколад недостаточно горячий, ребенок начинает хныкать, мать – нервничать, стюарды мечутся между столовой и каютой.

Однажды им особенно не повезло: яхту зафрахтовали для целого выводка детей, победителей конкурса по математике. Стюарды сначала не волновались: к детям приставлены воспитатели, сами дети, наверное, сплошь тихие головастые очкарики, не слышащие ничего на свете, кроме неумолчного шороха своих мозгов.

Не тут-то было. Двое воспитателей перед круизом заболели и остались на берегу, замену им найти не успели. Из трех оставшихся две были женщины, а у мужчины, рослого молодого человека, оказалась такая морская болезнь, что он в первый же час, когда отчалили, лег на койку, поставив рядом большой таз, – и уже не поднимался. Двадцать математиков от десяти до пятнадцати лет, преимущественно мальчики, хоть и были некоторые в очках, но попробовал бы кто назвать их очкариками! Почуяв свободу, они как с цепи сорвались. Не признавали распорядка, завтрака, обеда и ужина, приходили в обеденную каюту и на камбуз когда хотели и ели что попадалось под руку. Повар не вынес такого унижения и, спустив ночью шлюпку, благо от берега отошли недалеко, сбежал. Дети совсем одичали. Они бродили в простынях, как привидения, играя в фильмы ужасов, до смерти напугали обеих преподавательниц, те закрылись в своих каютах, дети остались один на один с яхтой, ее капитаном и небольшой командой – включая наших стюардов. Если дети начинают играть, они иногда заигрываются: однажды под утро пропал капитан. Юные математики на несколько часов притихли, на расспросы вяло отвечали, что ничего не знают. Это наводило на мысли. А потом стюарды обнаружили, что из бара исчезли несколько бутылок рома. И тут начался настоящий кошмар. Подростки, впервые хлебнув крепкого напитка, совсем потеряли голову. Один из стюардов подслушал разговор, который ужаснул его. Хлипкий подросток заплетающимся языком говорил другому, еще более хлипкому:

– Раз уж мы сбросили капитана, все равно нам несдобровать. Выход один: сбросить всех. Скажем, что они сами пропали. Мы ведь в Бермудском треугольнике!

– А если не получится сбросить?

– Почему?

– Они будут сопротивляться.

– Да? Тогда придется их прирезать.

Стюард бросился к своему товарищу и рассказал ему о планах маленьких негодяев. Он хотел предупредить и других членов команды, но вдруг послышался жуткий крик, а потом топот множества ног.

– Началось! – прошептали стюарды.

Они бросились к шлюпке, благо была вторая на яхте, и стали торопливо спускать ее на воду.

Кое-как спустили, один прыгнул, другой хотел наскоро запастись провизией, но тут увидел толпу мчащихся на него малолетних головорезов. Он тоже поспешил прыгнуть в шлюпку. В них кидали чем попало, кричали:

– Лезьте обратно, а то хуже будет!

Лезть обратно стюардам, конечно, не захотелось, они изо всех сил работали веслами, удаляясь от яхты.

На третий день, погибающие от жары, жажды и голода, они, кляня всех детей на свете, желали либо увидеть землю, либо немедленно пропасть и не мучиться. И, как водится, пропали.

В Бермудии их обнаружили, когда они, притаившись возле школы Кривого Блюма, ждали конца уроков, вооруженные так, будто собирались начать маленькую мировую войну – артиллерия, ракеты, пулеметы, гранатометы и т. п.: они собирались отомстить в лице детей школы Блюма всем остальным детям.

Пришлось их по мере возможности подлечить и объяснить, что Бермудия хоть и фантастическое пространство, но правила здесь обычные – убивать никого нельзя. Зато можно сколько угодно навоображелать детей и поступить с ними по своему усмотрению. Стюарды, взявшие себе имена Детогубитель и Детоненавистник, за это и взялись: едва проснувшись, умывшись и выпив кофе, они тут же создавали себе яхту, детей, очень похожих на юных математиков, выходили в воображаемое море и с огромным удовольствием топили этих детей поодиночке и целыми группами. Они занимались этим изо дня в день, и им не надоедало.

Вот их-то и приставили к пойманным школьникам.

А те сначала пытались вырваться. Они совместными усилиями то пытались разрушить стены, то придумывали подземный ход, то представляли, что исчезает крыша.

Ничего не получалось.

Тогда они решили перекусить.

Каждый воображелал себе любимое блюдо – из тех, что были по силам. Лучше всех получились пирожки у Ли Чен, их тут же расхватали, Ли Чен была счастлива.

Детогубитель и Детоненавистник, глядя в тюремное окошко, хихикали и ждали, когда все приступят к еде.

– Ой! – воскликнул вдруг Патрик, надкусив пирожок. – У меня камень! Чуть зуб не сломал!

– И у меня!

– И у меня!

– А у меня вообще одни сплошные камни, – констатировал Жень Чжао. – И кока-кола соленая.

– Не может быть! – сказала Жун Фен. – Колу я сделал, она у меня всегда отлично получалась!

Тут все обратили внимание на зарешеченное окошко, где на них радостно глазели Детогубитель и Детоненавистник.

– Не нравится? – спросил Детогубитель так, словно был очень удивлен. – А мы так старались!

Началась борьба. Ребята надеялись, что вместе одолеют двух негодяев, и упорно придумывали себе еду, но шутники портили ее или просто заставляли исчезнуть. Общее желание есть оказалось бессильным против той жуткой ненависти, которую эти два несчастных человека накопили к детям.

Вик вдруг перестал бороться, сел в углу и о чем-то задумался.

Поднял голову – и увидел в окошке, за спинами Детогубителя и Детоненавистника, медленно и важно прошедшего белого слона. Тот посмотрел на Вика лукавым взглядом и, казалось, подмигнул.

Лицо Вика просветлело.

– Есть какая-то идея? – спросила Жун Фен.

– Пожалуй.

Вик встал, подошел к окошку и посмотрел прямо в глаза Детогубителю и Детоненавистнику.

– Что? Кушать хочешь? – издевательски спросил Детогубитель. – Может, тебе котлету? Или кусок курицы?

– Или пару бананов? Или апельсин? – подхватил Детоненавистник.

– Ни в коем случае! – сказал Вик. – Даже не вздумайте воображелать котлету! Вот! – вытянул он руку ладонью вверх. – Здесь могла бы появиться целая миска с горячими котлетами. Но она не появится! Слышите меня?

Бывшие стюарды смотрели на Вика, на ладонь – и ничего не понимали.

И вдруг на ладони Вика появилась миска с котлетами. От них шел пар. Все тут же налетели, расхватали. Стюарды опомнились и хотели напихать в котлеты камней и щепок, но поздно, они были уже в желудках у ребят, а проникнуть туда стюардам не хватало воображелания.

– А теперь, – продолжал Вик, – даже не пытайтесь воображелать – что вы там говорили? Бананы и апельсины? Ни в коем случае! Никаких бананов и апельсинов! И уж тем более никакой воды. По бутылке на брата, ишь чего захотели! Ни в коем случае!

– Не смотри туда! – прорычал Детоненавистник Детогубителю, начиная догадываться, в чем дело.

Но было уже поздно: в камере появились бананы и апельсины, и у каждого оказалось по бутылке воды.

Не успели стюарды опомниться, все это было съедено и выпито.

– Закон белых слонов? – спросила Жун Фен Вика.

– Именно!

– Ты гений! – вздохнув, признала Жун Фен. – В самом деле, чтобы не думать о белых слонах, надо мысленно увидеть белых слонов. А как увидел – так и подумал! Ты их поймал! Чтобы не захотеть дать нам котлет, им пришлось мысленно увидеть эти котлеты. И они появились!

Вик решил продолжить эксперимент.

– А теперь, – сказал он зловещим голосом, каким иногда говорят фокусники, – вы ни за что не представите, что стены тюрьмы рушатся!

И стены тут же задрожали, как от землетрясения.

Но стюарды уже поняли, в чем дело, и с криками бросились к Мощному Удару, прося заменить их. Приставить к камере не меньше шести воображелателей и предупредить их, чтобы не заглядывали туда и не вступали с узниками в переговоры.

Мощный Удар отчитал их за слабодушие, но охрану сменил.

51. Олеги делают деньги

Ночь опустилась на Бермудию. Это было то немногое, что здесь напоминало нормальный мир: смена дня и ночи, солнце, луна и звезды над головой. Каждый, конечно, на своем отдельном участке мог воображелать ночь среди дня и день среди ночи, но это все равно, что осветить ночью темную комнату или, наоборот, днем занавесить окна.

Настя спала, уставшая после нескольких концертов. Спала, даже сквозь сон чувствуя, что у нее болит голова.

Ник тоже спал, уронив голову на клавиатуру компьютера.

Вику не спалось. Обняв руками колени, он сидел и напряженно о чем-то думал. Вокруг него в воздухе роились, как бабочки, маленькие белые слоны.

А Олеги, дорвавшиеся до работы, даже думать забыли обо сне. Еще бы: создать с нуля финансовую систему целой страны! Делать деньги не в каком-то там метафорическом смысле, а в самом прямом!

Сначала продумали внешний вид денег. Решили не помещать портреты правителей и прочих великих людей, а, поскольку в Бермудии отражается весь мир, нарисовали континенты. Сто бермуталеров (так назвали новую денежную единицу) – Антарктида, пятьдесят – Австралия, двадцать – Южная Америка, десять – Африка, пятерка – Северная Америка, два бермуталера – Евразия. Чтобы никто не упрекнул в предпочтении каких-либо континентов, поступили просто: бросили жребий. Придумали виньетки, водяные знаки и все прочее, что полагается. Степеней защиты было несколько – учитывая, что любой или почти любой бермудянин может навоображелать похожих денежных знаков сколько угодно. Похожих – да не тех, фальшивки отличить будет просто.

За пару часов сконструировали денежный печатный станок. Только он мог оттиснуть подлинные купюры. Для первого раза напечатали несколько миллионов бермуталеров и поместили их в два банка – один государственный, ключи от которого намеревались вручить Ольмеку и Мьянти, второй поменьше, частный, который они открыли сами для себя на правах акционерного общества.

Потом сконструировали еще один станок – для металлических мелких денег, которые назвали бермубликами. Это напоминало им и рублики, и бублики. В одном бермуталере – сто бермубликов. Монеты были по 1, 5, 10, 20, 50 бермубликов и по одному бермуталеру. Наштамповали их для начала около миллиона.

Потом взялись за составление финансовых схем, которые в ближайшее время должны будут превратить Бермудию в настоящее государство.

52. Обмен пленниками

Наутро Мьянти узнал, что зеленые держат в тюрьме детей – вместе с будущим королем Виком (в том, что Вик станет королем, он не сомневался).

Это его, конечно, возмутило, он пожелал связаться с Ольмеком. Но Ольмек в данный момент не хотел обсуждать неприятные вопросы, он плавал в море для здоровья и удовольствия, окруженный дельфинами и красавицами, потом принял приятный горячий душ, потом завтракал под большим тростниковым зонтом, любуясь окрестными видами. Сзади шумел водопад Виктория, падая с огромной высоты (но негромко шумел, Ольмек отрегулировал звук), впереди в антарктическом заливе медленно плыл, сверкая на солнце, айсберг, с которого в воду прыгали пингвины, справа шумела дремучая тайга, а слева на зеленой лужайке паслись добродушные голландские коровы. Для полноты не хватало индустриального пейзажа, поэтому над Ольмеком беззвучно прокатывались вагоны монорельсовой дороги на уровне примерно десятого этажа, высился тут и небоскреб, начинаясь с середины, то есть первых тридцати этажей у него не было. На ветках развесистого дуба сидели и исполняли меланхолическую композицию музыканты латиноамериканского джаза 50-х годов – Ольмек любил завтракать под эту музыку.

Мьянти, благодаря своей невероятной силе, сумел преодолеть сопротивление Ольмека и все-таки попал в это место. Но Ольмек сделал вид, что не заметил его, и тут же перенесся в глухие сибирские дебри, устроившись возле таежной сторожки. Только водопад и дуб с музыкантами прихватил с собой.

Через минуту, отмахиваясь от комаров, из тайги вышел Мьянти.

– Ну, хватит, хватит, коллега! – укоризненно произнес он.

– Уважаемый враг? – удивился Ольмек. – Рад вас видеть! Позавтракаете со мной?

Приветливость Ольмека была искренней, но в глубине души он еще не хотел видеться с Мьянти, еще не был готов к разговору, поэтому, сам того не желая, оказался в безлюдных горах Синайского полуострова. Унылый бедуин с унылым верблюдом стоял возле глинобитного дома и безучастно смотрел на вершины гор. Ольмек отхлебнул прохладного каркаде из маленького стаканчика. Из-за верблюда вышел Мьянти.

– Это уже не смешно! – раздраженно сказал он. – Я не собираюсь гоняться за вами по всему миру, уважаемый враг!

– Сами знаете, я остаюсь на месте. И знаете также, что мы не можем приказывать своему подсознанию. Оно, извините, не захотело вас видеть, что я могу поделать?

– Бросьте! – махнул рукой Мьянти и сел возле Ольмека. Бедуин подал ему тоже стаканчик каркаде. – Пора бы с вашими способностями научиться владеть своим подсознанием!

– Будто вы владеете?

– Стараюсь, по крайней мере. Сейчас-то вы остались тут, хотя по-прежнему не хотите меня видеть? – проницательно спросил Мьянти.

– Видимо, мое подсознание решило, что разговора все равно не избежать. Вы по поводу пойманных шпионов?

– Они не шпионы. Дети хотели провести опрос. С каких пор это запрещено?

– Жарко, – вместо ответа сказал Ольмек.

И они оба оказались опять на берегу моря под тенью зонта.

– Давайте сэкономим время, – предложил Ольмек.

– Разумно.

– Вы сейчас скажете, что детей надо выпустить. Тем более что среди них ваш кандидат. А я скажу, что ваш разбойник Мануэль схватил десятки зеленых. Вы скажете, что Мануэль вам не подчиняется. Я скажу, что меня это не волнует. И так далее. Мы будем спорить около часа и сойдемся на том, что я выпущу детей и Вика, а вы заставите Мануэля выпустить всех зеленых узников. Предлагаю согласиться на это без всякого спора.

Мьянти возмутился:

– А что это вы за меня решаете?

– Я не решаю, я просто предвижу ход разговора, как и вы. Не первый год общаемся. И не первое столетие.

Мьянти усмехнулся:

– Тоже верно. Что ж, вы угадали – обменяемся пленниками. И постараемся всеми силами избежать военного конфликта.

Ольмек связался с Мощным Ударом и отдал приказ отпустить узников, как только вице-председатель узнает, что отпущены пленники Мануэля.

А Мьянти направил соответствующие указания Грязи Кошмаровне Сволочатовой, которая явилась к Мануэлю и объяснила ему, что из-за его непреклонности могут пострадать дети. Мануэль, услышав об этом, тут же всех выпустил: очень уж любил детей и не переставал мечтать о собственных – от Лауры, хотя никак не мог сообразить, как это устроить. Ведь он по-прежнему все-таки еще хочет ее убить. Он может терпеть – год, два, возможно, и больше, но когда-нибудь терпение кончится, желание убить возобладает – а если она станет матерью их детей, как он сможет в таком случае поднять на нее руку? Проклятая Бермудия, размышлял Мануэль, до чего жуткие вопросы ставит она перед человеком!

После этого Мощный Удар выпустил юных заключенных.

Вика и Ника немедленно позвали к Председателям.

53. Председатели готовят Вика и Ника к предвыборной борьбе

Ник оказался во дворце, а Вик – в пустом зале. На самом деле это было одно место, просто Ольмек его устроил по своему усмотрению, а Мьянти – по своему. Стоя на своих половинах, они приветствовали братьев, появившихся одновременно – так договорились Ольмек и Мьянти. Чтобы ни у кого не было преимущества.

Братья поздоровались с Председателями, но проигнорировали друг друга – потому что не видели и не слышали.

– Итак, ребятки, – сказал Мьянти. – Вам предстоит серьезное испытание. По обычаю вы должны в день выборов устроить публичный диспут. Правила его таковы: критиковать, но не обзываться. Хвалить себя, но не слишком. Выдвинуть программу, которая понравится большинству.

– А учитывая, что ваши будущие подданные поделены на два лагеря, – подхватил Ольмек, – вам надо ухитриться не обидеть ни тех, ни других. Сейчас Ник – кандидат от зеленых, а Вик – кандидат от синих, но тот, кто станет королем, будет повелевать всем народом. Поэтому Ник, агитируя за то, что в идеале лучше бы всем остаться в Бермудии, должен оговориться, что каждый имеет право выбора и никто не запрещает желать исчезнуть из Бермудии, да цветет она вечно!

– А Вик, – продолжил Мьянти, – агитируя за то, что в идеале лучше бы всем исчезнуть из Бермудии, должен оговориться, что каждый имеет право выбора и никто не запрещает желать остаться в Бермудии, чтоб ей пропасть! Это политика.

– Это политика, – подтвердил Ольмек. – И мы сейчас с вами потренируемся. Начнем со взаимной критики.

Братья молчали. Они бы не прочь подвергнуть друг друга взаимной критике, но как это сделать?

– Мы забыли! – сказал Мьянти. – Они же пожелали исчезновения друг другу, они друг друга не видят и не слышат!

– Да, я как-то упустил это из вида, – задумался Ольмек. – И что делать?

– Ладно, мы попробуем, – сказал Ник. – Где он находится?

Ольмек указал ему направление, Ник повернулся и сказал:

– Вечно ты считаешь себя умней других.

– Я не считаю себя умней других, – ответил Вик, – я считаю себя умней тебя – потому что это правда. Я старше, я больше знаю.

– Он знает! Можно знать полным-полно всего, а оставаться дураком! Ты одно с другим не путай!

– От знаний развиваются мозги, это всем известно! – с усмешкой сказал Вик.

– Если у кого их мало, развивай не развивай, толку нет! А если кто от природы умный, то он, если чего не знает, просто соображает! – заявил Ник.

– Как можно соображать про то, что не знаешь? – ехидно спросил Вик. – Ну давай, сообрази что-нибудь про квадратные уравнения! Не сможешь – потому что не знаешь!

– Вот пристал ты ко мне с этими квадратными уравнениями! – возмутился Ник. – Ну да, мы их не проходили! Только зачем их вообще проходить, не понимаю? Они мне в жизни никогда не понадобятся – это раз. А компьютер на что? Это два!

– Да ты им пользоваться не умеешь до сих пор! Только играешь!

– Зато уж получше тебя!

– Ты?

– Я!

– Ой, не смеши!

– А ничего смешного и нет.

Тут Ольмек перебил братьев:

– Постойте, постойте! Вы что, начали слышать друг друга?

– Нет, – сказал Вик.

– Нет, – сказал Ник.

– А как же это у вас получается?

– Да мы вечно спорим про одно и то же, – ответил Ник. – Раз сто уже спорили. Я наизусть знаю, что он скажет.

– Мы спорим всегда об одном и том же, – в свою очередь сказал Вик. – Мне наперед известно, что он скажет.

Ольмек и Мьянти переглянулись.

– Что ж, это обнадеживает, – сказал Мьянти. – Идите и отдыхайте.

Братья удалились, а Председатели начали совещаться:

– Ничего не выйдет, – сказал Ольмек. – Дискуссия на таком детском уровне нас не устраивает.

– Придется взять все в свои руки, – решил Мьянти.

– То есть вы хотите…

Ольмек не договорил, но Мьянти его понял:

– Именно!

А что он понял, вы, дорогие читатели, тоже поймете – чуть позже.

54. Олеги добиваются внедрения финансов

Олеги в кратчайший срок разработали финансовую систему Бермудии. Им не терпелось привести ее в действие, тем более что деньги были готовы, но им объяснили, что сначала надо составить подробный план в двадцати четырех экземплярах, помощники вице-председателей рассмотрят его в течение полугода и передадут на утверждение вице-председателям, а те через три месяца – Председателям, а те через год – королю, который будет избран. Король должен будет внести поправки и вернуть на доработку Председателям, Председатели – вице-председателям, те – помощникам, помощники, доработав, вернут обратно вице-председателям…

Одно объяснение заняло два часа.

Олеги отчаялись, а потом вспомнили, что там, откуда они прибыли, тоже много мороки, но эту мороку можно обойти, если попасть сразу к тем людям, от которых зависит решение вопроса.

То есть им надо было оказаться у Ольмека и Мьянти. Но ни Ольмек, ни Мьянти не желали их видеть. Следовательно, попасть к ним было невозможно. Олеги стали размышлять, как обойти эту хитрую бермудийскую закономерность. В прежней жизни, если у них, то есть у него, у Олега, из которого получились все эти Олеги, была необходимость попасть на прием, например, к большому чиновнику, он искал ходы через подчиненных. Так нужно поступить и здесь.

Но всем вместе нельзя, поэтому Олеги поручили действовать Олегу-Финансисту-Хорошему, выбрав его большинством голосов (неожиданно оказался за него Олег-Финансист-Нехороший, понимавший, что в некоторых делах надо вести себя честно, а пусти его, он не удержится, сунет взятку и все испортит).

Олег-Финансист выяснил, что одна из сотрудниц, благосклонно на него поглядывающая (равно как и на всех прочих Олегов, появлявшихся по очереди в коридорах), находится в приятельских отношениях с Грязью Кошмаровной Сволочатовой, а Грязи Кошмаровне симпатизирует Мьянти – не служебно, а лично. Олег-Финансист подошел к этой сотруднице (ее звали Имма), сказал несколько приятных слов, подарил воображеланную шоколадку, та засмущалась, заулыбалась, после этого Олег изложил ей свою просьбу, и она взялась помочь. Она связалась с Грязью Кошмаровной, та была занята, но Имма сказала ей, что недавно покрасила волосы в оливковый цвет. Какая женщина удержится от того, чтобы посмотреть, как другая женщина испортила свои волосы? И Грязь Кошмаровна тут же приняла сотрудницу, а с нею заодно и Олега-Финансиста. Правда, Имме пришлось действительно на ходу воображелать себе оливковые волосы.

– Какая красота! – сказала Грязь Кошмаровна. – Но вам совершенно не идет.

– Почему? – огорчилась Имма. Хоть она и перекрасилась не всерьез, ее это задело.

– Потому что такие волосы может позволить себе красивая женщина, а вы, Имма, женщина некрасивая!

Такой стиль общения между бермудянами был обычным. Люди умеют скрывать свои настоящие мысли, когда общаются коротко и мимоходом, если же они знают друг друга десятилетиями, а то и столетиями, как здесь, быть постоянно неоткровенным очень трудно, вот многие и решили, что легче сразу же говорить правду, не дожидаясь, пока тебя поймают на лжи.

Обычно это воспринималось нормально, но Имма обиделась:

– Неправда, Грязь Кошмаровна, меня все считают симпатичной! И даже красивой!

Грязь Кошмаровна подумала и честно сказала:

– Да, пожалуй. Просто я ведь втайне ненавижу всех молодых красивых женщин и никак не могу от этого избавиться. Извините, Имма.

Олег-Финансист, нетерпеливо слушавший пустой, как ему казалось, дамский разговор, не выдержал:

– Прошу прощения, дело не терпит!

Он в нескольких словах объяснил Грязи Кошмаровной, в чем заключается дело.

– Вы думаете, деньги могут изменить нашу жизнь? – спросила Грязь Кошмаровна.

– Уверен!

– Не знаю…

Грязь Кошмаровна сомневалась в полезности финансовой системы, но, с другой стороны, любые изменения в однообразной и унылой, на ее взгляд, жизни Бермудии ей нравились.

– Значит, вы хотите попасть к Председателю Мьянти?

– Да.

– Он пожелает видеть меня, конечно, но вряд ли захочет одновременно увидеть вас.

– А вы скажите, что рядом с вами молодой интересный мужчина. И он не утерпит, чтобы на меня не посмотреть.

– В излишней скромности вас не упрекнешь, – усмехнулась Грязь Кошмаровна. – И вы, я вижу, очень быстро поняли особенности бермудийских отношений.

– Не так уж они отличаются от обычных.

Грязь Кошмаровна связалась с Мьянти и сказала, что звонит просто так. Узнать, как и что. У нее все нормально. Сейчас вот общается с одним молодым интересным мужчиной.

– Это еще кто? – спросил Мьянти.

И тут же Грязь Кошмаровна вместе с Олегом-Финансистом оказалась там, где был Мьянти. Увидев Олега-Финансиста, он разочарованно сказал:

– А я-то думал…

И хотел удалить его, оставив Грязь Кошмаровну, но Олег-Финансист решительно сказал:

– Господин Председатель, мне кажется, вам небезынтересно увидеть, как может измениться жизнь государства!

Мьянти вздохнул. Чувства чувствами, а долг долгом. Правда, он не имеет права ничего решать в одиночку, поэтому Мьянти связался с Ольмеком, который немедленно появился.

Олег разложил на столе принесенные с собой образцы денег, показал на захваченном с собой компьютере четкие и ясные схемы будущего круговращения финансов Бермудии. Давал пояснения. Мьянти и Ольмек, зараженные его азартом, с любопытством разглядывали деньги и схемы.

– Как быстро, однако, вы все это сделали! – поразился Ольмек.

– Опыт, – скромно сказал Олег-Финансист.

– Что ж мы попробуем это внедрить. После выборов.

– А я думаю – сейчас, – не согласился Мьянти.

– Зачем такая спешка?

– А вы разве не видите, что происходит? Бермудия на грани войны – как никогда. По моим данным, ваши зеленые, отпущенные из тюрьмы, горят жаждой отомстить Мануэлю и уже сколачивают отряды. Мощный Удар готовит два теракта.

– Кто ему позволит? – запротестовал Ольмек.

– Вы позволили. Уже.

– А, ну да! – Ольмек сделал вид, что просто запамятовал. – Но ваши синие тоже собираются напасть!

– А я и не спорю. Значит, надо сбить их с толку. Государство стабильно тогда, когда людям некогда заниматься политикой.

– Считаете, что финансами можно сбить людей с толку?

– Насколько мне известно, они для этого во всем мире и существуют.

Олег-Финансист с этим не был согласен. Он, напротив, считал, что только финансы и наводят порядок в жизни людей. Но промолчал: какая разница, пусть Правители заблуждаются, главное – они согласны!

Тут он увидел, что сквозь потолок просачивается светящийся шар, в котором сидит король (он помнил его по футбольному матчу).

Печальный Принц снизился.

– Хотите что-то сказать, Ваше Высочество? – почтительно спросил Ольмек.

– Нет. Хотел, но… Ничего изменить нельзя… Извините…

И шар всплыл обратно.

– Странный он у вас, – заметил Олег-Финансист, имевший демократическую привычку без почтения отзываться о власти.

– Сами знаем, – сухо сказал Ольмек.

55. Голодный Роджер. Сбитое с толку население

Благодаря бешеной энергии Олегов финансовая система начала действовать незамедлительно.

Как уже рассказывалось, в стародавние времена в Бермудии выживал лишь тот, кто имел достаточную силу воображелания, а слабые погибали, если только им не соглашался помочь кто-то более могущественный. И так было до тех пор, пока не организовалось общество, которое взяло на себя заботу о маломощных, предоставляя им услуги ЕС, а также обучая их, чтобы они и сами могли себя обеспечить. ЕС все пользовались охотно, обучались же с трудом, рассуждая, что торопиться некуда – Бермудия и так накормит и напоит, обует и оденет. Тот же Роджер-Обжора, как мы помним, слишком занятый своим улетным ускорителем, не научился воображелать даже куска пиццы, зато с легкостью мог оказаться в том месте, где этой пиццы сколько угодно. Правда, в последние дни он боялся удалиться от школы, потому что боцман Пит совсем озверел и подкарауливал его каждую минуту. Его выручали сильные одноклассники, он кормился в школьной столовой, но ему этого, конечно же, было мало.

Роджер подошел к Нику, с которым они помирились:

– Не хочешь прогуляться?

Ник играл и прогуливаться не хотел.

– Очень есть хочется, – пожаловался Роджер. – А в столовой одни бифштексы. Тоже неплохо, но сколько я их могу съесть? Ну, двадцать, тридцать. А потом не лезет. Хочется чего-нибудь… Кусочек торта хотя бы.

Ник на секунду отвлекся – и перед Роджером на тарелке появился кусочек торта. Он проглотил его и облизнулся. Но этим только раздразнил себя. Вздохнув, он отошел от Ника. Побродил по двору, вышел за ворота, огляделся. Пита нигде не наблюдалось.

И он решил рискнуть: побежал по улице, свернул, еще раз свернул – и влетел в уютный ресторанчик, наполненный замечательными запахами. И посетителей почти не было, что хорошо: в пустом зале легче заметить появление боцмана и вовремя улизнуть.

Радушный официант подошел к Роджеру и протянул ему меню.

– Чего ты мне суешь? – удивился Роджер. – Тащи большую пиццу, вот такую, – он показал руками круг размером с велосипедное колесо, – с ветчиной, сыром, помидорами, колбасой, креветочным мясом…

Виртуальный официант сделал каменное лицо:

– Во-первых, прошу не тыкать и не грубить обслуживающему персоналу, – произнес он деревянным голосом. – Во-вторых, посмотрите сначала цены!

– Какие еще цены?

Роджер полистал меню.

– Один стандартный кусок – пятьдесят бермубликов? – Половина пиццы – полтора бермуталера? Целая – три? Да у меня и одного нет, что еще за бермублики и бермуталеры такие?

– Нет так нет, – злорадно, хотя и вежливо, сказал официант, захлопнул меню и удалился.

– Ну, дела! – Роджер почесал в затылке и бросился в булочную напротив – есть хотелось нестерпимо.

Но и в булочной на всё были цены. Небольшая толпа стояла и молча взирала на них и на виртуальную продавщицу, которая ела виртуальную булку и виртуально, но довольно нахально улыбалась.

Роджер побежал к Бонсу. Желание найти его было столь велико, что через полчаса он отыскал «Санта Марию». Бонс уныло сидел на камбузе, оттирая до блеска какую-то кастрюльку.

– Эй, дружище! – закричал Роджер. – Скучаешь? Я тебя развеселю: индейку мне – целиком! И поросенка! И салат из крабов! И…

– Ничего нет, – печально сказал Бонс. – Я ведь настоящий кок, у меня ничего воображелаемого нет, я покупаю на рынке натуральное мясо, хотя тоже, конечно, воображелаемое, и уж из него…

– Короче!

– Короче – требуют какие-то деньги. У меня их нет. А суп из топора я варить еще не научился…

– И там деньги? Что ж теперь, с голода подыхать? – завопил Роджер.

Нет, подыхать с голода он не собирался. Он помчался в школу, заглянул в столовую, но там еду только еще готовили, из прежнего ничего не осталось – он сам же все и съел.

Роджер поспешил к Нику:

– Ты слышал, деньги какие-то ввели? И что теперь делать? Да отвлекись ты на минутку! Друг ты мне или нет?

Ник с трудом отвел глаза от монитора:

– Конечно, друг. Дай только седьмой уровень пройти, ладно?

И углубился опять в игру.

Тогда Роджер обратился к Томасу.

– Командир, воображелай кусок колбасы, а? Есть очень хочется! – на этот раз Роджер даже не стал прибегать к своим обычным уловкам.

Томас считал своим долгом помогать слабым, поэтому вытянул руку, и на ней стал проявляться аппетитный кусок колбасы. Роджер уже готов был схватить его, но тут колбаса стала бледнеть, таять – и растаяла совсем.

– Ты чего? Шутишь, что ли? – закричал Роджер.

– Видишь ли, – размеренно ответил Томас, – пока ты где-то шатался, Блюм рассказал нам о новых условиях жизни в Бермудии.

– Видел я уже эти условия! Бермуталеры какие-то! Ну и что?

– А то. Несправедливо получается. Я постоянно учусь, тренируюсь, а ты ничего не делаешь.

– Я делаю! У меня просто не получается! У меня соображалка работает лучше, чем у вас всех, а с воображалкой почему-то плохо.

– Вот и сообрази что-нибудь, – посоветовал Томас.

Подобные истории происходили по всей Бермудии. Те, кто был в состоянии воображелать еду и одежду, сначала не почувствовали особенных изменений. Но таких людей оказалось не так уж много. К тому же их возможности тоже были ограничены. Ну, умеет Томас создать себе колбасу или Ли Чен – пирожки, но сколько проживешь на колбасе и пирожках? Хочется чего-то еще, а это что-то теперь недоступно. Те же, кто вообще ничего не умел, толпами метались, как и Роджер, по всей Бермудии, смешавшись и забыв при этом, кто синий, кто зеленый. Постепенно возле ЦРУ собралась толпа голодных, требующих разъяснений.

– Что-то мы не продумали, – сказал Ольмек. – Слышите, как кричат? Как бы хуже не вышло.

– Пусть работают! – ответил Мьянти.

Собравшимся объяснили: работайте, получайте деньги, а за деньги сможете купить что угодно.

Ответом был ропот: пока найдем работу, пока получим деньги… А есть-то уже сейчас хочется!

Ольмек и Мьянти, не привыкшие распутывать такие узлы противоречий, обратились к Олегам, которые теперь неотлучно находились при них, с просьбой найти выход из ситуации.

– Все просто, – сказали Олеги. – Каждому для начала выдаем какие-то средства. Небольшие. Половину деньгами, а половину ваучерами. Кто-то проест, кто-то начнет ваучерами торговать, тут же возникнет рынок ценных бумаг. Откроем кредиты под хорошие проценты. Возникнет живая банковская система.

Председатели ничего не поняли, но согласились.

И каждый бермудянин получил по сто бермуталеров и по ваучеру на такую же сумму. Выдавали координаторы, консультанты и менеджеры ЦРУ, выдавали по числу жителей Бермудии, которое никогда не было точным, поэтому определенные суммы остались у раздатчиков. Кто-то вернул их в казну, а кто-то припрятал и потихоньку занялся спекуляцией. То есть рынок начал развиваться даже интенсивнее, чем предполагали Олеги. К обеду бермудяне, не привыкшие себе ни в чем отказывать и к тому же голодавшие несколько часов подряд, потратили на еду все наличные деньги. А воображелатели высоких уровней и деньги, и ваучеры отложили до худших времен.

Эти времена наступили уже после полудня – не для них, а для тех слабых воображением бермудян, кто, израсходовавшись на обед, желал теперь поужинать. Самые сообразительные из сильных воображелателей начали скупать у них ваучеры за половину, а то и четверть стоимости.

На другой день бермудяне, оставшиеся без единого бермублика и без ваучеров, готовы были последовать рекомендации ЦРУ и начать работать, но где и кем, вот вопрос! Производить в Бермудии ничего не надо, да и не получится – сельскохозяйственный опыт китайских кули тому пример. Они, кстати, так и продолжали трудиться и надеялись, что им-то уж денег выдадут.

Но для этого в ЦРУ надо было срочно решить, что считать работой, каковы расценки, условия и все прочее. Для любого государства это привычное дело, а для Бермудии было в новинку.

Постановили: работникам ЦРУ и всем прочим, кто находится на службе государства, выдавать зарплату, остальные пусть ищут себе работу сами. Найдут, докажут, что она нужна, тогда специальные учетчики выдадут им какие-то суммы. Предусмотрели в бюджете также пенсии таким, как Дукиш Медукиш, и небольшие средства на образование.

Довели это до сведения граждан.

Граждане, естественно, все пожелали стать или госслужащими, или пенсионерами, ссылаясь на солидный срок своего пребывания в Бермудии, или учащимися на основании того, что у них большие пробелы в теории и практике воображелания – опомнились наконец-то!

Но места на госслужбе оказались заняты, пенсионный фонд был ограничен, а учиться взрослые люди и сами могут.

Тогда начали придумывать себе работу.

Сделать это в условиях, когда все создается воображеланием, оказалось крайне трудно.

Например, гламурные юноша и девушка пытались организовать показ мод для желающих, но желающих не нашлось: у слабых бермудян нет денег на билеты, а каждый из сильных может себе устроить шоу с участием лучших моделей мирового подиума.

Сорвался концерт бедного Элвиса, великого Элвиса Пресли – кому он нужен, если даже бермудянин со слабым воображением способен соорудить домашний концерт для себя одного, и Элвис при этом будет как живой, с двух шагов не отличишь! А не то по телевизору посмотрит, в компьютере найдет, диски с записями есть – да мало ли! Быстро выяснилось, кстати, что настоящий съедобный кусок хлеба воображелать гораздо труднее, чем настоящего или почти настоящего Элвиса Пресли. Потому что почти настоящий Элвис потребителя устраивает, а вот почти настоящий хлеб устроить не может. Или он, хлеб, пусть даже плохого качества, или он не хлеб, третьего быть не может.

Без дела и без возможности придумать его болтался Супер. Его сопровождали тысячи восторженных поклонников, но все они были призраки. Каждый готов был поминутно восславлять его, но никто не оказался способен создать ему бутерброд и стакан воды!

Без средств к существованию остались футболисты, Детоненавистник и Детогубитель.

Красавица Лаура, и та попала впросак: двадцать лет она ждала, когда ее найдет Мануэль, занимаясь эти годы тем, что покоряла сердца мужчин, всем в результате отказывая, поэтому не занималась развитием воображелания. Мужчины, кстати, перестали обращать на нее внимание: когда есть хочется, то как-то не до красавиц.

– Убей меня, ведь ты этого хочешь! – сказала Лаура Мануэлю. – Я не хочу жить в таком унижении.

Но Мануэль был мужчина чести, он не мог убить голодную женщину.

Он собрал своих полевых командиров и напомнил им старую военную истину:

– Те, кто не кормят свое войско, будут кормить чужое!

Командиры кивнули.

– Надо потребовать у Председателя Мьянти, чтобы он нас обеспечил!

Командиры кивнули.

Мануэль тут же направил Мьянти запрос. Ответ был категоричен: войско Мануэля не является законным, поэтому бюджетом не учитывается.

– Что же нам, грабить, что ли? – спросил Мануэль командиров.

Командиры кивнули.

В тот же вечер было совершено несколько налетов вооруженных людей на универсамы и супермаркеты ЕС. Грабители вели себя довольно мирно, не стреляли, только угрожали оружием и смели с прилавков все, что могли унести. Следуя их примеру, недавно созданные военизированные формирования зеленых тоже ограбили несколько магазинов.

Председатели встревожились: события начали приобретать непредвиденный оборот. Олеги не разделяли их пессимизма. Олег-Муж высказался:

– Как вы не понимаете, это нормальное явление для нормального государства! Появились деньги – появилась преступность! Выхода два: либо начать бороться с преступностью, как делают во многих странах, либо поставить преступность на службу правительству, как делают у нас в России.

Второй выход Ольмеку и Мьянти понравился больше: бороться с преступностью не хватит сил и средств, да и тех, кто борется, тоже надо содержать. Поэтому призвали Мощного Удара и Мануэля и сделали им вполне достойные предложения. Мощный Удар согласился, потому что, обладая богатым воображением насчет терактов и ведения войны, не умел соорудить себе элементарной пищи, а Мануэль чувствовал ответственность за Лауру и свое войско.

С этой минуты возле каждого заведения ЕС появились крепкие парни в камуфляже, которые следили за тем, чтобы никто ничего не взял лишнего. За это они получали плату деньгами, продуктами и товарами, а также и сами прихватывали кое-что из тех мест, которые охраняли.

Короче, вскоре получилось так, что половина бермудян оказалась тем или иным образом на государственной службе, а остальные, если не были сильными воображателями, прозябали и никак не могли придумать себе работу.

А если и придумывали, толку было мало.

Те же кули: засеют они поле, зовут учетчика, чтобы тот оценил их труд и выдал деньги. Но, пока ждут учетчика, какой-нибудь обеспеченный воображелатель оказывается в этом самом месте и устраивает себе огромный каток, на котором в одиночку катается на коньках. Учетчик отказывается принимать работу.

И так далее.

Детей – и то коснулось. Математик и скрипачка Жун Фен, понимая, что ее теоретические и музыкальные способности не нужны, срочно изучала банковское дело, надеясь, что финансисты понадобятся в стране, обзаведшейся финансами. Поэт и астроном Янг Ли учился военному делу: солдаты, как он узнал, пригодились, а вот поэтам и звездочетам делать в Бермудии теперь абсолютно нечего.

56. Бермудяне приспосабливаются

Выход для многих был найден неожиданно.

Дукиш Медукиш, обеспеченный пенсионер, однажды хотел пересесть из инвалидной коляски в машину. Обычно он просил кого-то из соседей, потому что воображелать слугу или помощника у него не хватало способностей. Вот он и окликнул кого-то, кто проходил мимо:

– Здравствуйте, как себя чувствуете? Не поможете мне?

Сосед поспешил на помощь, но вдруг остановился.

– Извините, – сказал он. – А что мне за это будет?

– Моя нижайшая благодарность! – ответил Медукиш.

– Хоть нижайшая, хоть высочайшая, что мне с нее, если я с утра не ел?

– Да? Это грустно. Но я не умею воображелать еду, извините. Я слишком слаб, я уже который год умираю…

– А пенсию получаете?

– Вчера выдали.

– Тогда – три бермуталера, – сказал сосед, глядя в сторону и стесняясь. Не привык он к таким вещам, нужда заставила.

– Дорого! Хватит одного!

– Два!

На этом сошлись.

И оба остались довольны – сосед заработал, а Дукиш Медукиш на мгновение почувствовал, что оказался опять в привычной жизни, где всему есть своя цена.

Каким-то образом слух об этом незначительном событии за считаные минуты облетел Бермудию, и тут всех осенило, что есть же ведь работа, которая существует в любом государстве, даже там, где никаких признаков государства нет, – сфера услуг!

И тут же те, у кого не было денег и ваучеров, бросились наперебой предлагать свои услуги тем, у кого деньги и ваучеры имелись.

Вроде бы зачем слуга сильному воображелателю, который может создать себе десяток слуг? Но они – ненастоящие, а этот будет настоящий. Огромная разница! То, что тебе подчиняется не призрак, а живой человек, дает тебе сознание своего превосходства и силы.

И не за дни, а за какие-то часы жизнь Бермудии изменилась так, что ее было не узнать.

Обычно одинокие бермудяне создавали себе виртуальных жен, мужей и детей – идеальных, послушных, красивых. Но вот прошел слух, что некий чин из ЦРУ взял себе за деньги настоящую жену, то есть купил. Она, как и виртуальная, на все согласна, во всем послушна, но при этом – живая!

Тут же настоящими женами и мужьями обзавелись все, у кого водились лишние деньги. А также наняли личных водителей, поваров, секретарей и т. п. Живых.

Появилась даже, господа взрослые, а подростки и дети, пропустите этот абзац, хотя какой смысл: по телевизору в дневное время вам расскажут что-нибудь и похлеще, а газеты тем более, а уж про Интернет я вообще молчу, так вот, появилась даже проституция. Раньше, если кому было надо, воображелал себе любую женщину или делал заявку в ЕС, женщина была вполне как настоящая, хоть и ненастоящая. Настоящую же можно было получить только через любовь, кому-то это нравилось, а кому-то казалось долго, утомительно, хлопотно. Да и как ты, если уродлив и стар, добьешься любви молодой красивой женщины? С появлением денег проблема тут же разрешилась: десятки девушек были согласны считать себя товаром, а мужчин были готовы этот товар купить – причем не виртуальный, а живой, что ценно!

Хотелось всего настоящего. И созданными из ничего готовыми продуктами тоже уже не удовлетворялись, хотелось, чтобы, как у Бонса, все было натуральное: сначала кто-нибудь воображелает настоящего быка, его по-настоящему забьют и из настоящего мяса приготовят настоящий бифштекс.

Боцман Пит, кстати, устроился при Бонсе, открывшем на «Санта Марии» шикарный ресторан, мясником. С утра до вечера он рубил говяжьи и свиные туши, уставая настолько, что забыл думать о том, как бы найти и выпороть Роджера. То есть он помнил и не мог не помнить, это желание в нем по законам бермудийского пространства не могло исчезнуть, но оно стало таким вялым, что Пит вспоминал о нем лишь к вечеру. Валясь без сил на постель, он бормотал, глядя на фотографию Роджера, которую всегда носил с собой, чтобы подогревать свою ненависть:

– Все-таки я тебя выпорю, щенок…

Но понимал при этом, что, доведись Роджеру оказаться рядом, линьки останутся висеть на стене – боцман, намаявшийся за день, не может даже поднять руки…

– Эх, – вздыхал Пит, засыпая, – знать бы это раньше: когда устаешь, лишаешься всяких желаний…

Даже странно, что такой взрослый мужчина так поздно пришел к этой простой мысли, не правда ли?

Хотя не очень уж она и простая: именно усталость, если подумать, правит миром. Или, возможно, позволяет править им. Поэтому-то всякое правительство всякой страны и заинтересовано в том, чтобы население уставало как можно больше. Поэтому, господа дети, когда господа взрослые оправдываются перед вами, говоря, что не хотят идти в кино или еще куда-то, потому что устали, и при этом гордятся своей усталостью – не жалейте их. Я предаю вас, господа взрослые, я открываю вашим детям тайну – усталость, мешающая жить, есть грех, позор и глупость. Умный человек до усталости себя не доводит. Хотя я вот сейчас, просидев подряд 12 часов, описывая удивительные бермудийские события, тоже, надо признаться, устал. Но это усталость приятная – единственно достойная человека. Это не ради денег усталость, не ради чего-то материального вообще. И в кино я еще пойти могу. Вот сейчас все брошу и пойду. Еще пару страниц.

Короче, завтра. А если кому не терпится, может отправляться один.

Некогда мне!

57. Непредвиденные обстоятельства

Олеги, наблюдая за бурными изменениями, восторгались:

– Я всегда говорил: финансы – это жизнь! – восклицали они хором.

Мьянти и Ольмек, у которых голова шла кругом, растерянно возразили:

– Но ведь это какое-то неравенство получается. Эксплуатация человека человеком!

– Сказки! – ответили Олеги. – Кто кого эксплуатирует, это еще вопрос! Элита общества чем занята? Придумывает, как сделать жизнь людей лучше, интереснее, насыщеннее, богаче! То есть она служит людям! Поэтому те, кто обслуживает элиту, на самом деле делают это в своих же интересах! Официант, угодивший миллионеру, повышает его настроение, у миллионера отлично работают мозги, он весело зарабатывает еще миллион и в результате дает на чай официанту в два раза больше. Или строит новый ресторан и обеспечивает работой новых официантов! Понимаете?

– Понимаем, – сказали Ольмек и Мьянти, и каждый мысленно решил заглянуть в Интернет и посмотреть там какие-нибудь статьи по общественно-экономическим проблемам. Похоже, они отстали от жизни.

Не все, однако, было гладко.

Во-первых, воображелатели среднего уровня быстро обнаружили, что хоть они и могут, экономя деньги и ваучеры, обеспечивать себя едой и простейшими предметами обихода, но им не под силу воображелать, например, автомобиль, яхту, да и приличный дом тоже – обычно им помогал архитектурный отдел ЕС, моментально отзывавшийся на их пожелания. Теперь – все за деньги.

Но тут-то они и оценили преимущество новой системы. Чтобы достичь девятого, а то и десятого уровня воображелания, позволяющего создать настоящий автомобиль, нужно тренироваться годы и десятилетия, а вот купить его можно за минуту – были бы деньги!

И появились люди, умеющие талантливо эти деньги зарабатывать.

Но откуда-то взялись и те, кто по ночам, несмотря на охрану, проникал в магазины и грабил их. Начались также нападения и на частных разбогатевших лиц. Олеги назвали это вторичной преступностью и призвали Председателей не огорчаться: неизбежные издержки не портят общей благополучной картины.

Но вскоре картина перестала казаться им благополучной: был ограблен их банк.

Олеги сгоряча не расстроились: капитал надежно застрахован, роль страховщиков взяли на себя Олег-Отец и Олег-Грубиян. Но они заявили, что их страховая компания сама еще не обеспечена капиталом: народ, забывший о пользе страхования, не спешит нести деньги.

Олеги вдруг поняли, что они оказались без средств.

Это было неприятно: никто из них не умел воображелать еду. Они обратились к Председателям с просьбой назначить им жалование, ибо они фактически работают на государство, то есть – служащие.

Ольмек и Мьянти выделили столько, сколько позволил бюджет: неплохую зарплату, столько получали чиновники ЦРУ высшего ранга. Но одну, а Олегов было десять. И все хотели есть.

– Извините, – сказали Председатели. – Этак каждый бермудянин поделится на десять или двадцать частей – и всех корми? Не можем ничего поделать!

Обескураженные и обиженные Олеги тут же подали в отставку.

Отставка была принята, и они оказались за воротами ЦРУ, забыв с досады заглянуть в бесплатную столовую, где кормились все это время.

Пришлось зайти в дешевый ресторанчик.

– Оно и к лучшему! – сказал Олег-Отец. – Пора подумать о жене и детях. Давайте выпьем шампанского в честь нового поворота жизни! – Но заглянул в меню и присвистнул:

– Однако! Шампанское – пятьсот бермуталеров? С ума сошли!

– Шампанское дорогое, «Дом Периньон»! – пояснил официант.

– А подешевле? Можно «Спуманте». Или «Советское».

– Не держим-с! Нет человека, который умел бы воображелать эти марки.

– Хотел бы я посмотреть на того, кто умеет воображелать только «Дом Периньон»! – проворчал Олег-Спортсмен. – Ладно, обойдемся без шампанского. Есть хочется. Бифштекс – восемьдесят бермуталеров? Это что, ресторан для королей и русских миллиардеров?

– Обычный ресторан, – холодно ответил официант.

– Скажешь, и цены обычные? – спросил Олег-Гуляка. – Мужики, вы понимаете, что происходит? Наших денег хватит только на манную кашу – и то не всем!

– Инфляция, – сказал официант, собирая меню. – Как я понял, обедать вы не намерены?

– Мы намерены, только у нас сто пятьдесят бермуталеров на всех! – раздраженно сказал Олег-Муж. – А ЕС уже не функционирует?

Официант не стал даже отвечать на этот вопрос. Собрав меню, он выпрямился и объявил, не скрывая презрительного отношения к неимущим посетителям:

– Прошу освободить заведение. И я официант, а не справочное бюро! До свидания!

– Ах ты, наглец! – выкрикнул Олег-Грубиян и кинул в официанта солонкой. Он ожидал, что солонка пролетит сквозь него, но она стукнулась о его грудь.

– Ты что, живой? – растерянно спросил Олег-Грубиян.

Официант, стряхивая с жилета крупинки соли, оскорбленным голосом ответил:

– А вы думали? Вы еще попробуйте найдите такую работу! Да еще и обижает кто попало… Мне полицию позвать?

Но полицию звать не стал, повернулся и пошел, высоко подняв голову, вскидывая ноги как страус.

Олеги переглянулись.

– Эй, любезный! – услышал вдруг официант.

Нехотя повернулся и увидел за столиком одного-единственного Олега.

– Там у тебя был бифштекс за восемьдесят, неси. И салат какой-нибудь. И чай.

– Всё?

– Хотел бы еще, сказал бы!

– Извините-с! – официант поклонился и побежал выполнять заказ.

Олег ждал с ощущением ясности в голове, цельности в теле и готовности к решительным действиям.

Остальные Олеги возились в нем, устраиваясь поудобнее и втихомолку переругиваясь.

Теперь бы только понять, где дети, где Настя? – тревожно подумал Олег.

То есть они все подумали.

58. Настя встречается с Мануэлем

А Настя, дав серию концертов, наконец почувствовала, что желание славы в ней иссякло почти до нуля. Она с новой силой захотела увидеть детей. И Олега.

Позвала Пятницу, тот отсутствовал, занятый государственными делами. За них ему платили, а за нейтрализацию Насти платить отказались: Председатели решили, что она теперь не помеха.

Настя вспомнила, что после того как они пропали, первым к ней явился Мануэль. Значит, думал о ней. Может, и сейчас думает? Надо попробовать подумать о нем, вдруг совпадет?

И совпало.

Мануэль обходил воинские караулы, выставленные у супермаркетов, магазинов, игровых салонов и т. п. в сопровождении Хорхе. И думал о Насте. Он вообще часто вспоминал ее в последнее время. Мануэль все успешнее справлялся со своим желанием убить Лауру, это желание не исчезло и не могло исчезнуть, но становилось все слабее и слабее. Однако при этом и любовь Мануэля почему-то слабела. За двадцать лет ему никто не нравился, он думал только о Лауре – и вдруг появились мысли о другой женщине. Это Мануэля смущало. Мне просто совестно перед нею и перед ее семьей, убеждал он себя. Но тут же уличал себя в том, что всю семью-то он не особенно хочет видеть, а Настю – постоянно.

Поэтому, как только Настя подумала о Мануэле, тут же оказалась возле него.

Увидев его чинно прохаживающимся со свитой, она удивилась:

– А я слышала, вы подняли бунт?

– Да вроде того. Но теперь в этом нет необходимости.

– Значит, служите им?

– Почему служу? Работаю… Сами знаете, сейчас без работы не дадут денег, а без денег не дадут ничего. Очень быстро все поменялось. Это ваш муж придумал.

– То есть?

Настя за время гастролей отстала от текущих событий. Мануэль вкратце объяснил ей, что произошло.

– Ясно. Занялся любимым делом, – сказала Настя, подумав об Олеге и надеясь, что он сейчас в единственном числе – такой, каким она видела его при последней встрече.

И если бы Олег в это время подумал о ней, они оказались бы вместе. Он думал всего лишь минуту назад, но теперь был занят: рассчитывался с официантом и прикидывал, дать ему на чай или не дать, а если дать, то сколько. Так мелкие заботы отвлекают нас от больших событий…

Зато появилась Лаура: Мануэль вспомнил о ней и подумал, что ей тут появляться сейчас некстати. Сработал закон подлости, закон белых слонов – Лаура тут же возникла.

– Эта женщина опять с тобой? – спросила Лаура голосом, не предвещавшим ничего хорошего, грозно упирая руки в бока.

– Она на минутку, – сказал Мануэль.

– Да хоть на секунду! Тут никто ни к кому не может явиться, если другой этого не хочет! Значит, ты хотел ее видеть?

– А если и хотел? Что, нельзя? У меня с Настей дружеские отношения.

– Успокойтесь, пожалуйста, – сказала Настя. – Я замужем.

– Как будто это кому мешало! – выкрикнула Лаура.

Мануэлю стало неловко за нее.

И она исчезла.

Он не ожидал этого. Но, видимо, его желание, чтобы Лаура пропала, было половинчатым. Она и исчезла половинчато: остался ее голос.

– Ах вот как! – закричала Лаура. – Ладно! Ты меня больше никогда не увидишь, Мануэль! У тебя не получится ни обнять меня, ни убить! А эту гремучую змею, эту иностранку, эту тварь я задушу собственными руками! – в истерике вопила Лаура.

Хорхе пошел туда, откуда слышался голос, и превратился в дракона. Но маленького, ростом с человека.

– Посторонитесь, – сказал он, – мне надо разрастись. Я же не варан какой-нибудь.

Все отошли, и Хорхе стал расти, становясь все больше и больше, и наконец достиг размеров доисторического динозавра. Только с крыльями. Он утробно заголосил и переступил с ноги на ногу, отчего загудела и затряслась земля.

– Не надо! – сказал ему Мануэль.

– Ты этого хочешь.

– Не хочу. То есть хочу, но не хочу хотеть.

– Уж эта ваша человеческая логика! – скривился Хорхе, хватая пастью невидимую Лауру и закидывая ее себе на холку. – Хочешь хотеть, не хочешь, результат один – хочешь. Куда ее?

– Да просто… Покатай, чтобы успокоилась.

И Хорхе плавно взмыл в воздух. На высоте около ста метров Лаура проявилась, стала видна. Крошечная фигурка грозила кулаком и что-то неразборчиво кричала.

– Не выпить ли нам чего-нибудь? – предложил Мануэль Насте.

Но Настя сказала, адресуясь и к Мануэлю, и охранникам, стоявшим возле супермаркета:

– Тоже мне, мужчины. Только и умеете – женщину обидеть!

И стала таять.

– Полковник, она вас оскорбила! – голосом ябеды сказал один из охранников. – Надо ее наказать!

– И правильно сделала, что оскорбила, – задумчиво ответил Мануэль. – А будешь капать на мозги – накажу тебя!

59. Товарищи помогают Нику готовиться к выборам

Командир Томас, преодолевая гордость и амбиции (это обязан уметь каждый скаут для общего дела!), вызвался быть начальником избирательного штаба при Нике.

– Они должны понять, что мы, подростки, в твоем лице представляем серьезную силу! – сказал он Нику. А сам подумал, что если сейчас выберут королем мальчика, то могут сделать это и в следующий раз. И очень вероятно, что следующим будет он, Томас.

И стал советовать Нику, как себя вести и как себя подавать, руководствуясь сведениями по пиар-технологиям, которые вычитал в Интернете. Другие с удовольствием подключились, это напомнило им недавно появившуюся компьютерную игру «Стань президентом». Правда, разработчики не учли, что в любой игре важны драйв, динамика, увлекательность, напихали туда тестов, анкет и прочей ерунды. Не пройдя этих уровней, нельзя было добраться до более увлекательных, где начинались собственно выборы. Но ребята, каждый из которых был более опытным геймером, чем любой мальчишка на свете (а у кого есть столько времени совершенствоваться?), быстренько подобрали коды и миновали эти уровни, не проходя их. Да и выборы переделали на свой вкус, превратив игру в настоящий суперэкшн, даже назвали его по-своему: «Замочи конкурента!» В этой игре у них был неограниченный выбор оружия, а кончалось все ядерной войной.

Конечно, ядерную войну они Нику не предложили, но советы дали ценные.

– Ты сразу сунь ему в зубы, да и все! – сказал Эмми-Драчун, не зная, что Ник не может видеть не только зубов Вика, но и его самого в целом. Ник промолчал, ему не хотелось об этом рассказывать.

А Эмми продолжил:

– Я серьезно, люди любят на это посмотреть! Или хотя бы водой в него плесни из стакана, я по телевизору видел, какой-то ваш политик это сделал. Потом комментарии были: ай-ай-ай, как нехорошо! Сами-то «ай-ай-ай», а сами-то все показывают и показывают! Популярным стал человек!

– У нас не Россия, а серьезная страна! – возразил Томас, и Ник хотел уже обидеться за свою родину, но Томас своей политкорректной душой тут же понял, что дал маху, и извинился:

– Прости, я пошутил.

– Убей его юмором! – предложил Шутник Вацлав. – Это беспроигрышно. Скажи ему: ну ты, козел волчехвостый! Или: ну ты, лопух ржавый! Или: ну ты, анализ мочи ходячий! Или: ну ты, попой нюхаешь цветы!

Шутки Вацлава становились все более смешными – так, по крайней мере, ему казалось, и он первый хохотал во все горло. Ребята тоже от души веселились, хотя Спорщик Сэм и морщил нос – в нем играл дух противоречия.

– Нет, – сказал он, – надо по-другому!

– Как по-другому? – тут же потребовал уточнить Задира Майк.

– Вот так! По-другому!

– Да как по-другому-то?

– А по-другому – и все!

– Тебе лишь бы поспорить! – обвинил Сэма Майк.

– А тебе лишь бы задраться!

– Между прочим, сейчас как раз Задира Майк спорит, а Спорщик Сэм задирается, – кисло заметил Кислый Юл.

– Чего?! – возмущенно повернулись к нему Майк и Сэм. – А по шее?

– Я не понял, мы чем занимаемся? Готовим кандидата или подраться собираемся? – спросил Ворчун Дэвид.

– Пучехвост лупоглазый, – тихо сказал Вацлав.

– Что? Это ты кому? – взвился Дэвид.

– Извини. Я хотел сказать – лупоглаз пучехвостый, – усмехнулся Вацлав.

– Да? Так получай! – Дэвид треснул Вацлава по затылку. Он мог бы и мысленно стукнуть его чем-нибудь, но очень уж кулаку зачесалось реально прикоснуться к затылку Вацлава. А Вацлав в свою очередь очень захотел реально пнуть Дэвида под ребра. Что и сделал, неосторожно задев при этом локтем Эмми. Само собой, Эмми тут же ввязался.

Через минуту образовалась общая свалка. На шум явился Кривой Блюм. Еще и потому явился, что драчуны, которые не могли первые прекратить, чтобы не считаться трусами, мысленно захотели, чтобы это сделал кто-то другой, например, Блюм.

Блюм растаскивал их, как котят, приговаривая:

– Нашли время, сто домашних заданий вам по физике на один вечер! Не видите, вас снимают?

Действительно, в окрестностях школы стаями и поодиночке бродили десятки журналистов с камерами. Представители этой профессии чувствовали себя на седьмом небе в эти дни. Обычно ненужные, они занимались освещением событий, а поскольку события сейчас интересовали всех, то газеты раскупались, телевизоры не выключались. Журналисты при этом были независимые, то есть государство им не платило. Они получали доходы от рекламы, которая возникла сразу же, как только возник рынок. Правда, пока не наладили настоящее производство товаров (и неизвестно было, наладят ли), рекламировались только две вещи: деньги и уровни воображелания. В мгновение ока расплодилась куча частных школ, где предлагалось в короткие сроки повысить уровень воображелания любому клиенту в два, а то и в три раза. Цены умеренные, за десять посещений подряд – скидка.

Блюм с помощью учеников быстренько соорудил вокруг лужайки, где они находились, непроницаемую полусферу и решил взять мероприятие в свои руки.

– В самом деле, тысяча компроматов на их голову, назначили ребенка кандидатом, а как чего делать, не объяснили, – проворчал он. – Давай-ка тебя сначала приоденем. Не против?

– Не против, – кивнул Ник, которому было приятно, что вокруг него все хлопочут.

И тут же на нем оказался взрослый костюм – черный, строгий, с белой рубашкой и галстуком. Лаковые ботинки сверкали на солнце.

– Красавчик! – восхитился Блюм.

Зеленые подростки, склонные носить то, что модно у тинейджеров всего мира (на тот момент это были широкоштанинные джинсы с множеством карманов и прошивок и мешковатые футболки с дикими рисунками), увидели, что это действительно неплохо. Но сделали вид, что ничуть не завидуют, что им и в своей одежде замечательно. Однако тут же сработал закон подлости – и все оказались в черных костюмах и белых рубашках с галстуками. Выглядело это, надо сказать, здорово.

– Вы прямо как дипломатическая делегация какого-то лилипутского государства, пятнадцать победоносных войн вам на всех фронтах! – заявил Блюм, сам в это время обряжаясь тоже в костюм.

– Выйдешь строго, спокойно. Улыбайся, – учил Блюм Ника. – Что бы ни случилось – улыбайся. Как бы тебя ни обзывали – улыбайся! Будут хвалить – тоже улыбайся, но скромно. Речей не надо – слыхал я эти речи, тошнит. Скажи просто: «Желаю всем счастья!» И все.

Командир Томас не утерпел.

– Мне кажется, этого мало. Все-таки он должен изложить свою политическую программу, – сказал он, представляя, как он изложил бы ее, если бы доверили.

– Какая еще программа! У всех всегда одна программа, только слова разные. Не слушай его, малыш. Всем счастья – и шабаш! Понял меня, сорок пирожных тебе в пасть?

– Понял, – сказал Ник, скромно улыбаясь.

Он лишь теперь начинал понимать, какая ответственность на него возложена. Поэтому распрямил плечи, приподнял голову и окинул всех ясным открытым взглядом, радуясь за себя, что он такой хороший и достойный, и за них, что они так его любят.

– Спасибо всем! – сказал Ник.

60. Вик размышляет

А у Вика не было никакой предвыборной подготовки. Новые друзья пытались было, как и зеленые школьники, дать ему несколько советов, но Вик, послушав несколько минут, взял и исчез.

Мысль, с которой он попал сюда – найти выход – была неотвязной, была гораздо важнее, чем все остальные мысли.

Так уж Вик устроен: если ему попадается сложная задача, он может просидеть, не вставая, целый день, пока не решит ее. Он даже специально не читал ничего про всяческие недоказанные теоремы – боялся, что, вникнув в суть проблемы, увязнет навсегда, ведь это как заразная болезнь.

Однажды ему, совсем еще маленькому, дали поиграть кубиком Рубика. Кубик был уже составлен, каждая грань имела свой цвет. Вик сделал два-три поворота – и все перепуталось, и ему потребовалось часа три, чтобы свинтить его обратно. Именно это его тогда поразило – насколько быстро все запутывается и насколько долго восстанавливается. Ник в аналогичном случае поступил проще: возился, возился с этим кубиком, а потом взял да и сломал его – пластик, из которого он был сделан, оказался податливым. А потом просто забил кулаком все части – и успокоился.

Но есть головоломки, которые не сломаешь, – металлические многофигурные сочленения, над которыми Вик тоже любит подолгу размышлять. Он не сует бесконечно одно звено под другое, действуя наугад, он просто смотрит и мысленно представляет, куда и что должно двигаться. И лишь после этого приступает к манипуляциям. Без ложной скромности Вик может сказать о себе, что он один из лучших разгадывателей подобных головоломок – у него хорошее пространственное воображение.

Но Бермудия не головоломка. Грани и сочленения ее постоянно меняются. А раз так, думал Вик, то бесполезно пытаться понять, в чем система. Ее нет. То есть она имеется, но непонятно, в чем заключается. Ее нет смысла чинить – для себя она работает нормально. Это компьютер, программа которого несовместима со всеми другими компьютерами! – осенило Вика.

Он чувствовал, что близок к какому-то озарению.

Бродя в пустом пространстве, похожем на то, в котором он оказался при попадании сюда, Вик напряженно размышлял.

Не надо искать выход там, где он не предусмотрен, пришло ему в голову.

Но как же тогда быть?

И почему не предусмотрен? Есть же вход!

Наверное, он похож на отверстие воронки – внешний ее диаметр большой, а вот внутренний очень маленький. Или вообще смыкается, если он сделан из чего-то вроде резины, по принципу ниппеля: когда вдуваешь, он приоткрывается, а потом закрывается сам собой.

Нет, я так запутаюсь, думал Вик. Я зациклился на этой системе – вход, выход. Входом может быть вся внешняя поверхность Бермудии. Она проницаема извне и непроницаема в обратном направлении.

Компьютер… Бермудия – огромный компьютер… С чужой системой, несовместимой ни с чем…

Но ведь системой же! Все в мире систематизировано, как говорит математик Евгений Абрамович. Нет ничего, что не имело бы системы. Даже то, что с виду бессистемно, имеет систему. Любой случайный набор любых случайных цифр неизменно выстраивается в какую-то свою систему, в которой можно обнаружить десятки и сотни закономерностей!

И это значит… Что это значит?

Что-то ведь это значит?

И неожиданно Вик понял.

Он так ясно и легко это понял, что даже рассмеялся.

Если систему невозможно понять, если с ней нельзя справиться, ее надо – сломать! Разрушить! И тогда ее закономерности перестанут действовать! И все вернется на свои места!

Вику показалось, что он летит от счастья, так радостно было ему осознавать победу над трудной задачей.

И он действительно немного пролетел в пространстве. Но тут же завис.

Сломать… Легко сказать – сломать. А как?

Посоветоваться бы с отцом…

Но Олег в это время думал о том, как найти Настю. И не появился.

Или с мамой.

Но Настя в это время говорила с Мануэлем и тоже временно не думала о Вике, а также о Нике и Олеге.

Куда ни кинь, всюду клин, как говорит бабушка, Элеонора Александровна, умнейшая женщина на свете.

И она же любит повторять: «Клин клином вышибают» – когда высокую температуру из тела заболевшего Ника выгоняла горячими, горючими, жгучими горчичниками.

Клин клином вышибают, – невольно повторял Вик, вися в пустом пространстве.

И почувствовал, что почти догадался о чем-то самом главном.

61. Выборы. Выступление Ника

И вот настал день выборов.

Явка оказалась стопроцентной – по всем средствам связи сообщили, что ожидается бесплатное угощение. Раньше бермудяне отнеслись бы к этому равнодушно – и так всё бесплатно! – а теперь сбежались с самого раннего утра. Там и сям слышались взволнованные вопросы: «Что дают? Где дают?»

Но ничего пока не давали – гремела только бравурная праздничная музыка, и без толку туда-сюда бродили избиратели.

Конечно, была тут и Настя с единственной целью – увидеть сыновей.

Был и Олег.

Он ходил в толпе и искал глазами Настю. Она заметила это, но не стала его окликать – может, он не ее ищет?

Но Олег увидел ее, улыбнулся, подошел, взял за руку и встал рядом, ничего не сказав.

И правильно сделал: Настя не хотела от него никаких слов. Просто – взял за руку, встал рядом, вот и все.

В сторонке, окружив себя, насколько возможно, защитой, стоял Ричард Ричард и страшно переживал. Его эти выборы касались как никого другого. Если Вик проиграет, то синие, как это бывало в Бермудии, начнут вымещать на нем свою досаду, следовательно, Вик будет подвергаться опасности, следовательно, опасность грозит и Ричарду Ричарду – ему ведь будет хотеться защитить Вика. Конечно, он попробует себя от этого удержать, а если не удержит? Если же Вик станет королем – того хуже: население год от года становится все более нервным и склонно обвинять во всех бедах правителей. Следовательно, Вик будет подвергаться еще большей опасности, а с ним, соответственно, опять-таки Ричард Ричард…

По регламенту сначала должны были прослушать выступление короля.

И Печальный Принц появился.

– Ну вот, – сказал он. – Вот и все. Может, увидимся, а может, и нет. Как сами захотите. Вас ждут большие трудности. Главное – до конца оставаться людьми. А вечности в Бермудии нет, не обольщайтесь.

Все ждали еще каких-то слов, но Печальный Принц, помолчав, грустно улыбнулся и растаял.

Его выступление никому не понравилось. Поблагодарил бы народ за поддержку. Пожелал бы счастья. Сказал бы, чего Бермудия добилась за отчетный период. А он – «оставаться людьми». Глупо. Они и так люди. И ими всегда останутся. Потому что – а кем же еще?

Вышел Ник. Ольмек предупредил его (как и Мьянти – Вика), что церемонию решено сократить. Никаких дебатов. Выйти, пообещать, что все будет хорошо, поулыбаться – и больше ничего не нужно.

– Какой маленький! Какой хорошенький! – разнеженно просюсюкали женщины.

Ник хотел коротко и ясно сказать, что желает всем удачи и радости под его руководством, раскрыл рот и вдруг:

– Дорогие сограждане! В Бермудии, как и во всем мире, все течет, все меняется, как сказал мудрец, но есть одна неизменная ценность: человек! Может, вам это не понравится, но я скажу откровенно: ради конкретного человека, ради его блага, ради его свободы, ради его счастья я готов даже отказаться от дальнейшей борьбы! И отказался бы – если бы считал, что это пойдет вам на пользу. Но я в этом не уверен! Не буду утомлять вас описанием тех мероприятий, которые намечены, тех перемен, которые предвидятся, и тех мер по улучшению жизни, какие я запланировал на ближайшую перспективу…

Все изумились его уверенному тону и взрослому построению фраз, а больше всех удивилась Настя, сроду не слышавшая, чтобы ее младшенький так говорил. Обычно он изъяснялся примерно так: «Короче, ну, она меня спрашивает, короче, почему, вроде того, тетрадь забыл, а я, короче, говорю, какая разница, если я, вроде того, ну, короче, и без тетради все помню и знаю?»

– Надо же! – сказала Настя Олегу.

– Да, – ответил Олег. – А я-то думал – это все шуточки.

А Ник продолжал:

– На самом деле мероприятий не будет, перемен не предвидится, а улучшать хорошее – только портить. Вспомните, как вы жили еще неделю назад – разве вам это не нравилось? Не слышу?

– Нравилось! – послышался тонкий и плачущий девичий голос (это выкрикнула обожающая Ника – да, теперь Ника! – Мойра), и все засмеялись, а потом зааплодировали, и вот уже множество голосов подхватило: «Нравилось! Нравилось!» И многим, в том числе синим, показалось, что действительно еще неделю назад они жили нормально, тихо и спокойно – так почему бы не жить так и дальше?

– Захотите ли вы поддерживать дальше финансовую систему, это ваше дело. Думаю, не стоит.

– Э, э, малыш, ты не очень! Ты давай не суй свой носик в то, чего не понимаешь! – выкрикнул Олег, не стерпев такого наезда на любовь своей жизни – финансы. И от кого терпеть – от сына?

– Заткните ему пасть! – тут же послышался голос Кривого Блюма. – А то я сам впихну ему туда триста стручков кайенского перца!

И другие зашикали на Олега, а одна старуха даже пихнула его острым локтем, преданно глядя на Ника.

– Это всего лишь мое мнение, – уверенно говорил Ник. – Ваша воля – прислушиваться к нему или нет. Моя задача не навязать вам свою точку зрения, а догадаться, понять, почувствовать сердцем, чего хочет народ. Тогда этого захочу и я!

Было что-то странное в том, как говорил Ник. Большинству казалось, что его рот раскрывается не в такт словам – но это дело привычное, это работает САП. Ник говорит на русском языке, остальные понимают каждый на своем. Однако не соответствовала словам и мимика Ника. Он говорил так, будто не вполне понимал собственные слова, удивлялся им, а иногда создавалось впечатление, что он хочет заглянуть себе в рот, чтобы посмотреть, каким образом там получается то, что он произносит?

Только Мьянти и Ольмек знали, что происходит.

Только они обладали таким уровнем воображелания, что умели внедриться в сознание другого человека и заставить его поступать и говорить так, как им требуется. Естественно, они скрывали это свое умение от всех, кроме друг друга. Это было их тайное мощное оружие. Перестав быть тайным, оно тут же утратило бы свою мощь – люди начали бы сопротивляться их воздействию. Впрочем, не так уж часто Председатели его применяли – это отнимало слишком много сил и требовало огромной концентрации. Вот и сейчас Ольмек улыбался, глядя на Ника и посылая ему импульсы, а сам весь побледнел, сжался и был похож на человека, который вынужден присутствовать на официальном мероприятии, хотя у него ужасно крутит живот, и он на самом деле думает, как бы дотерпеть до конца, а потом успеть добежать до туалета.

Ник закончил.

Ему рукоплескали, кричали «Браво!» Ник с достоинством кланялся во все стороны. То, что он произносил не свои слова, его уже не смущало. Ну да, не свои. Но мысли – вполне свои. Он тоже так думает. Наверно, просто система Бермудии откликнулась на его желание быть красноречивым и выполнила его, вот и все.

Ник понравился и многим синим, хотя они боролись с обаянием этого мальчика.

Только Вик не имел возможности слышать и видеть Ника, но ему было не до этого.

62. Выступление Вика. Клин клином

Вик и его друзья обсуждали, не одеться ли ему в такой же костюм, как у Ника. Очень уж эффектно.

– Сроду я костюмчиков не носил, – упирался Вик.

– Так надо! – уговаривала Ли Чен. – Так принято!

Китайские школьники согласно закивали. Они знали, что их древняя Поднебесная страна тысячелетиями живет и процветает благодаря этим священным словам: «надо» и «принято». Как мы помним, их старшие соотечественники трудились не покладая рук, именно потому, что надо и принято. И были зато самой оптимистичной частью населения Бермудии, жалея лишь об одном: здесь не рождаются дети.

– Не надо поступаться своими принципами в угоду толпе! – гордо вступил в полемику Патрик, в котором с молоком матери было воспитано стремление к свободе личности. Но тут же он густо покраснел, потому что, как только произнес эти слова, оказался одетым в черный смокинг с галстуком-бабочкой.

– Тебе идет! – вынуждена была признать Мойра. – Я тебя обожаю.

– Я тебя тоже.

Моментально в такие же костюмы обрядилось все сопровождение Вика.

Он сам начал обрастать черным пиджаком, но тут же заставил его слезть с себя – и закон подлости не сработал. Потому что Вика занимали другие мысли – и мы вскоре о них узнаем.

И вот он вышел на трибуну.

Неизвестно, что ему подумалось, но вышел он почему-то в военной форме и в берете. Это сделало его похожим на юного кубинского революционера. Ник сам не понимал, как это произошло. Видимо, кроме мыслей вольных и невольных, есть еще и подневольные, о которых ты совсем не подозреваешь.

Одно плохо: речь его не была еще готова. В голове настойчиво стучала бабушкина фраза: «Клин клином вышибают».

А что клин? – задавал себе вопрос Вик.

И ответил: клин в Бермудии – это то, что она выполняет желания, начиная с главного: попасть сюда. Следовательно, синие бермудяне поступают правильно, пытаясь выбить этот клин общим желанием убраться отсюда?

Но почему у них не получается?

И тут Вик вспомнил, как он догадался получить еду у Детоненавистника и Детогубителя. Закон белых слонов! Они не хотели давать еду, но побоялись захотеть – и дали! Вышибая клин клином, надо убедить Бермудию, что ты не вышибаешь клин клином! Те, кто хочет остаться, в сущности, ничего не желают, им и так хорошо. Всё зависит от желания тех, кто хочет вернуться. А они, привыкшие, что вместо явных желаний выскакивают тайные, боятся, что на самом деле будут хотеть остаться, – и в результате именно этого и хотят. Не хотят хотеть – и хотят! Вот о чем им надо сказать.

Вик открыл рот и…

– Дорогие сограждане! В Бермудии, как и во всем мире, все течет, все меняется, как сказал мудрец, но есть одна неизменная ценность: человек! Может, вам это не понравится, но я скажу откровенно: ради конкретного человека, ради его блага, ради его свободы, ради его счастья я готов даже отказаться от дальнейшей борьбы! И отказался бы – если бы считал, что это пойдет вам на пользу. Но я в этом не уверен!..

Сначала все удивились совпадению слов Вика и Ника. Но тут же поняли: все правильно, ни у кого не должно быть преимущества, выбирать надо человека, а не его слова. А наговорить что угодно можно!

Но тут Вик замолчал. Он увидел сверлящий взгляд Мьянти и догадался, что происходит. Рот открывается помимо его воли, слова выскакивают сами, а в голове будто шевелится что-то чужое.

Это ему не понравилось.

Он встал так, чтобы не глядеть на Мьянти. Он представил мысленно, что голова его, как у Ричарда Ричарда, закрыта шлемом, только невидимым, сквозь который не проникают чужие мысли. И ему сразу же стало легче. Он заговорил уже сам – медленно, с трудом, слова двигались так, как двигаются ноги, когда идешь в воде – с усилием преодолевая ее сопротивление.

– Кого вы выберете королем – это дело десятое, – сказал Вик. – Важнее, что будет потом. А потом надо будет решать, останемся мы или нет. До этого оставались – и я понял почему. Потому что вы боитесь. На самом деле вы все тут привыкли. Ну как же, вечная жизнь. Даже если у кого что болит, тоже, наверно, привык. Лучше пусть болит вечно, чем ничего не будет. А еще вы боитесь, что, когда начнете голосовать, подумаете о белых слонах, то есть будете желать то, чего не желаете на самом деле. И я вам хочу сказать: не бойтесь думать о белых слонах! Думайте о них – на здоровье! Думайте – но не бойтесь их! И, когда перестанете бояться, они исчезнут! И… И вроде все, – закончил Вик.

Ему рукоплескали все.

Ольмек даже позеленел от злости, словно решил наконец стать зеленым не только по партийной принадлежности, а натурально.

– Опасную игру вы затеяли, уважаемый враг, – сказал он Мьянти.

– Это не я, – признался Мьянти.

– Вы серьезно? Неужели он сам додумался?

– Выходит, сам. Но он ведь прав. Мы все боимся белых слонов. У меня их целое стадо. Если честно, я сам каждый раз убеждаю себя, что хочу вернуться, а на самом деле желаю остаться. Я предаю свою любовь и выбираю благополучие. Он прав. Надо попробовать не бояться.

– Ну-ну, – процедил Ольмек.

В соответствии с регламентом начались выборы короля.

Процедура совершалась в полном молчании – таково было условие.

Никто не имел права сбивать других словами, жестами и даже подмигиванием.

Все смотрели на трибуну, а там происходила странная вещь. Два мальчика – точные копии Ника и Вика, воображенные бермудянами, сначала стояли вместе. А потом началось: то Ник таял, а Вик становился ясным и четким, то, наоборот, Вик почти пропадал. Четко отсчитывал секунды метроном: на голосование отводилось ровно три минуты.

К исходу уже второй минуты ясно стало, что Вик побеждает: Ник появлялся все реже и реже и по истечению двух с половиной минут исчез окончательно.

Вик выиграл досрочно.

Синие были вне себя от восторга.

Ольмек и Мьянти вышли на трибуну и вывели с собой настоящего Вика.

– Ну вот, – сказал Ольмек. – Это ваш король. А теперь узнаем, будет ли он править с этого момента или произойдет невероятное…

– Вы не имеете права давить на избирателей! – прервал Мьянти.

– Хорошо. Или произойдет возможное, – сказал Ольмек, всем своим видом показывая, что не верит в возможность этого возможного, – и мы вернемся туда, откуда прибыли.

Ольмек торжествовал заранее. Победа синих через несколько минут ничего не будет стоить. Произойдет то, что происходило десятки и сотни раз: люди, желающие вернуться, будут старательно думать об этом, избегая предательских мыслей о благах Бермудии, то есть тех самых белых слонах, о которых говорил Вик, однако на то они и предательские – действуют коварно, но безошибочно. И пусть Вик нагородил детских глупостей про то, что не надо бояться белых слонов – будут бояться. Такова человеческая натура. Уж за три с половиной тысячи лет Ольмек ее неплохо изучил.

Ольмек и Мьянти подняли руки. Сейчас снова застучит метроном.

– Стойте! – закричал Вик. – Синие! Я предлагаю вам захотеть остаться! Попробуйте! Выбирайте это! Как только мы что-то выберем, нам тут же жаль, что мы не выбрали другое! Понимаете, да? Захотите остаться – и будете хотеть вернуться! Все тот же закон белых слонов! А вам, зеленые, предлагаю захотеть…

Зеленые ожидали, что он предложит вернуться, и дружно рассмеялись. Их на это ни за что не подбить.

– Тоже остаться! – выкрикнул Вик.

Ольмек понял, в чем опасность этого предложения. Зеленые до этого не высказывали мысленных желаний остаться, они и так тут, они просто ничего не хотели. Если же сейчас они начнут свои желания формулировать, тут же появится страх, что появятся желания противоположные – и они появятся!

Поэтому он поднял руку и закричал:

– Агитация в момент выбора запрещена! Хватит рассуждать, начинаем голосование!

Время пошло.

Первая минута.

Вторая.

Третья.

Голосование закончилось.

Все остались на своих местах.

И тут опять раздался голос Вика.

– Я понял! – сказал он. – Хотите вы, не хотите вы – ничего не изменится. Вы боитесь неизвестности. Это самый большой белый слон, которого вы боитесь. Знаете что? Надо поставить Бермудию в тупик. Надо ее сломать, вот и все! Надо поставить перед ней неразрешимую задачу!

– Какую? – выкрикнул кто-то из толпы.

– Очень просто! – сказал Вик. – Надо всем захотеть, чтобы она перестала выполнять наши пожелания! И она будет в тупике! Выполнить это пожелание – значит, перестать выполнять желания, а она этого не может. Не выполнить это пожелание – значит пойти против себя, она этого тоже не может! И она сломается! И все станет как было!

– Не слушайте его! – закричал Ольмек. – Не думайте об этом! Не желайте этого!

И этим только подлил масла в огонь: после его выкрика бермудяне по принципу белых слонов и по закону подлости, действующему в данном случае на благо, именно об этом тут же и стали думать. При этом каждый мысленно уговаривал себя опомниться.

В самом деле, надоело, думал, в частности, Супер. Не успеешь пожелать, чтобы тебя похвалили, а тебя уже хвалят. Получается, не ты сам что-то делаешь, а за тебя кто-то делает все время, хотя и по твоему желанию! Правда, там я могу совсем лишиться славы…»

Я нечестно живу, думал Элвис Пресли. Да, песни сочиняются одна за другой, как по заказу, никаких кризисов. Но так не бывает. Пусть кризисы и мучения, но это и есть творчество, а не конвейер исполняемых желаний! Правда, я там могу опять стать больным и стареющим…

Надоело быть счастливым, когда хочешь и когда не хочешь, думал вечно счастливый Пятница. Я стал идиотом, потому что только идиоты всегда счастливы. Правда, я так привык к своему блаженному состоянию…

Надоело вечно тренироваться и ни с кем всерьез не играть, думали футболисты.

Надоело вечно умирать и не умереть, думал Дукиш Медукиш.

Надоело исходить злобой и не иметь возможности уничтожить человечество, думал Мощный Удар.

Надоело ничего не желать, думал Жертва Рекламы.

Надоело быть пьяным, думал Куда Глаза Глядят.

Надоело измываться над виртуальными детьми, думали Детогубитель и Детоненавистник. Да и живые пусть себе живут спокойно, хочется, как раньше, плавать стюардами, любить море…

Надоело бояться, ходить в броне и шлеме, думал Ричард Ричард.

Надоело быть детьми, думали дети.

Надоело работать, не видя результатов работы, думали китайские кули.

Короче говоря, все, кто тут был, охваченные единым порывом, думали в сущности об одном: о том, что унизительно, когда исполняются все твои желания, противно быть игрушками в лапах этой глупой Бермудии, хочется одержать верх над нею, а заодно над собой.

Даже Ник думал примерно об этом.

А еще все (или, по крайней мере, многие) вольно или невольно подумали примерно так: «Если теперь тут будет все за деньги, то – какой смысл?»

И кто знает, может быть, эта мысль и оказалась решающей.

63. Лирическое отступление о Нике для того, чтобы читатели помучились и не сразу узнали, чем все кончилось

Ник вспомнил случай из далекого детства, когда ему было лет пять. Он с мамой был в магазине, захотел конфет – ярких леденцов. От зеленых язык становится зеленым, а от красных – красным, это смешно, но мама почему-то считала эти конфеты вредными и отказывалась их покупать, Ник закапризничал, захныкал. И вдруг услышал голос девочки. Девочка была даже младше его. Она, обращаясь к своей маме, сказала очень солидно:

– Надо же, какой невыдержанный ребенок!

Ник показал ей язык, но ему стало не по себе.

Невыдержанный? Что такое – невыдержанный?

Как-то приходил врач, когда у него был грипп, и сказал: «Надо его еще три дня дома выдержать».

То есть, что ли, получается, его мало дома выдержали?

Нет, тут другое.

Наконец Ник догадался: невыдержанный – это тот, кто не выдерживает, когда чего-то хочет. И удивился – что в этом плохого? Ну, хочет он конфет – и что? Зачем выдерживать-то? Или хочет он поиграть – опять, что ли, зачем-то выдерживать?

Стал думать дальше.

И понял: наверно, девочка имела в виду привычки некоторых (особенно взрослых) зачем-то запрещать себе, когда они чего-то захотят. Отец, например, иногда, устав, ложился на диван и говорил:

– Эх, в горы бы сейчас… Или на море. Но нельзя.

– Почему нельзя? – удивлялся Ник.

– Потому что нельзя, малыш.

Странно, думал Ник. Хочется, а нельзя.

Так ничего и не уразумев толком, он, оказавшись в очередной раз с мамой в магазине, решил ничего не просить. Чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Ему хотелось и одного, и другого, и третьего – он терпел. Ничего не попросил.

– Какой ты молодец, – сказала мама, когда они вышли. – Настоящий мужчина!

И Ник почувствовал удовольствие.

Вот для чего выдерживают, решил он. Сначала тяжело, а потом удовольствие. Надо попробовать еще раз.

И опять во время посещения магазина он ничего не просил. Мама поглядывала на него и вдруг спросила:

– Ничего не хочешь?

– Нет, – ответил Ник с гордостью.

Ему так это понравилось, что он повторил эксперимент и в третий раз. Мама даже встревожилась:

– Ты почему ничего не просишь? Заболел?

– А чего это я буду просить? Я маленький, что ли?

– Вот в чем дело! – рассмеялась мама. – Ты характер воспитываешь? Молодец! – и купила ему в награду пакет тех самых конфет, которые считала вредными.

На этом Ник прекратил эксперименты. Он удивлялся Вику: тот сроду ничего не просит. Но потом понял: Вик не просит, потому что не хочет. Сидит за компьютером и с книгами – и ничего ему больше не надо. А Нику всегда всего хочется, это большая разница. Легко быть выдержанным, если тебе ничего не надо!

И вот сейчас Ник сначала подумал о том, как жаль будет расстаться с Бермудией, где можно играть сколько хочешь, когда хочешь и во что хочешь. Но тут же пришла мысль: а ведь по-настоящему интересно играть лишь тогда, когда на это нет времени! Да и вообще, глупо получается: хочу играть – играю, не хочу хотеть – все равно хочу. Что я, маленький, что ли, чтобы собой совсем не управлять?

64. Исчезновение Бермудии

Все стояли и ждали.

Прошло пять минут, десять – ничего не произошло.

– Что и следовало ожидать! – рассмеялся Ольмек. – Ну что ж, Вик, то есть Ваше Величество, позвольте вас сопроводить в вашу резиденцию! Нас ждут государственные дела: подготовка к инаугурации!

– Да, – уныло согласился Мьянти, хотя должен был радоваться, что его кандидат победил.

– Постойте! – Настя пробивалась к ним сквозь расходящуюся толпу. Она обняла Вика, расцеловала его в обе щеки. – Ничего, – сказала она. – Мы еще придумаем, как отсюда выбраться!

Подошел и Олег.

Протянул руку Вику, как взрослому:

– Поздравляю. Ник, малыш, что же ты? Поздравь брата!

Ник, стараясь улыбаться, подошел. Протянул руку Вику и вдруг застыл с приоткрытым ртом.

– Я тебя вижу! – сказал он Вику.

– И я тебя.

– Ну и что? – спросил Олег.

– А то, что я его не видел же до этого!

Ник к чему-то прислушался.

Потом полез в карман.

– Нету!

– Опять что-то потерял? – улыбнулась Настя.

– Не мог я это потерять!

– А что? – спросил Олег.

– Телефон! Я с самого начала воображелал себе телефон. И он все время менялся. Даже интересно было – достанешь, посмотришь, а он опять другой. И вот – нету его!

– А у меня голова прошла, – сказала Настя.

– А ведь, кажется, получилось! – сказал Вик.

И вскоре все поняли: действительно, получилось.

Бермудия попала в ту же ловушку, в которую сама заманивала людей. Услышав от них странное пожелание не выполнять желаний, она догадалась, что ее хотят разрушить. Она, возможно, решила сопротивляться. – Ни за что я себя не разрушу! – сказала она себе. – Я даже думать об этом не буду!

Но по закону подлости, по закону белых слонов, она тут же невольно начала об этом думать.

И сломалась.

Но сломалась так, как, бывает, тормозят программы в компьютере: сначала зависает одно приложение, потом не отвечает другое, но какие-то еще действуют, а потом и они постепенно отключаются, не находя поддержки…

Бермудяне, проголодавшиеся после выборов и не дождавшись, кстати, бесплатной закуски, первым делом направились в места общего питания. Роджер-Обжора, естественно, был уже в заведении Бонса и заказывал ему:

– Теленка жареного! Я не шучу! В кредит по школьной карте!

Бонс с помощником, кряхтя, принесли огромное блюдо.

Роджер набросился на мясо руками и зубами – но зубы щелкнули, ухватив воздух, а руки только зря шарили по столу: теленок исчез.

Стало исчезать все: дома, улицы, транспорт, многочисленные призраки.

Люди метались в поисках пищи.

Кто-то предусмотрительный и догадливый понял, что надо ухватить как можно больше из того, что еще уцелело. Предпочитали консервы, сухари, шоколад, сгущенку и другие предметы первой необходимости. То, что оставалось в руках бермудян, в их карманах и за пазухой, не исчезало.

К вечеру остался не очень большой остров, пологий с одной стороны и обрывистый с другой, над обрывом возвышалась гора, поросшая кустарником, взобравшись на которую можно было легко увидеть весь остров. Другой суши вокруг не наблюдалось.

Реакция у всех была разная – кто плакал, кто смеялся, кто обвинял правительство, кто ругал себя…

Но надо было как-то продолжать жить.

65. Жизнь на остатках

Само собой получилось, что все разбились на группы в зависимости от языка – ведь САП исчезла, а по несколько языков знали только некоторые из бермудян. Англоязычные прибились к англоязычным, китайцы – к китайцам, русские – к русским и так далее. Русских при этом оказалось не так уж много, но и не мало: Олег с Настей и их дети, Солнце Лучезарова (то есть теперь опять Людмила Рослякова), футбольная команда в полном составе. К ним присоединился бывший советский военный летчик Ушуридзе. Он был тут единственный грузин, к кому же еще ему прибиться, как не к бывшим соотечественникам?

Ричард Ричард бродил один.

Он, отдыхая после выборов, весь взмокший от волнения, решил принять душ, а когда Бермудия стала исчезать, растерялся, надел только джинсы и футболку, поэтому остался без своей привычной защиты, и это его приводило в отчаяние. Он шел вдоль берега, пугливо озираясь и бормотал:

– Какой маленький остров… И столько людей… Скоро здесь будет не воздух, а суп из микробов… Я пропал!

Ольмек и Мьянти, представлявшие свои нации тоже в единственном числе, ходили среди недавних сограждан и уговаривали всех объединиться.

Никто не хотел. Всем казалось, что припасов, захваченных из Бермудии и чудом уцелевших, хватит только на их группу.

Впрочем, поневоле приходилось обращаться друг к другу. Бермудяне всегда жили на всем готовом и не взяли с собой самых элементарных вещей. Они привыкли, например, что если понадобится зажигалка или спички, они тут же появляются. А многие обходились и без зажигалок и спичек: воображелать огонь мог бермудянин самого низкого уровня; некоторым, как фокусникам, нравилось время от времени поджигать кончик собственного пальца, облитый воображенным бензином, – как известно, если пламя тут же погасить, оно не успевает обжечь кожу. И вот теперь, когда понадобилось сварить или разогреть имеющиеся продукты, оказалось, что ни у кого нет огня. Кто-то пытался воспользоваться стеклышком часов, как лупой, чтобы поджечь бумажку или сухую траву, – ничего не получалось, да и солнце уже заходило. Кто-то стучал камнем о камень, надеясь высечь искру. Кто-то крутил палочку в отверстии сухого пня, вспомнив, что когда-то так добывался огонь. Наконец нашлись спички – у Бонса, благоразумно сунувшего их в карман, – он как повар предусмотрел, что, возможно, придется готовить пищу в полевых условиях. Развели один костер. К нему вежливо приходили посланцы разных групп с ветками и сучками, поджигали их и бежали к своим, чтобы там тоже развести костер.

Вскоре над островом поднялся десяток дымков.

Насытившимся людям стало казаться, что не все потеряно. В конце концов, они, скорее всего, в том же районе Бермудского треугольника, где и пропали, а движение здесь оживленное – и кораблей много, и самолетов. Правда, пока никто не заметил ни одного корабля и ни одного самолета.

Чувствовали себя все по-разному.

Дукиш Медукиш, умиравший до этого много лет, начал умирать по-настоящему.

Вокруг него собрались родственники и помогали, чем могли: они не хотели допустить его смерти прежде, чем вернутся окончательно – туда, где Дукиш Медукиш, преисполненный благодарности, одарит каждого солидной частью наследства. Они были в этом уверены.

Роджер-Обжора вместе с весело лающей Глючкой бегал от группы к группе и просил дать кусочек чего-нибудь. Ему давали: продукты пока имелись и – ребенок все-таки. Правда, через некоторое время Роджер с удивлением почувствовал, что больше не может есть. Его даже начало подташнивать.

– Я же теперь нормальный! – догадался он. – Я теперь не буду хотеть все время есть! Как здорово!

Тут он увидел знакомую фигуру, испугался и припустил к ближайшим кустам, на ходу крича:

– Ник! Ник, где ты?

И Ник, услышав, тут же прибежал.

– Чего это вы? – добродушно удивился боцман Пит, а это был именно он. – Посмотрите, у меня даже линьков нет!

Он улыбался.

Но Роджер ему не верил:

– Не подходи! Ник, а ты смотри внимательно.

Ник хотел ему напомнить, что чудеса кончились и он вряд ли сможет вырвать линьки из рук боцмана.

Но в этом не было необходимости: линьков у Пита в самом деле не было.

– Наконец-то я не хочу тебя выпороть, дорогой Роджер, – растроганно сказал Пит. – Ты не представляешь, как мне это надоело! Хочешь скушать чего-нибудь?

– Нет, спасибо, я и так облопался.

У моря уныло бродил Пятница. Настя заметила его, подошла, протянула руку:

– Хочу поблагодарить вас за все, что вы пытались для меня сделать. Вы очень старались. Спасибо, Пятница.

Пятница вяло пожал руку и поправил:

– Джон Смит. Так меня зовут. Я больше не Пятница.

– И опять несчастливы?

– Почему? Просто думаю: какого черта я тогда сел в этот самолет! Никогда себе не прощу!

И Пятница, то есть Джон Смит, продолжал бродить у воды, с ненавистью глядя на бескрайний океан и с любовью туда, за горизонт, где находились, по его предположениям дом, работа, семья. Как все было хорошо, спокойно, уютно…

Мануэль, накормив Лауру и соорудив ей что-то вроде шалаша, сидел возле него и хмуро о чем-то думал.

– Чего это ты помрачнел? – спросила Лаура. – Я с тобой, и ты теперь не хочешь меня убить. Чего тебе еще нужно?

– Читал я одну книжку, – невпопад ответил Мануэль. – Про рыцаря, который всю жизнь любил одну прекрасную даму. Даже после того, как она умерла. И сам умер потом на ее могиле.

– Чудесная история! – вздохнула Лаура.

– Дурацкая история. И рыцарь этот дурак. Нет чтобы нормально жениться, завести детей…

– Ты хочешь сказать, что зря потерял двадцать лет? – обиженно спросила Лаура.

– Именно так. Ты не обижайся. Я понял, что любовь – это что-то вроде гриба в душе. Сначала он веселит, а потом одурманивает. Это ядовитый гриб. От него – галлюцинации. А я вместо того, чтобы вырвать его с корнем, подкармливал его. Потому что мне нравились эти галлюцинации.

Лаура вскипела:

– Послушай! Если я тебе не нужна, зачем ты за мной ухаживаешь? Шалаш вот построил – зачем?

– Я мужчина все-таки, – ответил Мануэль. – И я же тебя все равно люблю. Даже теперь, когда не хочу убить.

Лаура удивилась:

– Я думала, что только в Бермудии бывает такая путаница.

– Путаница не в Бермудии, а в нас, – грустно сказал Мануэль.

Потом обвел глазами остров и добавил:

– Завтра надо решить, что будем делать.

И улегся спать.

Хуже всех, возможно, пришлось Куда Глаза Глядят. Похмелье, откладывавшееся на много лет, настигло его. Он страшно мучился, у него все болело, он очень хотел выпить. Но никто из бермудян почему-то не прихватил спиртного, да и сам он не взял – не предполагал, что собственный организм устроит ему такую пакость. – Одна надежда, – бормотал он, – что похмелье не будет вечным. А если, как в Бермудии, навсегда? Тогда со скалы – в море, другого выхода нет.

Увы, большинство бывших бермудян пребывали в отвратительном настроении – и Элвис Пресли, разом постаревший и обрюзгший, и Жертва Рекламы, и Детогубитель с Детоненавистником, и китайские кули, и японские камикадзе…

Пожалуй, лишь Глючке было если не весело, то совершенно так же, как всегда. Она ничего не заметила.

А Мощный Удар чувствовал прилив энергии. Он сообразил, что скудное количество продуктов в самое ближайшее время приведет к ссорам и конфликтам. Возможно, даже к войне. И уж тут Мощный Удар себя проявит. Это ведь будет борьба за выживание, поэтому Мощный Удар заранее решил, что он победит всех и станет последним героем. Он заранее обдумывал, с кем сначала объединиться (чтобы предать), на кого напасть, с кем заключить временное перемирие. Он ходил по острову и осматривался: что можно использовать в качестве оружия.

Кстати, никто из бермудян не захватил автомата или пистолета. Да и не было у них привычки хранить оружие – оно появлялось в крайних случаях, тут же потом исчезая.

А Ольмек, вспомнив свой опыт прибрежного охотника трехтысячелетней давности, смастерил острогу из ствола небольшого деревца, примотав к нему ветками сухой травы заостренный камень. Долго он бродил по мелководью, всматриваясь в воду, и вернулся с пустыми руками.

– Мне это не нравится, – сказал он Мьянти.

– Что?

– Нет ни рыб, ни моллюсков, нет ничего. Какая-то мертвая вода. В Бермудии ведь тоже, вспомни, не было животных, кроме тех, каких мы воображелали. Была только настоящая собачка у этого обжористого мальчика, Роджера, да и та попала вместе с ним.

– Ты считаешь, что это все еще Бермудия?

– Не знаю. Но это какой-то ненастоящий остров.

Кривой Блюм, как и Мощный Удар, предвидел, что скоро может начаться заварушка. Поэтому он решил настроить своих учеников на решительные действия.

– Вспомните, чему я вас учил, двадцать два абордажных крюка вам в ребра! Налетел – схватил – съел – остался жив!

– А если хватать будет нечего? – спросил Кислый Юл.

– Ну, тогда… Тогда…

– Тогда будем хватать друг друга и займемся людоедством, – пошутил Шутник Вацлав.

– Наш Блюм самый толстый, его на всех хватит! – хихикнул Эмми-Драчун.

– Что?! – взревел Блюм.

– Вы не кричите! – с достоинством сказал Командир Томас. – А ты, Эмми, не говори глупостей. Есть никто никого не будет. И хватать тоже не надо, Юл прав, похватаем, а дальше что? Или вместе спасемся, или вместе пропадем, вот что я думаю.

Не прошла даром скаутская выучка: все поняли, что Томас говорит разумные вещи. А он опять чувствовал себя командиром. И это ему очень понравилось, несмотря на смертельную опасность.

А Солнце Лучезарова, то есть Людмила Рослякова, тоже находившаяся возле детей, потому что считала это своим долгом, наставляла их:

– Вот вам реальная возможность применить полученные знания. Вы посмеивались надо мной, я знаю. Пора всерьез отнестись к жизни. И решить, как вести себя.

– Йогурты, что ли, делить? – усмехнулся мечтатель и поэт Янг Ли с несвойственным ему сарказмом. – Так их нет. И остального маловато.

– Пусть маловато! Важно не количество продуктов, а то, что каждый должен до конца сохранять достоинство!

– А что, уже скоро конец? – испуганно пискнула Мойра и прижалась к Патрику.

– Ничего не скоро, кто сказал, что скоро? – возразила Солнце-Людмила. – Вот что, ложитесь-ка вы спать!

В этих заботах, разговорах и суете никто не заметил, что не хватает одного человека – Печального Принца. То ли он каким-то образом остался в Бермудии, то ли исчез раньше всех. Никто этого не узнал, в том числе и я, и это, извините, так и останется загадкой.

66. Предложение Мануэля

Ночь все провели тревожно. Привыкшие за годы, десятилетия, а некоторые и за столетия к мягким удобным постелям, к дармовой еде тогда, когда пожелается, к различным удобствам, бермудяне размышляли о будущем и не предвидели в нем ничего хорошего.

Каждая группа с утра занялась приготовлением завтрака. Причем везде велись разговоры о том, что нужно экономить, но экономить не умели, поэтому припасов после завтрака заметно поубавилось. К тому же появились пессимисты, которые говорили: «Все равно помирать с голоду, так хоть сейчас не мучиться!»

А с островом что-то произошло: деревьев и кустарников стало меньше, чем накануне.

Мануэль, посмотрев, как везде поднимаются дымки, некоторое время думал о чем-то, а потом взял большую консервную банку, ложку, поднялся на гору и начал там стучать и махать руками, созывая людей.

Все потянулись к горе.

Оглядывали друг друга, будто впервые видели (некоторые и в самом деле впервые).

Ждали, что скажет Мануэль.

И Мануэль сказал:

– Послушайте меня! Бермудия не кончилась! Будет еще хуже.

– Куда же хуже? – крикнул кто-то.

А многие обращались друг к другу, спрашивая:

– Что он говорит? Что он говорит? – ведь испанский язык знали далеко не все.

Тогда рядом с Мануэлем встал Мьянти и начал переводить с испанского на английский, а Ольмек переводил с английского на китайский, а другие, кто тоже знал по два-три языка, переводили своим соотечественникам на французский, итальянский, русский и т. п.

– Хуже будет потому, что уже сегодня хуже! – сказал Мануэль. – Посмотрите, деревьев и кустов стало меньше!

– И рыбы тут нет, – добавил Мьянти.

– А мы, – продолжил Мануэль, – тратим последние кусты и деревья на костры! Это глупо! Мое предложение: строить плоты. Каждую ветку, каждый ствол взять на учет. Костры жечь только из гнилушек и никуда не годящихся веток. Впрочем, тонкие ветки тоже нужны – увязывать плоты.

– Что же, голодными сидеть? – спросил кто-то плачущим голосом.

– Будем есть в том виде, в каком имеем! – ответил Мануэль.

– Всухомятку? – ужаснулся тот же плачущий голос.

– Именно! – отрезал Мануэль. – Предлагаю еще: собрать все продукты, пересчитать и выдавать строго по норме.

– А чего это ты раскомандовался? – выскочил Мощный Удар. – Кто ты вообще такой? У нас есть законные правители – Ольмек и Мьянти! У нас даже король есть!

– Я отказываюсь! – тут же крикнул Вик.

– Не такое время, чтобы взваливать на моего сына всю ответственность! – поддержал Олег.

Мануэль не стал спорить:

– Мне все равно, – сказал он. – Правители так правители. Я просто предлагаю.

– Нет, дорогой Мануэль, – сказал Ольмек. – Возможно, мы были неплохими правителями в Бермудии, но тут другие условия. Вы первый предложили наилучший выход из положения – вам и руководить.

– Ладно, – кивнул Мануэль. – Ну что, тогда давайте принесем у кого что есть и посчитаем?

– Очень хорошее предложение! – крикнула Солнце-Людмила. – Давайте проголосуем. Кто за?

Бермудяне стояли и молчали.

Мануэль обводил их печальными глазами. Никто не поднял руки.

– Значит, не хотите?

– Почему? – удивился Куда Глаза Глядят. – Лично я – за.

– Так подними руку.

– А… – догадался Куда Глаза Глядят. – Я просто по привычке – мысленно.

Остальные совершили ту же ошибку: привыкнув голосовать мысленно, они голосовали в уме.

Стали подниматься руки.

Выяснилось, что все были за предложение Мануэля. Даже Мощный Удар. Правда, он, вытягивая руку, чему-то усмехался.

Бермудяне потянулись к своим лагерям и начали сносить продукты к пещере, вход в которую находился на каменистом уступе горы, над обрывом. К пещере вела узкая тропка, поэтому охранять продукты не представлялось сложным делом.

Тут случилась неприятность: китайцы, пришедшие к своему лагерю, обнаружили, что у них почти ничего нет. Они, привыкшие доверять друг другу и остальным, не догадались оставить кого-то сторожем, и вот нашелся негодяй, обокрал их.

Они вернулись к Мануэлю с печальными лицами и пустыми руками.

– Ничего, – сказал Мануэль. – То есть плохо, но – что ж делать. Помогайте другим таскать.

– Несправедливо! – закричал Мощный Удар. – Каждый вкладывает свою долю, а они ничего не вложат? А жрать будут, как все?

– Да, – ответил ему Мануэль. – Жрать, как ты выражаешься, будут, как все.

(Общались они через переводчика: нашелся человек, знающий и испанский, и язык Мощного Удара.)

– Тогда я отказываюсь от участия! – заявил Мощный Удар.

И удалился.

И потихоньку пробрался на другой берег острова, где тоже была небольшая пещерка, вход в которую закрывала нависшая трава. Именно туда он стащил все, что успел украсть у китайцев в то время, когда они шли на совещание, после этого быстро прибежав к горе и сделав вид, что давно там находится.

Плотно закусив, Мощный Удар отправился посмотреть – вдруг попадется еще что-то, что плохо лежит.

Но уже ничего плохо не лежало – везде были люди, везде кипела работа.

– Ну-ну, посмотрим, как это у вас получится, – пробормотал он.

Учетом принесенного доверили заниматься Олегу.

– Только выдавать будем даром. Без денег, – шутливо сказал ему Ольмек.

Олег улыбнулся:

– Да какие уж тут деньги…

Работали долго, до полудня – не потому, что припасов было много, просто носить пришлось со всех концов острова.

Люди заметно повеселели: общее дело согрело их души.

67. Распределение

Настало время распределения, все собрались перед тропинкой, ведущей в пещеру.

Мануэль объявил:

– По нашим подсчетам, если исходить из…

– Физиологической нормы, – подсказал Ольмек.

– Да. Если исходить из физиологической нормы на каждого, то запасов хватит на пять дней.

Послышался общий унылый вздох.

– Это не много, но и не так уж мало, – утешил Мануэль. – За два дня мы вполне успеем построить плоты. – И еще останется на три дня. Это наш шанс. Иначе – никакого. Есть вопросы?

Люди молчали. Вопросы были, но все понимали, что на них нет ответа.

– Тогда – прошу. Сначала дети и женщины!

– Какие женщины? – возмутился Жертва Рекламы. – Дети – еще понимаю, но почему женщины? Они там, – махнул он в сторону горизонта, – все время твердят о равенстве, так пусть получат это равенство! Я не согласен!

Зароптали и некоторые другие мужчины.

Мощный Удар воспользовался моментом.

– И кстати! – сказал он. – Мужчины будут строить плоты, они нужнее! Значит, их нужно накормить первыми. И по двойной норме! А некоторых вообще кормить не надо! Вот! – указал он на Дукиша Медукиша. – Старик уже отдает концы, зачем ему мучиться? Все равно он ни на что не годен. С собой его взять не получится – его сдует ветром и смоет волной!

Родственники и близкие тут же сплотились вокруг старика, полные решимости не допустить произвола.

– Этим тоже надо урезать пайки! – тыкал Мощный Удар пальцем в престарелых и больных бермудян. – На их месте я бы сам отказался от еды!

– Вот и откажись! – крикнул ему Элвис Пресли. – А на меня можете не рассчитывать, – сказал он после этого. – Я все равно уже умер. Так зачем… – И, махнув рукой, он пошел прочь.

– Элвис! Вы нужны людям! – крикнула Настя.

Он обернулся, нашел ее глазами в толпе, улыбнулся.

– Спасибо. Но себе я уже не нужен. Давно не нужен.

Тем временем Мощный Удар и еще несколько мужчин, пользуясь преимуществом физической силы, пробились вперед и оказались первыми в очереди.

Но тут, обогнув их, вперед вышли советские футболисты. Впрочем, важно не то, что они советские и что футболисты. Они были мужчины, почти у каждого на родине остались жены и дети (или сестры и уж обязательно матери), по которым они скучали. Они представили, что их жены и дети могли бы оказаться здесь, поэтому поступили так, как считали нужным:

– Дети и женщины! – твердо сказал Бышовец.

И футболисты встали в две шеренги, образовав живой коридор, и все поняли, что будет так, как решил Мануэль и его помощники.

Дети и женщины шли спокойно, соблюдая порядок. Эмми-Драчун было рыпнулся прорваться раньше всех, но Томас внушительно показал ему кулак и поставил его позади Ли Чен и других девочек.

– Будешь дергаться, сброшу! – тихо сказал он ему.

Все терпеливо ждали.

Вдруг послышался крик.

Это возмущалась Солнце-Людмила.

– А куда вы лезете-то? – раскрасневшись, толкала она Грязь Кошмаровну Сволочатову. – Вы такая же женщина, как и я! Лезет и лезет, нахалка какая, все бока мне локтями истолкала!

– Я не лезу, а просто тесно! – оправдалась Грязь Кошмаровна.

– Мне тоже тесно, а я не хамничаю! – выкрикнула Солнце-Людмила – и солгала, именно она лезла, ей не терпелось пройти, и, если честно, не Грязь Кошмаровна толкала ее, а она ее толкала: ей показалось, что Грязь Кошмаровна была сзади, а оказалась впереди. Впрочем, ей и все другие женщины показались лезущими без очереди. В результате Солнце-Людмила неосторожно пихнула гламурную девушку (которая уже не была гламурной), та упала. Гламурный юноша, тоже избавившийся от своих гламурных манер, в грубой форме посулил оторвать Солнцу-Людмиле голову. Запахло паникой. Масла в огонь подлила плачущая женщина. Она и попала в Бермудию плачущей, горюющей по умершему мужу, таковой оставалась здесь семьдесят с лишком лет, она мечтала вырваться и перестать наконец горевать и плакать, и вот вырвалась, но плакать никак перестать не могла.

– Господи! – воскликнула она страдальчески, выйдя из пещеры, прижимая к груди булочку, яблоко и банку консервов. – Как там всего мало!

– Нам не достанется! – тут же крикнул Мощный Удар.

И тут началось…

68. Паника

Началось то, о чем не хочется даже писать, но я обязан быть правдивым, я обязан рассказать, как все было на самом деле.

Толпа бросилась к пещере. Футболистов, которые стояли у края обрыва, просто сбросили. А вслед за ними упали и многие другие.

Упал Дукиш Медукиш, а с ним двое родственников, которые пытались его удержать.

Упал Куда Глаза Глядят, успев подумать, что это, возможно, расплата за никчемную жизнь.

Упали два камикадзе, которые в полете думали о том, что такая смерть не имеет никакой цены, – правда, один уже у самой земли успел подумать: а может ли смерть иметь цену вообще?

Упал Жертва Рекламы, горюя, что сейчас погибнет, но утешаясь тем, что впервые за долгие годы чего-то сильно хочет – жить. Лучше погибнуть, имея желания, чем жить тупым чурбаном, сделал он свой последний вывод.

Вдруг раздался страшный крик.

Это кричала Настя.

В толчее Вика оттеснили к краю обрыва, он, взмахнув руками, балансировал на краю. И тут Ричард Ричард выскочил откуда-то сбоку, ухватил Вика и сильным движением отшвырнул его от края. Но сам при этом не удержался, упал и повис над бездной, держась за кончики пальцев.

Лежа на земле, Вик протягивал ему руку и кричал:

– Держись!

Ричард Ричард улыбнулся и сказал:

– Не надо, малыш. Ты упадешь вместе со мной, ты меня не удержишь.

– Воображелайте кто-нибудь веревку! Или дайте настоящую!

Но воображелать, конечно, никто не смог, а настоящей веревки не нашлось. Олег бросился было на помощь, но ему мешали подойти.

Пальцы Ричарда Ричарда уже соскальзывали, но он почему-то продолжал улыбаться. И сказал:

– Вик, я все эти годы был уверен, что подлец. Нет. Я все-таки хотел спасти того мальчика. Просто не смог. Ты мне веришь?

– Не надо! – закричал Вик.

Пальцы Ричарда Ричарда исчезли с края обрыва.

Вик вскочил, побежал к детям и подросткам, которые жались к стене пещеры у входа и с ужасом смотрели на все это.

– Встали все перед ними! – закричал он. – Встали все!

Все поняли его и послушались.

Они встали перед входом цепочкой, взявшись за руки.

И те, кто был уже готов ворваться в пещеру, вдруг остановились, увидев перед собой детей.

Сзади напирали, толпа колыхнулась, подалась вперед. Казалось, сейчас она сметет все на своем пути.

Но тут перед детьми, лицом к нападавшим встали Мануэль, Олег, Пятница, Мьянти, Ольмек, Кривой Блюм, боцман Пит, Бонс, американские моряки и уцелевший японский камикадзе, и гламурный юноша, и другие мужчины, кто сохранил самообладание, и каждый на своем языке сказал:

– Только попробуйте! Это дети!

И все стали молча выстраиваться в очередь, отряхивая с себя пыль и не глядя друг на друга.

69. Бермудия исчезает окончательно

После обеда начали строить плоты и занимались этим до позднего вечера.

Проснувшись утром, обнаружили, что нет ни кустарников, ни деревьев, ни травы, ни связанных накануне плотов.

Продуктов тоже не было.

Остался голый каменный остров.

К тому же и людей стало намного меньше.

Куда-то делся Ольмек.

А Мьянти таял на глазах.

Последними словами его были:

– Каждый возвращается в свое время!

Он был прав: каждый возвращался в свое время, поэтому к середине дня остров стал пустынным.

Остались те, кто прибыл из совсем недавнего прошлого, то есть фактически из настоящего. А такими, как мы понимаем, оказались только Мануэль, Олег, Настя, Вик и Ник.

Конечно, если бы я сочинял эту историю, а не рассказывал так, как было на самом деле, то я вернул бы их всех на маленький белый самолет, я показал бы, как спит Ник, как он просыпается и говорит, потягиваясь:

– Ну и страшный сон я видел!

Но это был не сон, господа дети, подростки и взрослые.

Это был безжизненный каменный остров, который к тому же медленно погружался в воду.

– Надо что-то делать, – сказала Настя.

Она сказала это тихо и без слез – чтобы не пугать детей.

– Я впервые понял, что в жизни есть безвыходные ситуации, – так же тихо ответил Олег.

– А если попробовать? – вдруг сказал Вик.

– Что ты попробуешь тут! – закричал Ник. – Нечего тут пробовать!

– Ты хныкать собрался? – спросил Вик.

– Я?! Еще чего! Я просто… В смысле… А что пробовать-то?

– Мы думали, как уплыть отсюда. Вязали плоты. Мы думали о реальном выходе, – сказал Вик.

– А о каком думать? О нереальном? – спросил Мануэль (Олег перевел ему, что сказал Вик).

– Конечно! Мы сломали Бермудию – но не до конца! Остров меняется – так не бывает. Тут нет рыб – так не бывает! Значит, тут все еще какое-то фантастическое пространство! Значит…

– Ты хочешь попробовать что-то пожелать? – догадался Мануэль.

– Конечно! Пожелать оказаться там, где мы были.

– В Бермудии? – спросил Ник.

– Еще чего! В самолете! Мы пропали вместе, значит, вместе хотели исчезнуть. Надо теперь вместе захотеть вернуться! Одновременно!

– Ваш сын гений, – сказал Мануэль Олегу.

– Похоже на то, – согласился Олег.

Они встали, глядя на заходящее солнце, и приготовились пожелать.

– Ник, только никаких белых слонов! – предупредила Настя. – А то захочешь оказаться все-таки в Бермудии, испортишь нам все дело.

– Пусть думает, – не согласился Олег. – Ник, подумай о них, подумай о Бермудии явно, чтобы не думать о ней тайно. Подумай – и поймешь, что дома лучше.

Ник подумал.

– А квадроцикл купите? – спросил он вдруг.

– Что?! – рассердилась Настя.

– Купим, купим, – рассмеялся Олег. – Только детский.

– Тогда – вперед!

– Минутку! – сказал Мануэль. – Мне надо привыкнуть к мысли, что я никогда не увижу Лауру. Иначе меня опять потянет в Бермудию.

– А я уже привыкла к мысли, что никогда не буду знаменитой! – сказала Настя.

– А я… – начал Олег, оглянулся на детей и шепнул Насте: – Ну, ты поняла?

Через несколько минут Вик спросил:

– Все готовы?

Все были готовы.

Посмотрели еще раз на солнце и закрыли глаза.

70. Маленький белый самолет…

Маленький белый самолет летел над океаном в районе Бермудского треугольника – одного из самых загадочных мест на Земле.

Ник открыл глаза, потянулся.

И, словно испугавшись чего-то, оглянулся на Вика, посмотрел на мать и отца, потом вперед, в кабину пилота. Все были на месте.

– Я спал? – спросил он.

– Угу, – ответил Вик.

– Ну и кошмар! – сказал Ник. – Ну и сон!

Мануэль обернулся и что-то крикнул.

– Впереди Бермудские острова, – перевел Олег.

– Нет, ну и сон! – крутил головой Ник. – Расскажу – не поверите!

– Потом, – сказала Настя.

– Как хотите! – обиделся Ник. – Если бы вы знали! Такой сон, что… Жаль, что этого не бывает, неплохо бы…

– Ник! – испуганно вскрикнула Настя. – Только попробуй!

– А что? Значит это все-таки было? Да? Было? Разыгрываете!

Все молчали. Ник понял – не разыгрывают.

– Ничего себе! – ошарашенно сказал он. – То есть если захотеть и подумать…

– Ник! – на этот раз остановил сына Олег.

– Ладно, не буду.

Ник замолчал, насупившись.

А Олег посмотрел в иллюминатор и увидел одинокое белое облако. Вытянутое спереди, с клочками внизу, напоминавшими ноги (хоть их и было три, а не четыре, как положено), оно очень сильно смахивало на белого слона. Олегу это не понравилось, он отвернулся. Потом глянул еще раз: хобот отвалился и растаял, ноги тоже превратились в маленькие сопутствующие облачка, и в целом это теперь напоминало… тут мне хотелось бы что-нибудь придумать для красоты, но врать у меня не получается: теперь облако ничего не напоминало.

Ник недолго пребывал в молчаливой задумчивости. Он повернулся к брату и негромко сказал:

– Слушай… Если я чего-то подумал, то, честное слово, не нарочно.

– Я тоже, – сказал Вик.

– Ты тоже про это думал? – поразился Ник.

– Да, – грустно усмехнулся Вик.

– Ну, дела… Знаешь что, – предложил Ник, протягивая руку. – Давай будем друзьями!

Вик пожал его руку и ответил:

– Давай.

Так Вик и Ник, кроме того, что были братьями, стали еще и друзьями.

И это замечательно.

Content

Алексей Слаповский
Пропавшие в Бермудии
(Детско-взрослая книга, раскрывающая тайну удивительной страны, где исполняются все желания, включая те, исполнение которых нежелательно)

1. О том, как они пропали

2. Ник оказывается в Шереметьево, которое оказывается не совсем Шереметьево

3. Вик попадает неизвестно куда и знакомится с Ричардом Ричардом, который хочет ему помочь, но не желает этого

4. Настя становится знаменитой, а Олегов становится два

5. Ричард Ричард возвращается и снова исчезает

6. Олег ссорится с Олегом, а Олег этим пользуется

7. Мануэль находит Лауру, как и ожидал, и соперника, чего не предполагал

8. Ник знакомится с Веселым Роджером и его собакой Глючкой

9. История Роджера

10. Боцман Пит. Улетный ускоритель

11. Вик знакомится с гламурными молодыми людьми

12. Про зеленых и синих. История Бермудии

13. Заявление Печального Принца. Маленькая война Ольмека и Мьянти. Важные решения

14. Вик и Ник встречаются, но не видят и не слышат друг друга. Трудности перевода

15. Настя, Пятница и трое Олегов

16. Нелегкая жизнь звезды

17. История Элвиса Пресли

18. Нелегкая жизнь звезды продолжается. История Пятницы

19. Вик находит отца, то есть сразу нескольких. Олеги решают отловить Олегов

20. Хитроумная Ольга

21. Мануэль находит Хорхе, который превращается в дракона

22. Ник попадает в школу и знакомится с Томасом и его командой

23. Ник подвергается странному тестированию

24. Тестирование Вика

25. Настя устраивает в Бермудии катаклизм

26. Олег-1 встречает сборную команду СССР по футболу 1970-го года

27. Заговор нехороших Олегов

28. Дракон Хорхе исчезает, зато появляется самолет

29. Ольмек и Мьянти хвалят Вика и Ника и советуются с Печальным Принцем

30. Мануэль находит Настю, и тут же появляется Лаура

31. Хорошие Олеги разрабатывают план действий, но на них нападают плохие Олеги

32. Вику предлагают стать кандидатом. Опасные гонки. Снова Ричард Ричард

33. Вик во Дворце Изобилия. Сравнение бесконечно малой величины с бесконечно большой

34. Ник во Дворце Изобилия. Ссора с Роджером

35. О бермудийских школьных науках, о мыслях невольных, чужих и дурацких

36. Уроки

37. Если уж в Бермудии играют, то так играют…

38. Вик, ракета, попугай и кот

39. Арестованные Олеги. Настя выбирает мужа

40. Выбор Насти

41. Настя соперничает с другой певицей, оказывается в пустыне и наконец встречается с Виком и Ником

42. Предвыборная неразбериха. Возникновение Белого города с последующим разделением. Обстановка накаляется

43. «Солнцевские» против «Кривоблюмовских»

44. Футбольная битва

45. Боевые действия Мануэля

46. Ответные действия зеленых. Настя бунтует и поет

47. Сговор Председателей с Олегами

48. Инициатива Мощного Удара

49. Разведка синих школьников

50. Синие школьники в тюрьме под надзором Детогубителя и Детоненавистника

51. Олеги делают деньги

52. Обмен пленниками

53. Председатели готовят Вика и Ника к предвыборной борьбе

54. Олеги добиваются внедрения финансов

55. Голодный Роджер. Сбитое с толку население

56. Бермудяне приспосабливаются

57. Непредвиденные обстоятельства

58. Настя встречается с Мануэлем

59. Товарищи помогают Нику готовиться к выборам

60. Вик размышляет

61. Выборы. Выступление Ника

62. Выступление Вика. Клин клином

63. Лирическое отступление о Нике для того, чтобы читатели помучились и не сразу узнали, чем все кончилось

64. Исчезновение Бермудии

65. Жизнь на остатках

66. Предложение Мануэля

67. Распределение

68. Паника

69. Бермудия исчезает окончательно