Роберт Уильям Чамберс

Черный монах

1.

– Сюда вошла пуля, – сказал Макс Фортон, указывая на отверстие с ровными краями, расположенное точно в центре лобовой кости.

Я сел на кучу сухих водорослей и снял дробовик с плеча. Маленький аптекарь осторожно ощупал края пулевого отверстия сначала средним, затем большим пальцем.

– Разрешите мне взглянуть на него еще раз, – сказал я. Макс Фортон поднял череп с земли и протянул его мне со словами: «Он такой же, как все остальные.»

Череп я осмотрел, не прикасаясь к нему, и кивнул. После секундного колебания Фортон нерешительно опустил его на траву возле моих ног.

– Такой же, как все остальные, – повторил он, протирая очки носовым платком. – Я подумал, что вам захочется посмотреть на один из них, поэтому подобрал этот на месте захоронения. Рабочие из Банналека еще копают.

– Сколько там всего черепов? – спросил я.

– Найдено тридцать восемь, в списке тридцать девять. Они сложены недалеко от могилы, на краю пшеничного поля, принадлежащего Ле Биану. Люди еще работают. Они закончат, когда придет Ле Биан.

– Пойдемте туда, – сказал я, подобрал ружье и зашагал, выбирая дорожку между валунами. Слева шел Фортон, справа мой пес по кличке Мом.

– У него список? – спросил я, раскуривая трубку. – Вы ведь сказали, что есть список.

– Да, был найден медный цилиндр, а в нем свернутый в трубку лист, – ответил маленький аптекарь и, помолчав, добавил: – Вам бы лучше не курить здесь. Если искра попадет на пшеницу…

– О, у меня есть крышка, – сказал я с улыбкой. Крышка была сделана в виде башенки, и Фортон с любопытством наблюдал, как я прилаживаю ее к пылающей трубке.

– Лист изготовлен из плотной желтой бумаги, – продолжал аптекарь, – медный цилиндр предохранил его от порчи, и выглядит он, должно быть, так же, как в 1760 году. Впрочем, вы сами увидите.

– Список датирован?

– Да, апрелем 1760 года. Сейчас он у бригадира Дюрена. Кстати, он написан не по-французски.

– Не по-французски? – удивился я.

– Да, – важно сказал Фортон, – он написан по-бретонски.

– Но в 1760 году никто не использовал бретонский язык ни для письма, ни для печати, – возразил я.

– Кроме священников и монахов, – заметил аптекарь.

– Я только раз слышал о монахе, который писал по-бретонски.

– Вы имеете в виду… Черного монаха? – осторожно спросил Фортон.

Я кивнул.

Фортон открыл рот, чтобы заговорить, но ограничился тем, что крепче зажал зубами пшеничный стебель, который он жевал уже несколько минут.

– Так что же Черный монах? – попытался я вызвать его на разговор, хотя знал, что легче достать с неба звезду, чем заставить заговорить упрямого бретонца. Минуту или две мы прошли в молчании.

– А где сейчас бригадир Дюран? – спросил я, одновременно пытаясь выманить Мома из пшеницы, которую он топтал так безжалостно, будто это был обычный вереск. Пока я говорил, мы вышли к тому месту, откуда был виден дальний край пшеничного поля и темные серые скалы за ним.

– Дюран там. Вон он – стоит чуть позади мэра.

– Вижу, – сказал я, и мы начали спускаться через вереск по выжженной солнцем и вытоптанной скотом тропе.

Ле Биан, мэр Мэн-Гилдаса, махнул мне рукой. Я подошел, одной рукой прижимая ружье, а другой отряхивая одежду от приставших к ней пшеничных остей.

– Тридцать восемь черепов, – сказал Ле Биан высоким, пронзительным голосом. – Одного не хватает, но я против дальнейших поисков. Фортон, вероятно, сказал вам об этом?

Я пожал руку мэра и поздоровался с бригадиром Дюраном.

– Я против дальнейших поисков, – повторил Ле Биан, нервно теребя одну из массивных пуговиц, которые словно серебряный накладной нагрудник боевых доспехов, украшали перед его черного бархатного камзола.

Дюран презрительно поджал губы и, подкрутив огромный ус, положил руку на саблю, висевшую у него на поясе.

– Что касается меня, – заявил он, – то я готов продолжать поиски.

– Поиски чего? Тридцать девятого черепа? – спросил я. Дюран кивнул. Прищурившись, он поглядел на освещенное ослепительным солнцем море. Тяжелые, словно расплавленное золото, волны катились по нему до самого горизонта. Я проследил за взглядом бригадира. На мрачной, в пятнах солнечных бликов скале сидел большой баклан – неподвижно, задрав к небу уродливую голову.

– Где список, Дюран? – спросил я.

Жандарм порылся в сумке и вынул медный цилиндр, длиной около фута. С трудом отвинтив крышку, он вытряс оттуда свернутый лист плотной желтой бумаги, исписанной с обеих сторон, и с согласия Ле Биана передал его мне. Почерк был крупный и небрежный, чернила выцвели до тускло- коричневого цвета. Разобрать я ничего не мог.

– Ле Биан, – с досадой сказал я, – переведите это, будьте добры. Мне кажется, что вы слишком таинственны без всяких на то оснований.

Ле Биан подошел к краю ямы, где работали три землекопа из Банналека, что-то сказал им по-бретонски и обернулся ко мне.

Я подошел и заглянул в яму. Рабочие взялись за квадратный кусок парусины, прикрывавший нечто, похожее на кучу булыжников.

– Смотрите, – резким голосом произнес Ле Биан. Я глянул. Куча внизу оказалась сложенной из черепов. По песчаному откосу я спустился вниз и подошел к рабочим. Они отложили ломы и лопаты и угрюмо поздоровались, вытирая загорелыми руками потные лица.

– Сколько? – спросил я на бретонском.

– Тридцать восемь, – ответили мне.

Я огляделся. Недалеко от кучи черепов виднелись два холмика человеческих костей. Отдельно были сложены разбитые и ржавые металлические предметы. Вглядевшись, я смог различить ржавые штыки, сабельные лезвия и даже косы. Там и сям виднелись потускневшие пряжки с обрывками отвердевших кожаных ремней.

Я поднял несколько пуговиц и пряжку поясного ремня. Пуговицы были украшены английским королевским гербом. На пряжке виднелась эмблема рода войск и номер «27».

– Сколько я от деда слыхал про эту напасть, – сказал один из рабочих. – Двадцать седьмой пехотный полк. Они высадились здесь и взяли приступом форт.

– О! – воскликнул я, – так значит это кости английских солдат?

– Да, – подтвердил рабочий из Банналека.

Ле Биан, стоящий на краю ямы, позвал меня. Я отдал пряжку и пуговицы рабочим и выбрался наверх.

Мом подпрыгнул и лизнул меня в лицо, видимо радуясь моему благополучному возвращению.

– Теперь мы знаем, чьи это кости, – сказал я, отстраняя собаку. – Что вы намерены с ними делать?

– Час назад, – гневно заговорил Ле Биан, – здесь проезжал какой-то англичанин в двуколке, направляясь в Квимперль. Что бы, вы думали, он пожелал?

– Купить эти кости-останки? – предположил я, улыбаясь.

– Да. Свинья! – визгливо выкрикнул мэр Сэн-Гилдаса. – Жан Мари Трегунк, тот самый, что обнаружил эти кости, стоял вот здесь, где сейчас стоит Макс Фортон. Знаете, что он ответил? Он сплюнул и сказал: «Английская свинья! Неужели я похож на осквернителя могил?»

Я знал Трегунка. Это был молчаливый голубоглазый бретонец, который мог позволить себе кусок мяса раз в год – на Рождество.

– Сколько предлагал этот англичанин? – спросил я.

– Двести франков за один череп.

Я подумал об охотниках за редкостями, скупающих реликвии на полях сражений гражданской войны.

– 1760-ый – как давно это было, – сказал я.

– Уважение к мертвым никогда не умрет, – произнес Фортон.

– Английские солдаты пришли сюда убивать ваших отцов и жечь ваши дома, – осторожно добавил я.

– Они были ворами и убийцами, но теперь они мертвы, – сказал Трегунк, незаметно подошедший со стороны бугра. Он был в промокшей фуфайке и на плече держал удочку.

– Сколько вы зарабатываете в год, Жан Мари? – спросил я, повернувшись, чтобы пожать ему руку.

– Двести двадцать франков, месье.

– Сорок пять долларов в год, – подытожил я. – Нет, вы заслуживаете большего, Жан. Не согласились бы вы присмотреть за моим садом? Моя жена хотела, чтобы я спросил вас об этом. Думаю положить вам сто франков в месяц. Пойдемте, Ле Биан, пойдемте, Фортон, и вы тоже, Дюран. Мне еще нужно, чтобы кто-нибудь перевел этот список на французский.

Трегунк стоял, не сводя с меня широко открытых глаз.

– Вы можете начать сегодня же, – сказал я с улыбкой, – если плата вас устраивает.

– Устраивает, – ошеломленно сказал Трегунк, пытаясь найти в карманах свою трубку. Глядя на него, Ле Биан пришел в раздражение.

– Тогда идите и работайте, – потеряв терпение закричал мэр и Трегунк, то снимая кепку, то хватаясь за удилище, побрел через вересковую пустошь по направлению к Сэн-Гилдасу.

– Вы предложили ему больше, чем получаю я, – сказал мэр, оторвавшись от созерцания собственной пуговицы.

– Полноте, – сказал я, – за ваше жалование вы только и делаете, что играете в домино с Фортоном в гостинице «Груа».

Ле Биан покраснел, Дюран звякнул саблей и подмигнул Максу Фортону. Смеясь, я взял под руку обиженного главу магистрата.

– Под скалой есть немного тени, – сказал я, – пойдемте, Ле Биан, вы прочтете мне список.

Мы вошли в тень. Я лег на землю, положил голову на руки и приготовился слушать.

Жандарм Дюран сел и занялся подкручиванием усов. Фортон, опершись на скалу, протирал очки, обводя нас взглядом близоруких глаз. Мэр Ле Биан разместился в центре, развернул желтый бумажный лист и разгладил его руками.

– Сначала, – объявил он, – я раскурю свою трубку, и пока раскуриваю расскажу вам все, что слышал раньше о штурме крепости. Я слышал это от своего отца, он – от моего деда.

Мэр качнул головой в направлении разрушенного форта – небольшого квадратного строения из камня, от которого остались лишь полуразрушенные стены на обрывистом морском берегу. Затем он не торопясь вынул кисет, кремень, жгут и трубку с длинным чубуком, снабженную микроскопической головкой из обоженной глины. Чтобы набить такую трубку табаком, требуется десять минут кропотливого труда. Чтобы выкурить ее, достаточно четырех затяжек. Это очень по-бретонски – курить такую трубку. Ее бы следовало сделать символом Бретани.

– Итак? – сказал я, закуривая сигарету.

– Эта крепость, – сказал мэр, – была построена Людовиком XIV. Англичане дважды разрушали ее до основания. Людовик XV отстроил ее заново в 1739 году. В 1760-м англичане взяли ее приступом. На трех кораблях они внезапно вышли из-за острова Груа, взяли штурмом форт, разграбили Сэн-Жульен и напали на Сэн-Гилдас, пытаясь его поджечь.На моем доме до сих пор видны следы пуль. Отпор англичанам дали жители Банналека и Лориена, вооруженные вилами, косами и мушкетонами. Тридцать восемь англичан, не успевших тогда спастись бегством, сейчас лежат в раскопанной нами могиле.

– А тридцать девятый? – спросил я, докурив сигарету.

Мэр, наконец, набил свою трубку и убрал кисет.

– Тридцать девятый… – пробормотал он, зажав чубук скверными зубами. – Тридцать девятый череп меня не касается. Я распорядился прекратить раскопки.

– Но кому… кому принадлежит отсутствующий череп? – я был любопытен и настойчив.

Мэр, казалось, был озабочен только тем, чтобы высечь искру на трут. Наконец трут затлел. Мэр поднес его к трубке, сделал четыре вышеупомянутые затяжки, выбил пепел и водворил трубку в карман.

– Отсутствующий череп? – спросил он.

– Да, – нетерпеливо подтвердил я.

Мэр неспеша развернул лист и начал переводить с бретонского на французский. Вот что он прочел:

«Утесы Сэн-Гилдаса, 13 апреля 1760 года.

В этот день по приказу графа Суасикского, главнокомандующего бретонскими войсками, стоящими в Керселекском лесу, тела тридцати восьми английских солдат 27, 50 и 72 пехотных полков были похоронены здесь, вместе с их оружием и амуницией».

Мэр прервал чтение и взглянул на меня.

– Продолжайте, Ле Биан, – предложил я.

– С ними, – продолжил мэр, перевернув лист на другую сторону, – было захоронено тело изменника, предавшего крепость в руки англичан. Обстоятельства его смерти таковы. По приказу благороднейшего графа Суасикского изменника клеймили раскаленным наконечником стрелы. Клеймо было поставлено на лоб и прижато так крепко, что раскаленное железо должно было оставить след даже на кости черепа. Затем изменника вывели и поставили на колени. Он признал, что провел англичан от острова Груа. Он был французом и лицом духовного звания. Презревши долг, показал англичанам проход к форту. Тайну этого прохода он вызнал на исповеди у одной юной бретонки, которая часто плавала от острова Груа к форту, чтобы повидать своего мужа. Когда форт пал, девушка, обезумевшая от смерти мужа, разыскала графа Суасикского и поведала ему о том, что монах вынудил ее рассказать на исповеди все, что она знала о крепости. Монах пытался переправиться через реку из Сэн-Гилдаса в Лориен, но был задержан. После своего ареста он проклял девушку, Мари Тревек…

– Как! – воскликнул я, – Мари Тревек!

– Да, – подтвердил Ле Биан, – проклял девушку Мари Тревек, всю ее семью, родственников и потомков. Во время расстрела монах стоял на коленях. Он имел на лице кожаную маску, поскольку солдаты бретонцы отказывались стрелять, если лицо его не будет закрыто. Этим монахом был аббат Сорге, более известный как Черный монах из-за смуглого лица и темных бровей. Его захоронили, но перед этим вбили в сердце осиновый кол.

Ле Биан остановился, посмотрел на меня, и, поколебавшись, вручил манускрипт Дюрану. Жандарм взял его и вложил в медный цилиндр.

– Таким образом, – сказал я, – тридцать девятый череп принадлежит Черному монаху.

– Да, – подтвердил Фортон, – и я надеюсь, что его найдут.

– Я запретил продолжать работы, – раздраженно сказал мэр. – И вы слышали это, Макс Фортон.

Я встал и поднял ружье. Подошел Мом и сунул голову мне в руку.

– Прекрасная собака, – заметил Дюран, тоже поднимаясь.

– Почему вы не хотите найти его череп? – спросил я Ле Биана. – Было бы любопытно посмотреть, действительно ли стрела прожгла кожу до кости.

– Там есть еще кое-что, но я не стал читать, – пробурчал мэр. – Хотите знать, что это?

– Да, конечно, – удивленно ответил я.

– Дайте документ, Дюран, – сказал мэр. Затем он прочитал:

«Я, аббат Сорге, пишу это собственной кровью. Мои судьи принудили меня к этому. В этих строках я заключаю свое проклятие. Да падет оно на Сэн-Гилдас, на Мари Тревек и на ее потомство. Я вернусь в Сэн-Гилдас, когда мои останки будут потревожены. Горе тому англичанину, который коснется моего клейменного черепа!»

– Чушь! – сказал я. – Вы действительно верите, что это написано его собственной кровью?

– Я проверю это, – сказал Фортон. – Запрошу месье Леме-ра, хотя у меня и без этого много работы.

– Обратите внимание, – сказал Ле Биан, протягивая мне список, – внизу имеется подпись:«Аббат Сорге».

Я с любопытством поглядел на бумагу.

– Да, это Черный монах, – сказал я. – Он был единственным, кто мог писать на бретонском. Очень интересное открытие, хотя бы потому, что наконец рассеялась тайна, покрывавшая исчезновение Черного монаха. Вы, конечно, отошлете бумагу в Париж, Ле Биан?

– Нет, – уперся мэр, – она будет захоронена в той же яме, где лежат останки Черного монаха.

Взглянув на него я понял, что любые аргументы будут бесполезны, но все же сказал:

– Это будет потерей для исторической науки, месье Ле Биан.

– Тем хуже для нее, – ответил просвещенный мэр Сэн-Гилдаса.

***

Разговаривая между собой, мы неторопливо вернулись к могиле. Банналекские рабочие переносили кости английских солдат на кладбище Сэн-Гилдаса, где уже виднелись женщины в белых чепцах и темная ряса священника. Они готовились к молитве среди кустов небольшого кладбища.

– Они были ворами и убийцами, но теперь они мертвы, – пробормотал Макс Фортон.

– Уважайте мертвых, – отозвался мэр, наблюдавший за бан-налекскими рабочими.

– В документе было написано, что Мари Тревек, живущая на острове Груа, была проклята монахом – проклята она и ее потомки, – сказал я,тронув руку Ле Биана. – Была некая Мари Тревек, вышедшая замуж за Ива Тревека из Сэн-Гилдаса.

– Это она и есть, – сказал Ле Биан, искоса глядя на меня.

– О! – воскликнул я, – так они были предками моей жены!

– Вас не страшит проклятие? – спросил Ле Биан.

– Что вы! – рассмеялся я.

– А тот случай с Пурпурным императором? – нерешительно спросил Макс Фортон.

Я невольно вздрогнул и посмотрел на аптекаря. Затем пожал плечами и стал пинать булыжник, лежащий на краю могилы и почти полностью скрытый в земле.

– Вы что, думаете Пурпурный император допился до безумия оттого, что был в родстве с Мари Тревек? – спросил я презрительно.

– Разумеется, нет, – поспешно ответил Макс Фортон.

– Разумеется, нет, – повторил мэр. – Я только… Послушайте, что вы там пинаете?

– А что? – сказал я и, машинально ударив ногой еще раз, поглядел вниз. Округлый булыжник, освободившись от земли, выкатился к моим ногам.

– Тридцать девятый! – воскликнул я. – Черт возьми, это котелок Черного монаха! Гляньте! Вот и клеймо на лбу!

Мэр отступил, за ним и Макс Фортон. Последовала пауза, во время которой я глядел на них, а они на все что угодно, кроме меня.

– Мне это не нравится, – сказал наконец мэр сиплым высоким голосом. – Мне это не нравится. Он вернется в Сэн-Гилдас, когда его останки будут потревожены, гласит документ. Я… мне это не нравится, месье Даррел!

– Бред! – сказал я. – Этот чертов монах сейчас там, откуда нет выхода. И ради бога, Ле Биан, не говорите мне больше подобные глупости.

Мэр странно посмотрел на меня.

– И он написал: «англичанин», а вы англичанин, месье Даррел.

– Вы знаете, что я американец.

– Это одно и то же, – сказал мэр Сэн-Гилдаса упрямо.

– Нет не одно! – возразил я и раздраженно пнул череп. Он скатился в яму и замер на дне.

– Закопайте его, закопайте и бумагу, если вы так настаиваете, – сказал я, – хотя, по-моему, вам следует отослать документ в Париж. Не хмурьтесь, Фортон, ведь вы не верите в оборотней и приведения. Эй! Что это с вами, Ле Биан? На что вы так уставились?

– Пойдемте, пойдемте, – бормотал мэр непослушными губами. – Пора уходить отсюда. Вы видите? Вы видите, Фортон?

– Вижу, – прошептал Макс Фортон, бледный от страха. Спустя секунду они уже бежали по залитому солнцем пастбищу, и я бежал за ними, требуя объяснить в чем дело.

– А в том! – дребезжащим голосом закричал мэр, задыхаясь от ужаса. – Череп опять выкатился из ямы! – И он ударился в бешеный галоп. Макс Фортон не отставал от него.

Я наблюдал, как они, не разбирая дороги, несутся по пастбищу, и заинтригованный возвратился к могиле.

Череп лежал на том же месте. Секунду я стоял, глядя на него. Внезапно холодная дрожь прошла по моему позвоночнику. Я повернулся и пошел назад. Пот капал с каждого волоска на моей голове. Я прошел шагов двадцать, и вдруг меня поразила абсурдность происходящего. Я остановился и пошел назад с пылавшим от стыда и досады лицом.

Череп лежал на том же месте.

– Вероятно вместо черепа я сбросил туда камень, – сказал я сам себе. Затем прикладом ружья столкнул череп в яму и проследил, как он катился вниз. Как только череп коснулся дна, Мом, мой пес, поджал хвост, заскулил и бросился бежать.

– Мом! – кричал я, удивленный и рассерженный, но пес только ускорял бег. От изумления я не мог вымолвить ни слова.

– Что случилось с собакой? – думал я. – Никогда раньше Мом не позволял себе таких выходок.

Машинально я заглянул в яму, но не увидел черепа. Он лежал у моих ног, касаясь их.

– Боже! – вырвалось у меня. Ни о чем не думая, я ружейным ложем сильно ударил по черепу. Он несколько раз перевернулся в воздухе и скатился по откосу в яму. Затаив дыхание я смотрел на него. Мысли путались в голове. Я отступил от ямы на шаг, не теряя черепа из виду. Пятясь, я сделал второй, десятый, двадцатый шаг. Я вел себя так, будто он выкатился из могилы у меня на глазах. Наконец я повернулся к яме спиной и зашагал по пустоши к дому. Выйдя на дорогу, ведущую из Сэн-Гилдаса к Сэн-Жульену, я мельком глянул через плечо. Солнце отсвечивало на дерне. На краю могилы белело что-то округлое. Это мог быть и камень, которых множество валялось на месте раскопок.

II.

Когда я вошел в сад, я увидел Мома, разлегшегося на каменном крыльце. Он поглядел на меня виновато и завилял хвостом.

– Ты чего испугался, дуралей? – сказал я, выглядывая Лиз в окнах второго этажа.

Мом перекатился на спину и, как бы защищаясь, поднял передние лапы.

– Не делай вид, будто я каждый день порю тебя до полусмерти, – сказал я рассерженно. За всю свою жизнь я не ударил ни одно животное. Глупый пес, – продолжал я, – тебе не хватает только того, чтобы тебя укачивали и пеленали, хотя Лиз может этим заняться, если пожелает. Мне стыдно за тебя. Убирайся к черту.

Мом протиснулся в дверь, я вошел за ним и направился сразу в будуар. Там никого не было.

– Где же она? – спросил я, глядя на Мома, вошедшего вслед. – Я вижу, тебе неизвестно. Не притворяйся, будто ты знаешь. Уйди с кресла! Неужели ты думаешь, что моей жене понравится кресло, усыпанное твоей шерстью?

Я потряс колокольчиком, вызывая служанок. Ни Катрин, ни Фина не знали, куда ушла мадам. Я прошел к себе, умылся, сменил пропыленные охотничьи доспехи на мягкий, теплый костюм с бриджами и провел несколько минут перед зеркалом – я завел эту привычку не так давно, с тех пор, как женился на Лиз. Покончив с туалетом, я спустился в сад и уселся в легкое кресло под смоковницей.

– Где она может быть? – гадал я. Рядом вертелся Мом в ожидании прощения. Я простил его, конечно, ради Лиз, отчего он запрыгал.

– Резвая ты шавка, – сказал я. – Что же погнало тебя через пустошь. Если это повторится, я добавлю тебе прыти зарядом мелкой дроби.

Час назад я едва смел думать о галлюцинации, жертвой которой я стал, но сейчас я смело вспоминал все детали, немного краснея от стыда за поспешный отход от могильной ямы.

– Подумать только, – громко сказал я, – Ле Биан и Фортон разболтались, как старые бабы, и в результате я увидел то, чего не бывает. Растерялся, как ребенок в темной комнате. – Теперь-то я понимал, что каждый раз принимал булыжник за череп и сбрасывал его вместо черепа в яму.

– Черт побери! – проворчал я. – Нервы немного не в порядке. Должно быть, с печенью что-то неладно, если я вижу такие вещи наяву. Лиз знает, что принять от этого.

Я был не в духе и с отвращением подумал о Ле Биане и Фортоне. Но вскоре я прекратил предаваться мрачным мыслям, выбросил из головы историю с черепом, мэром и аптекарем и, покуривая, стал наблюдать, как за вересковой пустошью в океан уходит солнце. Мое сердце заполнило беспокойное счастье – чувство, знакомое всем мужчинам, всем, кто полюбил.

Постепенно лиловая дымка сгустилась над морем, потемнели лес и скалы.

Неожиданно вечерняя заря осветила небо, темнота отступила.

Облако за облаком зажигались нежно-розовым огнем. В таком же розовом свете купались и скалы. Пустошь и пастбище, вереск и лес горели и переливались. Я видел чаек, суетящихся над песчаной балкой. Их белоснежные крылья тоже были розовыми. Я видел мокрых стрижей, чертящих крыльями неподвижное зеркало реки, которая до самого дна была заполнена теплым отсветом облаков. Плеснул лосось, блеснув над водой серебряным боком. Тишину нарушало лишь щебетанье каких-то пташек, устраивающихся на ночлег внутри живой изгороди.

Вечный шепот океана подчеркивал тишину. Я сидел тихо, затаив дыхание, будто прислушиваясь в первому, отдаленному еще органному аккорду. Вдруг запел соловей, тишина сжалась, и первый лунный луч посеребрил туман, повисший над пустынными водами.

Я поднял голову. Передо мной стояла Лиз.

Мы поцеловались и, взявшись за руки, медленно пошли по аллее, посыпанной крупным песком. Было время отлива, над песчаной балкой вспыхивали и гасли тысячи лунных искр. Мотыльки трепетали над клумбами белых гвоздик. Осенние розы цвели, заглушая своим ароматом запах соленого ветра.

– Милая, – сказал я, – где Ивонна? Кажется, она обещала провести Рождество у нас?

– Да, Дик. Она подвозила меня сегодня днем. Передавала тебе сердечный привет. Но я не ревную. Ты сегодня с добычей?

– Заяц и четыре куропатки. Они в оружейной. Я попросил Катрин не трогать их, пока ты не посмотришь.

Я подозревал, что Лиз небольшая любительница охоты и оружия, но она успешно делала вид таковой и всегда с негодованием отвергала саму мысль о том, что она занимается охотой ради меня, а не из любви к спорту. Поэтому сейчас она потащила меня осматривать довольно скудное содержимое ягдташа, наговорила кучу комплиментов и даже испустила крик восторга, смешанного с жалостью, когда я за уши вытащил из мешка огромного зайца.

– Он больше не будет поедать наш латук, – сказал я, стараясь оправдать убийство.

– Бедный зайчик! Какой красивый! О, Дик, но ты великолепный стрелок, ведь так?!

Я уклонился от ответа и вынул из ягдташа пару куропаток.

– Бедняжки, – прошептала Лиз. – Жалко, Дик, правда? Но ты у меня такой ловкий…

– Мы зажарим их в жаровне, – осторожно произнес я. – Ты скажи Катрин.

Вошла Катрин и унесла мою добычу. Фина Лелокард, горничная, объявила обед, и Лиз убежала в свой будуар.

Я стоял, мысленно повторяя сам себе: «Дружище, ты самый счастливый человек в мире – ты любишь свою жену!»

***

Я вошел в столовую, улыбаясь оглядел приборы и вышел. В коридоре мне попался Трегунк, которому я тоже улыбнулся. Потом заглянул на кухню, подарил улыбку Катрин и, сияя, поднялся наверх.

Мне не пришлось стучать – дверь распахнулась сама и из комнаты выбежала Лиз. Увидев меня она испустила вздох облегчения и прижалась к моей груди.

– Кто-то заглядывает в мое окно, – сказал она.

– Как! – гневно воскликнул я.

– Какой-то мужчина, кажется переодетый монахом. Он в маске. Должно быть, взобрался по лавровому дереву.

В мгновение ока я сбежал по лестнице и выбежал из дома. Подошел Трегунк, и вместе мы обследовали изгородь и кусты вокруг дома. Освещенный луной сад был абсолютно пуст.

– Жан Мари, – сказал я наконец, – спустите с цепи моего бульдога. Он вас знает. Возьмите ужин и подежурьте на крыльце. Моя жена говорит, что мужчина одет как монах и носит маску.

Трегунк улыбнулся, блеснув белыми зубами:

– Он больше не сунется, я уверен, месье Даррел.

Я вернулся в дом и нашел Лиз спокойно сидящей за столом.

– Суп остывает, дорогой, – сказала он. – Не беспокойся, это какой-нибудь идиот, деревенщина из Банналека. Никто в Сэн-Гилдасе или Сэн-Жульене не позволит себе ничего подобного.

Я был слишком раздражен и не ответил, но, видя, что Лиз относится к этому, как к глупой шутке, постепенно отошел.

Лиз рассказала мне последние новости об Ивонне с Гербертом Стюартом.

– Ты плохой дипломат, – запротестовал я. – Герберт в Париже и сейчас пишет для Салона.

– Ты считаешь, что он не сможет провести неделю, ухаживая за самой красивой девушкой в Финистерре? – спросила Лиз с самым невинным видом.

– Самая красивая девушка! Не слишком ли? – я рассмеялся, глупый и блаженный.

– Кто же тогда самая? – допытывалась Лиз. – Наверное ты подумал обо мне, Дик? – рассмеялась Лиз и покраснела.

– Я надоел тебе, да?

– Надоел? О нет, Дик, нет!

За кофе и сигаретой я рассказал о Трегунке, и Лиз одобрила мое решение.

– Бедный Жан! Он будет рад, правда? Какой ты замечательный!

– Чепуха, – ответил я. – Нам нужен садовник, и ты сама, Лиз, об этом говорила.

Но Лиз, не слушая, наклонилась, поцеловала меня, затем подхватила меня, затем подхватила и обняла Мома, который немедленно засопел в приступе чувствительности.

– Мом очень плохо вел себя сегодня, – заметил я.

– Бедный Мом! – сказала Лиз, улыбаясь.

Обед закончился. Мом лег подремать поближе к камину, поскольку октябрьские ночи в Финистерре часто холодные. Лиз устроилась в уютном уголке с вышивкой, время от времени бросая на меня взгляд из-под длинных ресниц.

– Ты выглядишь как школьница, – сказал я поддразнивая ее. – Я не верю, что тебе исполнилось шестнадцать.

Она задумчиво откинула назад тяжелые блестящие волосы. Ее запястья были белыми, как морская пена.

– Сколько времени ты замужем? Четыре года? Не верю, – проговорил я.

Она нежно и снисходительно поглядела на меня, поправила вышивку, лежащую у нее на коленях, и улыбнулась.

Я посмотрел на вышивку, маленькое покрывальце, и тоже улыбнулся: А размер подойдет?

– Размер? – переспросила Лиз и рассмеялась.

– Ты уверена, – спросил я, – что… что это нам скоро понадобится?

– Абсолютно, – сказал Лиз. Легкий румянец тронул ее щеки. Она за углы приподняла покрывальце, обшитое воздушными кружевами и украшенное причудливой вышивкой.

– Великолепно, – похвалил я работу. – Не переутомляй глаза, дорогая. Можно я выкурю трубку?

– Конечно, – разрешила она, вынимая моток бледно-голубых шелковых ниток.

Несколько минут я молча сидел и курил, наблюдая, как ее тонкие пальчики снуют между голубыми и золотыми нитями. Но вот она заговорила:

– Так как, говоришь, выглядит твой герб?

– Мой герб? О, это что-то такое на задних лапах на чем-то таком…

– Дик!

– Да, дорогая?

– Ты слишком легкомысленный.

– Но я действительно не помню. Обыкновенный герб. В Нью-Йорке такой у каждого второго. Чуть ли не каждая семья имеет свой герб.

– Ты невыносим, Дик. Скажи Жозефине, чтобы принесла мой альбом.

– Ты хочешь, чтобы и мой герб красовался на его страницах?

– Да, рядом с моим.

Я подумал о Пурпурном Императоре и немного отвлекся.

– Ты ведь не знал, что у меня тоже есть герб? – спросила она, улыбаясь.

– А что на нем изображено? – ушел я от ответа.

– Увидишь. Позови Жозефину.

Я позвонил. Вошла Жозефина. Лиз вполголоса отдала ей несколько приказаний, и Жозефина – белый чепец, «Бьен, мадам», – умчалась.

Она отсутствовала несколько минут и вернулась с ветхим томом, когда-то сине-золотым, а теперь совершенно выцветшим.

Я принял его на руки. Древняя обложка была украшена эмблемой.

– Лилии! – воскликнул я.

– Геральдические лилии, – скромно, даже чуть застенчиво поправила меня жена, – символ королевской власти.

– О! – удивленно воскликнул я и открыл фолиант.

– Очень плохо, что ты не открывал этот альбом раньше, – заметила Лиз.

– Увы! – отозвался я. – Ба, что я вижу! Оказывается, перед «Тревек» должно стоять «де»? Лиз де Тревек? Тогда с какой стати Пурпурный Император…

– Дик! – с укоризной сказала жена.

– Извини. О чем же нам почитать? О том, как синьор де Тревек в одиночку добрался до шатра Саладина в поисках лекарства для Людовика Святого? Или о том, как маркиз де Тревек утопился на глазах у герцога Альбы, предпочтя умереть, но не отдать знамя с королевскими лилиями в руки испанцев? Все это записано здесь. Но, милая, где же нам прочесть о Тревеке, который был солдатом и погиб, защищая старый форт недалеко отсюда?

– Он опустил частицу «де» и все Тревеки с тех пор – республиканцы, – сказала Лиз, – все, кроме меня.

– И правильно, – согласился я. – Пью за короля. Я поднял свой бокал и посмотрел на Лиз.

– За короля! – провозгласила Лиз и покраснела от удовольствия. Убрав с колен покрывальце, она встала и пригубила вино. Глаза ее увлажнились. Я осушил свой бокал до дна.

После минутного молчания я сказал: «Какие истории я расскажу королю! Его Величество будет в восторге».

– Его Величество, – задумчиво проговорила Лиз.

– Или ее, – рассмеялся я, – кто знает.

– Кто знает, – прошептала Лиз и тихонько вздохнула.

– Я знаю несколько историй о Джеке-потрошителе, – заявил я. – А ты, Лиз?

– Нет, о потрошителе не знаю, но я могу рассказать о верфольфах, об огненном человечке, о призраке в лиловой мантии и кучу других.

– Мудрая сказочница, – сказал я. – Я научу Его Величество говорить по-английски.

– А я по-бретонски, – надменно отозвалась Лиз.

– Я буду приносить королю игрушки: крольчат из Керселекского леса, зеленых ящериц из ущелья, мальков для аквариума…

– А я принесу королю раннюю примулу, первую веточку боярышника, первый нарцисс – моему маленькому королю.

– Нашему маленькому королю, – сказал я, и в Финистерре воцарился мир.

Удобно устроившись в кресле, я лениво перебирал страницы древнего тома.

– Не могу найти герб, – сказал я.

– Герб, дорогой? Он представляет собой голову монаха, имеющего на лбу метку в виде наконечника стрелы. Поле герба…

Я выпрямился в кресле и уставился на жену.

– Дик, что с тобой? – улыбнулась она. – Эта история здесь, в книге. Сейчас я найду ее тебе. Нет, хочешь, я расскажу ее сама? Тогда слушай. Это случилось во времена третьего крестового похода. Был один монах, которого все называли Черным. Он стал изменником, продавшим врагам Христа. Синьор де Тревек ворвался в сарацинский лагерь, имея под рукой всего лишь сотню всадников, вооруженных пиками, и вывез Черного монаха из самой середины вражеского войска.

– Так вот как Тревеки приобрели герб, – пробормотал я, думая о клейменном черепе из могильной ямы.

– Да, – сказала Лиз. – Синьор де Тревек отрубил Черному монаху голову. Но прежде он с помощью стрелы поставил ему на лоб клеймо. Книга называет этот поступок богоугодным, и синьор де Тревек стяжал большую славу и уважение. Но, по-моему, это просто жестоко, – и она вздохнула.

– Ты когда-нибудь слышала о другом Черном монахе?

– Да. Он жил здесь, в Сэн-Гилдасе, в прошлом веке. Был невинен, как голубь. Он писал на бретонском. Хроники, наверное, хотя я никогда их не видела. У него было такое же имя, как у другого летописца, тоже монаха, Жака Сорге. Кто-то говорил, что Сорге был отдаленным потомком того предателя. Конечно, тот, первый Черный монах, был негодяем. Но, если у него и был ребенок, он ведь не обязательно должен быть предком Жака Сорге. А второй монах, говорят, был святым человеком. Говорят даже, что его взяли живым на небо, – добавила Лиз, глядя на меня доверчивыми глазами.

Я улыбнулся снисходительно.

– Но ведь он исчез, – настаивала Лиз.

– Боюсь, что он исчез в другом направлении, – пошутил я и рассказал ей все, что произошло утром. Я поступил необдуманно. Я совершенно забыл о человеке в маске, заглядывавшем в окно, и вспомнил о нем слишком поздно. Я осознал, что я наделал, лишь увидев, что Лиз сильно побледнела.

– Лиз, – нежно убеждал я ее, – это всего-навсего чья-то дурацкая шутка. Ты сама об этом говорила. Надеюсь, ты у меня не суеверная?

Не отрывая своих глаз от моих, она медленно вынула золотой нательный крестик и поцеловала его. Но губы, прижатые к символу веры, дрожали.

III.

Около девяти часов утра я вошел в гостиницу «Груа», сел за длинный дубовый стол и поздоровался с Марианной Брюнер, кивнувшей мне в ответ прелестной головкой в белоснежном чепце.

– Ну-с, умница моя, – начал я, – чем сегодня угощают в этом заведении?

– Шист? – предложила она по-бретонски.

– Да, и немного красного вина, – ответил я.

Она подала великолепный кевильперский сидр, и я добавил туда немного бордо. Марианна наблюдала за мной плутовскими черными глазами.

– Отчего у тебя такой яркий румянец, Марианна? – спросил я. – Наверное, Жан Мари был здесь?

– Мы собираемся пожениться, месье Даррел, – сказала она и невольно рассмеялась.

– А! Так вот почему Жан Мари Трегунк совсем потерял голову!

– Голову? О, месье Даррел, вы, наверное, хотите сказать сердце.

– Ох, да, конечно. Он слишком рассудительный, чтобы потерять голову.

– Только благодаря вашей доброте… – начала было девушка, но я остановил ее жестом и поднял стакан.

– Только благодаря вам самим. За ваше счастье, Марианна! – и я с удовольствием осушил стакан «шиста». – А теперь поведай-ка мне, где я смогу найти Ле Биана и Фортона.

– Месье Ле Биан и месье Фортон наверху. Они, наверное, заняты разбором имущества, оставшегося от Красного Адмирала.

– Они собираются отослать все в Париж? Да? Могу я подняться наверх?

– Храни вас бог, месье Даррел! – И девушка улыбнулась.

***

Я постучал. Дверь мне открыл маленький аптекарь. Он был покрыт пылью с головы до ног. Очки косо сидели на его носу.

– Входите, месье Даррел, – произнес он. – Мы с мэром упаковываем имущество Пурпурного Императора и бедняги Адмирала.

– Коллекции? – осведомился я, заходя в комнату. – Будьте осторожны при укладке. Футляры стеклянные, к тому же малейшее сотрясение – и бабочка останется без крылышек или усиков.

Ле Биан пожал мне руку и кивнул на большую стопку в центре комнаты.

– Футляры обиты пробкой, – успокоил он меня, – к тому же мы прокладываем их войлоком. Парижское Этимологическое общество обещало оплатить пересылку.

Объединенная коллекция Красного Адмирала и Пурпурного Императора представляла собой замечательное зрелище.

Я рассматривал футляр за футляром и не мог оторваться. Экземпляры были великолепные. Каждая бабочка, каждый мотылек снабжен этикеткой с латинским названием. Здесь были и обыкновенные капустницы и огненные медведницы; были здесь бабочки дневные, солнечных цветов – от лимонного до жарко-оранжевого, и ночные, серебристо-серые и серовато-коричневые. Были здесь и футляры-гиганты, заполненные яркими крапивницами, представителями многочисленного семейства ванесс.

В особом, довольно вместительном ящичке помещался Пурпурный Император, Анатура ирис, бабочка, давшая Пурпурному Императору такое имя и послужившая причиной его смерти.

Я стоял, глядя на печально известную бабочку. Ле Биан приколачивал крышку к огромной коробке, доверху заполненной футлярами всевозможных размеров. Наконец он вогнал последний гвоздь и поднял на меня глаза.

– Значит, решено, – сказал он, – что ваша жена передает коллекцию, принадлежащую Пурпурному Императору, городу Парижу?

Я утвердительно кивнул.

– Без изъятий?

– Это дар, – сказал я.

– Включая и этот экземпляр, что у вас в руках? – спросил Ле Биан. – Эта бабочка стоит кучу денег.

– Неужели вы думаете, что у нас возникнет желание продать Императора? – спросил я. Меня начала раздражать настойчивость мэра.

– Я бы его уничтожил, будь я на вашем месте, – визгливо закричал Ле Биан.

– Это было бы такой же глупостью, как ваше вчерашнее захоронение манускрипта, – заявил я и посмотрел на Макса Фор-тона. Он немедленно отвел глаза.

– Суеверные трусы! – сказал я и сунул руки в карманы. – Вы верите любым небылицам, которые вам рассказывают.

– Ну и что? – спросил Ле Биан, подняв брови. – В них больше правды, чем лжи.

– Неужели? – ухмыльнулся я. – Мэр Сэн-Гилдаса и Сэн-Жульена верит в оборотней?

– Нет, в оборотней не верю.

– Тогда во что? В огненного человечка?

– Это история, – убежденно сказал Ле Биан.

– Черт возьми! – закричал я. – Вероятно, господин мэр непоколебимо верит в существование великанов?

– Великаны существовали, это всем известно, – проворчал Макс Фортон.

– И это говорит аптекарь! – воскликнул я с укоризной.

– Послушайте, месье Даррел, – скрипучим голосом отозвался на это Ле Биан. – Вы знаете, что Пурпурный Император был ученым человеком? Сейчас, я думаю, пришла пора задать вам вопрос: Почему он постоянно отказывался включить в свою коллекцию посланца смерти?

– Кого, кого? – удивился я.

– Я имею в виду ночную бабочку. Ее называют «мертвая голова», но мы в Сэн-Гилдасе зовем ее «посланец смерти^.

– А, вы говорите о большом бражнике, широко известном под названием «мертвая голова», – сказал я. – С какой стати местные жители именуют ее посланцем смерти?

– Дело в том, что они говорят так о ней не менее восьмисот лет, – вступил в разговор аптекарь. – Даже Фруассар упоминает об этом в комментариях к хроникам Жака Сорге. У вас в библиотеке есть эта книга.

– Сорге? Кто он такой? Я никогда не читал его книг.

– Жак Сорге был, кажется, сыном какого-то священника, лишенного духовного сана. Я точно не помню. Это было во времена крестового похода.

– Боже мой! – закричал я, выведенный окончательно из терпения. – С тех пор, как я сбросил в яму череп, я только и слышу о священниках, монахах, крестовых походах, загадочных смертях и колдовстве. Честно говоря, я устал от этого. Можно подумать, что мы живем в пору мрачного средневековья. Вы хоть знаете, какой год на дворе, Ле Биан?

– Тысяча восемьсот девяносто шестой, – отозвался мэр.

– И несмотря на это вы, двое здоровых мужчин, боитесь «мертвой головы».

– Да, я бы не хотел, чтобы ко мне в окно залетела такая штучка, – сказал Макс Фортон. – Это навлечет беду на дом и его обитателей.

– Один Бог ведает, зачем Его создание носит на спине отметку в виде желтого черепа, – благочестиво заключил Ле Биан. – И я принимаю, что Он сделал это в знак предупреждения и поступаю сообразно этому, – добавил он торжественно.

– Послушайте, Ле Биан, – сказал я, – обладая некоторой долей воображения, на тельце ночной бабочки определенного вида можно действительно увидеть рисунок в виде черепа. Что же из этого следует?

– Из этого следует, что лучше ее не трогать, – сказал мэр, покачивая головой.

– Она визжит, когда ее трогают, – добавил Макс Фортон.

– Некоторые твари визжат все время, – возразил я.

– Например, свиньи, – отозвался мэр.

– Да, и ослы, – сказал я, упорно глядя на него. – Вы кажется хотели рассказать мне, как череп выкатился из могилы?

Но мэр лишь сжал губы и снова взялся за молоток.

– Ле Биан, не будьте таким упрямым, я ведь задал вам вопрос.

– А я отказываюсь на него отвечать, – отрезал мэр. – Фортон видел то же, что и я. Вот пусть он и расскажет.

***

Я оценивающе посмотрел на маленького аптекаря.

– Я не скажу, что своими глазами видел, как он выкатился из ямы, – заговорил Фортон и содрогнулся. – Но… но в таком случае как он оказался наверху?

– А он и не оказывался. Это был округлый желтый булыжник, который вы по ошибке приняли за череп, – ответил я. – У вас нервы расшатались, Макс.

– О! Это был очень любопытный булыжник, месье Даррел, – сказал Фортон.

– Я тоже стал жертвой галлюцинации, – продолжал я. – И теперь с сожалением констатирую, что сбросил в яму два ни в чем неповинных камня, воображая каждый раз, что сбрасываю череп.

– Нет, это было, – мрачно возразил Ле Биан,

– Всем нам просто показалось, – сказал я, игнорируя замечание мэра. – Достаточно нескольких совпадений – и результат начинает попахивать чертовщиной. Моей жене, например, вчера вечером показалось, что в окно заглядывает монах в маске.

Фортон встал. Ле Биан уронил молоток и гвозди.

– Что? Что такое?

Я повторил. Фортон стал мертвенно-бледным.

– Боже! – потерянно забормотал Ле Биан. – Черный монах в Сэн-Гилдасе!

– Н-неужели вы н-не знаете древнего пророчества? – заикаясь выдавил Фортон. – Фруассар приводит цитату из Жака Сорге:

Из могилы поднимется Черный монах,

И в домах Сэн-Гилдаса поселится страх.

От того, кто в полночный явится час,

Боже милостивый, охрани Сэн-Гилдас!

– Аристид Ле Биан, – сказал я сердито. – И вы, Макс Фортон! С меня достаточно. Какой-то деревенский идиот пришел из Банналека, чтобы подшутить над старым пугливым дураком вроде вас. Если сейчас у вас нет более интересного занятия, чем рассказывать сказки, то я подожду. Будьте здоровы!

Однако из гостиницы я вышел более встревоженный, чем мог от себя ожидать.

День был хмурый. С востока наплывали тяжелые грозовые облака. Издалека доносился шум прибоя и крики мечущихся в сером небе чаек. Я уже видел, как вспыхивают морские волны, набегая на буруг, и откатываются, оставляя на песке груды водорослей. Стайки ланцетников, выпрыгивая из темной воды, блестели подобно горсти искр. Два-три кроншнепа то там, то тут пролетали над рекой. Над пустошью пронеслись морские стрижи, спеша укрыться от надвигающейся бури на ближайшем озерце. Полевые пташки попрятались в живых изгородях; оттуда доносился их неугомонный щебет.

Дойдя до берега, я сел под скалой, положив голову на сомкнутые руки. Остров Груа уже скрылся за сплошной завесой дождя.

На востоке горизонт загромождали черные тучи, на их фоне белели горы. В отдалении лениво прокатился гром. На гребне приближающейся бури возникали и распадались клубки молний, и, подобно молниям, так же появлялись над волнующимся морем и исчезали стайки ланцетников. Прибой ревел, усеивая берег пеной.

Дождь шел над островом Груа, дождь шел над островом Сэн-Барб, дождь уже добрался до белых скал. Несколько чаек металось в дождевой вышине, не находя выхода из штормовой сетки. Молнии чертили небо, гром гремел непрерывно.

Я поднялся, чтобы идти. Холодная дождевая капля упала мне на руку, потом еще одна, потом третья – на лицо. Странную форму приобрела пена, качавшаяся на волнах, будто руки, с угрозой тянувшиеся ко мне. Откуда-то появился огромный баклан – черный, как скала, на которой он сидел, задрав к небу уродливую голову.

Медленно побрел я домой через потемневшую пустошь. Вереск утратил лилово-красный цвет, намок и казался серым среди серых камней. Сырой торф хлюпал под моими тяжелыми сапогами, колючий терн царапал мне ноги. На всем лежал какой-то призрачный отсвет. Ветер носил над пустошью водяную пыль. Наконец лавиной обрушился дождь.

Входя в сад, я увидел Лиз. Она ждала меня на пороге. Только тут я осознал, что промок до костей.

– И как тебя угораздило гулять, когда такая буря? – волновалась она. – Посмотри, с тебя же течет. Быстро переоденься. Я приготовлю тебе теплое нижнее белье.

Я поцеловал жену и поднялся к себе, чтобы сменить мокрую одежду на что-нибудь более комфортабельное.

Когда я вернулся, в камине весело трещали сухие дрова, и у огня сидела Лиз с неизменным покрывальцем.

– Катрин сказала мне, что лориенские рыбаки еще в море. Это очень опасно, дорогой? – спросила Лиз, заглядывая мне в глаза.

– Ветер не очень силен, думаю, что все будет в порядке, – сказал я, выглянув в окно. Далеко, на краю вересковой пустоши чернели скалы, казавшиеся в тумане больше, чем на самом деле.

– Как льет! – пробормотала Лиз. – Дик, придвинься к огню. Я растянулся на меховом ковре, положив голову на колени

Лиз, и сунул руки в карманы.

– Расскажи мне что-нибудь, – попросил я. – Я сейчас чувствую себя как мальчик, будто мне лет десять.

Лиз с таинственным видом прижала к губам палец. Мне всегда нравился этот ее жест.

– Но ты должен быть хорошим мальчиком, да? И слушать тихо-тихо.

– Я буду тих и спокоен, как труп.

– Труп, – эхом отозвался чей-то тихий голос.

– Ты что-то сказала, Лиз? – спросил я, поворачиваясь так, чтобы видеть ее лицо.

– Нет, а ты?

– Кто же сказал «труп»? – спросил я и вздрогнул.

– Труп, – опять, словно эхо, раздался тихий голос.

Я вскочил и огляделся. Лиз тоже встала, на пол посыпались иголки и нитки. Она вцепилась в меня и, казалось, была близка к обмороку. Я подвел ее к окну и открыл его, чтобы дать доступ свежему воздуху. В эту самую секунду молния расколола небо, прогрохотал гром, и вместе с дождем в комнату трепеща влетела какая-то тварь, издала страшный визг, упала на ковер и забилась по нему, трепеща мокрыми крыльями.

Мы склонились над странным существом. Лиз до боли сжала мне руку. Это был бражник «мертвая голова».

***

Вечер переходил в ночь. Мы сидели у камина, сплетя руки. Голова Лиз покоилась на моей груди. Мы говорили о печальной тайне смерти. Лиз верила, что в этом мире существуют вещи, понять которые человек не в силах, вещи, которые останутся неназваными до тех пор, пока волею божьей свиток жизни не развернется до конца. Мы говорили о страхе, надежде и вере, о святых мистериях; мы говорили о начале и конце, о грехе – постоянном спутнике человека, о знамениях и о любви. Бабочка лежала на полу, изредка пошевеливая высыхающими крыльями. Череп и кости четко выделялись на рисунке ее темного тельца.

– В нашем доме посланец смерти, – сказал я. – Почему же мы не боимся, а Лиз?

– Смерть не страшна тем, кто любит господа, – прошептала Лиз. Достав нательный крестик, она поцеловала его.

– Должно быть, бабочка погибнет, если выбросить ее на улицу в такую погоду, – помолчав, предположил я.

– Пусть останется, – вздохнула Лиз.

Поздно вечером, когда жена заснула, я пристроился в изголовье и занялся чтением хроник Жака Сорге. Несмотря на то, что свеча была затенена, Лиз спала беспокойно, и я решил отнести книгу вниз.

Угли в камине подернулись сизым пеплом. «Мертвая голова» лежала на каминном коврике – там, где я ее оставил. Сначала я подумал, что она мертва, но, подойдя поближе, заметил живые огоньки, бегающие в янтарных глазах насекомого. Резкая светлая тень, которую отбрасывала бабочка заколыхалась, когда задрожал огонек свечи.

Страницы летописи набухли и слиплись. Заглавные буквы сияли позолотой и лазурью и оставляли на пальцах золотисто-голубоватые чешуйки краски.

– Да это вовсе и не бумага, это тонкий пергамент, – сказал я сам себе. Придвинув свечу поближе, я начал читать, с трудом переводя с бретонского:

«Я, Жак Сорге, все это видел. И видел я черную мессу в церкви Сэн-Гилдас-на-Скале. И справлял ее аббат Сорге, мой кровный родственник. За этот смертный грех он был схвачен, лишен сана и приговорен к испытанию горячим железом до тех пор, пока черная душа не расстанется с телом и не отлетит к своему хозяину – дьяволу. Но в ту ночь, когда Черный монах находился в тюрьме, его хозяин – Сатана явился, освободил его и перенес его далеко за море, к султану Саладину, именуемому тогда Махмудом. И я, Жак Сорге, поплыл за море и увидал своего кровного родственника, Черного монаха из Сэн-Гилдаса. И видел я, как он летал по воздуху с помощью больших черных крыльев, каковые дал ему его хозяин – Сатана. И видели это два члена команды корабля».

Я перевернул страницу. Крылья лежавшей на полу бабочки задрожали. Я продолжал чтение, несмотря на то, что глаза устали разбирать рукопись в дрожащем пламени свечи. Я читал о святых и о сражениях. Я узнал, как великий Саладин заключил договор с дьяволом и как, несмотря на это, синьор де Тревек ворвался в шатер султана и, пленив Черного монаха, вывез его за пределы вражеского лагеря, клеймил наконечником стрелы и отрубил голову.«И, перед тем, как принять пытку, – продолжала хроника, – он проклял синьора де Тревека и сказал, что вернется в Сэн-Гилдас. «На жестокость я отвечу вам жестокостью. За те страдания, которые я претерпел от ваших рук, я отмщу вам и вашим потомкам. Горе вашим детям, синьор де Тревек!»

По моим расчетам было около полуночи. Неожиданно по комнате прошел ветерок, свеча ярко вспыхнула. Громадный бражник пришел в движение и, шурша крыльями, принялся носиться по комнате, натыкаясь на стены и потолок. Я отложил книгу и встал. Мертвая голова неподвижно лежала под подоконником. Я попытался схватить ее, но бестия завизжала, и я отдернул руку. Внезапно бабочка поднялась в воздух и полетела прямо на свечу. Пламя вспыхнуло и погасло. В ту же секунду за окном промелькнула тень. Я поднял глаза. Из темноты черными провалами глаз на меня смотрела маска.

С быстротою молнии я выхватил револьвер и выпустил пулю за пулей всю обойму. Оконное стекло разлетелось вдребезги. Сквозь револьверный дым я увидел, как в образовавшееся отверстие в комнату, переваливаясь через подоконник, проникает черная маска. Я хотел закричать – и не смог. Схватившись рукой за онемевшее горло, я упал навзничь.

IV

Открыв глаза, я обнаружил себя лежащим в камине головой, среди холодных углей. С трудом я поднялся и заковылял к креслу. Все тело мое болело. Револьвер валялся на полу, тускло отсвечивая в рассеянном утреннем свете. Я взглянул на окно и содрогнулся от ужаса. Стекло было абсолютно целым. Я с трудом нагнулся, подобрал револьвер и осмотрел барабан. Он был пуст. Все патроны вышли. Машинально защелкнув барабан, я сунул револьвер в карман. Книга хроник Жака Сорге, по-прежнему лежала на столике. Я потянулся, чтобы закрыть ее и обнаружил, что страницы залиты дождевой водой. Буквы расплылись так, что превратились в хаотическое скопище красных, золотых и черных пятен. Я решил поскорее уйти и обернулся к двери. Послышался слабый шорох. Я быстро глянул через плечо. На ковре корчился бражник «мертвая голова».

***

Прошло по меньшей мере три часа. Я должно быть вздремнул и был разбужен стуком копыт и храпом лошади под окном. Кто-то кричал и переговаривался на дороге и во дворе. Я спрыгнул с кровати, подбежал к окну и поднял раму. Под окном с растерянным видом топтался Ле Биан. В сторонке, протирая очки, стоял Макс Фортон. Несколько жандармов, прибывших из Квимперля, вели лошадей на конюшню, топая сапожищами и бренча саблями и карабинами.

Лиз села в постели, сонно и тревожно бормоча что-то.

– Я еще ничего не знаю, – ответил я. – Сейчас спущусь вниз и выясню, что все это значит.

– Они ведут себя так, будто пришли арестовать тебя, – проговорила Лиз, тревожно глядя на меня. Я поцеловал ее и постарался успокоиться. Затем накинул пальто и поспешил вниз.

Первым, кого я увидел, был бригадир Дюран.

– Эй, – закричал я, – не собираетесь ли вы меня арестовать? Какого черта вы устроили здесь этот базар?

– Час назад мы получили телеграмму, – отрывисто произнес Дюран. – Повод достаточно серьезен. Взгляните-ка, месье Даррел! – и он указал на землю у моих ног.

– Боже мой! – воскликнул я в изумлении. – Откуда здесь лужа крови?

– Это я и хочу узнать, месье Даррел. Ее обнаружил Макс Фортон. Впрочем, это нетрудно было сделать. Посмотрите, ей забрызган весь газон под вашими окнами. Кровавый след выходит из вашего сада и ведет к скалам, от скал – к могильной яме, и оттуда уходит в направлении Керселекского леса. Через несколько минут мы поедем туда. Вы с нами? Хорошо. Удивительно, но крови из него, как из быка. Макс Фортон утверждает, что кровь человеческая, а то бы я этому не поверил.

Маленький аптекарь подошел к нам, вытирая очки цветастым носовым платком.

– Да, это человеческая кровь, – подтвердил он, – хотя меня озадачивает цвет кровяных телец. Они желтые. До сих пор я никогда не видел человеческой крови с желтыми кровяными тельцами. Но доктор Томпсон, англичанин, утверждает, что…

– Вы скажите, это кровь человека: да или нет? – нетерпеливо прервал его Дюран.

– Д-да, – ответил Макс Фортон.

– Тогда мне надлежит расследовать это дело, – сказал жандарм и крикнул своим людям седлать лошадей.

– Ночью вы ничего не слышали? – спросил Дюран, обращаясь ко мне.

– Я слышал, что идет дождь. Удивительно, как он не смыл все эти следы.

– Должно быть, это случилось после того, как дождь прекратился. Смотрите, какой огромный сгусток! Трава гнется под его тяжестью.

Я взглянул и поспешно отступил. От отвращения меня чуть не вырвало.

– Моя версия, – важно произнес Дюран, – такова. Рыбаки, скорее всего с островов, заложили лишнего и на дороге поссорились, а потом и подрались. Дело дошло до ножей. Раненые рыбаки… Хотя след один… Черт возьми, как из одного человека могло вылиться столько крови? Ну ладно, пусть будет раненый. Этого бедолагу занесло в ваш сад, потом он опять выбрался на дорогу и, истекая кровью, пьяный, побрел не зная куда. Ну как?

– Замечательная версия, – сказал я невозмутимо. – И вы собираетесь идти по следу?

– Да.

– Сейчас же?

– Да. А вы?

– Чуть позже я догоню вас. Вы сразу поедете на опушку леса?

– Да. Вы услышите, как мы будем перекликаться. Макс Фортон, вы едете? А вы, Ле Биан? Ну, хорошо. Возьмите двуколку.

Немилосердно топая сапогами, бригадир свернул за угол и исчез из виду. Вскоре он появился, восседая на крупной серой масти лошади: белоснежный мундир с желтой отделкой, сияющая сабля у седла. Небольшая толпа женщин в белых чепцах и ребятишек поспешно расступилась, когда Дюран тронул коня шпорами и поскакал, сопровождаемый двумя конными жандармами. Вслед за ними тронулась двуколка, увозя мэра и аптекаря.

– Вы едете? – осведомился Ле Биан.

– Через четверть часа, – ответил я и вошел в дом. Первое, что я увидел, была мертвая голова, бьющаяся в оконное стекло. Поколебавшись, я прошел через комнату и поднял раму. Тварь выпорхнула, покружилась над клумбой и полетела к морю через пустошь. Я собрал слуг и задал им несколько вопросов. Ни Жозефина, ни Катрин, ни Жан Мари Трегунк не слышали ничего подозрительного. Я приказал Тре-гунку оседлать лошадь. Пока я разговаривал со слугами, в комнату вошла Лиз.

– Дик, дорогой, ты должен мне все рассказать, – серьезно сказала она.

– Рассказывать-то не о чем: пьяная ссора, кто-то ранен…

– Но ты куда-то едешь. Куда, Дик?

– Недалеко, на опушку Керселекского леса. Дюран, мэр и Фортон уже отправились по… по следу.

– По какому следу?

– Ничего страшного, просто немного крови.

– Где они нашли ее?

– На дороге, перед нашим садом. Лиз перекрестилась.

– И… и след подходит к дому?

– Да.

– Близко?

– К самому окну, – сказал я, отбросив осторожности. Она сжала мою руку и сказала: «Ночью я видела сон…»

– То же самое… – промолвил я и осекся, вспомнив разряженный револьвер.

– Мне снилось, что ты подвергаешься смертельной опасности. Но я не могла двинуть ни рукой, ни ногой, чтобы спасти тебя. Потом у тебя был револьвер, и я закричала тебе: «Стреляй!»

– И я стрелял… – не выдержав, закричал я.

– Ты… ты стрелял?

Я обнял жену. «Дорогая, произошло что-то странное, что-то, в чем я пока не могу разобраться. Но, конечно, какое-то объяснение этому есть. Мне кажется, что ночью я стрелял в Черного монаха».

– Ах! – вырвалось у Лиз.

– Ты это видела во сне?

– Да, да! Я умоляла тебя стрелять…

– Что я и сделал.

Мы стояли молча, я держал ее в объятьях и чувствовал, как бьется ее сердце.

***

– Дик, – нарушила молчание она, – может быть, ты убил кого-то или что-то.

– Если это «что-то» было человеком, то я не промахнулся, – мрачно отозвался я. – А это был человек, – собравшись с духом, признал я.

– Разумеется, человек, – продолжал я, чувствуя себя на краю пропасти. – Дело ясное. Не пьяный забияка, как думает Дюран, а какой-то деревенский шутник поплатился за свой розыгрыш. Наверняка я попал в него несколько раз, и он уполз умирать в Керселекский лес. Это ужасно, я не могу себе простить, что стрелял так поспешно. Да еще эти два идиота, Ле Биан и Макс Фортон, испытывали мои нервы до тех пор, пока я не превратился в истерика, – в сердцах заключил я.

– Ты стрелял. Но ведь оконное стекло… – начала было Лиз.

– Значит окно было открыто. Что касается всего остального… Нервы разыгрались. Придет доктор и в два счета расправится с этим Черным монахом.

Я выглянул в окно. Трегунк ждал меня у ворот, держа на поводу оседланную лошадь.

– Дорогая, мне лучше присоединиться к Дюрану и остальным.

– Я с тобой.

– Нет.

– Пожалуйста, Дик!

– Ни в коем случае!

– Я умру от тревоги за тебя.

– Езда верхом слишком утомительна, не говоря уже о том неприятном зрелище, которое тебя там может ожидать. Лиз, неужели ты думаешь, что в этом деле действительно замешано нечто сверхъестественное?

– Дик! – нежно произнесла она, – я – бретонка. И обвив руками мою шею, она продолжала. – Смерть есть дар божий. Мне не страшна она, покуда мы вместе. Но когда я одна, я боюсь, что Бог отберет у меня моего мужа.

Мы поцеловались спокойно и просто как дети. Затем Лиз пошла переодеться, а я вышел подождать ее в саду.

Она выбежала из дому, натягивая на ходу перчатки. Я помог ей справиться с лошадью, отдал Трегунку торопливый приказ и вспрыгнул в седло.

Утро было прекрасным. Бок о бок со мной скакала Лиз, и все мысли о прошедших и будущих ужасах вылетели у меня из головы. Мом увязался за нами. Я просил Трегунка не выпускать его, опасаясь, что Мом попадет под копыта, но противный пес как ни в чем не бывало трусил за лошадью Лиз. – «Не беда, – подумал я, – безмозглому щенку уж конечно не повредит удар копытом по голове».

У часовни Сэн-Гилдасской богоматери мы задержались. Я снял шляпу, Лиз перекрестилась и, отпустив поводья, мы во весь опор помчались к Керселекскому лесу.

Во время езды мы говорили мало. Я больше любовался своей женой. Изящная фигура, прелестное лицо, золотые волнистые волосы – она была воплощением молодости и красоты.

Краем глаза я видел нашего лукавого Мома, самозабвенно прыгающего в опасной близости от лошадиных подков. У самых скал дорога делала крутой поворот. Огромный баклан поднялся с черного валуна и пролетел над нами, тяжело хлопая крыльями. Лошадь Лиз встала на дыбы. Но Лиз успокоила ее и указала хлыстом на птицу.

– Вижу, – отозвался я. – По-моему, она показывает нам путь. Любопытно будет увидеть баклана в лесу.

– Это плохой знак, – прошептала Лиз. – Ты знаешь местную пословицу: баклан летит от моря – в лесу хохочет смерть?

– Хорошо бы, – пожелал я, – чтоб в Бретани было поменьше пословиц.

Лес встал перед нами. Я уже видел блеск жандармских нашивок и серебряных пуговиц на камзоле Ле Биана. Легко перескочив низкую изгородь, мы направили лошадей туда, где оживленно переговаривались о чем-то Дюран и Ле Биан.

Они церемонно поклонились Лиз.

– Чудовищно! Потоки крови! – пропищал мэр, обращаясь к нам. – Месье Даррел, я думаю, мадам едва ли стоит подъезжать ближе.

Лиз натянула поводья и посмотрела на меня.

– Ужасно! Это выглядит так, будто полк тяжелораненых прошел на перевязку, – поддержал мэра Дюран. – В лесу след петляет. Заросли довольно густы, и мы иногда теряем его, но потом находим снова. Я не могу понять, как один человек… Да что там один! Даже двадцать человек не могут потерять столько крови!

В глубине леса раздался крик, в ответ ему другой.

– Это мои люди ищут по следу, – объяснил бригадир. – Одному богу известно, что они найдут в конце.

– Поедем назад, Лиз? – спросил я.

– Нет, давай обогнем лес с запада и там спешимся. Солнце слишком сильно припекает, и мне хочется немного отдохнуть.

– Да, к западу в лесу нет ничего подозрительного, – сказал Дюран.

– Очень хорошо, – ответил я. – Позовите меня, Ле Биан, когда что-нибудь обнаружите.

Лиз тронула свою кобылу, я поехал вслед. Радостный Мом замыкал шествие.

***

Через четверть километра мы свернули и въехали в пронизанный солнцем лес. Я помог Лиз спуститься на землю и привязал лошадей к дереву. Держась за руки мы направились к большому плоскому камню, покрытому мхом. Деревья отражались в воде ручейка, журчащего неподалеку. Лиз присела на камень и сняла перчатки. Мом головой уткнулся ей в колени и, получив незаслуженную ласку, нерешительно подошел ко мне. Я не хотел его наказывать и ограничился тем, что приказал Мому лежать рядом, что он и исполнил с величайшим неудовольствием.

Потом я лег, положив голову на колени Лиз. Голубое небо просвечивало сквозь скрещенные ветви деревьев.

– Я убил его, – сказал я. – И это мучает меня.

– Но ты ведь не знал, Дик. И потом, это мог быть грабитель, а если нет, то… то… Послушай, Дик. Ведь последний раз ты стрелял из своего револьвера в тот день, четыре года назад, когда сын Красного Адмирала пытался тебя убить, да?

– Да, последний раз это было четыре года назад. Ну и что?

– Видишь ли, я… После этого я отнесла патроны в церковь и освятила их. Святой водой, Дик, только ты не смейся, – сказала Лиз, нежно зажимая мне рот прохладной ладошкой.

– Ну что ты, милая!

Голубело осеннее небо, солнце бросало теплый оранжевый свет сквозь пожелтевшие листья буков и грабов. Мошкара плясала над поляной. Откуда-то свалился паучок и повис между небом и землей на тоненькой серебряной нити.

– Ты спишь, родной? – склоняясь надо мной, спросила Лиз.

– Да, я немного задремал. Мне сегодня удалось поспать часа два, – ответил я.

– Спи, если хочешь, – сказала Лиз и закрыла мне глаза пальчиками.

– Тебе не мешает моя голова? – спросил я.

– Нисколько.

Журчание ручья и пение мошкары начали отдаляться, и наконец я уснул.

Нечеловеческий крик ворвался в мое сознание. Я сидел на земле. Лиз жалась ко мне, закрывая руками белое, неподвижное лицо.

Я вскочил. Она опять пронзительно закричала и обхватила мои ноги. Мом, рыча, бросился в заросли. Я услышал его визг, и через секунду он сам, поскуливая, с опущенными ушами и поджатым хвостом вылетел из кустов. Я нагнулся, чтобы освободиться от рук Лиз, обвивших мои колени.

– Не надо! – кричала Лиз. – Не ходи! Это Черный монах! Перепрыгнув через ручей, я ворвался в заросли. Лес был пуст.

Я огляделся, не пропуская ни единого деревца, ни единого кустика. Неожиданно я увидел его. Он сидел на стволе упавшего дерева, уронив голову на руки. Пыльная черная ряса закрывала его всего. Волосы зашевелились у меня на голове. Я поспешно возвал к собственному разуму: это не может быть ничем иным, как человеком, который, вероятно, смертельно ранен. Да, конечно, ранен. Вот здесь, у моих ног свежая кровь. Кровавый след, пятная камни и листья, вел к безмолвному человеку в черной рясе, неподвижно сидящему в густой тени деревьев.

Я понял, что даже если бы у него хватило сил, он не смог бы идти дальше. Перед ним, начинаясь почти у его ног, расстилалась поверхность глубокого, вязкого болота.

Под моей ногой хрустнул сучок.

Черная фигура, вздрогнув, подняла голову и опять уронила ее на руки. Ее лицо было скрыто маской. Подойдя к неизвестному, я решительно спросил его, куда он ранен.

В это момент Дюран и остальные, ломая кусты, выбежали к нам.

– Кто вы – вы, прячущий лицо под маской, а тело – под рясой? – громко вскричал жандарм.

Ответа не было.

– Смотрите, смотрите: вся ряса у него покрыта запекшейся кровью! – прошептал Ле Биан.

– Он молчит, – сказал я.

– Может быть, он и не может говорить потому, что сильно ранен, – предположил Ле Биан.

– Моя жена видела, как он пробирался сквозь заросли, – возразил я, – он несколько минут назад еще поднимал голову.

Дюран выступил вперед и коснулся фигуры рукой.

– Говори! – громко приказал он.

– Говори! – дрожащим голосом повторил Фортон.

Ответа не последовало. Тогда Дюран, ухватившись за капюшон рясы, резким движением задрал незнакомцу голову, а другой рукой сорвал с его лица маску. Черными провалами глазниц на нас смотрел череп.

Дюран окаменел, мэр испустил пронзительный крик. Скелет вырвался из ветхой рясы и упал у наших ног. Сквозь ухмыляющиеся желтые зубы хлынул поток черной крови. Там, куда она попала, трава дымилась и съеживалась. Скелет забился в конвульсиях и, несколько раз перевернувшись, упал в болото. Черная грязь жирно чавкнула. Остов медленно погрузился в трясину, и из глубины топей вынырнула на поверхность и, трепеща серебристо-серыми крыльями, выбралась на берег ночная тварь.

Это был бражник «мертвая голова».

Я бы хотел вам рассказать, как Лиз преодолела свои суеверия, ведь она так и не узнала и не узнает всю правду, поскольку обещала не читать эту книгу. Я бы хотел поведать вам и о нашем короле, о его коронации и о том, как ему была к лицу коронационная мантия. Я бы хотел описать, как Иванна и Герберт Стюарт решили поохотиться на кабанов в окрестностях Квимперля, и как собаки загнали дикого зверя прямо в город, сбив с ног старуху, нотариуса и трех жандармов.

Но, кажется, я становлюсь болтливым, да и Лиз зовет меня посмотреть, как наш маленький король просится в кроватку.

А его высочество не может ждать.

Content

Роберт Уильям Чамберс
Черный монах

1.

II.

III.

IV