Марина и Сергей Дяченко.

Рассказы

Ордынец

…Невыносимая тяжесть густой черной жижи. Невыносимая тяжесть, пласты и пласты мутной воды, паутина гнилых корней – древних корней, не успевших стать слизью… Покосившиеся камни, неразличимые в плотной вязкой массе. Мертвая тишина, мертвая темнота, и давит, давит, давит…

…Встать.

* * *

Прямо посреди второй четверти в их пятом классе объявился новичок. Звали его обыкновенно – не то Витя, не то Саша, только никто почему-то не мог запомнить, как именно.

А вот фамилия у новичка была яркая. Ордынец. Человек орды.

Так и стали звать.

Юльке Фетисовой он не понравился сразу; про себя она сравнила его с желтобрюхим вараном – неприятной тварью, виденной однажды в зоопарке в городе Наеве. У варана был отрешенный, ничего не выражающий холодный взгляд; Ордынец же всегда казался повернутым к собеседнику спиной – даже когда смотрел ему прямо в глаза.

Держался он тихо и замкнуто; учился неплохо, изредка прогуливая уроки, за что и получил в конце четверти вместо поведения «прим» поведение «уд». Невыразительная внешность и вечное ко всему равнодушие сделали бы Ордынца полностью незаметным в толпе пятого «А», если бы в преддверии каникул не произошла неожиданная и неприятная история.

Накануне Нового года шефы с Плотины одарили школу пригласительными билетами на елку в Наев; каждый глянцевый билетик снабжен был корешком «Подарок». К событию готовились загодя, предвкушая и веселый хохот в электричке, и праздничную толчею большого города, и елку, и полых изнутри шоколадных дедморозов – когда выяснилось вдруг, что пригласительных не хватает на всех.

Степка Васенцов был баламут и заводила; Степка первым закричал, что если не ехать всем классом – то не поедет никто. Степку поддержали – кто из солидарности, кто из желания угодить, а кто из страха, потому что у Степки были не только громкий голос и большие кулаки, но и многочисленные друзья из шестого и даже седьмого класса. Сильнее же всего было главное опасение – выломиться из коллектива, оказаться не как все.

Юлька Фетисова огорчилась ужасно. В глубине души она признавала Степкину правоту – но убирать в шкаф уже готовое к употреблению праздничное платье оказалось тяжело до слез.

Пятый класс гордо бойкотировал Наевскую елку – а на следующий день стало известно, что Ордынец-то бойкот проигнорировал, посетил зрелище и положенный подарок съел.

Пятиклассники, со скрежетом зубовным отказавшиеся от поездки, ощутили себя обманутыми и глубоко оскорбленными; потому Степка Васенцов начал разговор, имея за спиной обширную и возмущенную толпу.

– Ты что же это?! – спросил Степка, нехорошо сузив глаза. – Ты был, что ли, на елке?

– Да, – ответил Ордынец без тени страха. Юльке Фетисовой показалось, что он удивлен.

Степка Васенцов знал, что такое «чувство локтя»; он читал передовую детскую литературу и знал, что предать подобное чувство есть самое ни на есть преступление. Он вообще был начитанный мальчик, хоть и баламут.

– Ты что же… против всех?!

Ничего ужаснее предположить было невозможно, и толпа за Степкиной спиной выжидающе притихла.

Ордынец пожал плечами. Степка шагнул вперед и протянул почти по слогам:

– А зна-аешь, что за это быва-ает?

В следующую секунду Ордынец ударил.

Это вовсе не похоже было на школьную драку с плевками, толчками и градом оскорблений. Ордынец молчал – он даже не счел нужным сделать подходящее к случаю яростное лицо. Он просто ударил, и Степка с ревом покатился по земле.

Толпа отшатнулась. Стоявшие сзади не сразу поняли, что, собственно, произошло; Васенцов прижимал руки к лицу и ревел как младенец, потому что Ордынец разбил ему нос, а это очень больно. Под этот рев пятиклассники смотрели на Ордынца, а он – на сгрудившихся перед ним испуганных детей.

В тот момент он как никогда был похож на желтобрюхого варана Юльке Фетисовой померещился удовлетворенный блеск на дне его стылых равнодушных глаз. Почему-то сразу и всем стало ясно, что следует отступить на шаг… А лучше на два.

Степка сел, по-прежнему закрывая окровавленное лицо; ему давно уже было не до гордости не до мужества, не говоря уж о «чувстве локтя». Ордынец некоторое время разглядывал его, будто решая, ударить еще раз или хватит; решив, очевидно, что довольно, снова обернулся к потерявшим дар речи ребятам:

– Я не в вашем классе… Считайте, что не в вашем. Считайте, что меня вообще нет.

Он снова пожал плечами и ушел, оставляя позади молчащих пятиклассников и хлюпающего кровью Степку – живое доказательство тому, что Ордынец все-таки есть.

История не имела продолжения – всем сразу расхотелось проводить с Ордынцем какие-либо разбирательства.

За каникулы Степкин нос почти зажил, а кровоподтек вокруг глаза из черно-лилового сделался желтым. Школьная медсестра предположила, что Васенцов поцеловался с грузовиком; посвященные в историю старшеклассники недоуменно спрашивали друг у друга, как это ТАКОЕ можно сделать с одного удара.

Находились охотники, особенно среди старших девчонок, заглянуть в спортзал во время физкультуры пятого «А»; любопытствующий взгляд находил Ордынца в самой середине строя. Спортивный костюм его был на два размера больше, чем следовало, и в нем Ордынец походил не на героя-супердрачуна, а скорее на спущенный воздушный шарик. Все положенные нормы ГТО он сдавал обязательно на четыре.

Ордынец продолжал держаться тихо и незаметно, однако между ним и прочими стояла теперь почти осязаемая ледяная стена. Всеобщее отторжение было столь явным, что классная руководительница дождалась очередного Ордынцевого прогула, чтобы устроить воспитательный час. Темой его было – Что Такое Настоящий Коллектив или Почему Нельзя Отталкивать Товарища.

Классную слушали, опустив унылые лица; Танька Сафонова ерзала, опаздывая на музыку, а хулиган Саенко, с которым у Юльки Фетисовой тянулся вялотекущий конфликт, исподтишка постреливал жеванной бумагой. Заключительным аккордом стал оптимистический вывод классной, что ребята, конечно, все поняли и Коля… нет… Саша… короче Ордынец займет в коллективе полагающееся место.

Уходящую Юльку классная поймала уже в дверях:

– Фетисова… В концерт к Восьмому марта требуют два номера.

Юлька уныло кивнула. Она была культ-масс-сектором, и на все случаи жизни у нее имелся Влад Печанов с гитарой и стих про упавшего в пропасть коня.

– Обязательно займи Ордынца.

Юлька опешила – но классная уже отступала к своему столу, давая тем самым понять, что разговор окончен.

Два дня Юлька маялась, не зная, как подступиться к внезапно возникшей проблеме; потом разозлилась и решила, что Ордынцу ничего не сделается, если обличенная властью культ-масс-сектора Юлька скажет ему коротко и внятно: «Подготовь то-то и то-то к такому-то числу». Ничего он, конечно, не подготовит, но вот совесть у Юльки будет чиста.

На гребне куража Юлька дождалась большой перемены и подошла к последней парте, где в вечном одиночестве обретался Ордынец.

– Эй, Ордынец!

Он поднял на нее глаза.

Слова застыли у Юльки на губах. Ей показалось, что ее с размаху зашвырнули в ледяную воду и теперь внимательно наблюдают, как она там барахтается.

– Что? – спросил Ордынец после паузы. Будто желтобрюхий варан облизнулся раздвоенным язычком и тихо спросил: что?

– Ничего, – сказала Юлька и поспешила прочь.

Дорога к двери показалась ей долгой, как кишка; она уходила, чувствуя прилипший к спине холодный вязкий взгляд. Ну уж нет, ей, Юльке, ничего от Ордынца не требуется, ну его, пусть его, черт с ним…

Степка Васенцов, видевший все от начала до конца, сочувственно ей улыбнулся.

А еще через несколько дней вялотекущий конфликт с хулиганом Саенко обострился.

На последнем уроке Саенко ткнул Юльку циркулем – прямо под лопатку. Юлька зашипела сквозь зубы и, развернувшись, залепила обидчику по носу тридцатисантиметровой пластмассовой линейкой. Географичка обоим записала в дневники, но этим дело не кончилось.

Саенко дорос как раз до Юлькиных подмышек – однако нрав имел подлый и непредсказуемый. На выходе из класса Юлька получила тяжелой сумкой по руке, охнула и выронила портфель.

– Очколупка, – сказал довольный Саенко.

– Лысая какашка, – ни с того ни с сего выдала Фетисова.

Круглое лицо Саенко сделалось длинным, как огурец. Такое сочетание оскорбительных слов лишило его остатков разума.

Первым делом он выпотрошил Юлькин портфель; растерявшись, она не успела выхватить из-под его грязного ботинка пластмассовый футляр для очков.

– Очколупка! Сука обезьянная!

Жалобно хрустнула любимая Юлькина ручка – на четыре разноцветных стержня. Разъярившись, Юлька бросилась врукопашную – но хулиган Саенко вывернулся, смачно плюнул на оборку передника и поддал носком ботинка Юльке под колено.

Сквозь слезы, застилавшие ей глаза, Юлька увидела двух парней из десятого класса – заинтересовавшись, они внимательно наблюдали за схваткой. Таня Сафонова испуганно жалась к стене; что-то крикнул издалека Влад Печанов – «эй, придурки, хватит» или «эй, вы чего».

Саенко футбольнул опустевший Юлькин портфель в сторону мужского туалета; кто-то загоготал противным голосом. Обливаясь слезами, Юлька снова кинулась вперед, кулак ее угодил в мягкое, Саенко взвыл и схватил Юльку за волосы.

Было ужасно больно. Она вырывалась, бессильно выкрикивая свою бесполезную теперь «лысую какашку», а Саенко методично драл и драл, не забывая походя пройтись по Юлькиным тетрадкам; в какой-то момент она не выдержала и заревела в голос – и в ту же секунду волосы ее оказались на свободе, а хулиган Саенко заорал так, что Юлькин плач утонул в его оре.

Ордынец стоял рядом, чуть наклонив голову вперед; Саенко катался с расквашенным носом, заливая кровью надраенный мастикой пол. Вопли его были совершенно нечленораздельны.

Из учительской выскочила химичка – в пятом классе нету химии, однако все, конечно, знали, что это именно химичка, причем очень свирепая. Сейчас лицо ее было краснее красной повязки на рукаве:

– Что здесь происходит?!

Десятиклассники давно слиняли. Из Саенковских воплей вычленилось смазанное:

– Орды…ы…ы…не-ец…

Химичка шагнула к Ордынцу, и ноздри ее раздувались, как алые паруса:

– Ты Ордынец? Ты это сделал?!

И тут всхлипывающая Юлька увидела невозможное. Ордынец чуть шагнул навстречу химичке и нежно, тихо, так, что слышала одна Юлька, прошептал:

– Вы дежурный педагог?

Химичка непроизвольно дернула рукой с красной повязкой.

– Почему же вы не видите, что происходит?

Химичка моргнула, и Юлька впервые увидела со стороны, как другой человек – взрослый человек! – подпадает Ордынцу под взгляд.

Саенко все хлюпал и жаловался; химичка икнула, поднеся ладонь ко рту. Вздрогнула, скривила губы; растерянно оглянулась, пробормотала невнятную угрозу и скрылась в учительской. Ордынец проводил ее взглядом, оглядел окровавленного Саенко – и потом обернулся к Юльке.

Она вдруг увидела себя его глазами – зареванная дылда в съехавших очках, растрепанная, красная, в оплеванном переднике. Ей захотелось провалиться сквозь землю – и не потому, что смотрит пятый «А» и набежавшие со всех сторон старшеклассники. Ордынец смотрел иначе. Юлька не могла понять, как – и сгорала от стыда.

Он оказался совсем рядом – невзрачный мальчонка со свинцовым взглядом старика.

– Ничего, – сказал он примиряюще. – Ничего.

Скандал замяли – Ордынцу пообещали «уд» в четверти, а Саенко так и так светил «неуд». Юльке удалось простудиться и пропустить неделю школы – а когда она вернулась, все уже забыли о происшествии.

Или сделали вид, что забыли.

На один из классных часов явились шефы с Плотины – поговорить с ребятишками о чуде науки и техники, давшем название городу – Плотинск. Ради такого случая классная принесла из дому кипятильник и чай в стеклянной баночке; гости колотили ложечками в кружках и рассказывали пятиклассникам, как трудно было решиться на возведение такого исполинского сооружения – как-никак, а несколько деревень затопили!

– Двенадцать деревень, – сказали с задней парты.

Все обернулись – кроме шефов и учительницы, они сидели к классу лицом и без того видели Ордынца, положившего подбородок на ладони:

– Двенадцать деревень. Пять кладбищ. Десять церквей и две часовни. Языческое капище десятого века…

Никогда и ни при каких обстоятельствах Ордынец не заговаривал в классе первым. Только, если спросят.

Учительница нахмурилась:

– А причем тут, Коля…

Она тут же запнулась – кажется, Ордынца зовут Слава. Как на зло, не было под рукой классного журнала.

– А при чем тут, Ордынец… Откуда такие сведения?

Шефы, добродушно щурясь, вовсю хлестали чай.

– А вы возьмите карту пятидесятилетней давности… Правда, там капища нету. – это снова подал голос Ордынец.

Клаассная обрадовалась:

– А почему бы тебе, Ордынец, не подготовить сообщение на тему… что-нибудь про науку и экологию?

Но Ордынец уже равнодушно смотрел в окно – происходящее потеряло для него всякий интерес.

Плотина была центром города и смыслом города. Плотина содержала три санатория на берегу моря и четыре пансионата в прочих живописных местах, у плотины были два пионерлагеря, пароход и лодочная база. Плотина отправляла детей своих сотрудников «за границу» – поэтому хулиган Саенко дважды был в Альпах, а отличница Таня Сафонова – ни разу, ибо Танина мама работала не на Плотине, а в городской поликлинике.

Географически Плотина рассекала город пополам, по хребту ее ползали машины, а в шлюзах кипела вода с катерами и «Кометами». Каждый год школьников водили на экскурсию к Плотине, и дамочки-экскурсоводши рассказывали с небольшими вариациями одно и то же – про чудо, его историю и что «если даже взять два миллиона лошадей и впрячь в одну повозку, они окажутся слабее, чем мощь нашей Плотины». Юлька никогда не могла представить себе такую тьму лошадей сразу.

После рассказа экскурсоводши просили задавать вопросы, и никто ничего не задавал, только Фетисова, непонятным образом жалея дамочек, со вздохом интересовалась: а если взять три миллиона лошадей?..

После памятного чаепития с шефами Юльке приснился сон. Очень страшный, между прочим.

Ей снилось, что она лежит среди склизких камней, а сверху на нее давит масса черной гнилой воды, да так, что глаза вжимаются вовнутрь черепа, а ребра втыкаются в легкие; она проснулась с криком – причиной кошмара послужил, оказывается, шестикилограммовый кот Паркет, с урчанием угнездившийся у Юльки на груди…

На другой день ей почему-то захотелось сделать Ордынцу приятное. Вроде как поблагодарить за оборону от хулигана Саенко.

Случай не заставил себя ждать – Ордынца вызвали к доске на первой же математике, тема была муторная, и Ордынец чего-то там не помнил. Юлька, по близорукости сидевшая на первой парте, имела возможность наблюдать, как холодное безразличие на лице Одынца сменяется раздражением и замешательством.

В этот самый момент покровительствующая школьникам судьба прислала деловитую завучиху с неотложным делом; математичка отвлеклась, и тогда Юлька молниеносным движением развернула свой учебник и подтолкнула его Ордынцу чуть не под нос.

Тот удивился – по понятной причине никто и никогда ему не подсказывал. В какую-то секунду Юльке показалось, что он не снизойдет – однако Ордынец снизошел-таки. Скользнув глазами по столбику формул, он обернулся к доске и застрочил, как пулемет.

– Ты чего?!

Степка Васенцов воззрился на Юльку со второй парты. Глаза его были круглыми от обиды и возмущения:

– Ты чего? Ты это ему зачем?!

Юлька смутилась и пожалела о сделанном; она еще больше о нем пожалела, когда на перемене Васенцов подкатился к ней с видом черной тучи:

– Ему же бойкот! Ты что, штер… штрек…брехер?

Степка читал передовую детскую литературу и знал длинные сложные слова. Юлька смутилась окончательно; рядышком крутился Саенко, помышляющий о реванше.

– Оставь ее в покое.

Степка не сразу понял, откуда голос, и потому возмущенно вскинулся:

– А ты чего…

И осекся, потому что Ордынец стоял уже совсем рядом и запросто мог дотянуться до Васенцовского носа. Саенко куда-то исчез.

– Я тебя трогал, да-а? – протянул Степка уже не так воинственно. Я к тебе лез?

– Пошел вон.

Ордынец глядел прямо Степке в глаза – ни дать ни взять желтобрюхий варан, вставший на задние лапы. Юлька увидела, как в круглых Васенцовских зрачках страх сменяется ужасом.

– Я же тебя не трогал, – прошептал Васенцов чуть не плача.

В следующую секунду место, где он только что стоял, опустело.

Ордынец закинул за спину свою видавшую виды сумку; все, кто был в тот момент поблизости, поспешно расступились перед ним широким коридором. Ордынец прошествовал по нему, как лайнер по взлетной полосе; у самой лестницы вдруг обернулся к Юльке:

– Ну, ты идешь?

И она пошла.

Она ходила за ним везде, как собачка. Книжные истории о первой любви выглядели совсем иначе, о пионерской дружбе – тем более, а потому Юлька не могла найти слова для обозначения их с Ордынцем отношений.

Он был ниже ее на голову, белобрысый, веснушчатый, щуплый; Юлька прекрасно сознавала, как смешно выглядит рядом с ним здоровенная дылда в круглых очках. Впрочем, в школе над ними не смеялись.

Уже в конце апреля Степка Васенцов подловил ее как-то возле раздевалки:

– Ты… Фетисова… Не водись с ним!

– Очень я тебя испугалась, – ответствовала уверенная в себе Юлька.

Степка поморщился, как от боли:

– Да не испугалась… Ты что, не видишь… Не видишь, КАКОЙ он?

В Степкиных глазах стояла самая настоящая, не в книжках вычитанная мольба. Юльке сделалось не по себе.

– Фетисова… Он… Ненормальный какой-то. На фиг он тебе нужен?

Юлька не знала.

Он был жестокий; он забывал о ней на три-четыре дня, смотрел сквозь нее, как сквозь пустое место – и тогда она маялась в одиночестве под злорадными взглядами одноклассников, которые и обидеть ее боялись, и водиться особенно не желали.

Смилостивившись, он таскал ее за собой везде и всюду – в особенности на Плотину, которая тянула его, будто магнитом.

Он мог говорить как угодно и о чем угодно; он высмеивал любимые Юлькины фильмы и потешался над ее литературными пристрастиями; она обижалась до слез – но не умела противоречить.

Он жить не мог без «барбарисок»; Юлька постоянно таскала в портфеле серый конфетный кулек.

Он действовал на нее, как наркотик. Войдя утром в класс и не застав там Ордынца, Юлька маялась и беспокоилась. Когда он не приходил к началу урока, она испытывала почти физическую тоску; когда он, наконец, просил разрешения войти, равнодушно выслушивал положенный выговор и и проходил мимо Юльки к своей последней парте – радость ее была сравнима только с первым прыжком в теплое летнее море.

Когда он говорил, Юльке хотелось закрыть глаза, потому что детская рожица вопиющим образом не вязалась с его манерой выражаться. Она поводилась прогуливать с ним уроки, и о грозящем «уде» в четверти думала отстраненно, как о бесчинствах режима Претории. Иногда Ордынец был настроен благодушно, и тогда Юлька спрашивала.

– Откуда ты знаешь про Плотину? – спросила она однажды.

Плотина лежала перед ними, огромная, жутковатая – как челюсть мертвого великана.

Он поднял белые брови:

– Что я знаю про Плотину?

– Ну, двенадцать сел… Десять церквей… Шесть кладбищ…

– Пять кладбищ.

– А откуда ты знаешь?

– Это не вопрос. Вопрос – откуда ты не знаешь.

– А мне никто не говорил.

– А мне сказали.

– Кто?

– Дядя в спортлото.

Юлька обиделась. Ордынец прекрасно понял, что она обиделась – но не пошевелил и пальцем, чтобы загладить обиду. А чего там – никуда не денется. Переживет.

Юлька посопела уныло – и пережила. Над серой водой кружились мелкие, как семечки, серые чайки.

– Значит, могилы так и остались? На дне?

– Их смыло.

– Как смыло? Вместе с покойниками?

– А что тебе до покойников? Там живые люди тоже были…

– Их выселили. А покойников так просто не выселишь, да?

Ей показалось, что Ордынец усмехается. Она никогда не понимала, когда он усмехается ей, а когда – своим мыслям. Да и жуткое это зрелище – усмешка желтобрюхого варана.

– Покойников не выселишь, – подтвердил он с непонятным удовлетворением. Юльке показалось, что этот малоприятный факт почему-то доставляет ему удовольствие. Ей стало не по себе, она отвернулась.

– Знаешь, что такое капище? – спросил Ордынец за ее спиной.

– Идолы? – предположила Юлька неуверенно.

Далеко за плотиной истошно заорал пароход. Странно заорал, тоскливо, как живое существо.

Ордынец молча поднялся с травы и, будто забыв о Юльке, побрел по направлению к автобусной остановке.

Иногда ей бешено хотелось получить от него знак внимания. Ну, хоть вялую ромашку. Хоть одуванчик с газона, что ли! Или билет в кино – хотя бы и на мультсборник… Зря она, что ли, таскается за ним, как на веревочке?!

Однажды она специально запихнула в портфель четыре тома детской энциклопедии. Старенький портфель из клеенки под крокодила едва не разошелся по швам – крокодиловые бока раздулись, будто рептилия заглотнула слона. Юлька шла в школу, скособочившись и выкинув в сторону левую руку – Ордынец удивленно пожал плечами, однако и движения не сделал, чтобы ей помочь.

А на перемене он стоял с девятиклассницей Неведовой. Глупенькая Неведова нависала над щуплым собеседником, и глаза ее казались удивленными и перепуганными одновременно; тихая двоечница, она полностью сформировалась к пятнадцати годам, и ее тесная школьная форма лоснилась в наиболее выпирающих местах. Неведовские одноклассники кружили вокруг, как стадо пираний.

Вечером Юлька поклялась, что больше не заговорит с Ордынцем. Никогда.

Несколько дней она упивалась горечью покинутой Джульетты. Хулиган Саенко выждал момент и нарисовал на обложке Юлькиной «Математики» смачную когтистую фигу.

А после уроков она застала Неведову в умывальнике – глупенькая девятиклассница рыдала.

Она рыдала, размазывая по лицу слезы, горячую воду из умывальника и потеки чего-то красного – не то помады, не то (подумалось испуганной Юльке) крови. Неведова не замечала ничего вокруг, она пребывала в глубокой истерике, и глаза ее в рамке воспаленных век казались белыми и слепыми.

Через полчаса – Юлька задержалась в пионерской комнате и видела все отлично – в умывальню поспешила медсестра.

Кто знает, что случилось в тот день с девятиклассницей Неведовой. Кто знает, что привело ее в столь плачевное состояние – однако Юльке сделалось почему-то тоскливо и не по себе.

На другой день Ордынец подошел к ней с обычной покровительственной улыбкой; Юлька не смела противиться и вслед за ним слиняла с труда. Это было тем более глупо, что к труду-то Юлька готовилась, у нее был реферат по домоводству, форменные передник с косынкой – и заданные на дом недошитые трусики.

Спустя пару дней в класс ворвался возбужденный Саенко – по его словам, пацаны из девятого «Б» класса заловили Ордынца в мужском туалете и в настоящий момент делают ему «темную». Все посмотрели на Юльку она с безучастным видом перерисовывала в тетрадь по зоологии выпотрошенного дождевого червя. Картинка получалась вполне натуралистичная; карандаш в руке дрожал.

Спеша насладиться небывалым зрелищем, орда пятиклассников ринулась вслед за ликующим Саенко, и Юлька осталась одна в опустевшем классе.

Стиснув зубы, она дорисовывала червяку пищевод, когда распахнутая дверь закрылась и шум перемены отдалился. Ордынец стоял у входа и казался веселее, чем обычно – сытый желтобрюхий варан. Юлька разинула рот.

Как ни в чем ни бывало, Ордынец прошествовал к своей парте и бросил в Юльку тетрадью:

– Нарисуй мне тоже червяка… У тебя, блин, хорошо получается.

Девятнадцатого мая, в день рождения пионерской организации, шефы устроили прогулку на катере. Юлька стояла на корме, подставив ветру незаплетенные волосы, и воображала себя дочерью капитана Гранта. Ордынец сидел к ней спиной, сосал «барбариску» и тупо глядел в жиденький пенный хвост, тянущийся за речной калошей.

После истории с девятым «Б» Ордынец окружен был не столько презрением, сколько славой, и отблеск этой славы падал на Юльку. Характер его к тому времени сделался совсем уж невыносимым, но Юлька терпела, потому что с прочими он вообще не разговаривал. Ни о чем. Никогда.

Гремел магнитофон; на корме толпились девчонки с бутербродами, Саенко портил речное судно крышечкой от закупоренной бутылки «Буратино», Степка Васенцов, окруженный толпой прихлебателей, разглядывал берег в театральный биноклик; Юльке подумалось, что он похож не на морского волка, как ожидалось, а скорей на завсегдатая оперы.

– Чего смешного? – хмуро спросил Ордынец.

– Тебе какое дело? – огрызнулась Юлька, но улыбаться перестала.

Танька Сафонова рассказывала девчонкам из параллельного класса давно всем надоевшую историю про то, как во время спектакля в наевском ТЮЗе со сцены в зал полетел настоящий железный меч – там рыцари какие-то на сцене танцевали, а меч-то вырвался и как полетит в зал! И мог бы убить кого-нибудь, да только дяденька один, военный, в третьем ряду сидел, подпрыгнул и перехватил… Танька рассказывала эту байку уже сто раз – но Юлька слушала, потому что все равно больше нечего было делать.

– Это надо же как повезло! – Сафонова размахивала надкушенным куском докторской колбасы. – И прямо в третьем ряду сидел, и военный, и реакция классная…

– Повезло, – глухо сказал вдруг Ордынец, и Юлька вздрогнула. – Повезло… А если он на этот спектакль каждый раз ходил? Он ему опротивел уже, спектаклишко средний, детский… А он ходил и ходил, чтобы один раз прыгнуть и перехватить… Железяку эту…

Ордынец поднялся. Был он хмурый, сутулый и скособоченный, Юлька с беспокойством подумала, что он, наверное, заболел.

Толпа прихлебателей, окружавшая Степку Васенцова, радостно заржала какой-то незамысловатой шутке.

– Они смеются, – сказал Ордынец с отвращением. – Им смешно…

И он вдруг сделал то, от чего пятиклассников самым суровым образом предостерегали: всем телом перегнулся через борт, свесив голову над пенным шлейфом и открыв Юлькиному взору вытертые на заду школьные штаны.

Юлька взвизгнула – грохот музыки поглотил ее крик, но стоящая в проходе классная нервно повернула голову; когда взгляд ее достиг Ордынца, тот уже по-прежнему стоял рядом с Фетисовой, и покрасневшее от прилива крови лицо его казалось вполне безразличным.

– Глубоко, – сказал он Юльке. – Как глубоко.

За неделю до последнего звонка школьников согнали в актовый зал, и заморенная женщина в сером милицейском костюме прочитала им мрачную и пугающую лекцию.

В последнее время, говорила женщина в погонах, участились трагические «ЧеПе», в особенности на воде; дни стоят жаркие, дети купаются без осторожности – и вот вам сводка, весьма неутешительная… А посему во время каникул школьникам следует вести себя как можно скромнее, ходить на пляж только под присмотром родителей, а также не разговаривать с незнакомцами и непременно возвращаться домой к восьми часам. При слове «ЧеПе» глаза милицейской женщины делались почему-то стеклянными; Олька Петренко шепотом сообщила Таньке Сафоновой, что под Плотиной нашли девочку с оторванной головой. Танька не поверила – Олька слыла сплетницей и придумщицей.

А на следующий день утонул четвероклассник Торгун, утонул на глазах парочки приятелей, не внявших лекции и отправившихся на пляж безо всякого присмотра…

Похороны четвероклассника произвели на Юльку самое черное впечатление. Под гнетом тягостных мыслей она не заметила, как необычно мягок Ордынец, как он не отходит от нее ни на шаг.

Остаток дня они провели в парке над Плотиной; чудовищное сооружение казалось в тот день красивым, даже изящным, а Юлька не могла отделаться от звучащего в ушах шепота болтушки Петренко: под Плотиной, под Плотиной, под Плотиной…

– Под Плотиной, – сказал Ордынец. Юлька вздрогнула.

– Хочешь конфету? – спросил Ордынец. Он никогда не угощал ее конфетами. Она его угощала.

– Хочу, – ответила Юлька механически. Он порылся в карманах и вытащил на свет маленькую тощую «барбариску»:

– На.

Юлька взяла. Конфета была теплой от тепла его тела. У Юльки почему-то забегали мурашки по коже.

– Тебе страшно? – спросил Ордынец.

Юлька не могла понять. Ей было не столько страшно, сколько тревожно и не по себе – и в тоже время ей льстило внимание Ордынца. Он впервые разговаривал с ней, как с равной.

– Тебе страшно, Юль?

Она внимательнее вгляделась в его глаза – и вдруг отшатнулась. На нее глядел огромный желтобрюхий варан.

– Глупая ты, Фетисова, – сказал Ордынец.

Глаза у него снова были вполне человеческие, и Юлька подумала в замешательстве, что вараны вовсе не плохи. Страшненькие – это да, но людей же не жрут, это вам не крокодилы…

Под плотиной закричал пароход. Не терпелось в шлюз, наверное.

– Глупая ты, Фетисова… Потому что маленькая.

– Побольше тебя… – вяло огрызнулась Юлька и вдруг поняла, что Ордынец, который ниже на голову, непостижимым образом глядит на нее сверху вниз.

Он усмехнулся, и тогда она действительно испугалась. Глаза его, как буравчики, ввинтились в ее глаза – так, что больно, страшно, ой…

Она не сразу поняла, что отступает, пятится, как кот с шерстяным носком на морде. Наткнулась спиной на какой-то ствол и замерла; Ордынец смотрел теперь с обидой:

– Ну вот… Давай, убеги от меня, еще на помощь позови…

Он повернулся и пошел к остановке автобуса.

Юлькины щеки медленно покрывались красным – сильнее облегчения оказался стыд за свой смешной страх и горечь, что вот, мол, Ордынец впервые со мной по-настоящему говорил, а я…

Она почти догнала его, когда он стал и оглянулся:

– Знаешь, что такое аварийная система?

Юлька молчала. Ей было не до того. В ее стиснутом кулаке мокла теплая «барбариска».

– Это система, которая… Ничего не делает. Бесполезная. А потом вдруг… становится полезная. Вдруг. Ненадолго… Не ходи за мной.

Он ушел, а Юлька села в траву и разревелась.

Ночью задрожала земля. Стеклянные подвески на люстре звенели, как мартовские сосульки. С кухонного стола упала чашка.

Юлькин отец был на дежурстве, мама за руку вытащила ее во двор, где уже толпились полуодетые соседи, и слово «Плотина» растекалось по толпе, и вместе с ним растекалась по телу холодная цепенящая волна.

В Плотине трещина. В Плотине…

Той ночью город познал страх обреченности.

В черном небе рокотали вертолеты. На них косились с надеждой и ненавистью – они увозили избранных, оставляя прочих на погибель. Несколько «вертушек» так и не смогли подняться с местного аэродрома – пали под натиском безумной, жаждущей спасения толпы. Кто-то забивался в подвалы, кто-то влезал на верхние этажи; те и другие были одинаково беспомощны. По радио передавали легкую музыку, и телефон не работал; на вокзале едва не снесли с рельс целый поезд – хоть ясно было, что поезд никого не спасет, спасти может только чудо…

В ту ночь Юлька вспомнила давний сон – будто она лежит на дне зловонного моря и хочет встать. Очень хочет встать… Очень.

А утром легкая музыка по радил прервалась, и испуганный голос дикторши попросил сограждан не волноваться, поскольку угрозы нет никакой и самое время спокойно лечь спать…

Плотина стояла. В фейерверке прожекторов и тройном оцеплении – но стояла, и город не верил своим воспаленным глазам.

Юлька заснула под утро, и на грани сна и яви ей привиделось странное.

Она увидела, как навстречу живой черной стене, в которую превратилась сорванная Плотина, навстречу чьему-то темному желанию свободы встает угловатая детская фигурка.

Слухи и страхи жили долго. Газеты отговаривались сумбурно и невнятно, на дорогах дежурили зелено-пятнистые патрули на тяжелых военных машинах. Говорили, что правительственная комиссия несколько раз меняла свой состав. Ругали инженеров Плотины. Поговаривали и о диверсии. Плотина была по-прежнему оцеплена войсками, но и выглядела по-прежнему величественно и жутковато.

В одной из районных больниц лежал мальчик с частичной потерей памяти. Осенью ему предстояло прийти в шестой «А» класс и встретиться там с Юлькой Фетисовой.

Звали его, как теперь точно выяснилось, Павликом. Он сильно вытянулся, белобрысые волосы чуть потемнели; войдя в класс, он не мог найти своего прежнего места.

Тридцать девять пар глаз изучали изменившегося одноклассника. Юлька по-прежнему сидела на первой парте; Ордынец невидяще скользнул по ней глазами.

Юльке потребовалось всего несколько дней, чтобы догадка облеклась уверенностью. Новый Ордынец не был тем Ордынцем, которого она знала но вместе с тем это был тот самый мальчик.

У него был голос Ордынца – но другой словарный запас. Он отставал по всем предметам, он был болтун, много смеялся и подлизывался к Степке Васенцову. На одной из перемен он повздорил с Саенко и принялся плевать в него – кстати, все время промахивался.

Юлька подошла к нему только однажды:

– Ордынец!

Он настороженно насупился, будто ожидая подвоха:

– Чего?

Глядя в знакомые – и пустые – глаза, Юлька впервые осознала свою потерю.

Через месяц Ордынец прочно влился в прежде презираемый им коллектив; учителя переглядывались – и ставили четверки за его убогие, троечные ответы. Из жалости, надо полагать. Или по старой памяти.

Шестой «А» вздохнул спокойнее; Юлька Фетисова каждый день приходила в парк над Плотиной. В ее пенале хранилась старая липкая «барбариска».

Усевшись на скамейку, Юлька смотрела на чаек и молилась.

Она молилась: Ордынец. Я не знаю, кто ты или что ты. Я не знаю, где ты. Я прошу тебя прийти ко мне, показаться хоть на минуту. Я умру, если ты не придешь.

Миновала осень, потом зима, прежний Ордынец не вернулся и Юлька не умерла. Теперь она ходила в парк гораздо реже.

…В середине девятого класса Фетисова съездила в Наев и купила дымчатые очки в тонкой оправе; еще через несколько месяцев на школьном балу красавиц ей единогласно присудили первое место.

Степка Васенцов краснел, касаясь рукавом ее рукава; десятиклассники наперебой приглашали ее в кино, и несколько раз приезжал из Наева красивый молодой курсант. Даже Саенко, вымахавший под потолок и совсем не наживший ума, пытался заслужить ее благосклонное внимание и подарил однажды длинную желтую гвоздику.

Юлька не встречалась ни с кем дольше двух недель. Барбариска перекочевала из пенала в косметичку; спустя еще несколько лет Юлька благополучно окончила Наевский ИнЯз, чудом эквилибристики избежала распределения в школу и через подругу жены двоюродного брата устроилась в военно-исторический музей – переводчиком.

Группа оказалась разношерстной – холеная пара средних лет, два белозубых американца, на спускающих с Юльки круглых блестящих глаз, худой бородатый араб, выводок японцев с фотоаппаратами и пожилая европейская дама в элегантном брючном костюме. Юлька честно старалась, чтобы профессиональной улыбки хватило на всех поровну.

Уже в середине экскурсии ей сделалось не по себе. Пожилая дама смотрела на нее внимательным, цепким, странно знакомым взглядом.

В последнем зале Юлька предложила экскурсантам задавать вопросы («…а если взять три миллиона лошадей?»). Пожилая дама спросила о чем-то незначительном; глядя, как шевелятся ее губы, Юлька покрылась испариной.

С лица элегантной дамы на нее глядел желтобрюхий варан. Глядел, по обыкновению, прямо и чуть отстраненно. Юлька узнала его давнишнюю манеру говорить – почти не открывая рта.

Юлька смешалась, не услышала вопроса и вынуждена была переспросить. Пожилая дама чуть улыбнулась – Юльке померещился раздвоенный язычок.

Ее бросило в жар. Так, как бывало когда-то на первом уроке, когда дверь тихонько приоткрывалась и опоздавший мальчишка встречался бесстрастным взглядом с ее преданными глазами. Так, как тогда у Плотины…

Экскурсия подошла к концу. Юлька знала, что на щеках у нее горят красные пятна и что экскурсанты удивлены – но ничего не могла поделать и только улыбалась изо всех сил.

Пожилая дама удалилась в числе прочих; несколько долгих минут Юлька пыталась собой овладеть – и тщетно.

Пожилую даму она нашла в дамском же туалете, недавно отремонтированном и потому полном фарфорово-хромированного блеска. Дама аккуратно пудрила нос перед большим, во всю стену, зеркалом.

Юлька растерянно остановилась: перед ней была всего лишь немолодая ухоженная женщина, удивленная смятением экскурсовода Фетисовой. Напомаженные губы поджались, бархатка упряталась под крышкой пудреницы, Юлька готова была извиниться – но тут дама взглянула на нее в упор, и Юлька увидела, что варан здесь.

Краснея и путаясь, запинаясь, как девчонка, она осмелилась-таки спросить: а не было ли у дамы родственников в городе Плотинске?

Дама не расслышала названия. Разобравшись, долго смеялась: нет. Конечно, нет. Не было у нее в Плотинске ни внучатого племянника, ни сына, ни брата. Погодите: Плотинск… Нет.

Юлька почувствовала, как разворачивается внутри серая пустота. Сейчас следует извиниться, повернуться и уйти… Впереди еще две группы… Она успеет вскипятить себе чашку чая. Потом она спустится в метро и поедет в общагу, и под сиденьем напротив будет валяться банановая кожура…

Она извинилась, повернулась и пошла к двери.

Рука ее коснулась медной ручки, когда из овального дверного зеркала на нее глянул удовлетворенный, насмешливый, сытый варан. Элегантная европейка стояла, привалившись плечом к кафельной стенке, и медленно разворачивала хрустящий конфетный фантик.

«Барбарис».

Юлька медленно обернулась. Дама запустила конфету за щеку, и глаза ее приобрели мечтательное выражение.

Юлька сглотнула. Длинные пальцы пожилой женщины складывали из конфетной обертки тугой школьный «фантик»; Юлька с трудом оторвала взгляд от этого процесса, чтобы заглянуть даме в лицо:

– Ордынец?!

Дама чуть прикрыла желтые вараньи глаза:

– Это я, да я же… Глупая ты, Фетисова.

Юлька откуда-то знала, что стоящая перед ней особа всю жизнь прожила в Брюсселе и ни слова не понимает по-русски.

И тогда дрожащая Юлькина рука окунулась в косметичку. Туда, где среди французских тюбиков с длинной розочкой на боках одиноко липла к пудренице тощая старая конфетина.

…Невыносимая тяжесть густой черной жижи. Невыносимая тяжесть, пласты и пласты мутной воды, паутина гнилых корней – древних корней, не успевших стать слизью… Покосившиеся камни, неразличимые в плотной вязкой массе. Мертвая тишина, мертвая темнота, и давит, давит, давит…

…Никогда.

Вирлена

…И вот костер понемногу пригас, а вместе с ним затихла обычная охотничья похвальба. Все трое сидели теперь молча и смотрели в умирающее пламя, а над ними разлеглась ночь, и ночь была на много верст вокруг, теплая, бархатная, пронизанная вздохами и шорохами, исколотая иголками звезд.

– Пора и на покой, – сказал наконец первый, седоусый, но сильный и кряжистый, всеми уважаемый охотник.

Второй, совсем еще юноша, обиженно сдвинул брови:

– Разве ты ничего не расскажешь? Разве сегодня не будет Истории?

Третий, в чьих зубах дымила массивная трубка, почему-то загадочно улыбнулся.

Седоусый хмыкнул – конечно же, его История ждала своего часа, но, признанный рассказчик, он ждал просьб и увещеваний.

– Расскажи! – юноша ерзал от нетерпения, взглядом умоляя о поддержке обладателя трубки – но тот молчал, по-прежнему улыбаясь.

– Поздно, – произнес седоусый неуверенно, и юноша готов был обидеться, когда молчавший дотоле охотник вытащил изо рта мундштук и, дохнув дымом, попросил тоже:

– Расскажи.

На минуту стало тихо, только покрикивала вдалеке ночная птица.

– Что ж, – промолвил со вздохом седоусый, – что ж… Расскажу.

И все трое завозились, устраиваясь поудобнее. Двое готовились слушать, один – говорить.

И вот, умостившись как следует, седоусый выдержал паузу и начал с подобающей торжественностью:

– Помните ли вы осину, что росла у южной околицы?

– Трехглавую? – радостно осведомился юноша. – Да ее ведь спилили в прошлом году…

Седоусый покивал:

– Совсем старая была, сухая… Сто лет стояла, пока не засохла. Тень в жару давала, да только никто в ее тени не прохлаждался – стороной обходили, заклятой звали… Почему?

– Почему? – эхом откликнулся юноша.

Седоусый вздохнул и начал свою Историю.

…Давно это случилось.

Ей было семнадцать лет, и звалась она Вирленой, и ни одна девушка во всей широкой округе не могла сравниться с нею красотой. Грудь Вирлены вздымалась, как речная волна, косы Вирлены отливали золотом и покорно падали к самым ее ступням, маленьким и розовым, ничуть не огрубевшим оттого, что все лето красавица бегала босиком; глаза Вирлены, раскосые, зеленые, могли свести с ума одним только робким взглядом. Даже дряхлые старики, даже сопливые мальчишки выворачивали шею, встретив ее на улице, а что уж говорить о юношах и зрелых мужчинах! И, конечно, порог ее дома постоянно оббивали сваты, засланные достойными и богатыми семьями оббивали, да только возвращались ни с чем, потому что Вирлена давно уже выбрала себе пару.

По соседству жил в большой семье Кирияшик – ясноглазый, улыбчивый, круглолицый друг ее детства. Он был моложе Вирлены почти на год, но с младенчества росли вместе. Беззаботная дружба обернулась нежной любовью, и Кирияшик, сам не ведая как, без борьбы получил право на сокровище, о котором мечтало столько достойных мужчин; родители влюбленных давно уже сговорились о свадьбе.

И вот, счастливые, оба с трепетом ждали заветного дня – когда случилось несчастье.

Грянул рекрутский набор; как ни вертели, как ни откупались родители Кирияшика – а выпало ему идти в солдаты на двадцать лет, считай, навеки.

Солнечный румянец сошел с пухлых щек Вирлены, и стали они бледны, как мел.

Ранним утром по главной улице села змеей тянулась колонна новобранцев. Она видела, как мелькала в толпе голова Кирияшика, детская беззащитная голова с шапкой пшеничных, как и у нее, волос. Она видела, как растерянные глаза его ищут среди крика и плача невесту – и гаснут, так и не разыскав ее в толчее.

Колонна потянулась за село – страшные усатые люди в нелепой форме выкрикивали команды, и Вирлена сжималась от выкриков, как от ударов. Вскоре она потеряла Кирияшика из виду; вереница рекрутов тянулась все дальше и дальше, и редела толпа провожающих – матерей и невест. Вот Вирлена осталась одна, она шла и шла за колонной, как привязанная, хоть босые ноги ее давно сбились в кровь; страшный офицер прикрикнул на нее и, обомлев от этого крика, она так и осталась стоять, а колонна, отдаляясь, обернулась пятнышком на длинной-длинной дороге, и вот там, куда ушел Кирияшик, осталось только облачко пыли…

Только в сумерках Вирлена вернулась в село, и девичья подушка в ту ночь приняла на себя всю ее горечь и отчаяние.

А утром, еще затемно, когда все спали, Вирлена выскользнула из дому и по чуть приметной тропинке отправилась к колдуну, что жил за озером.

Она шла, стиснув зубы, безжалостно накрутив на кулак великолепную косу, и страх ее поник перед силой ее заветного желания.

Колдун был дома; сидя у огня, он набивал чучело летучей мыши. Похоже, он удивился – не так часто девушки из села наносили ему визиты. В селе боялись этого мрачного, морщинистого, хотя не старого человека – он, по слухам, мог за одну ночь сжить со свету целую семью, мог наслать град или засуху, мог устроить так, что вчера еще здоровый и мощный хозяин за несколько дней превращался в иссохшего, нищего, полубезумного пьяницу… И к этому-то человеку пришла Вирлена.

– Добро пожаловать! – каркнул колдун и засмеялся. Лучше бы он этого не делал – искаженное смехом, темное лицо его с крючковатым носом было еще страшнее.

Но Вирлена, одержимая отчаянием, не испугалась.

– Зачем ты пришла ко мне? – отсмеявшись, спросил колдун. – Ты мне не нужна – стало быть, я тебе нужен?

– Я пришла к вам с просьбой, – сказала Вирлена, справившись с голосом. – Моего жениха, Кирияша, вчера забрали в войско. Я люблю маму и отца, но Кирияшика я люблю больше. Зачем подсолнуху гнить без солнца? Зачем мне жить без Кирияшика? Никто не в силах повернуть время вспять, но я отдам вам все, что имею – деньги, сундук с приданным и гребень с самоцветами, сделайте так, чтобы он вернулся! Неужели и вы не в силах?!

Колдун снова усмехнулся:

– Ты сказала – я не в силах? Глупая… Я действительно могу сделать это, но зачем мне твой сундук с приданым? И гребень с самоцветами?

– Я отдам все, что попросите! – воскликнула Вирлена, и зеленые глаза ее вспыхнули, и на щеки вернулся румянец.

– Это правда? – засмеялся колдун. – Ты действительно так его любишь?

Вирлена закивала, и золотые косы ее упали на высокую грудь.

– Что ж, – сказал тогда колдун, – я согласен… Я сделаю так, что твой жених вернется; ты же придешь ко мне сегодня на закате и уйдешь на рассвете!

Как воск сделалось лицо Вирлены, и зашаталась она. Колдун тряхнул черными патлами:

– Разве не ты только что клялась, что отдашь все?

– Нет, – сказала Вирлена чуть слышно, – такую цену я не могу заплатить.

– Что ж, – сказал колдун разочарованно, – тогда ты увидишь его через двадцать лет!

И он вернулся к своей работе.

Тихо-тихо, очень осторожно ступая, Вирлена отправилась домой, и всюду, куда ни падал ее рассеянный взгляд, мерещилось ей веселое лицо Кирияшика. Так добрела она до околицы; там стояло у дороги странное дерево – осина с тройным стволом, с тремя мощными расходящимися ветками – люди прозвали ее трехголовой осиной. День был в самом разгаре, и радостно светило солнце, и пели птицы в ветвистой кроне; здесь, средь бела дня, Вирлена повесилась на собственных косах.

История закончилась, но трое еще долго сидели в тишине, нарушаемой лишь звуками ночи.

– С тех пор это дерево считают проклятым, – сказал, наконец, седоусый.

– Как жаль, – в глазах юноши отражались пляшущие огоньки костра, какая грустная История… Но разрешите рассказать вам другую! Ее много раз повторял мой дед… Пусть вам не кажется, что наши повести похожи – на самом деле это совсем, совсем другая История.

Обладатель трубки улыбнулся еще загадочнее, чем обычно.

Заручившись молчаливым согласием слушателей, юноша начал рассказывать взволнованным, прерывающимся голосом.

…Деве было семнадцать лет, и она звалась Вирленой. Никто во всей округе не мог сравниться с ней красотой, и скромностью, и благонравием; всеобщее внимание никак не испортило ее характер. Она никогда не высмеивала неудачливых кавалеров, как это свойственно кокеткам; а все ее кавалеры были неудачниками, потому что любила она одного Кирияшика, соседа, друга своего детства.

Это была славная пара – любо-дорого было посмотреть, как жених с невестой идут по улице – не касаясь друг друга, потому что обычай не велит – но будто связанные одной ниточкой; на Вирлене белая вышитая рубаха, юбка с нарядным передничком и красный шелковый поясок с кисточками; Кирияшик, любимый мамин сын, небрежно поправляет тонкий шейный платок. Оба румяные и золотоволосые, оба веселые и совершенно невинные, и о свадьбе давно уже сговорено…

Грянула беда – рекрутский набор, и вот Вирлена одна стоит посреди дороги, и ноги сбиты в кровь, и только облачко пыли вдалеке осталось от Кирияшика…

Всю ночь она не сомкнула глаз, но не плакала – слезы все вышли. А утром отправилась за озеро, туда, где на опушке леса в неприветливом домике жил колдун.

Страшный это был человек, и недобрая о нем ходила слава. Злые, бессовестные люди обращались иногда к нему за помощью – извести кого-нибудь, сжить со света, наслать хворь – это он мог, и потому матери, отпуская детей за грибами, строго-настрого, под страхом розги, запрещали им даже близко подходить к жилищу чародея… Говорили про него, что он и исцелить может – да только боялись его от этого не меньше.

И к этому-то человеку пришла Вирлена.

В доме колдуна пахло травами; сам хозяин сидел у очага, где, несмотря на жаркое лето, вовсю горел огонь. На коленях у него дремала, свернувшись, толстая змея.

– Нечасто встречаю таких гостей! – сказал колдун с усмешкой. – Ты мне не нужна – стало быть, я тебе нужен? Говори, зачем пришла!

И, когда девушка рассказала о своем горе, покачал головой:

– Неужели ты так его любишь?

– Ах, – сказала Вирлена, – я готова все, все отдать, чтобы Кирияшик вернулся домой!

– Все? – и колдун рассмеялся, и стал еще отвратительнее, и мороз пробрал Вирлену до костей.

– Я выполню твою просьбу, – сказал колдун, – но с тебя потребуется плата. Ты придешь ко мне сегодня на закате, а уйдешь на рассвете!

Земля закачалась у Вирлены под ногами, и черная пелена закрыла от нее мир.

– Нет, – прошептала она, дрожа, – эта плата мне не под силу!

Вновь рассмеялся колдун:

– А коли так – жди своего дружка двадцать лет!

Змея, напуганная его смехом, соскользнула с колен его и, сплетаясь кольцами, скрылась под лавкой.

И Вирлена, шатаясь, пошла домой.

Но не отошла она и десяти шагов от колдунова порога, как в сплетениях веток, в буйстве трав, в ряби, набегающей на поверхность озера, привиделся ей Кирияшик – веселый, нежный, добрый друг ее, оторванный от родного дома, навек лишенный счастья…

Вирлена оглянулась – колдун стоял на пороге, привалившись к косяку страшный, отвратительный, со спутанными черными патлами, с огромным крючковатым носом, с горящими, как уголья, глазами… Он смотрел на нее, и взгляд этот пронизывал Вирлену насквозь.

Тогда она разрыдалась:

– Сжальтесь надо мной! Попросите чего-нибудь другого…

Но ответствовал колдун:

– Ничего другого ты мне дать не можешь. Или плати мою цену – или забудь о дружке!

И сказала Вирлена, вцепившись в золотые косы:

– Будьте прокляты! Я приду.

Весь день она дрожала, как в лихорадке; весь день она мечтала, чтобы мать, догадавшись обо всем, заперла ее на ночь. Но у матери хватало своих забот и своего горя; вечером, на закате, Вирлена соврала ей что-то и отправилась в дом за озером.

Ноги ее не желали идти – тряслись и подгибались. Шепча имя Кирияшика, вспоминая его лицо, она видела перед собой только безобразную ухмылку колдуна; несколько раз она поворачивала назад – и снова, овладев собой, продолжала свой тягостный, мучительный путь. Роскошные волосы растрепались и спутались, нежные губы вспухли, терзаемые белыми зубами, и в страхе дрожала высокая грудь… Но вот и дом ее мучителя, и сам он стоит на крыльце – черный, морщинистый, с лицом хищной птицы:

– Пришла-таки? Будет тебе Кирияшик…

Ни жива ни мертва, переступила она порог, и дверь сама собой закрылась за ее спиной, и колдун, усмехаясь, медленно потянул за шелковую кисточку ее красного пояска.

…На рассвете она шла обратно, и не видела, куда идет. Кирияшик, шептал ей в ухо чей-то вкрадчивый голос, – Кирияшик… Но больно и мучительно ей было это имя – потому что не знала она, как сможет смотреть любимому в глаза.

Вот и околица; вот и трехглавая осина у дороги. Вирлена сама не знала, зачем остановилась; бездумно глядела она прямо перед собой, и где-то на краю ее сознания колыхались тяжелые ветки…

Потом она подошла к осине и повесилась на собственных косах.

Юноша замолк, и снова стало тихо. Прерывисто вздохнул седоусый и стал укладываться, и вслед за ним хотел ложиться юноша – тогда тот, что все время молчал, выпустил наконец изо рта свою погасшую трубку:

– Скоро рассвет… Но и я не могу не рассказать вам своей Истории.

– Ты – расскажешь? – юноша, кажется, удивился сверх меры. – Я-то думал, что ты рта не раскроешь лишний раз!

Седоусый тоже не мог скрыть удивления:

– Разве ты умеешь рассказывать Истории?

Обладатель трубки усмехнулся, покусывая мундштук:

– Может быть, вы устали и вам неинтересно слушать?

– Нет, нет! – воскликнул юноша, по-видимому, заинтригованный. Говори!

– Говори, – со вздохом поддержал его седоусый.

И обладатель трубки неторопливо начал свой рассказ.

В одном селе жила девушка по имени Вирлена, невиданной красы. Был у нее жених, шестнадцатилетний юноша по имени Кирияш. Нареченные нежно любили друг друга, и не за горами была их свадьба, но до той поры оба пребывали в почти детской невинности.

Но свадьба сорвалась – объявили рекрутский набор, и Кирияшик, четвертый сын в небогатой семье, никак не мог избежать призыва.

Оба семейства страшно горевали; свет померк для Вирлены, и в самый ясный день она не видела солнца. Вот новобранцы ушли, ведомые жестокими офицерами с хлыстами у пояса; вот стихли топот и лошадиное ржание, и пыль осела на дороге, и село вернулось к своим делам – но Вирлена не могла смириться с потерей.

Ранним утром отправилась она за озеро, где на опушке жил могучий и страшный колдун.

Имени его никто не знал – боялись и поминать, чтоб лиха не накликать. Прислуживали ему нетопыри да хищные птицы, а еще поговаривали, что в полнолуние он доит молоко из воткнутого в стену ножа, и этим молоком поит огромную, в два человеческих роста гадюку… Он знался с мертвецами на кладбище, поднимался в небо на одном совином перышке, знал все заговоры и заклинания, и много, ох как много темных, недобрых дел приписывала ему молва…

И к этому-то человеку и пришла Вирлена.

Дом стоял на отшибе, дороги к нему поросли крапивой; Вирлена изжалила босые ноги, пробираясь к калитке. Колдун оказался дома – на столе перед ним лежали книга и человеческий череп.

Мороз продрал по коже девушки, но она не испугалась и твердо ответила на вопрос, зачем пришла.

– А, – засмеялся колдун, – любовь… Что ж, коли любишь, готова ли заплатить?

– Готова! – воскликнула Вирлена, в душе которой проснулась надежда.

Еще громче засмеялся колдун:

– Хорошо… Получишь своего Кирияшика хоть завтра, только на закате придешь ко мне… а уйдешь на рассвете!

Ужас охватил Вирлену. Хотела она бежать… но не смогла, потому что вспомнился ей Кирияшик.

– Будьте прокляты, – прошептала она сквозь слезы, – приду…

И она пришла.

Путь ее был долог и тягостен; мучимая стыдом и страхом, она совсем уж решила возвращаться назад – но привиделся ей Кирияшик, умирающий на поле боя, и стиснула она зубы, и снова продолжала свой путь.

Колдун уже ждал ее:

– Пришла-таки? Ну, будет все по-твоему…

И дверь, тяжелая дверь затворилась за ее спиной – сама, без шороха, без звука. В полутемной комнате стояли друг против друга двое заплаканная, дрожащая девушка и отвратительный, безжалостный колдун.

Вирлена горбилась, обхватив себя, будто пытаясь защититься; огромная, горячая рука тяжело опустилась ей на плечо. По телу девушки пробежала судорога; вторая рука накрыла другое плечо. Медленным, исполненным власти движением колдун провел ладонями по трепещущим рукавам вышитой сорочки – и руки девушки безвольно упали вдоль тела.

– Будет тебе Кирияшик, – сказал колдун негромко, и Вирлена зажмурилась, чтоб не видеть в полутьме над собой страшного лица. Она зажмурилась – и почувствовала вдруг, как от ее мучителя остро пахнет горькими, терпкими травами.

– Ничего, – сказал колдун странно глубоким, потусторонним голосом, потерпи… – и жесткие пальцы его взялись за кисточку шелкового пояска.

Вирлена дрожала все сильнее; плечи ее сотрясались, и зуб на зуб не попадал.

– Я разожгу огонь, – прошептал колдун, и в очаге тут же вспыхнуло пламя, – тебе не будет холодно… Пойдем…

И он увлек ее за собой в глубину своего жилища, и тонкий красный поясок, соскользнув, так и остался лежать на пороге.

Вирлене хотелось умереть, ничего не видеть и не слышать; чужая рука коснулась ее горячей шеи, медленно, будто изучая, провела вниз, по вороту рубашки, задержалась, опустилась ниже, коснулась груди… Будто множество горячих игл пронизали девушку насквозь – она еле сдержала крик.

– Ничего, – тихо, мягко прошептал колдун. – Потерпи…

И рука его двинулась ниже, ощупывая талию, оглаживая живот, и девушка замерла в надежде, что самого страшного и стыдного места рука не достигнет – и в ту же секунду жесткие пальцы нашли его, нашли сквозь рубаху, юбку и передник…

– Пожалуйста… – простонала Вирлена, – не надо…

– Не бойся, – прошептал колдун отрешенно. – Не бойся…

Две его горячих ладони легли девушке на бедра; провели раз, скользнули ей за спину, погладили там… И снова и снова повторялись неторопливые, мягкие прикосновения, пока у Вирлены не зазвенело в ушах, и незнакомое, горячее, почти мучительное чувство не поднялось из самого ее нутра – и немного ослабило дрожь.

Что-то негромко треснуло – и она сразу почувствовала, как ослаб пояс юбки и завязка передничка.

– Ой… – она схватила ускользающий подол руками – но запястья ее были тут же крепко схвачены:

– Нет.

Юбка и передник соскользнули на пол – Вирлена осталась в вышитой рубахе до щиколоток.

Горячие ладони колдуна снова легли ей на бедра, теперь она чувствовала их так ясно, будто не тонкой ткани, а собственной ее кожи они касались. Когда-то жесткие пальцы теперь ласкали ее – ласкали так нежно, так бережно, так ласково, что она согрелась наконец, и, справившись с дыханием, смогла длинно, прерывисто вздохнуть.

– Хорошо, – шептал колдун в самое ее ухо, и шепот этот тихонько щекотал ее, – хорошо…

Руки его скользнули по рубашке вверх, провели по спине, по тяжелым косам, по плечам, по голове… Ей уже не были противны эти прикосновения она дивилась себе, она даже немного расслабилась, будто не с ней, а с кем-то другим происходило это странное действо; дрогнули завязки на вороте рубахи – и сам ворот ослаб, и рубаха медленно поползла, не держась на плечах…

Она вцепилась в ткань мертвой хваткой; запястья ее снова были пленены, и тихий, твердый голос снова велел:

– Нет.

И столько силы, столько скрытой власти было в этом голосе, что Вирлена не решилась сопротивляться, хоть как ни мучительно стыдно ей было, когда рубаха упала на пол и она осталась стоять, совершенно нагая.

Горячие ладони коснулись обнаженного тела. Вирлена вскрикнула и сжалась, ожидая неминуемого и ужасного; но ужасного не случилось. Горел огонь в очаге, облизывая ее тело волнами приятного тепла; сильные и нежные мужские руки успокаивали, осторожно подбадривали, путешествуя по бедрам, и вдоль спины, и по плечам, и по тонкой шее:

– Ты красавица… Пугливый звереныш с атласной шкуркой. Не бойся меня… Ты видишь, я сам дрожу перед тобой…

И он тихонько привлек ее к себе, и она почувствовала, как в груди его под черной хламидой неистово колотится сердце:

– Нет тебе равных… Королева не сравнится с тобой… Не бойся же…

Руки его чуть сильнее сжали ее грудь – и, застонав, Вирлена выгнулась дугой, сотрясаемая новой, невиданной дрожью – то была дрожь страха и стыда, смешанная с дрожью неизъяснимого, неясного желания.

Сама не зная как, она очутилась лежащей на теплой, мохнатой звериной шкуре; пальцы колдуна бегали по ее телу, как пальцы дудошника бегают по дырочкам флейты. Она металась, пытаясь прикрыться руками, потом почему-то заплакала, потом перестала.

– Хорошо, – колдун отвел ее ладони, защищающие вздрагивающую грудь, хорошо…

И губы его коснулись сначала белого холма, а потом розовой вершины его; она, сама не зная зачем, обхватила вдруг его шею – не то оттолкнуть хотела, не то, наоборот, притянуть поближе…

– Хорошо, – шептал он успокаивающе, – вот как хорошо… Разве тебе плохо? Разве тебе страшно?

И рука его оказалась там, где Вирлена боялась ее больше всего.

Где-то горел очаг, и багровые отсветы падали на потолок; и тогда она внезапно, вдруг осознала, что она сейчас – его, что принадлежит ему без остатка, и ей радостно было бы снять перед ним не только одежду – саму кожу…

Потом было больно и горячо. Она снова дрожала, и снова всхлипывала; осторожно оглаживая ее грудь, он успокаивал:

– Все, все… Не бойся. Не надо бояться. Уже все.

Потом она долго лежала в кромешной темноте, обессилевшая, безвольная, разомлевшая… В дымаре дышал ветер, и тихо поскуливал дом, и снова пахло терпкими, горькими травами – и в их запахе она ощущала едва уловимый дурманящий аромат, и ласковая рука лежала на ее голове; потом ее заботливо накрыли шкурой – точно такой же, как та, что была под ней. Она хотела думать – но мыслей не было, только теплая пустота…

Утром, пошатываясь, она шла домой.

Вставало солнце; подставляя ему лицо, Вирлена поняла вдруг, что сегодня увидит Кирияшика, что они поженятся, что каждый день их будет праздником, а каждая ночь… И тело ее сладко застонало, предчувствуя, как же сладко любить – любимого…

…В тот же день в село вернулся – радостный, напуганный, растерянный, но целый и невредимый – Кирияшик. Какой-то там вышел новый указ, и четвертый сын в семье, да еще неполных семнадцати лет, никак не подлежал уже набору; родичи счастливчика чуть не рехнулись от радости, а матери других парней, уведенных вместе с Кирияшем, зачастили на дорогу высматривать сыновей. Надежда их скоро сменилась отчаянием – больше никто не вернулся домой. Никто.

И вот сыграли свадьбу – пышную и веселую, и всем хватило хмельного вина, но молодые были пьяны и так – от счастья… В какое-то мгновение Вирлена готова была признаться мужу в своем грехе ради его спасения – но будто что-то удержало ее, и она не призналась.

И пришла первая брачная ночь, и душа Вирлены пела в предвкушении счастья, и даже страх, что Кирияшик разоблачит ее, не мешал этому сладостному предвкушению; и вот молодые остались одни.

Тонкими простынями устлана была широкая постель, и ровно горела свеча, но Кирияшик, смущенный, поспешил задуть ее. В полной темноте Вирлена обвила руками его шею – и услышала, как неровно, испуганно бьется в груди его сердце.

И она излила на него свою нежность – всю огромную, накопившуюся любовь и нежность, и он, кажется, даже испугался. Влажные губы его неловко тыкались ей в лицо, ладони взмокли, и пальцы никак не могли справиться с застежкой собственных штанов:

– Вирлена… – шептал он приглушенно, – я люблю тебя… Я… ты знаешь, я люблю тебя…

Она молча улыбалась в темноте и обнимала его все крепче…

Утром она увидела его лицо – Кирияшик спал на боку, подложив сложенные ладони под пухлую со сна, розовую щеку. Долго, очень долго Вирлена боялась шелохнуться, чтобы не разбудить его; по всей деревне кричали петухи и хлопали калитки – люди брались за дневную работу. Вирлена лежала и думала, что вот она и стала женой любимого, что Кирияшик такой юный, такой нежный и такой целомудренный, и что, по счастью, он так ничего и не понял; она лежала и мечтала о детях, о долгой счастливой жизни – и вместе с тем в глубине души у нее зрело чувство потери.

Но что за тень набежала на это ясное, первое утро? Что потеряла Вирлена, обретя наконец любимого?

Но Кирияшик вдруг заворочался – и, отогнав беспокойство прочь, она ласково поцеловала его в розовую щеку…

…И дни пошли за днями, и двое любили друг друга, и работали, не покладая рук, и почти готов был для них дом, где заведут они свое хозяйство и будут жить долго и счастливо.

Каждую ночь Кирияшик заключал жену в объятья, и восторженные, поспешные ласки его вызывали в ней материнскую нежность – и только. Каждое утро Вирлена улыбалась мужу – а чувство потери росло, как яма под лопатой землекопа, и было это чувство холодно, как могильная земля, и безнадежно, как осенний ливень. А Кирияшик ничего не замечал – слишком наивен, слишком беззаботен был муж, слишком слепо любил он свою молодую жену…

Свекровь ее сушила травы на зиму; однажды, помогая ей вязать и развешивать по углам травяные пучки, Вирлена почувствовала вдруг знакомый, терпкий и горький запах.

«Что с тобой?» – спросила свекровь.

Вирлена молчала, прислонившись к стене и белая, как стена – только сейчас поняла она, что за тоска грызет ее душу.

Долго-долго думала она, и много бессонных ночей провела рядом с посапывающим Кирияшиком; уж и родичи встревожились – щеки ее ввалились, плечи опустились, вся она исхудала, как щепка – уж не больна ли?

И, когда упал первый глубокий снег, Вирлена осознала, что в душе ее совсем не осталось радости – одна огромная потеря, одна тянущая боль и тоска по безвозвратно ушедшему.

И вот мутным, снежным зимним утром Вирлена тихонько встала и отправилась… за озеро, туда, где на опушке леса жил колдун.

Полгода не виделись они; полгода Вирлена старалась все забыть. Теперь нехоженая тропинка завалена была сугробами, и Вирлена увязала в них по колено, и ветер хлестал ей в лицо.

Колдун был дома – отворачивал лопатой снег от крыльца.

– Ого, – сказал он, обернувшись, – редкие гости… Но ты мне не нужна – стало быть, я тебе нужен?

Вирлена остановилась перед ним, ни жива ни мертва. Снегом присыпаны были его черные спутанные волосы, и так же выдавался на лице крючковатый нос, и так же горели угли-глаза. Вирлене показалось, что в морозном воздухе чуть слышно повеяло травами.

– Я пришла, – сказала Вирлена, – потому что не могу больше жить без вас. Возьмите меня или убейте.

Печально усмехнулся колдун:

– Но разве ты не получила свое счастье? Разве твой муж, которого я вызволил, не любит тебя больше жизни? Разве ты сама не готова была умереть, лишь бы вернуть его?

– Да, – сказала Вирлена, – все так. Но горько и тоскливо мне жить на свете, и серо, и пусто, и больше не будет лета – только зима да осень. Плачу я, думая о бедном Кирияшике – но люблю его, как мать, а не как жена. Не быть нам счастливыми; умоляю, возьмите меня к себе.

Снова усмехнулся колдун, и еще печальнее:

– Разве ты не видишь, что я страшен и уродлив, а твой муж – молод и красив?

– Да, – сказала Вирлена, – но он не может быть таким сильным… и таким нежным, таким ласковым… и таким безжалостным!

Молчал колдун, и глубоко запали его горящие глаза. Снег валил и валил, и все глубже утопала в нем Вирлена.

– Что ж, – сказал наконец колдун. – Твое прозрение запоздало. Ты ушла от меня на рассвете, а я ведь не гнал тебя… Я вернул тебе Кирияшика, как ты хотела. Сейчас ты хочешь наоборот; кто знает, что тебе вздумается завтра? Нет, уходи, ты не нужна мне!

И он вернулся к своей работе.

И Вирлена пошла назад.

Улегся снег, и вышло солнце, и ярким-ярким был новый день. Вот и околица; треглавая осина стояла голая и чуть поскрипывала на морозе ветвями.

…На своих же косах.

Светало. На месте костра осталась только груда угольев.

– Вот так штука, – пробормотал юноша, – ты будто сам был там и все видел…

Обладатель трубки усмехнулся, по своему обыкновению. Седоусый крякнул, в замешательстве потирая затекшую спину:

– Да… Вот это да уж…

Стоял тот самый предрассветный час, когда ночь уже сбежала, а утро еще не вступило в свои права.

– Вот так штука… – снова протянул юноша, – но какая же из этих историй… Я хотел спросить, как оно было на самом деле?

Сказка о золотом петушке

…Он проснулся за секунду до крика и долгих несколько мгновений лежал, глядя верх – спеленутый темнотой, истекающий потом, скованный ужасом немолодой человек. Потом темнота содрогнулась.

Так не кричат ни люди, ни звери; так умеет вопить только то железное чудовище, та уродливая, в шелухе позолоты птица, которая все последние годы хранила его покой. Точно так же она кричала восемь дней назад; и за восемь дней перед тем она кричала тоже.

Он лежал, пытаясь успокоить дыхание и унять полчища холодных мурашек, бегающих по груди и спине. Он знал заранее. Он все заранее знал.

За дверью панически заметались шаги. Напряженные голоса; потом неподобающе громко застучали в дверь:

– Государь… Государь, опять… Проснитесь…

Он нашел в себе силы усмехнуться: после крика позолоченной птицы на много верст в округе не бывает спящих. И покойники, верно, содрогаются в гробах…

Кто пустил слух, будто птица золотая? Господи, какая безвкусица. Безвкусный чародей в пестром наряде и смешном колпаке. Могучий чудотворец – и он же скопец, вызывающий презрительную жалость…

Дадон поначалу не верил в его подарок. То было время страха и отчаяния, и навалившиеся орды торжествовали, и страна кричала от ужаса так торжествует грязный насильник, застигнувший добропорядочную матрону, и так кричит несчастная женщина, брошенная на землю…

Бесценный подарок. Толстый слой позолоты на непропорциональном стальном теле, на коротких крыльях вещего петуха… И даром. Потому что нельзя же, в самом деле, считать сделкой то странное обещание, данное чародею в ответ на его настойчивую просьбу…

– Государь… Государь!!

В щель приоткрывшейся двери проник желтый свет – нервный, пляшущий, как на пожаре. Он зажмурил глаза – тусклый отблеск показался ему ослепительным.

В первый раз, дважды по восемь дней назад, по приказу птицы ушел на восток Тоша, и ни у кого тогда не возникало сомнений, что он вернется с победой и ворохом новостей; однако миновали восемь дней, вестей от войска так и не дождались, зато петушок закричал снова – обернувшись в ту же сторону, хрипло, отчаяно и зло. По городу прокатились замешательство и страх, и вслед за братом ушел Гриша – во главе резервного отряда, сосредоточенный и хмурый, на прощание заверивший отца, что все будет хорошо и он, Григорий, вызволит Тошу хоть из-под земли… Или отомстит за него – вслух он об этом сказать не посмел, но отец достаточно хорошо знал его, чтобы прочитать мрачную решимость в повзрослевших сыновних глазах.

И город, и дворец в напряжении ждали восемь дней, и вот петушок кричит опять, а это значит, что теперь Дадон должен собирать остатки войска и, передоверив защиту города старикам-ветеранам и сопливым подросткам, сам отправляться во главе последней рати вслед за сыновьями…

…О судьбе которых он не станет сейчас думать. Старческие слезы не помогут его детям – а вот хладнокровие пригодится и ему, и воинам, и горожанам, которые мечутся сейчас в темноте, натыкаясь друг на друга посреди дворцовой площади, с суеверным ужасом вглядываясь туда, где с хриплым ревом бьется на спице аляповато позолоченное чудовище-вестник, почти не различимая в ночи желтая птица.

* * *

Войско казалось ему растянувшейся по дороге грузной серой змеей. Тело ее продвигалась рывками – авангард то и дело припускал вперед, повинуясь Дадонову порыву; в такие минуты ему виделись то серьезные глаза давно умершей жены, сквозь которые проглядывал совсем уже взрослый Гриша, то опухшие, искусанные в кровь руки молодой невестки, матери его, Дадонова, внука, и в некрасивых красных пальцах – запутанный узел на синем шелковом пояске…

Потом ему виделся мертвый, забрызганный кровью Тоша, глядящий в небо острым подбородком – и тогда он придерживал коня, закусывал губу, не отрывая глаз от пыльной дороги, стараясь дышать глубоко и ровно; тогда войско замедляло ход, подтягивался отставший было обоз, и серая змея на дороге становилась от этого коротким толстым обрубком…

Дорога была тяжела, дорога была разбита копытами и колесами, дорога была изуродована двумя большими отрядами, прошедшими здесь один за другим – но сколько ни вглядывался Дадон, сколько не рассыпал разведчиков, а ничего, кроме этой дороги, не было – ни вражьей силы, способной проглотить без остатка многочисленное воинство, ни поля битвы, вытоптанного сапогами и удобренного кровью, ни следов спешного погребения. Миновали пятый день, шестой и седьмой.

Когда без приключений миновал и восьмой день, напряжение в отряде чуть спало; кое-где звучал и смех – сдавленный, нервный, похожий на лай. Дадон не оглядывался. Впереди маячил пригорок, за которым предстояло разбить лагерь.

Вечерело. Сумерки – тяжелое время для больных духом; Дадон перевел дыхание. Мир казался серым и лишенным теней, смутный мир без красок, и нету даже ветра, чтобы пошелестеть бесцветной травой…

Мальчики, где вы, подумал он с внезапным приступом страха. И кричит ли на спице железный в золоте вестник, кричит ли, глядя нам в спины…

Шатер увидели все в одночасье. Его и нельзя было не заметить, он подобен был продажной женщине в ее стремлении лезть в глаза – даже в сумерках его полог, казалось, источал слабый свет, как безумные глаза ночной кошки. Крикливые ткани, показная роскошь, блестки, различимые даже с такого расстояния, какие-то подвески и драпировки, чудо среди чистого поля, яркое, как костер; все взгляды были прикованы к нему целую минуту, и лишь минуту спустя Дадон увидел, что земля вокруг костра не ровная, как везде, а завалена будто земляными глыбами или брошенными в беспорядке мешками, и кое-где из темных неподвижных тел торчат в небо рукояти мечей.

Воинам не пристало рыдать.

…Они все были здесь. Братья и отцы, друзья и соседи, выклеванные воронами глаза, желтые оскаленные зубы, изуродованные лисами лица и руки – но ни одного чужака, ни следа вражьего воинства, и клинок, засаженный в грудь по самую рукоятку – не вражеский, свой, до мелочей знакомый клинок…

Рыдать не пристало.

Он с малолетства был воином; он с ранних лет знал сладость и тяготы власти и все предвидел наперед.

Они лежали у самого шатра – лисица ушла, не дожидаясь стрелы. Дадон долго смотрел в Гришину спину – он слишком хорошо знал сына, знал до последнего волоска, выбившегося сейчас из-под шлема на высокую тонкую шею. Ему не нужно было заглядывать в мертвое лицо, чтобы опознать своего младшего, шестнадцать дней назад клявшегося отцу вызволить брата хоть из-под земли…

Потом он взял Гришу за плечи и перевернул лицом вверх; оторвать юношу от лежащего под ним врага оказалось непросто, потому что Гришины пальцы намертво вцепились врагу в глотку, а в груди глубоко сидел меч, который мертвая рука врага его никак не желала выпускать…

Дадон вытянул рукоятку из Тошиной ладони, но не стал вынимать клинка из Гришиной груди. Ему вдруг показалось, что он причинит боль мертвому сыну; горло Тоши опоясывала черная рана от Гришиного кинжала, но лицо оставалось нетронутым ни птицей, ни зверем, и даже глаза сохранились, и ярость в глазах…

Дадон стоял над телами сыновей, и на краю его сознания рыдали, стонали, перекликались воины. Как совы среди ночи, подумал он равнодушно. Стая черных сов…

Потом он на время лишился чувств – но не упал, просто превратился в камень.

Потом покачнулся, вырвал факел из чьей-то неверной руки и, оборвав расшитый бисером полог, шагнул в душную, душистую, густую от благовоний темноту шатра.

Под ногами путались подушки. Изнутри шатер был роскошнее, чем снаружи, бархат и парча цеплялись за дорожные сапоги, будто умоляя о снисхождении; рваные гобелены, раздавленные заморские фрукты, лужи приторно пахнущего масла да хрустящая под каблуком скорлупа орехов… Дадон сдавил рукоятку меча. Перед глазами у него снова стало темнеть но он удержался от обморока, схватившись рукой за пламя факела.

…Она выдала себя не движением даже – вздохом. Дадон метнулся, полетели прочь подушки, затрещали ткани – закрывая лицо от света, скорчившись, как затравленный звереныш, она отползала все глубже, пока не прижалась к ковровой стене.

Дадон поднял повыше факел, одновременно отводя для удара меч. Девушка вжалась спиной в ковер, и тонкие длинные ногти ее провели по белым щекам красные борозды:

– Н-нет…

Он поднес огонь так близко, что опалил ей волосы.

Ей было, наверное, лет семнадцать. Несомненно прекрасное лицо обезображено слезами и страхом, искусанные полные губы, красные опухшие веки, из одежды – только тонкие полупрозрачные шаровары, и высокая грудь, которую не прикрыть маленькими тонкими руками…

В какое-то мгновение она отвела руки – и Дадон содрогнулся. В первую секунду он не успел понять, отчего так сухо в горле и больно в животе – но за плечем у него хрипло задышал молодой воин, и уже в следующее мгновение Дадон осознал и соблазн, и свое собственное непристойное вожделение. Даже будучи жалкой, напуганной и некрасивой, девушка кожей источала призыв плоти; аромат греха, густой и липкий, перебил даже дух благовоний. Все, находившиеся в тот момент в шатре, сделали шаг вперед.

Дадон застонал и вскинул меч. Бесовское отродье, погубившее… Он силен духом – и он немолод. Он уже знает, куда войдет безжалостное лезвие – в основание шеи, между красным коралловым ожерельем и золотой с каменьями цепью…

– Не надо, – заплакала она тихо и безнадежно. – Пожалуйста, не надо… Пожалейте…

Вид обнаженной стали заставлял ее дрожать всем телом. Сквозь растопыренные пальцы на Дадона смотрел теперь один круглый, черный, как терн, полный слез детский глаз:

– Не надо…

В шатре стояла плотная, почти осязаемая тишина. По маленькой вскинутой ладони скатывались прозрачные капли. Меч в руке Дадона поймал на лезвие отблеск огня; за спиной его кто-то прерывисто вздохнул.

– Ты кто? – спросил он хрипло.

* * *

Она не знала.

Всей жизни ее было – дней двадцать пять; вся жизнь ее была шатер и счастье, она отдыхала на подушках и ела фрукты, и она любила… Имени не было. Она звала себя «царицей»… Она не знает, царицей чего. Ей просто нравилось это слово… Потом сделалось страшно. Потому что на смену любви пришла смерть; здесь ходила смерть и собирала жатву. Она не знает, почему.

Дадон молчал и смотрел, как она плачет. Она была младше его сыновей – лет на пять младше Гриши и на все восемь младше Тоши. Теперь она казалась ему всего лишь зареванной девчонкой – но навстречу его сыновьям она вышла с улыбкой на еще не искусанных губах, и зов ее плоти, пусть не осознаваемый ею самой, способен был оглушить, лишить разума, убить…

Убил.

Погребальный костер поднялся до неба; Дадон под страхом стали запретил кому-либо входить в шатер. И выставил у входа стражу.

..Он умер дважды, дважды умер в двух своих сыновьях, и не в горе пребывал – в смерти. Она была – жизнь… Или видимость жизни. Весь мир отражается в небе – синие поля и белые дворцы, прекраснее тех, что на земле, но недосягаемые, недолговечные, умирающие раньше, чем ты, лежащий в траве, успеешь поверить в них…

Кощунственно ли, странно ли… Дворец из белых облаков, когда первые комья земли уже упали на старческую грудь. И он поселился в этом дворце, не думая о погребальном костре до неба.

Кожа ее пахла яблоками. Черная сетка волос, срывающееся дыхание, забытье… Губы, влажные, как речные камни… В обступившем его мороке взлетала птица – одна и та же, кажется, удод, взлетала и взлетала, с одного и того же места, и разлетались под крыльями елочные чешуйки…

Потом ему показалось, что он целует дочь, и он испуганно отстранился.

Она слушала, подняв на него опухшие от слез глаза. От заката и до рассвета, и утром он понял, что она благодарна ему. За подробный ли рассказ о Тошином детстве, о Гришином отрочестве? Могла ли его страсть сравниться с вожделением двух молодых воинов? Он старик…

Потом он понял, что она боится мира за пологом шатра так сильно, как обыкновенный человек боится всего, что за гранью смерти. Она не испытывает страха перед одним лишь человеком – перед Дадоном, едва не убившем ее.

Неделя миновала, как час.

Теперь она знала о его жизни немногим меньше, чем знал он сам. Она помнила все до последнего слова; насладившись ее любовью, он воскрешал для нее своих сыновей. Смешливые Тошины глаза, лошадку из хлебного мякиша, травинку в уголке губ, волка в капкане, мертвый узел на синем пояске…

Его потерянная жизнь сменилась сном, и во сне он был счастлив. Дочь его, жена, вера и смысл смотрели на него влажными ласковыми глазами, воплощение жизни, красочной, как мыльный пузырь…

Потом он понял, что пора возвращаться.

* * *

Слухи бежали на много верст впереди повозки; все эти возбужденные, горестные и радостные, толпящиеся люди были там, далеко – но он заставлял себя милостиво кивать в ответ на приветствия. Она стояла рядом, кутаясь в шелковое покрывало, мертвой хваткой держась за Дадонову руку, он видел, как разгорались глаза у любого взглянувшего на нее мужчины – но сам испытывал лишь горечь и нежность. Нежный зверек в алчном теле одалиски…

Въезжая в город, он невольно поднял глаза на спицу – петушок сидел неподвижно, сверкая на солнце позолотой, равнодушно глядя поверх голов и крыш: смирное, безучастное чудовище.

И не успев отвести взгляда, скорее почуял, чем услышал, как шум толпы притих и изменился.

Над головами расступавшихся людей плыл нелепый, оклеенный серебряными звездами колпак. Чародей явился поздравить своего государя и посочувствовать скорбящему отцу.

Узкая рука сильнее вцепилась в Дадонов локоть:

– Кто это? Мне страшно…

Глаза царя встретились с узкими, как ящерицы, глазами чародея. И тотчас наползла пелена.

…Тогда орды наседали с севера и с юга, неся огонь и смолу, обращая цветущие земли в край мрака, пепла и слез. И сколько жизней спасло позолоченное чудище, воссевшее на спице, чуявшее напасть за тридевять земель – и предупреждавшее об угрозе, не дававшее орде навалиться врасплох? Столица давно стала бы городом мертвых, и Дадон не на троне сидел бы – на колу, если бы не тот страшный и царственный подарок…

…Подарок. Ловушка. Месть скопца. Или все-таки бред? И не чародей ли поставил средь чиста поля гибельный шатер, начиненный соблазном?

Дадон тряхнул головой, отгоняя колючую, как ледяная иголочка, мысль. Теперь не важно. Все в прошлом…

– Птица сослужила службу, не так ли? – мягко спросил мудрец. Дадон снова поднял тяжелый взгляд: петушок медленно поворачивался вокруг своей оси.

– Нам время рассчитаться, – продолжал чародей тем же ровным мелодичным голоском. – Получая птицу, ты давал обещание. Помнишь?

Он ничего не обещал старому волшебнику. Вернее, он обещал «все», «все, что пожелаешь»… В те дни он готов был отдать собственную кожу… Но ведь обещать все – ничего не обещать, и не надо быть чародеем, чтобы понимать это…

– Я подарил тебе петушка, Дадон. Подари мне теперь…

Звездочет замолк, вглядываясь в лицо царя, и произнес уже звонче:

– Подари мне теперь… ее!

Позолоченная птица приостановилась, чтобы начать вращение в другую сторону. Дадону казалось, что он видит оловянные, пуговичные глаза железного стража.

– Кого? – переспросил он медленно. И мигнул, чтобы отогнать видение: тяжелый царский жезл опускается на крахмальный колпак, серебряные звезды обагряются кровью…

– Ее, – повторил мудрец бестрепетно. – Твою новую царицу.

Дадон стиснул пальцы, сжимающие посох. Его рука может и не повиноваться рассудку; еще секунда – и его рука сама собой нанесет удар.

– Ты же скопец, – возразил он глухо. – Зачем она ТЕБЕ?

Чистый детский лобик чародея на мгновение покрылся старческими складками:

– Ты обещал.

Дадон растянул рот в усмешке:

– Золото. Да?

На узкие чародеевы глаза опустились лысые, почти прозрачные веки:

– Нет. Нам это неинтересно. Ты обещал.

…брызги мозга на мостовой, красное на белом, неопрятные пятна на роскошном и безвкусном одеянии…

– Лошади, – голос Дадона не дрогнул. – Пост… Хотя бы и придворного звездочета. Ты хотел бы обеспечить свою старость?

– Я хочу царицу. Ты обещал.

Тонкая рука на рукаве. Бешеное биение маленького детского сердца. Его смысл, его свидетель, средоточие любви и жизни.

– Ты ополоумел, – протянул Дадон, незаметно перехватывая жезл левой рукой.

Красное на белом. Как клубника со сметаной.

– Нет. Выполни обещание. Ты дал слово, что…

Сейчас жезл упадет прямо на кромку колпака. Прямо на кромку, на шов между желтой человеческой кожей и белой с серебром тканью.

Площадь молчала. В тишине различим был и скрип поворачивающегося на спице железного идола; впрочем, Дадон не слышал его из-за шума в ушах.

…Лицо Гриши с кровавыми ямами вместо глаз. Небо шевелится крыльями – в небе тесно от воронов, сплошной шевелящийся черный покров…

…Рваный воротник на Тошиной шее – темно-красный воротник, неу – мело перерезанное горло…

Он не слеп. Радужная пленка, дом из белых облаков, сейчас лопнет, сейчас дунет ветер, сейчас рухнет башня, хрупкая, как бред, башня его придуманной жизни…

Ее глаза. Выматывающие душу темные глаза. Не железное чучело на спице – человек…

Человек ли?

Да. Любящий. А значит, человек…

– Государь. Госуда-арь…

Как тогда, в шатре, проплакала: «Пожалейте»…

Пожалел бы – срубил бы. Пожалел бы – сразу. Пожалел бы…

Чародей поднял веки, ослепив Дадона зеленью глаз:

– Ты давал слово!!

…И опустить сейчас жезл на твою голову, старик. И все равно не вернуть прежний мир, рухнувший со смертью Тоши и Гриши, и не удержать этот, совершенный, как мыльный шар, и столь же недолговечный…

– Бери.

Он услыхал свой голос со стороны; а может быть, это кто-то другой равнодушно сказал его устами:

– Бери. Она твоя.

– Дадон!!

Нет, она человек. Только человечий голос может вместить столько горя и страха.

– Бери, – повторил он устало. Посох выскользнул из пальцев и стукнул набалдашником о дно кареты.

Чародеевы веки задрожали, неприятно напомнив того птенца, которого маленький Гриша пытался научить летать – а он сдох, и перед смертью вот так же дергал полупрозрачными белыми веками…

Площадь ахнула. Сотни людей одновременно вздохнули – и оттого холодный ветер прошелся по Дадонову лицу. Чародей торжествующе вскинул руку:

– Моя! Она моя!

Тонкие дрожащие пальцы выпустили Дадонов локоть. Холодный ветер и пустое шелковое покрывало, беспомощно скользящее к ногам…

Он с ненавистью вскинул помутившийся взгляд. Спица была пуста.

Сейчас площадь взорвется криком удивления и ужаса. Сейчас зазвенят в ушах здравицы, проклятия, растерянные вопли – сейчас, но пока тишина, и в тишине – тихий звон…

Эти короткие крылья оказались способны поднять грузное тулово. Крошки позолоты, кружащиеся в солнечных лучах, как снежинки… И петушок кружит над площадью. Стальная птица летает, осыпая желтые золотые хлопья, и хлопья валятся прямо в разинутые рты…

Железное чудовище кружило над площадью, будто выбирая – и не решаясь выбрать. Дадону казалось, что птица движется рывками, подолгу замирая посреди серого с просинью неба.

«Нет-нет, – тихо и укоризненно проговорил Тоша. – Нет, отец… Все не так. Посмотри на меня – я расскажу тебе…»

«Посмотри на меня! – радостно вмешался Гриша. – Посмотри, солнце садится…»

Дадон закрыл глаза. Там, под веками, уже ночь. И шелковое покрывало лежит у ног, и, наверное, ткнувшись в него лицом, еще можно уловить запах… Нежный, уходящий, прощальный запах зеленого яблока…

«Посмотри на нас, отец».

Не просите, мальчики, молча взмолился Дадон. Я не могу смотреть в глаза вам, их выклевали вороны, да и не осмелился бы я… Мой дом сгорел, мой небесный дворец замаран кровью, имя вашей матери стерлось из моего сердца… Тот, в колпаке, ловец душ, знает, что всякий человек сам себе ловушка… А она, ловушка во плоти, искушенное зло, она носила в себе человека… как плод… Девочка моя…

«Отец, посмотри на нас! Только посмотри!!»

…Старый несчастный дурень.

Крики, толчея, стони глоток, одновременно схватившие воздух. Проплешина в людной площади.

И на эту проплешину с грохотом рухнул петушок.

Да так грянулся оземь, что опали прочь остатки позолоты, обнажая серую сталь – и сложный, навек застопорившийся механизм.

Горелая башня

…Никогда не знаешь, где тебя подстережет неприятность.

Скатываясь с моста, фургон угодил колесом в выбоину, старенький кузов содрогнулся, и Гай ясно услыхал грохот опрокинувшейся клетки. Пришлось чертыхнуться и остановить машину.

Стояло июньское утро, от реки тянуло рыбой, но не противно, как это бывает на общей кухне, а свежо и вкусно, будто на рыбалке, когда вода лежит зеркалом и упругое рыбье тело прыгает в росистой траве. В кустарнике у самой дороги сидела и рассуждала незнакомая зеленоватая птаха, и монолог ее настраивал на миролюбивый лад; Гай прищурился на невысокое солнце и с удовольствием подумал о длинном и спокойном дне, который принадлежит ему от этого вот утра и до самой ночи, весь день неспешная дорога, потому как торопиться некуда…

Никогда не знаешь, где тебя подстережет неприятность.

Скатываясь с моста, фургон угодил колесом в выбоину, старенький кузов содрогнулся, и Гай ясно услыхал грохот опрокинувшейся клетки. Пришлось чертыхнуться и остановить машину.

Стояло июньское утро, от реки тянуло рыбой, но не противно, как это бывает на общей кухне, а свежо и вкусно, будто на рыбалке, когда вода лежит зеркалом и упругое рыбье тело прыгает в росистой траве. В кустарнике у самой дороги сидела и рассуждала незнакомая зеленоватая птаха, и монолог ее настраивал на миролюбивый лад; Гай прищурился на невысокое солнце и с удовольствием подумал о длинном и спокойном дне, который принадлежит ему от этого вот утра и до самой ночи, весь день неспешная дорога, потому как торопиться некуда…

Гай не знал, что упавшая в кузове клетка от удара потеряла крышку, и черная с блеском нутрия, обозначенная в накладной числом со многими нолями, оказалась таким образом на полпути к свободе. Гай не знал этого и беспечно распахнул железные дверцы кузова; ценный зверь вывалился ему под ноги и, отбежав на несколько шагов, замер между своим испуганным тюремщиком и берегом неширокой реки.

Нутрия ошалела от тряски и грохота и потому, оказавшись на воле, не сразу сориентировалась. К несчастью, Гай сориентировался еще позже.

– Крыса, – сказал он с фальшивой нежностью, делая шаг по направлению к беглянке. – Хорошая моя крыска…

В следующий момент он кинулся – неистово, словно желая заслужить лавры всех вратарей мира; он норовил ухватить за черный голый хвост, но поймал только воздух и немного травы. Нутрия, не будь дурна, метнулась к берегу и без брызг ушла в воду; некоторое время Гай видел ее голову, а потом и голова скрылась под мостом.

Некоторое время он просто сидел на берегу. Что называется, опустились руки. Потом, сжав зубы, поднялся и вернулся к фургону; пустая клетка без крышки лежала на боку, прочие были целы, и девять желтозубых тварей поглядывали на Гая с нескрываемым злорадством.

Вернувшись к воде, он лег на живот и заглянул под мост. На замшелых камнях играли блики; под самым брюхом моста было и вовсе темно – как на Гаевой душе. Потому что как минимум половина заработка… заработка ЗА ВСЕ ЛЕТО. И половина его канула в воду. В прямом и переносном… да что там, тьфу.

– Ты что-то потерял?

На дороге, даже и пустынной, подчас случаются путники, даже и любопытные. Ничего особенно странного в этом голосе не было – но Гай напрягся. И спустя секунду понял, что оборачиваться и отвечать очень, ну очень не хочется. А вовсе не отвечать – невежливо; потому, поколебавшись, он отозвался, все еще лежа на животе:

– Нутрия сбежала…

Незнакомец негромко засмеялся.

Гай повернулся на бок, увидел узкие босые ступни и защитного цвета штаны. По правой штанине взбирался муравей; Гай рывком сел и поднял голову.

Ему показалось, что из двух прищуренных щелей на него глянули два острых зеленых прожектора. Успел заметить копну светлых волос, разглядел кожаный футляр на шее – и поспешно отвел глаза. Все сразу. Вот так-то, все беды – сразу…

– Никогда не слышал, чтобы в здешних краях водились нутрии, задумчиво сообщил прохожий.

Уходи, мысленно взмолился Гай. Я тебя не трогал. Уходи.

Прохожий не внимал его мольбам – стоял себе спокойно и чего-то ждал; тогда Гай пробормотал хрипловато:

– Нутрии… да вон их у меня… целый фургон.

Прохожий отошел – для того, чтобы заглянуть в открытый кузов и удивленно – а может быть, обрадовано – хмыкнуть:

– Ого… Побег из-под стражи. Что они у тебя, зубами прутья грызут?

Большой черный жук перебирался с травинки на листок подорожника. А вот не буду смотреть, твердил себе Гай. Нечего мне на него… на ЭТОГО… смотреть. Не зря болтали, что он… снова объявился. Не зря болтали, а я думал – зря…

Прохожий оставил нутрий. По-видимому, говорить с Гаем ему было интереснее:

– Чего нахохлился?

Жук оступился и скрылся из виду, безнадежно завалившись под листок.

– Как тебя зовут, молчаливый?

А тебе зачем, подумал Гай и втянул голову в плечи.

– Как-как, ты сказал?

– Гай…

– Что будешь делать?

Под сидением в кабине лежал обрезок свинцовой трубы – «на всякий случай». Нет, это совершенно неуместная мысль.

– Делать?.. Сниму штаны и полезу под мост.

– Надеешься поймать?

– Не надеюсь, – буркнул Гай в сторону.

– Хочешь, помогу?

– Нет!!

Гай вскочил, как ошпаренный. Следовало немедленно ехать прочь, но и бросить драгоценного зверя на произвол судьбы казалось немыслимым а потому оставалось только откинуть крышку капота и тупо уставиться в мотор, давая тем самым понять, что разговор окончен.

Прохожий, однако, рассудил иначе и убираться восвояси не спешил:

– А почему, собственно, «нет»?

– Спасибо, – выдавил Гай, – но не надо.

Тянулись минуты; Гай с ужасом понимал, что устройство мотора совершенно вылетело у него из головы, мало того – сливается перед глазами, а ведь надо как-то имитировать бурную техническую деятельность…

– Чего ты испугался? – неожиданно мягко спросил прохожий. – Я хочу тебе помочь. Действительно.

– Я вас не трогал, – выдавил Гай.

– Так и я тебя, собственно… ты ведь в Лур едешь? На пушную ферму, как я понял… Где с тебя за эту крысу сдерут и штаны, и шкуру. Так почему ты не хочешь, чтобы я тебе помог?

Гай с грохотом захлопнул крышку капота:

– Потому что вы ничего не делаете даром.

Собственно, ему не следовало так вот прямо, в наглую, об этом говорить, но прохожий, к счастью, лишь рассмеялся:

– Точно… Но вот раз ты это знаешь, то и другое должен знать: о цене я договариваюсь заранее. Не по силам тебе цена – не соглашайся… А обещания я выполняю. И от других, соответственно, требую того же.

И он нежно погладил висящий на шее футляр. Гай отступил на полшага:

– У меня ничего нет.

– А чего нет, я и не попрошу… Подбрось меня до Лура, подвези, ты же все равно туда едешь.

Гай растерялся, позволяя прохожему продолжать как ни в чем ни бывало:

– Это даже не плата, а так, обмен услугами. Я достану тебе эту водяную крысу, ты возьмешь меня на борт. Идет?

Гай молчал, кусая губы.

Если бы эта зараза не была такой дорогой. Если бы… батрачить целое лето – да на эту поганую, под мостом затаившуюся тварь?!

С другой стороны, длинный-длинный день. В компании… этого. Собственно, будь Гай поумнее – давно смылся бы, и машину бы бросил и нутрий, так нет же – завел беседу, дурак…

– Эге-е, – укоризненно протянул его собеседник. – Ученый столичный мальчик, а боится слухов, сплетней, сказок… Тебя какая старушка ужастиками напичкала? Про то, что я скушаю тебя по дороге? А?

Гай сглотнул, мысленно сопоставляя разумную осторожность с огромным искушением. Собственно, он же ничего ТАКОГО не пообещает…

– До Лура?.. И что, больше ничего? Никаких… ничего?..

– Никаких ничего, – серьезно заверил его собеседник. – Потому как и мне поймать твою крысу несложно, прямо скажем… Давай, думай.

Гай подумал, и у него нестерпимо зачесался затылок.

– Решайся, – насмешливо наседал собеседник. – Ну?

«И упаси тебя Боже, сынок, – говаривала старуха Тина, – заводить разговор с Крысоловом. А уж в сделку с ним вступать – все равно, что продавать душу дьяволу».

– По рукам? – с широкой улыбкой спросил Крысолов.

– Да, – сказал Гай, не услышал своего голоса и повторил уже громче: – Да.

Легенды о Крысолове добирались даже до Столицы, а уж в здешних пустых и темных местах чего только на этот счет не болтали. История о каких-то пропавших детях повторялась во множестве вариаций, но старая фермерша Тина, в доме которой Гай вот уже третье лето снимал комнату эта вот фермерша предпочитала истории пострашнее. И то, что в университетских аудиториях именовалось «актуальным фольклором» и служило темой для семинаров – все это приобретало среди пустошей совсем не академический, а очень даже зловещий смысл.

Все свои «правдивые истории» Тина рассказывала со знанием дела, как подобает – глухо, монотонно, раскачиваясь и глядя в камин:

– И кого позовет эта дудочка, тот и дубовую дверь прошибет, и в пропасть кинется, и в огонь войдет, как в реку… Мать забудешь и невесту бросишь, ему будешь служить, пока не сотлеешь…

А в комнате сгущались сумерки, а отблески огня превращали лицо старухи в медную ритуальную маску:

– И осела глыба, и сомкнулась щель, и говорят, что голоса их до сих пор слышаться… Вот только слушать никто не хочет – вдруг явится ОН и потребует свое – себе…

…Ладонь Крысолова была жесткая, вполне человеческая ладонь, и вполне дружеское пожатие. Печать, закрепляющая договор, который, как известно, дороже денег.

– Давай клетку, парень.

А ведь я сейчас увижу, как он это делает, подумал Гай смятенно.

– Дверцу-то прикрути чем-нибудь…

Гай поспешно закивал. Завозился с мотком проволоки, засуетился, стараясь не глядеть, как руки Крысолова расстегивают замок на кожаном футляре. И все равно нет-нет да поглядывая.

– Глазами-то не стреляй, иди сюда… Посмотри… какая красивая.

Никто не поверит, подумал Гай отстраненно. Никто не поверит, что я ее ВИДЕЛ.

Флейта была действительно… красивая. Покрывающие ее лак, темный, в мелких трещинках, казался живой кожей. Загорелой и гладкой. И впечатление усилилось, когда флейтист провел по ней пальцами:

– И разве можно ее бояться?..

Боятся как раз не ее, а тебя, подумал Гай сумрачно.

Крысолов поднял флейту к губам.

Звук, протянувшийся над речкой, меньше всего имел отношение к музыке. Скорее он походил на голос больного, очень старого и очень одинокого зверя; у Гая ослабели колени.

Из-под моста без малейшего плеска возникла черная голова.

Жутковатый звук оборвался; нутрия остановилась в нерешительности, но звук возник опять, громче и настойчивее, и беглянка направилась к берегу, выбралась на песок, потом на траву, покорно заковыляла, волоча мокрый голый хвост, и ошалевшему Гаю потребовался выразительный взгляд Крысолова – тогда он опомнился и захлопнул за пленницей дверку.

– Вот и все… Ты что же, парень, и не рад?..

– Спасибо…

Крысолов протирал свою дудку цветным лоскутком; даже не глядя не него, Гай ощущал на себе насмешливый взгляд.

– Можем ехать, – сообщил он, глядя вниз.

– Пустишь меня в кабину – или пассажиру к нутриям идти?..

Гай изобразил слабое подобие улыбки.

Дорога на Лур, прозванная Рыжей Трассой из-за постоянной, вездесущей желтой глины, знавала и лучшие времена. Когда-то здесь было оживленно, даже тесно, когда-то вдоль обочин толпились кемпинги и закусочные, и любая выбоина немедленно зализывалась, словно языком; трасса, возможно, и помнила былые дни – в отличие от Гая, который слишком молод и тех времен не застал. Теперь дорога изменилась – можно ехать целый день и не встретить ни человека, ни машины; за эту возможность спокойного одиночества Гай, собственно, и любил Рыжую Трассу.

Навстречу тянулись рощицы и перелески, холмы, поля, пустыри; иногда попадались заброшенные кладбища со вросшими в землю крестами, но чаще – железные скелеты придорожных строений. Иногда бросался наутек заяц, или мелькала в траве лисья спина, паслись одичавшие козы, меняли свою форму облака, водили хоровод дальние и ближние деревья, неизменным оставался только горизонт. Справа петляла река, то подбираясь к дороге вплотную, то убегая в сторону; Гай любил Рыжую Трассу, и даже сейчас она действовала на него успокаивающе. Как дружеская рука – не трусь, мол, обойдется…

Сначала путники ехали молча, Гай сидел, съежившийся и напряженный, и делал вид, что целиком поглощен дорогой. Но день, как на грех, был таким ясным и ярким, а небо таким невозможно синим, а мир вокруг так обласкан солнцем, что все страхи и опасения постепенно выцвели, поблекли, сделались неуместными и почти смешными. Все эти легенды, бодро думал Гай, хороши ночью у камина, а в полдень не отягощайте меня «актуальным фольклором», никакого, понимаете, эффекта… И, уверившись в собственном спокойствии, Гай повеселел, перестал хмуриться и принялся исподтишка разглядывать собеседника.

А тот сидел, подобрав под себя длинные ноги – кабина была ему маловата – и выставив локоть в окно; совсем, казалось, забыв о Гае, о смотрел куда-то в небо, и с лица его не сходила насмешливая, отрешенная полуулыбка. На коленях, обтянутых защитными штанами, лежала сумка, причем почему-то обгорелая, но не сильно, а чуть-чуть. Одна рука Крысолова покоилась на клапане сумки, другая рассеянно поглаживала футляр с флейтой, и при этом на мизинце вспыхивал и гас красный камень, встроенный в колечко. В опущенное окно врывался ветер, трепал желтые волосы Крысолова, теребил выцвевшую клетчатую рубашку, трогал шейный платок, состроченный из лоскутков, и Гай тут только осознал, откуда взялась эта кличка – Пестрый Флейтист…

– На дорогу смотри.

Гай вздрогнул. Покрепче ухватился за руль.

Дорога скользнула в сторону от реки, чтобы потом опять к ней вернуться; пропылил – редкий случай! – встречный грузовик, незнакомый водитель приветственно взмахнул рукой, Гай ответил и долго следил в треснувшее зеркальце за удаляющимся желтым облачком.

– Тебе не скучно целый день одному в кабине? – небрежно спросил Крысолов.

Гай пожал плечами. Вероятно, его попутчик не имел представления ни о прелести одиночества, ни о притягательности бесконечной дороги; объяснять что-либо Гаю никак не хотелось, и потом он только коротко вздохнул:

– Нет.

– И не страшно? – продолжал Крысолов все так же небрежно. – А вдруг мотор заглохнет, или там авария, или сердечный приступ?.. Впрочем, для сердечного приступа ты еще, пожалуй, молоденек.

Гай подозрительно на него покосился. Хотел сказать, что с подозрительными спутниками путешествовать куда опаснее – но не сказал, конечно. И не сказал, что знает Рыжую Трассу, как свою ладонь. И вжился, как в привычную одежду. И что скука приходит, как правило, в шумной толпе…

Среди местной молодежи Гай был безнадежно чужим, как, впрочем, безнадежно чужим он был среди братьев-студентов. Он умел рассказывать анекдоты и органично вписываться в попойки, он даже нравился фермерским дочкам – но своим от этого все равно не становился. Его, кажется, даже побаивались, и в друзья к нему никто не набивался; правда, и обижать не обижали, потому что в драку он бросался не раздумывая и дрался так, как дерутся загнанные в угол звери. И даже парни покрупнее, посильнее и позадиристей предпочитали с ним не связываться – «этот, который… бешеный, ребя, ну его…»

Горластой вечеринке – и даже в компании юных девушек – Гай предпочитал общество старой Тины; сидел, уставившись в огонь, слушал и молчал, истории заканчивались – а он все молчал, и даже старуха понимала тогда, что человек этот не здесь, а где – она догадываться не пыталась…

Гай вздрогнул. Крысолов больше не смотрел в небо, а искоса разглядывал его, Гая, и от этого взгляда ладони, лежащие на руле, вспотели.

– Как ты очутился на этой дороге? – спросил флейтист негромко, будто бы сам у себя.

Гай захлопал ресницами:

– Работаю… Ну, работаю. Работаю, а что?..

– Ничего, – Крысолов хмыкнул, как бы с досадой. – работай себе… В городе что нового?

– Ничего, – эхом отозвался Гай и тут же испугался, как бы его ответ не прозвучал издевкой. – ну, студенты там… бунтуют…

– А ты? Не бунтуешь, ты же студент?

А ты все знаешь, подумал Гай тоскливо. И буркнул сквозь зубы:

– Мне некогда. Летом не заработаю – чего зимой жрать-то?..

– С голоду умрешь, что ли?

Крышу кабины задела ветка, потом еще одна. Дорога сузилась и нырнула в маленькую рощу.

– Тебе что, больше негде подработать? Все-таки студент блестящего университета…

– Что сейчас блестит… – пробормотал Гай угрюмо. – Ничего не осталось… блестящего…

– Да репетитором бы нанялся… несложно и пристойно, а здесь… пыль глотаешь…

– Здесь лучше.

– Объясни.

Гай разозлился не на шутку. Вот прицепился, клещ, ничего не было в договоре о том, что он будет болтать всю дорогу…

– Платят хорошо, – выдавил он неохотно. Передохнул и добавил совершенно неожиданно для себя: – И потом, я отсюда родом.

Нет, ну что за сила дернула за его неболтливый, в общем-то, язык?!

Крысолов хмыкнул. Поерзал, устраиваясь поудобнее:

– Ой как интересно… Из Лура?

– Из Косых Углов. Это западнее.

– Смотри ты, совсем ведь рядом… К родителям ездишь?

Гай хотел соврать, но не решился:

– Нет.

Этим «нет» он изо всех сил попытался поставить жирную точку; Крысолов, однако, плевать хотел на все знаки препинания.

– Нет? Но родители живы, надеюсь?

– И я надеюсь, – пробормотал Гай устало.

– Да где же они у тебя?

– А кто его знает…

И снова они молчали, но Крысолов не отводил взгляда, смотрел на Гая, и сквозь Гая, и внутрь Гая, в самое нутро, и тот не выдержал наконец:

– Ну не хочу я говорить! Причем тут… Мы что, об этом уговаривались? «За жизнь» рассказывать – уговаривались, да?!

– Не кричи.

Гай осекся. Фургончик, пискнув тормозами, остановился у обочины; Гай стискивал зубы, ему казалось, что он – закупоренный кувшин со жгучим содержимым, и печать во-вот слетит, потому что нечто, наполняющее сосуд по самое горлышко, поднимается и растет, и просит выхода…

Его распирали слова. Он как мог сдерживался – но слова стояли уже у самого горла.

– Ну… Да ладно, не держи себя. Я слушаю, парень.

И, как ребенок, на чье плечо легла рука неумолимого взрослого, Гай начал, сперва медленно и запинаясь, а потом все быстрее и проще, и даже с неким странным облегчением:

– Ну… мать моя родом из столицы. Двадцать лет назад там была заварушка, еще самая первая… А она на вид была явная северянка, а к северянам относились что ни день, то гаже, ей пришлось бежать… В Косых Углах она как раз и осела. А отец тоже был пришлый, из предгорий, там ему видение было или что-то в этом роде, что он человечество должен… спасать… И когда я родился, отца уже и близко не было – предназначение у него… штука суровая, на месте не посидишь… Он пошел творить благо, мать осталась одна, и ей, я думаю, туго пришлось, и я, как говорили, потому только выжил, что родился уж больно здоровущим, килограммов на пять. Я очень долго себя не помню, в пять лет – не помню, в семь – не помню еще… А потом появился Иль.

Он был… ну, вообще-то он был рыжий. В дом войдет – будто факел внесли… Он тоже когда-то бежал из Столицы, потому что северяне северянами, а рыжих тогда не то что не любили – лютой ненавистью, будто это они во всем виноваты… И вот он прибился в Косые Углы и стал мне вместо отца. И мать при нем успокоилась, повеселела, орать перестала… на всех… Кем он был в Столице – не знаю, он молчал… но уж был он не из простых, это точно. Выучил меня грамоте, сказки сочинять… Кораблики в лужах, змеи какие-то воздушные, с хвостами, как у драконов, и все говорил, говорил – чужие страны, лето круглый год, а в других круглый год зима… Я с ним был, как в крепости, и мать с ним была, как в крепости, он пах табаком, но не сильно, а приятно, он мало курил… У него был шрам над левой бровью. Он каждое утро мылся в бадье, даже в холода, и меня приучил… И он был очень добрый…

Гай замолчал. Старые, забитые в дальний угол памяти, запретные воспоминания все еще имели над ним власть.

– А потом?

Гай проглотил комок в горле:

– Потом мы поехали на ярмарку, там мальчишка стянул у кого-то кошелек, а его поймали… мальчишку… И забили ногами до смерти. То есть они только начали его бить, а тут Иль стал белый, как стенка, даже веснушки… пропали. И… кинулся отбивать того… пацана. А ведь рыжий, рыжих все ненавидели… и до сих пор. Ему бы в тени держаться… внимания к себе… А он кинулся. И они его тоже забили много, целая толпа, и женщины, и все хотели пнуть, когда привезли домой, то только по волосам и… узнали.

Стояло безветрие.

Солнце подернулось дымкой, и с запада на него ползло, надвигалось нечто зловещее и серое; в кузове тихонько возились нутрии.

– И сколько тебе было лет?

– Десять.

– Ты точно все помнишь?

– А что мне еще помнить? – Гай даже засмеялся, правда, не особенно весело. – Уж то, что было потом, помнить совершенно незачем. Мать после похорон неделю молчала, потом собрала вещички, меня – и вперед, к черту на кулички, в веселый город Гейл… Сперва чуть с голоду не померли, потом мать устроилась на работу и стало полегче. А еще потом в одночасье разбогатели, у матери завелась куча платьев, она по нескольку дней… короче, не было ее. Потом она отдала меня в пансион, что-то вроде привилегированного приюта; вот тут-то мне стало совсем кисло, я сбежал раз – вернули и выпороли, я сбежал два… Не знаю, чем кончилось бы, но мать снова осталась без гроша, бросила прежнюю работу, переехала со мной в предместье… И я очутился в бесплатной школе для бедных. А там был учитель Ким.

Он был… ничего в нем не было рыжего, он лысый был, совсем, как колено, но это был первый человек, который напомнил мне Иля. Жил при школе… Глобус с дырой в боку. Пыль… книжная, она не просто пыль, она будто… будто время слежалось. Собственно, если бы не учитель Ким, черта с два мне быть в университете. У него была дочка… Ольга. Она писала стихи, то есть не писала, а они из нее лезли. Ночью проснется, плачет, дрожит, температура… тридцать восемь… пока не запишет. Запишет – все… Она их потом жгла. И рвала, а они все равно ее мучили, она мне говорила – ну что это, может я ненормальная…

Гай остановился. Перевел дыхание; сумерки, щель в обветшавшем заборе, а за щелью бледное лицо, серый глаз, круглый, как глобус, в обрамлении светлых коротких ресниц…

Ну что за странное существо. Платьице серенькое, как глаза… И шея такая тонкая, что страшно коснуться – вдруг переломишь… Тень, просто тень, серая ночная бабочка на дне белой фарфоровой чашки, живая, даже, кажется, теплая, безбоязненная…

Гай оперся локтями о руль:

– Ну, а потом ее изнасиловали в темном углу двое парней с лесопилки. Соседи узнали, ославили шлюхой… Те парни – она даже лиц не запомнила… Они же наемные, сегодня здесь, а завтра след простыл…

Он криво улыбнулся. Те ли, другие – побить его успели; он помнил исступленную жажду крови, когда, ввалившись в деревенский кабачок, сгреб за грудки первого попавшегося верзилу – ведь это он, он! – и приложил мордой об стол, и что было потом, и как он не чувствовал боли, и как кулаки стесались до мяса, а он все выплескивал ненависть и жажду возмездия, пока, наконец, мир не сжался до размеров ладошки и не померк…

– Короче говоря, учитель с дочкой уехали. Потому как… ну, она даже на улицу не могла выйти. Они уехали, адрес… сперва писали, потом… ну, неразбериха была. Потерялись…

Гай потупился. Вздохнул:

– Вот тут-то мать… встретила свою большую любовь. Я, по счастью, уже большой был. Все понятно… я никогда не смел бы… никогда в жизни… ну… осуждать.

Он замолчал. Наваждение закончилось так же внезапно, как и началось – теперь он был пуст. Пустой сосуд, гулкий, спокойный, и даже дно уже успело высохнуть…

А ведь все это не то что для чужих ушей – это для собственных досужих воспоминаний не предназначено!.. Обрывки и отрезки – да, вспомнятся иногда, ничего с этим не поделать, но чтобы так последовательно, будто на бумаге, не то исповедь, не то мемуары, вот черт…

Он сжал зубы, удерживая раздражение:

– Да уж. Развлек я вас, да?.. А вот все это враки, на самом-то деле я побочный сын герцога, подброшенный в пеленках с гербом… к стенам монастыря. А ведь в пеленки с гербом – в них тоже писают и это… какают, короче. И герб от этого… страдает. И мой августейший отец…

Он осекся. Собеседник молчал; Гай посидел, опершись локтями о руль, потом сказал совершенно спокойно:

– Мой августейший отец лекцию читал в университете. В прошлом году. «Пути спасенья». Вот я его и увидел… Хорошо, что я запомнил, как его зовут. Даже, дурак, подойти хотел… Потом, слава Богу, вразумился и раздумал. И даже не напился по этому поводу… принципиально.

Он хохотнул. Когда человек смеется – он не выглядит жалким; во всяком случае, если он смеется хорошо, натурально, искренне. А вот искренности-то Гаю и не хватило, смех застрял у него в горле, потому что он – вспомнил.

Именно в тот день – когда он «принципиально не напился» – Гаю приснился впервые этот знаменательный сон.

Ему снилось место, где он никогда не бывал – не то город, не то поселок с уродливо узкими и кривыми улочками, а над ними серым брюхом нависали слепые, без окон, дома. Небо над городом было неестественно желтым; под этим желтым небом его, Гая, волокла безлицая толпа, волокла с низким утробным воем, и он знал, куда его тащат, но не мог вырваться из цепких многопалых рук, но страшнее всего было не это. Страшнее были моменты, когда в толпе он начинал различать лица; выкрикивала проклятия мать, грозил тяжелой палкой учитель Ким, скалились школьные приятели, мелькало перекошенное ненавистью лицо старой Тины – и Ольга, Ольга, Ольга… Гай пытался поймать ее взгляд, но слезы мешали ему видеть, он только пытался не свалиться толпе под ноги.

А толпа волокла его, выносила на площадь, посреди которой торчал каменный палец; Гай чувствовал, как впиваются в тело железные веревки, не мог пошевелиться, привязанный к столбу, его заваливали вязанками хвороста выше глаз, и он просыпался с криком, от которого соседи по комнате вскакивали с постелей…

Сон повторялся. Приходил то чаще, то реже, обрастал новыми подробностями, уходил и забывался, возвращался снова вопреки надежде, и не помогали ни травы, ни заговоры, ни отчаянные усилия воли…

Пальцы его на руле свело судорогой.

– Вспомнил? – негромко спросил его спутник.

Гай мельком взглянул на него – и отвернулся.

Что «вспомнил»? Что за интерес в чужих потаенных воспоминаниях?

– А вот про это, пожалуй, не спрашивайте, – проронил он, глядя на собственные ладони, белые и непривычно мозолистые. – А вот об этом я, пожалуй, и не скажу…

– Да и не надо, – неожиданно легко согласился его спутник. – А погодка-то портится… Поедем?

Гай посмотрел на часы, вздрогнул:

– Ох ты елки-палки…

И завел мотор.

Налетел ветер, рыжая пыль взвилась столбом; Крысолов убрал локоть из окна и поднял стекло. Солнце пропало; Гай сидел за рулем, желая слиться с машиной, стать машиной, ничего не знать и не помнить, кроме биения мотора, запаха бензина, мелких камушков, щекочущих шины, и крупных, остающихся между колесами, и выбоин, от которых вздрагивает кузов…

– Не гони так, – попросил Крысолов. – Не жалко меня – пожалей своих нутрий.

Ну я и дурак, думал Гай, все крепче сжимая зубы. Ну я и кретин… И как это он меня так легко раскрутил?!

– Ну и дорога, надо сказать, – тут Крысолов чуть не ударился головой о крышу кабины, – ну и водитель, надо сказать, адский… Ты имел в виду, что вот именно за это тебе прекрасно платят? И набор, вероятно, по конкурсу, охотников полным-полно?

– Нет, – выдавил Гай.

– Что, никому деньги не нужны?

Да что ж он не отстанет никак, подумал Гай почти жалобно. Ну чего ему еще надо-то?..

– Дорога, сами видите… Никому не охота по этой дороге… да еще мимо… ну, места такие. Мимо Пустого Поселка…

Крысолов заметно оживился:

– Пустой Поселок? Парень… словесник, филолог, фольклорист. «Актуальный фольклор в его саморазвитии», а? Купи у меня тему, дешево возьму, а хочешь, бери бесплатно, «глубокие исследования молодого ученого», «юноша, вам уже готово местечко в аспирантуре»…

Гай прерывисто вздохнул. Ладно, смейся.

– Шагающие деревья!.. – продолжал потешаться Крысолов. Гигантские пауки! Летающие кровососы! Ползучие запальцеукусы!.. Нет, серьезно? Ты мне про Пустой Поселок – в порядке лекции или ты в это веришь?..

Гай хмыкнул. Комичность ситуации заключалась в том, что самым яркий представитель «актуального фольклора» ехал с ним в одной машине.

– Ладно, – отсмеявшись, сказал флейтист. – Хорошо… Пустой Поселок. А что в нем страшного?

Гай молчал. Смотрел на дорогу.

– Пустой – ну и пустой себе… Ты вроде бы пустоты не боишься?

Гай зябко повел плечами. Про Поселок говорили всякое, и так живописно, что, не будь у Рыжей Трассы объездного рукава – нет, никто бы не сел здесь за руль. И он, Гай, не сел бы…

– Нет, парень, ну серьезно… ты в Пустом Поселке бывал?

Гай поперхнулся. Крысолов пожал плечами:

– Сам же говорил – «мимо езжу!» Он же на дороге лежит, неужто не бывал?!

– Прямая дорога, – наставительно сказал Гай, – не всегда самая короткая.

Теперь поперхнулся Крысолов:

– Да? Ну-ну… «Этот парень был смышлен, он не перся на рожон… Этот парень был смельчак, не мечом, а не речах»…

Гай тяжело вздохнул. Крысолов шутил, смеялся и подтрунивал, и поводов для беспокойства вроде бы не находилось, но в Гаевой душе зашевелились почему-то все прежние страхи; совершенно в соответствии с его душевным состоянием на небе сгустились тучи. День съежился, навалилась предгрозовая темень – и в этот самый момент впереди показалась развилка.

Старая дорога, не меняя направления, углублялась в лес и терялась за стволами; новая круто сворачивала вправо, к реке, намереваясь втиснуться между кручей и берегом, пробежаться по самой кромке и избавить путника от пути через Пустой Поселок. Гай решительно свернул.

За окном мелькнул дорожный указатель; далекая вспышка выхватила из мути трудноразличимую надпись «Объезд». Крысолов вдруг тихо засмеялся, и от этого смеха Гаю сделалось не по себе.

– Славный ты парень, – сообщил флейтист, все еще смеясь. – Хочешь, легендочку подарю? Украшеньице актуального фольклора? Про Того, кто живет под землей, и питается исключительно путниками. Объявится где попало, схватит жертву за что придется – и тянет, туда, под корни, глубоко-глубоко… И рытвины от него остаются – ну точно как от экскаватора… Не слыхал?

Земля вздрогнула.

Не гром – и молнии-то не было, глухой подземный грохот; фургон подскочил, на мгновение оторвав от земли передние колеса.

Тормознув, Гай едва не высадил лбом стекло.

– Легче, парень!.. – Крысолов еле успел подхватить свою сумку.

– Что это? – выдохнул Гай. Крысолов улыбался – от уха до уха:

– Подземная тварь дебоширит, по всему видать… А что, страшно?

Гай ощущал вкус собственной слюны. Противный, надо сказать. Металлический.

– Все бы вам насмехаться, – сказал он глухо.

Крысолов поднял длинный палец:

– Запомни раз и навсегда. В моем обществе если чего-то бояться… ну, разве что меня. Остального бояться глупо, а я к тебе расположен… по-дружески. Следовательно, мой юный водитель в безопасности, следовательно, поедем, не век же здесь торчать, сейчас будет дождь…

И он подмигнул. И, будто желая подтвердить его слова, совсем неподалеку хлестанула молния и грохнул, расползаясь по небу, гром.

…Это был коротенький участок дороги, где ее прижимала к реке почти вертикальная глинистая стена, усыпанная, как изюмом, пятнышками стрижиных норок; теперь стрижи носились над бесформенной грудой камней и глины, которая была когда-то частью этой стены и которая завалила дорогу от обочины к обочине, не оставляя ни малейшей лазейки не то что для фургона – для бульдозера.

Гай соскочил на землю.

В потемневшую реку скатывались камушки; о возможности обвала говорено-переговорено, но укреплять стену – безумно дорого, да и зачем, не так часто тут проезжают… Ну, пару грузовиков в день, ну, мальчишка на фургоне с нутриями…

Гай поежился, воочию увидев, как кусок дороги под колесами оползает в реку, как вода выдавливает стекла… собственно, ему и выплывать было бы незачем. Потому что если за одну нутрию он еще в состоянии заплатить, то за десять, да еще с машиной…

Впрочем, ничего страшного. Обошлось; Гай перевел дыхание, жизнерадостно обернулся – и только теперь вдруг понял.

Крысолов сидел в кабине. Молчал, смотрел, обнажая в улыбке великолепные белые зубы.

Вот так. Вот так одно обещание, данное в надежде на легкий исход, оборачивается… совершенно другим обещанием. Думать надо было раньше, теперь плачь-не плачь…

Да черт с ней, с нутрией поганой!.. Да жила бы под мостом, заплатил бы Гай, не облез бы…

Он что обещал-то?! СЕГОДНЯ доставить пассажира В ЛУР? А как он доберется, если дорога закрыта? Через ПУСТОЙ ПОСЕЛОК?!

Хлынул ливень.

Ливень долго ждал этого момента и теперь едва не захлебывался от злорадства; рубашка вымокла сразу и противно прилипла к телу, вода текла по волосам и заливалась за шиворот, бесновался ветер, ноги разъезжались в рыжей грязи, капли лупили по щекам, скрывая от посторонних глаз постыдные, злые слезы.

– Зачем? – спросил он у Крысолова. – Что я вам сделал? И зачем так сложно – не проще сразу шею свернуть?!

Губы Крысолова дрогнули, Гай скорее увидел, чем услышал – «Садись в машину».

И не сдвинулся с места – стоял, чувствуя, как сбегают по спине холодные ручейки дождя.

– Садись в машину, – повторил Крысолов, и Гай понял, что не ослушается. Кишка тонка – противиться ТАКИМ приказам.

Он медленно взобрался в кабину, на свое место; вода лилась по стеклам, закрывая мир, а Гаю и не хотелось на него смотреть – он скорчился, обняв мокрые плечи мокрыми руками.

– Ну-ка, посмотри на меня, – негромко велел Крысолов.

Гай согнулся сильнее.

– Посмотри на меня.

Гай повернул голову – с трудом, как шайбу на заржавевшей резьбе. И уставился на футляр с флейтой.

– В глаза.

Над машиной ударил гром – кажется, над самой крышей. Крысолов взял Гая за подбородок:

– Посмотри мне в глаза.

Гай рванулся, высвободился и отчаянно, с куражом самоубийцы глянул прямо в узкие, зеленые, бьющие взглядом прорези.

Ничего не случилось.

По крыше кабины молотил дождь, казалось, прошло пару лет, прежде чем Крысолов сам, первый отвел взгляд, и тогда Гай обессиленно откинулся на спинку кресла, и зажмурился, понемногу расслабляясь.

– А теперь послушай меня, – тихо начал флейтист. – Я не истребляю студентов и не охочусь на сезонных водителей. И вряд ли силы земли и неба объединились, чтобы восстать против прибытия в Лур десятка нутрий… Никто не собирается сживать тебя со свету. Раньше, чем ты это поймешь, нет смысла разговаривать.

Крысолов выжидательно замолчал; Гаю было холодно, мокрая одежда липла к телу, кураж прошел, оставив после себя озноб и обморочную слабость.

Флейтист вздохнул. Открыл сумку, вытащил плоскую металлическую флягу и доверху наполнил граненый колпачок:

– Выпей.

– Не хочу.

– Не будь дурачком… Это не яд. Выпей.

Гай принял колпачок, едва не расплескав густую темную жидкость; обреченно опрокинул напиток в рот, захлебнулся и закашлялся. На этом неприятности, по счастью, закончились – по телу стремительно разлилась волна спокойного тепла, горячо вспыхнули уши и моментально высохла рубашка.

– Паниковать будешь? – серьезно осведомился Крысолов.

– Нет, – отозвался Гай, не очень, правда, уверено.

Ветровое стекло, омываемое потоками дождя, совершенно перестало быть прозрачным. Щетки-очистители и не думали бороться – замерли, безвольные, будто мокрые усы недавно издохшего жука.

Зачем я ему, думал Гай под непрерывный грохот грома. Именно я. Вроде как муравья взяли на ладошку, их сотни тысяч, в муравейнике, но попался именно этот, вот повезло… А может, побалуется – и отпустит?..

Крысолов смотрел, и совершенно ясно было, что ни одна Гаева мысль не умеет от него укрыться, Гай сидит перед ним совершенно понятный, как деревенский дурачок, как открытый букварь; ответом на косой насупленный взгляд снова была улыбка – ряд великолепных, первозданно блистающих зубов.

– Смешно? – спросил Гай глухо. – Вы серьезным вообще не бываете?

– Бываю, – добродушно отозвался Крысолов. – Но это зрелище не из приятных.

Гроза выдыхалась.

Гром не стрелял больше, как пушка, гром устало ворчал из-за реки, которая, наоборот, раззадорилась, раздулась и вообразила себя могучим потоком. Ливень сделался дождиком, дорога превратилась в сплошное желтое месиво.

– Что теперь? – поинтересовался Гай угрюмо.

– Теперь… – Крысолов рассеянно почесывал бровь. – теперь… Ты сумеешь здесь развернуться?..

Дождь прекратился вовсе.

Машина то и дело пробуксовывала, Гай с ужасом думал о заглохших моторах и увязших колесах – что тогда, во исполнение обещания, на плечах его тащить?!

– Послушай, парень… Так называемый «актуальный фольклор» – ты действительно думаешь заняться всерьез? Или просто случайно – старуха сболтнула, воображение заработало… А?

Гай вздохнул.

– Я вот к чему все это веду – история есть одна, как раз о здешних местах история, очень любопытная – и ты ее не знаешь. На что спорим, что не знаешь?..

– Дорога плохая… – пробормотал Гай устало. – Разрешите, я сосредоточусь.

– Сосредоточься… Я же тебе не мешаю. Я просто чинно-благородно рассказываю историю… Вот, вообрази, много сотен лет назад в здешних краях свирепствовала эпидемия. Одни селения вымирали полностью, другие в ужасе разбегались… гибли в поле, гибли от зверей, от голода… Ты сосредоточься, сосредоточься, считай, что я сам себе рассказываю… Ну и вот, в одном селении появился человек, который придумал лекарство. Не вакцину, о вакцине тогда еще речи идти не могло… Но тот парень был учеником знахаря, травником, да вообще талантливым ученым составил некое зелье, причем совершенно интуитивно… И вот, он вылечил-таки половину поселка, хотя и своей шкурой, надо сказать, рисковал… Страх, отчаяние, измученные темные люди… Да, смелый был парень. И упрямый. И сделал свое дело – тот колокол, что звонил у них по умершим… день и ночь звонил… колокол замолчал наконец. И настало время благодарности…

Гай не отрывал глаз от дороги. Гай старательно объезжал размытые дождем выбоины – но слушал, слушал со все большим напряжением, и потому повисшая длинная пауза заставила его переспросить:

– Отблагодарили?..

– Да. Еще как. Они объявили его колдуном. А знаешь, как во все времена поступали с колдунами?

– Хорошо с ними не поступали…

– Да уж. Чего хорошего в смолистом пятиметровом костре.

Машина подпрыгнула, попав колесом на камень.

– Они хотели его сжечь?

– Хотели. Хотели и сожгли, будь уверен, потому что они тоже были люди обстоятельные, с характером, и любили доводить дело до конца.

Гай молчал. Ему почему-то сделалось очень грустно. Прямо-таки тоскливо.

– Сказка произвела на тебя впечатление?

Машину тряхнуло снова.

– Нет, – сказал Гай медленно. – Сказки справедливы. В сказке было бы – пациенты поклонились спасителю в ноги и назначили его князем… А то, что вы рассказали, скорее похоже на правду.

– Какая разница, – усмехнулся Крысолов. – Все это было так неимоверно давно…

– Все это повторяется много раз, и причем совершенно недавно, – в тон ему отозвался. – Со спасителями… поступают именно так. Впрочем, что я вам рассказываю, вы же лучше меня знаете…

– Слушай, ну ты мне нравишься, – сказал Крысолов совершенно серьезно. – Кстати, тот парень, про которого речь, был совершенно молодой. А выглядел еще моложе своих лет – но не ребенок, чтобы жалеть. И не старик, чтобы проникнуться уважением… И он был не местный. Пришлый; кто знает, если бы он вырос среди сельчан – может быть…

Гай осторожно на него покосился:

– А вы так говорите, будто видели его своими глазами.

– Да я ведь тоже в некотором роде… фольклорист. Так, останови-ка.

Гай вздрогнул – за разговорами они подъехали к развилке; солнце пробивалось сквозь редеющие облака, и мокрая трава вспыхивала сочными, цветными огнями.

– Вы потащите меня в Пустой Поселок, – Гай не спрашивал, а просто сообщал.

– Да.

– Не надо…

– Послушай, мы ведь обо всем договорились, да?.. Идем-ка, покажу тебе одну вещь.

Крысолов легко соскочил на землю, и Гай последовал за ним – через «не могу». Воздух и солнце – потрясающий коктейль, в другое время Гай вздохнул бы полной грудью и глупо улыбнулся, он и теперь поддался обаянию этого дня – на секунду, не больше…

– Сюда, – позвал Крысолов.

Он стоял в двух шагах от того, что Гай привык считать дорожным указателем. На самом деде это был двухметровый древесный пень с приколоченной к нему трухлявой доской.

– Читаем, – торжественно объявил флейтист. – Что тут написано?

Надпись масляной краской, гласившая «Объезд», была теперь ярко освещена полуденным солнцем. Корявая стрелка отправляла путника к завалу из камней и глины – там, на берегу, где носятся потревоженные стрижи…

– Здесь написано, – глухо сказал Гай, – что не следует соваться, куда не следует.

– Хорошо, – сказал Крысолов с видимым удовольствием. – Не следует, стало быть, куда не следует, и следовать никак не может… Кто поставил этот указатель?

Гай коснулся столба кончиками пальцев. Растрескавшаяся кора была мокрой.

– Смотри, – вкрадчиво улыбнулся Крысолов.

Гай отдернул руку.

Мертвый указатель ожил. Сперва показалось, что он покрылся сплошным слоем суетящихся насекомых, но на влажной коре не было ни муравьишки – просто столб стремительно молодел. Будто кинопленку в ускоренном темпе пустили назад; исчезла надпись, сделанная белой масляной краской, проступила другая, сделанная желтой, и еще одна снова белой, и еще… Спустя несколько секунд «Объезд» исчез вовсе, а из трещин, щелей и пятен выступила совершенно другая надпись, темная, не очень четкая, на незнакомом с первого взгляда наречии.

– Ну, парень, ты ученый человек, без пяти минут бакалавр… Читай.

– Я не… – начал было Гай и осекся. Он понял, на каком языке сделана надпись – на его родном. Чуть не тысячелетней давности.

Запах аудиторий. Профессор-филолог, плакаты и схемы, словосочетания, выводимые мелом на доске…

Гай был неплохим учеником. Только не мог предположить, что вот так придется применять свое умение.

– «Прохожий, – начал он дрогнувшим голосом. – Ты вступаешь на землю общины…» Тут название.

– Какое? – спросил Крысолов все так же вкрадчиво.

Морщась от напряжения, Гай прочитал:

– «Горелая…» Вроде, Горелая Колокольня. Не, Горелая Башня…

– Браво! – флейтист в восторге обнажил белые зубы. – тебе это название ничего не говорит?

Гай поморщился. По дну его памяти прошла слабая тень – но внезапное озарение помешало ей пробиться наружу. Новая мысль была сильнее.

– Мне кое-что говорит другое, – сказал он медленно. – Судя по знакам, тексту около тысячи лет.

– Чуть меньше. Но где-то так.

– Ну? – Гай выжидательно поднял глаза.

– Ну? – Крысолов, похоже, не понял.

– Так какое дерево столько простоит?! Тут камни крошатся, не говоря уже о людях, которые и знать позабыли… А трухлявый пенек ничего себе стоит, а?

Крысолов расхохотался. Долгую минуту гай, насупившись, наблюдал за его смехом.

– Ох… молодец. Здраво рассуждаешь, и логика твоя безупречна…

Указатель за долю секунды вернулся в прежнее свое состояние; Гай отшатнулся.

– А теперь скажи мне, юноша, – голов флейтиста разом посерьезнел. – Знаешь такое слово – «проклятие»?

Гаю снова сделалось холодно.

– Вижу, что знаешь… Что, ты думаешь, долговечнее – деревяшка или проклятие?

– Проклятие, я думаю, – отозвался Гай хрипло.

– И правильно думаешь, – Крысолов помолчал, потом улыбнулся снова, и Гай почти обрадовался этой его улыбке. – Ну что, теперь поехали?

Гай обернулся и посмотрел на дорогу, уводящую в лес.

Она была живописна. Она была очень мила, эта дорога, в пятнах солнца и тени, удобная, гладкая, почти без рытвин, широкая, отличная дорога…

– Вы не передумаете? – спросил он одними губами.

Его спутник с улыбкой покачал головой.

– Что ж, – сказал Гай почти неслышно.

В последний момент у него мелькнула мысль о том, что будет, если посреди леса обломается машина; толку от этих дум не было никакого потому что не было выбора, и потому, что первые ветви уже сомкнулись за спиной.

Конечно же, ничего страшного в этом лесу не было. Разве что густ он был чрезвычайно, ну прямо неестественно густ, и, конечно, темноват. Ни полянки, ни тропинки – дорога, узкая и прямая, и ненормально гладкая – ни дерево не решится упасть, ни кустик не выберется за невидимую черту, чистая дорога, будто каждую ночь тут в поте лица вкалывают дорожные рабочие…

Гай поежился. Ему привиделись лесовики, зеленые и лохматые, с лопатами, с сигаретами в растрескавшихся деревянных губах…

Он криво усмехнулся. Чем мучиться всякий раз на Рыжей Трассе – не проще ли лесочком, напрямик, по этой приятной во всех отношениях дороге… Господи, о чем он думает?!

Он едва успел затормозить – дорогу перебежала мелкая зверушка, вроде хорька.

Беспечные твари, думал Гай, снова давя на газ и всматриваясь в обочины, беспечные твари живут непугано и не думают ни о каком проклятии… А при чем тут я?! Ладно, пусть страна эта проклята оптом, целиком, и все мы виноваты… Не то. Проповеди оставим отцу. Горелая Башня, вот… В любом селении была каланча, колокольня, сторожевой пост… Хм, в лесу? А был ли лес? Пожар… Каланча горела, может быть, вместе с поселком… Отсюда название. Горелая Башня.

– Кстати, – сказал вдруг Крысолов. – Возвращаясь к истории о неудачливом лекаре… Ты не хотел бы знать, что стало потом с его, гм, пациентами?

– Хотел бы, – медленно отозвался Гай. – Хотел бы… знать.

– Видишь ли… Случилось так, что их поступок не простился им. И они… короче, были наказаны.

– Кем? – спросил Гай машинально. И тут же прикусил язык; Крысолов, усмехаясь, опустил стекло и с удовольствием оперся на него локтем.

– Что же, – осторожно начал Гай, – к ним снова пришла болезнь?

– Болезнь не пришла, – отозвался Крысолов небрежно. – Они сами отправились… да, гуськом отправились в одно место. Про место я тебе рассказывать не буду – но, поверь, лучше бы им просто умереть.

Крысолов выжидательно замолчал. Гаю показалось, что он, мальчишка, без спросу заглянул в темный колодец, и оттуда, из бездны, на него дохнуло таким холодом и таким ужасом, что руки на руле помертвели.

– Их позвали, и они пошли, – медленно продолжал Крысолов. – Как ты думаешь, жестоко?

– Не мне судить, – с усилием выговорил Гай.

– Не тебе, – жестко подтвердил Крысолов. – Но я спросил сейчас твоего мнения – будь добр, ответь.

– Они были темные, бедные… люди, – с усилием выговорил Гай. Ослепленные… невежеством.

Он мельком взглянул на Крысолова – и замолчал, будто ему заткнули рот. Ему совершенно явственно увиделось, как из глаз Пестрого Флейтиста смотрит сейчас кто-то другой, для которого глаза эти только прорези маски. Наваждение продолжалось несколько секунд – а потом Крысолов усмехнулся, снова стал собой, и Гай увидел, как на лбу у него проступил незаметный прежде, косой белый шрам.

– Что же, ты их оправдываешь? – с усмешкой спросил Крысолов.

Гай заставил себя не отводить взгляда:

– Я… не оправдываю. Но так ли они виноваты… как велико… по-видимому… наказание?

– «По-видимому», – с ухмылкой передразнил его Крысолов.

Зависла пауза и длилась долго, пока фургончик, еле ползущий, не въехал в обочину.

– Не дорогу смотрел бы, – сказал флейтист сварливо, и Гай опомнился.

Они ехали и час, и другой; лес не менялся, и в нем кипела жизнь: кто-то хлопал крыльями, кто-то метался через дорогу, кто-то шуршал кустами, охотился, спасался, кто-то песнями подзывал подругу. По стволам плясали блики высокого солнца, но не один из них, как ни пытался, не мог добраться до земли. По крыше кабины время от времени молотили ветки, а Крысолов сидел, выставив локоть в окно, и вот уже минут сорок напевал городские песенки десятилетней давности, и снабжал их комментариями, и мешал Гаю думать, и в конце концов добился своего – Гай смеялся.

Сперва он хмыкал, стараясь удержать губы ровными, как линеечка; потом стал отворачиваться и хихикать и, наконец, сдался, расхохотался до слез, не умея уже ни размышлять, ни бояться, полностью отдаваясь чуть истеричному веселью и то и дело рискуя разбить машину. Кто бы сказал ему накануне, что на подступах к Пустому Поселку он будет ржать, как невоспитанная лошадь?!

От смеха проснулся голод, ранее заглушаемый страхом; я не боюсь, думал Гай удивленно. Я не боюсь и хочу жрать – стало быть, я либо храбрец, либо совсем отупел… Обедать, обедать, обедать!!

Отвечая на его мысли, впереди мелькнул просвет. Через минуту в полумраке леса встал вертикальный солнечный столб – показалась первая на их пути поляна.

– Стоп, – деловито сказал флейтист. – Здесь мы устроим маленький пикник. Господа экскурсанты, покиньте машину.

Гай секунду мешкал – а потом махнул рукой и вышел под солнце. Трава стояла выше колен, если это были колени Крысолова, а Гаю – чуть не по пояс; жадно раздувая ноздри, Гай остро ощутил вдруг, что жив, и пьянящий вкус жизни на какое-то время победил все прочие чувства.

Трава была влажной. Трава расступалась перед ним и снова смыкалась за спиной; он бежал и не понимал, что бежит, просто ноги то и дело подбрасывали его на полтора метра в небо, а небо начиналось прямо от кончиков травы.

– Эге… Прям-чисто кролик в степи. Тонконогая серна… Бегай-бегай, не стесняйся. Да бегай, чего уж там…

Крысолов сидел, подобрав под себя длинные босые ноги; перед ним на траве лежала его сумка, а рядом – чистая скатерть размером с полотенце; последующие полчаса из сумки на скатерть кочевали одно за другим яства, кушанья и блюда.

Обомлевший Гай следил, как сумка выдает порцию за порцией, и сперва с опаской, а потом все охотнее и охотнее знакомился с гастрономическими чудесами, которых он не то что не пробовал – слыхом не слыхивал; он ел – сначала вежливо, потом жадно, потом уже через силу, запивал темным напитком из фляги и закусывал пространными рассуждениями хозяина – потому что хозяином роскошного стола был, конечно, Крысолов.

– Повара, – говорил флейтист, плотоядно щурясь, – есть, по сути, лучшая часть человечества… С поварами мне всегда было легко. Жрецы алтаря, имя которому – желудок… И вот, случилась однажды забавная история. В одной заморской стране, в богатом городе, шикарном дворце местного султана поваром был некий Мустафа…

Гай уже не сидел, а лежал, опершись на локоть, и жевал травинку; рассказ про повара Мустафу лился, обволакивал, убаюкивал.

– А что потом?

– Потом было самое интересное. Ровно через три года я вернулся, как и обещал… Слушай, мы засиделись. Нам пора.

Крысолов поднял голову и посмотрел прямо на солнце, и Гай увидел, что смотрит он не щурясь, широко раскрытыми глазами, смотрит прямо на солнечный диск и не мигает, и Гаю снова стало не по себе.

Перед отъездом добрый Крысолов засунул в каждую клетку по солидному пучку сочной травы; Гай пытался было протестовать – велели в дороге нутрий не кормить – но потом сдался и махнул рукой. На место возбуждению и эйфории пришло равнодушное, сонное оцепенение.

– Так я закончу историю про повара, – продолжал Крысолов, трясясь в тесной кабине. – Когда я вернулся, бедняга струхнул… и все не мог решить, что ему делать – сбежать ли, а может, задобрить… Ты знаешь, у них там и тюрем-то нет, зато полно палачей с кнутами и палками, наказывают сплошь битьем, а если преступление серьезное, так и до смерти забивают… И вот, когда спозаранку прокричали трубы…

Длинный протяжный вопль, подхваченный эхом, покрыл урчание мотора, позвякивание клеток и голос рассказчика. Взвизгнули тормоза; Гай сильно ударился о руль, но не почувствовал боли.

– Вы слышите?!

Крысолов прервал рассказ на полуслове, нахмурился, вслушиваясь в тишину.

– Что это? – прошептал Гай, борясь с постыдным спазмом в животе.

– Это лес, – раздумчиво сказал флейтист. – Лес, понимаешь ли. Такое дело… Поехали.

– Может быть…

– Поехали-поехали. Трогай.

Гай повиновался; машина ползла вперед, и Гаю хотелось, чтобы она присела, подобрав колеса, вжалась в землю. А еще сильнее хотелось оказаться далеко-далеко, пусть хоть и в кабаке, пусть хоть и насмехаются, да хоть и драка…

Он вдруг напрягся, подавшись вперед; там, на обочине, в путанице света и тени ему померещился некий темный предмет. Нет, не померещился… Или… Нет…

– Лежит, – сказал он хрипло. Крысолов поднял брови; он смотрел туда же, куда и Гай.

– Лежит, – повторил Гай с отчаянием. – Вот…

Впереди, на краю дороги, среди грязноватой груды прелых прошлогодних листьев лежал человек.

Женщина.

Темно-синий поношенный плащ комом сбился на спине, до половины накрыв голову, оставляя на виду тонкую ногу в коричневом чулке и путаницу волос на затылке. Правая рука женщины, выброшенная вперед, еще минуту назад скребла глину; на хрупком запястье сидел массивный браслет желтого металла. Похоже, золотой.

– Господи, – пробормотал Гай глухо. Машина дернулась вперед; Крысолов опрокинулся на спинку сидения, а Гай уже тормозил, на ходу распахивая дверцу, другой рукой нащупывая аптечку под сидением, и руки тряслись:

– Господи…

– Ты куда? – резко бросил флейтист.

Гай уже спрыгнул на землю. Лихорадочно огляделся в поисках возможного врага – никого не увидел, шагнул к лежащей. На мгновение сделалось страшно до тошноты – странная женщина, может быть, мертвая, посреди леса – но Гай рывком преодолел слабость, сжал зубы, склонился, протянул руку, намереваясь отвести плащ…

Его грубо схватили за ворот. Подняли над землей и швырнули так, что он пролетел метра два и рухнул на дорогу.

Глаза Крысолова горели, как зеленые лампы; смерив Гая холодным взглядом, он носком босой ноги отодвинул в сторону упавшую аптечку:

– Ну, ты и…

Через секунду в руках у него оказалась флейта; Гай зажал уши руками.

Звук пробился и сквозь пальцы. Звук был нехороший, выворачивающий наизнанку, совершенно мучительный звук; Гай открыл было рот, но крикнуть не успел.

Не переставая играть, Крысолов обернулся к лежащему телу; тело дрогнуло. Тело конвульсивно дернулось – и перестало быть телом, скомканный плащ зашевелился, это был не плащ уже, а огромная черная перепонка, и под ней не было женского тела – слепая труба, похожая на обрубок змеиного тела, кожистый мешок с гроздью тонких суставчатых щупалец, так точно имитировавших черные человеческие волосы… И нога в коричневом чулке сделалась пульсирующей кишкой, а там, где Гаю мерещилось колено, открылся мутный, будто подернутый жиром глаз. И золотой браслет на запястье обернулся костяной пластинкой.

Гай подбросило, будто пружиной. Он отполз к фургону, спрятался за колесом и укусил себя за руку.

– Жизнь во всех ее проявлениях, – брезгливо заметил Крысолов. Живем, используя инстинкты. Причем приманки сразу две – добрый мальчик кидается спасать несчастную тетю, а жадный, к примеру, шоферюга захочет снять золотишко… Смотри, какая худая. Вот-вот с голоду околеет.

Кожистые бока неведомой твари поднимались и опадали; от булькающего хрипа, который при этом получался, Гая чуть не стошнило.

– Улиток, наверное, жрет… Потом как людей здесь, как я понял, давно не бывает. А кто бывает – у тех страх пересиливает и жадность, и это самое… благородство… Безнадежно. Безнадежно, – резюмировал он, обращаясь к кожистому мешку. Тот задергался, засучил лапами, и близкий к обмороку Гай разглядел на боку твари – широкую пасть. Как «молния» на переполненном чемодане; пасть опоясывала мешок по кругу, и Гай вдруг ясно вспомнил одного фермера, год назад пропавшего в окрестностях леса, косоглазого застенчивого парня, молчаливого, странноватого, немного «не в себе»…

Гай всхлипнул. Аптечка валялась на боку, потеряв в пыли баночку с нашатырным спиртом, пузырек йода и запечатанный в бумагу бинт.

Многочисленные ноги кожистой твари вдруг напряглись, поднимая тело почти вертикально, круглый глаз мигнул; Гай хрипло вскрикнул Крысолов удивленно поднял брови:

– Смотри ты…

Он вскинул руку, потом опустил, и страшное тело опрокинулось, осело, забилось в конвульсиях. Крысолов занес руку снова – тварь почти человеческим голосом застонала; рука упала – тварь распласталась среди листвы, и круглый глаз на кишкообразном отростке помутнел еще больше. Крысолов поднял руку в третий раз, задержал ее на весу, потом сказал со вздохом:

– Пошел вон.

Тварь дернулась; Крысолов убрал руку:

– Пошел вон, говорю!..

Тварь исчезла мгновенно – только что ворочалась в груде листьев и вот уже нет ее, взлетела по стволу, растворилась в ветвях.

– Вот и все, – рассеянно сообщил Крысолов.

Гай сидел, привалившись спиной к колесу, и смотрел, как он протирает флейту цветным лоскутком; закончив этот ритуал и спрятав дудочку в футляр, Крысолов наклонился, чтобы неторопливо и тщательно собрать содержимое аптечки. Потом вздохнул, в два широких шага подошел и остановился рядом:

– Зачем ты это сделал?

– Я ничего не делал, – ответил Гай с земли.

– Нет, ты сделал. Ты остановил машину, схватил этот вот смешной сундучок… Думаешь, тебе помог бы йод? После встречи с таким вот… гаденышем?

– Я думал…

– Ты вообще не думал. Ты схватил и побежал… теперь скажи мне зачем?..

Гай открыл было рот – но осекся под взглядом Крысолова. Потому что под этим взглядом любые слова казались смешной, игрушечной, затасканной чепухой.

– Посмотри на меня, – приказал флейтист.

Гай поднял голову. Лес качнулся и поплыл – недвижными оставались только две зеленые щели; потом на них медленно опустились веки. Крысолов зажмурился.

– А знаешь, – проговорил он, не открывая глаз, – как выглядел бы мир, если бы всякое так называемое доброе деяние… получало немедленную награду? Ну, хотя бы не наказывалось, а?..

Гай не знал, что ответить. Он слишком жалок и глуп.

Флейтист хмыкнул и посмотрел на небо.

– Нам пора, – сказал он прежним тоном. – Поехали.

Спустя еще час пути лес разбился о красную кирпичную стену. Ворота, крепкие, будто не знавшие времени, стояли распахнутыми заходи. Дорога и входила, и терялась где-то там, в глубине; Гай притормозил, беспомощно огляделся в поисках объездного пути – тщетно. У стен поселка лес смыкался, будто стража; над черной сутолокой строений нависала далекая башня. Каланча; Горелая Башня…

– Ну? – негромко спросил-приказал Крысолов.

Взвыл мотор.

В детстве он вот таким же образом пролистывал в книгах страшные страницы. Быстрее, и ничего с тобой не случится. Быстрее…

Машина еле ползла.

Мотор ревел – а фургончик тянулся, будто вязнущая в смоле букашка, Гай трясся, вцепившись в руль, а навстречу ему плыла главная улица Горелой Башни – Пустого Поселка, столь явно, полностью и давно пустого, что даже крапива не решается поселиться в тени здешних заборов. Даже могучий лес не умеет перешагнуть за ограду – ни травинки, ни муравья, ни птицы, вообще ничего живого, стерильно, пусто и чисто, Гай ощущает эту пустоту, это вкус погубленной воды, перекипяченной, много раз прогнанной сквозь кубы – вкус мертвой воды, в котором нет вообще НИЧЕГО…

– Ты смотри по сторонам, – все так же тихо попросил Крысолов. – Ты смотри, может, о чем-то захочешь вспомнить… Поговорить о чем-то, спросить, ты приглядись, разве не любопытно…

Гаю не было любопытно. Ничего любопытного нет в людском жилье, откуда людей изъяли внезапно и силой; мелкие, неуловимые детали человеческого присутствия делали всеобщую пустоту еще более жуткой. След деревянного башмака в грязи перед открытыми воротами. Повозка, груженная золотой соломой, свежей, никогда не знавшей дождя. Колодец с целехоньким ведром – подходи и пей… И, кажется, вода в ведре волнуется. Точно, волнуется, будто его только что поставили на землю, секунду назад… Гай уверен был, что, вздумай он коснуться колодезного ворота – ручка будет теплой. Теплой, тысячу лет хранящей тепло ладоней…

Здесь пахнет людьми. И одновременно здесь пахнет запустением невыносимый коктейль. И машина ползет, как во сне, ежесекундно одолевая невидимые преграды…

– Останови, Гай.

Кажется, Крысолов впервые назвал его по имени.

– Останови…

Гай, не задумываясь, вдавил в пол педаль газа; машина рванулась и тогда мотор захлебнулся. Заглох; фургончик неуклюже подпрыгнул, тряхнул клетками в кузове, вильнул – и въехал в невысокую оградку чьего-то палисадника.

И сразу стало тихо. Как в вате.

– Ну, Гай… Пойдем.

– Этого не было в договоре, – Гай смотрел прямо перед собой. В угол темного деревянного дома, под которым, возможно, при закладке положили живого петуха.

– Этого не было, – повторил он шепотом. – Мы так не договаривались.

Крысолов вздохнул:

– А ты бы не согласился. Если бы мы договаривались ТАК.

– А на фиг вам мое согласие?!

– Прекрати истерику. Есть некто, желающий тебя видеть. Сегодня. Сейчас. Для кого-то это очень важно, и я хотел бы, чтобы ты был похож на мужчину. Умеешь?

Гай молчал, пытаясь осознать глубину поглотившей его пропасти. Пропасти, которую он принял за лужу и смело прыгнул. И вот теперь летит, летит, а дна все нет и нет…

В устах Гая был сейчас единственный весомый аргумент. По крайней мере, совершенно искренний.

– Я боюсь…

– Я знаю.

– Я не хочу!..

– Но что делать-то…

А что делать-то, в тоске подумал Гай.

Крысолов легко соскочил на землю; сумка его осталась лежать на сидении, медленно соображавший Гай успел удивиться – надо же, всю дорогу держал, как сокровище, а теперь оставляет… Железные ступеньки кабины показались ему высокими, невозможно крутыми, и потому он выполз наружу неуклюже, как измазанная маслом вошь.

Истертые булыжники мостовой обожгли ему ноги. Ощущение было таким правдоподобным и сильным, что он с шипением втянул в себя воздух; по счастью, ожог существовал только в его воображении. Мостовая – Гай специально нагнулся, чтобы потрогать их рукой – была совершенно холодная. Как и подобает трупу.

Флейтист кивнул ему – и молча углубился в переулок, как бы не сомневаясь, что Гай последует за ним; и Гай последовал, будто собака на веревочке. Крысолов шагал размашисто и спокойно, будто по родной улице, будто в тысячный раз, будто на привычную работу; на работу, думал Гай, глядя, как мелькают босые пятки проводника. На работу, он завел на колокольне какую-то тварь и теперь кормит ее путниками… Бред. Нет, но откуда среди этих мощных, музейный строений взялся новенький, поблескивающий стеклом коттедж?!

Зрелище было настолько диким, что Гай замедлил шаги. На изящной скамейке у высокого крыльца лежала, развернув станицы, порнографическая газетка. С позавчерашним – Гай пригляделся – да, позавчерашним числом на уголке страницы…

Он припустил почти бегом. Почти догнал Крысолова, хотел крикнуть но крик не получился; проводник шагал легко и размеренно, не шагал даже – шествовал, будто свершая неведомый ритуал, и от прямой спины его веяло такой торжественной невозмутимостью, что Гай не решился приблизиться.

Тогда, в борьбе с цепенящим ужасом, он стал вслух считать шаги:

– Сто тридцать семь… сто тридцать восемь…

Крысолов свернул.

Новая улица, темнее и уже, стены, дома, ограды, снова стены, и все меньше окон, будто лица домов – без глазниц.

– Тысяча два… тысяча три…

Дрожащий голос Гая звучал все тише, пока не перешел в шепот, потом в хрип, а тогда и вовсе умолк.

Вот она, площадь у подножия колокольни. Странно большая, неправильной формы, мощеная булыжником площадь. А посреди нее…

Гай встал, как вкопанный.

Посреди площади торчал каменный палец. Веревки, впивающиеся в тело, улюлюканье толпы…

Каменный столб покрыт был слоем копоти. И помост вокруг усыпан пеплом.

И в какой-то момент Гаю стало даже легче – вот оно что, это просто тягостная вариация знакомого сна. Скверно, что сон вернулся – но из сна можно выскользнуть. Удрать, проснуться, уйти…

И он свирепо укусил себя за запястье. Все душой надеясь, что наваждение рухнет, что он проснется в проходной комнатке старухи Тины, посмотрит на часы и убедится, что опоздал на работу…

– Мало ли что человеку приснится, – сказал Крысолов, не оборачиваясь. – А вдруг тебе приснилось, что ты студент? Что ты подрабатываешь? Что ты везешь нутрий?..

В последних словах абсолютно серьезной фразы проклюнулась вдруг издевка; Гай тупо смотрел на свою руку – с белыми следами зубов. На его глазах следы наливались красным, и проступала даже кровь…

– А вот и нет, – сказал он, превозмогая озноб. – Я есть. Я родился, я вырос, я есть, черт побери, и мне ничего не снится… А здесь я не был. Никогда. Ни разу.

– Ты уверен?…

И Гай увидел, как Крысолов вынимает из футляра флейту. И хотел даже сказать что-то вроде «не надо», но слова так и застряли у него в горле.

– Иди сюда… Будешь стоять рядом. И не смей гнуться!.. – голос флейтиста вдруг занял собой всю площадь. И Гай увидел на месте своего проводника – темную громадину, чудовищный силуэт на фоне вдруг потемневшего неба. Увидел и отшатнулся – но его подхватили и рывком вздернули на помост.

Звук флейты.

Ничто в мире не может издавать такой звук. Это и не звук даже его слышат не ушами, а шкурой, пульсом, сердцем, и мир, заслышав его, треснул.

По одну сторону трещины остались деревни и Столицы, церкви и тюрьмы, базары и кладбища, больницы и бордели; по другую – безлюдная площадь, которая больше не была безлюдной.

Их сотни. Их много сотен; Их выплеснули узкие улицы, или они вышли из-под земли, а может быть, они всегда стояли тут в ожидании этого дня. А теперь день настал, и для них не было ничего страшнее, чем опоздать на Зов. Площадь была уже полна, а они все прибывали и прибывали. Гай корчился от проникающего под кожу звука, и вот тогда, когда терпеть уже не оставалось сил – звук оборвался.

Ни шороха, ни шепота. Сотни лихорадочно блестящих глаз.

На Горелой Башне гулко и страшно ударил колокол.

– Все ли явились, палачи?

Это не был голос Крысолова, и вряд ли это вообще был человеческий голос. Гай взглянул – и тут же пожалел, потому что на месте Крысолова высилась фигура, уместная разве что в кошмарном сне. Пылали зеленые лампы на месте глаз, и черными складками опадала зубчатая, проедающая пространство тень, и когда фигура повелительным жестом подняла руку ударил красный сполох на месте колечка с камушком.

– Все, – отозвался из толпы голос, подобный деревянному стуку.

– Вы не забыли? – спросил Тот, кто был Крысоловом.

– Мы помним, – сказал другой мертвый голос.

Страшная рука вдруг вытянулась, указывая прямо на Гая:

– Вот он.

Гай хотел вздохнуть – но ведающие дыханием мышцы не послушались, сведенные судорогой. Бежать было некуда, ноги, казалось, по колено вросли в каменный помост, страшно хотелось кричать – но в этот момент он ясно услышал голос прежнего Крысолова:

– Спокойно, парень. Спокойно, мальчик, это всего лишь я!..

Сотни измученных глаз смотрели прямо на Гая.

– Узнаете? – спросил нечеловеческий голос, а в это время сильная и вполне человеческая рука предусмотрительно взяла Гая повыше локтя.

– Да, – пронеслось по площади, будто вздох. – Да, да, да… Это он…

Это не я, хотел крикнуть Гай, рванулся, но держащая его рука тотчас же превратилась в стальной капкан. Гай обмяк, и тогда площадь колыхнулась, вздохнула и опустилась на колени.

– Отпусти нас, – донеслось из коленопреклоненной толпы. – Мы достаточно наказаны.

– Не я прощаю, – сказал Тот, кто был Крысоловом. – Прощает теперь он, – и черная рука с красным сполохом снова указала на Гая, и тому показалось, что вытянутый палец болезненно вошел ему в сердце.

Толпа вновь колыхнулась – и замерла. Гай различал теперь лица. Молодые, старые, худые, одутловатые лица, и лица со следами былой красоты; из-под капюшонов, шляп и платков, и даже металлических шлемов, воспаленные, опухшие глаза и глаза ясные, почти детские – и все с одинаковым выражением. Так смотрит на жестокого хозяина несчастная, давно отчаявшаяся собака.

– Вот, посмотри, – медленно сказал Гаю Тот, кто был Крысоловом. Посмотри хорошо… потому что судьба их зависит от тебя.

– И что я должен сделать? – спросил Гай неслышно, но Тот, кто был Крысоловом, услышал все равно. Темная фигура колыхнулась:

– Ты ничего не должен. Можешь простить их, но можешь и не прощать. Это твое право… но вот раньше, чем ты решишь, все же посмотри внимательнее. Ты понял?

– Да…

– Время есть. Смотри.

И на площадь снова опустилась тишина; Гай стоял, и ему казалось, что все эти лица, лица смотрящих на него, что они плывут по кругу, плывут, не дыша и не оставляя застывшей мольбы. Ему снова сделалось жутко – но на этот раз он боялся не за себя. А за кого – никак не мог понять.

Незнакомые лица. Желтые, как воск; откуда они явились? И что довелось им ТАМ пережить? «Отпусти нас, мы достаточно наказаны»… Меру наказания определяет – кто?..

– Если я не прощу…

– Они отправятся туда, откуда пришли.

– Это… за то, что сложили мне костер?

– Да… но смотри сам.

И Гай стал смотреть снова, и на этот раз в мешанине лиц ему померещилось движение. Чьи-то испуганно дрогнувшие веки, чьи-то забегавшие, слезящиеся глаза…

Он пошатнулся.

…»Дай! А ну дай, дай я, пропусти!..» – «Ры-ижие, мать их растак, расплоди-или…» – «Дай, скотина, пройти дай…» – «А вот кому медок, кому медок сладенький!» – «Морду-то ему подправь, забор подравняй…» – «Сволочи, не трогайте, сволочи!!» – «Ща, щенок, получишь тоже…»

Базар. Ярмарка, бьющий в глаза свет, цветные навесы, золотая солома, томатный сок… Золотые волосы Иля, кровь, кровь, перемазанные кровью тяжелые сапоги…

Гай схватил себя за горло. Таким явственным было воспоминание. Таким… будто вчера…

– Сволочи, – прошептал он сквозь слезы. И увидел, как померкли глаза, посерели молящие лица. Молчаливый обреченный крик.

– Сволочи… Убийцы…

Движение на коленопреклоненной площади. Зеленые огни на лице Того, кто был Крысоловом:

– Смотри еще.

Гай сглотнул. Потому что и смотреть уже не надо было – он ВИДЕЛ и так.

Рваная юбка. Прыгающие губы девочки по имени Ольга, веревка, неумело спрятанная за спиной – «Не стану жить… все равно»… Душная темнота летнего вечера, он не видел этого, но знает, как это было «Тихо, тихо, не обидим…» – «Да придержи ее, кусается, стерва…» «Тихо, тихо, не то щас больно будет, слышишь?..» Блестящие бороздки слез, угасшие, тусклые от отчаяния глаза…

Гай медленно провел рукой по ее спутанным волосам. По горячей голове, существующей только в его воображении; убивать нехорошо. Если бы я ВАС тогда нашел…

Откуда навязчивое чувство, что и ЭТИ здесь? Что и они, чьих лиц он не помнит, стоят сейчас на коленях в прочей толпе, и для них тоже миновала тысяча лет искупления… И теперь они тоже каются и умоляют… ЭТИ?! О чем, собственно?..

– А почему именно я должен их прощать? Разве я Бог – прощать?!

– Как знаешь… Не поступай, как Бог. Поступай, как ты… как хочешь. Как можешь.

– Никак не могу…

– Смотри. Смотри еще.

Гай повернулся, уводя взгляд от восковых, умоляющих лиц. Повернулся, шатаясь, подошел к столбу. Провел рукой – пальцы покрылись копотью; медленно опустился на камни помоста. Потянулся к вороту рубашки, но рубашки не было, рука наткнулась на мешковину – одеяние смертника.

«Они были темные, бедные… люди… Ослепленные… невежеством.» «Что же, ты их оправдываешь?» – «Я не оправдываю, но…»

– Это несправедливо, – сказал он глухо. – Нельзя одновременно… на одних и тех же весах… бедных, запуганных темных людей… которые не ведали, что творят… и… этих. Так нельзя, всех вместе, одним судом, так нельзя…

– Здесь не розничная торговля, – это был голос прежнего Крысолова, негромкий и язвительный, – здесь все только оптом… По-крупному. А «ведают» или «не ведают»… Люди, в общем-то, на то и люди, чтобы вот именно ВЕДАТЬ. Суди сам… Я не тороплю.

Гай откинул голову, прислонившись затылком к столбу. Закрыл глаза, но взгляды тех, кто собрался на площади, пробивались, кажется, даже под опущенные веки.

Вот оно что… Вот этот сон.

Не то город, не то поселок с уродливо узкими и кривыми улочками, а над ними… Небо… неестественно желтым… безлицая толпа… с низким утробным воем, и он знал, куда его тащат, но не мог вырваться из цепких многопалых рук, но страшнее всего… начинал различать лица; выкрикивала проклятия мать, грозил тяжелой палкой учитель Ким, скалились школьные приятели, мелькало перекошенное ненавистью лицо старой Тины – и Ольга, Ольга, Ольга… Гай пытался поймать ее взгляд, но…

…Железные веревки, не мог пошевелиться, привязанный к столбу, его заваливали вязанками хвороста выше глаз…

Стоп. Не то; почему среди толпы…

Он поднялся. Подошел к краю помоста, уставился в толпу пристально и жадно; воспаленные глаза не смели больше вопить о пощаде – глаза молчали, и на дне их лежало понимание. Собственной обреченности. И, что самое страшное – справедливости вынесенного приговора…

Гай всматривался. Не могло ему мерещиться – во сне он видел среди НИХ и мать, и учителя, и Ольгу тоже видел, а ведь если это так…

Он смотрел и вглядывался, и время от времени сердце его прыгало к горлу – он узнавал. Лысина учителя – но нет, это не он; глядящие из-за чужих сомкнувшихся спин робкие глаза Ольги – но нет, не она, привиделось, показалось… Плащ точно такой же, как у Тины, а это кто, мама?! Нет…

– Наваждение, – сказал он беззвучно, но Тот, кто был Крысоловом, снова услышал:

– Смотри. Думай.

– Я не могу… Нет, я так не могу.

– Никто не требует невозможного… Стало быть, они обречены.

По площади прошел стон. Жуткий звук, мгновенный и еле слышный; прошел, прокатился волной – и стих. И все они стали опускать глаза.

По одному. Постепенно. Беззвучно. Только что человек смотрел, исходя мольбой о милосердии – и вот взгляд его погас, как свечки. Потупился, ушел в землю – «если ты так решил, значит, это справедливо».

«Если ты так решил, значит это справедливо».

«Если ты так решил…»

Вся площадь, вся огромная площадь, многие сотни людей. Один за другим уходящие взгляды. Опустившиеся на лица капюшоны, склоненные головы, полная тишина.

– Чем они наказаны? – спросил Гай быстро.

Черная фигура чуть заметно покачнулась:

– Не твоего ума дело.

– Но я же должен…

– Не должен.

– Именно я? Почему?!

– По кочану.

Гай вздрогнул. Слишком резкий диссонанс – бесстрастная черная громадина, онемевшая от отчаяния площадь – и этот насмешливый, нарочито язвительный ответ.

Он вернулся к столбу. Сел у его подножия; площадь смотрела вниз. Все взгляды лежали на земле, и казалось, что земля эта покрыта истлевшими, свернувшимися в трубочку судьбами.

– Я думаю, они раскаялись, – сказал он хрипло. – Я прощаю их.

Слова стоили ему дорого; выговорив их, он ощутил одновременно и тяжесть, и облегчение. И теперь…

Он смотрел на площадь – и видел все те же опущенные головы. Все те же согбенные спины, и молчание длилось, длилось…

Ничего не произошло. Ничего не изменилось.

– Сказать мало, – медленно отозвался Тот, кто был Крысоловом. – Ты сказал… а простить-то и не простил.

– Значит, у меня не получится, – сказал Гай шепотом. – Я… не святой, чтобы…

Молчание. Над склоненными головами плыл явственный запах земли развороченной. Глинистой. Такой, что Гаю без усилия увиделась яма, в которую опускали гроб с изувеченным телом Иля…

«…Нет, темнота не страшная, ты представь, что это она тебя боится… Не ты – ее, а она тебя, понимаешь, вот и скажи – темнота, я добрый, не обижу…»

Гай всхлипнул.

Все напрасно. Ничего нет. Гимн бессилию, обреченности, тоске и смерти. Молча тоскует площадь, а он – что он может сделать?! ЗАБЫТЬ?

А как можно простить, не забывая?

С другой стороны, какой прок в прощении, если – не помнить?..

– Я прощаю вас, – сказал он еле слышно.

Ничего не произошло. Только ниже наклонились головы.

«Нет, темнота не страшная… Не бойся темноты, Гай. Ведь по другую ее сторону, ты знаешь, есть твой дом, и мы тебя любим и ждем…»

– Ну какие вы сволочи, – сказал Гай сквозь слезы. – Ну как я вас ненавижу, ну что вы со мной делаете… Ну зачем мне это надо, за что… Какие вы гады, какие… ну… я…

Он закрыл лицо ладонями. И прошептал, давясь слезами:

– …прощаю…

Земля дрогнула.

В следующую секунду дома вокруг площади стали падать.

Они рушились беззвучно, не рушились даже, а рассыпались в прах сначала обнажался остов, потом оставалась медленно оседающая туча пыли. Гай стоял на коленях – и смотрел на этот конец света, пока камни под ним не заплясали, разъезжаясь; закопченный каменный палец накренился и рухнул, распавшись в ничто. Дольше всего держалась колокольня, но и она наконец уронила онемевший колокол и превратилась в груду поросших мхом камней. Распад закончился.

Пустого Поселка, именовавшегося когда-то Горелой Башней, теперь не существовало. Были развалины – древние, затянутые корнями, поросшие кустарником, завоеванные лесом, большей частью неразличимые среди буйной зелени, и единственным знаком цивилизации был автофургон, ожидающий совсем неподалеку, посреди узенькой, поросшей травой дорожки.

Гай сидел на вросшем в землю камне, среди желтой, годами осыпавшейся хвои. И дышал хвоей, а неторопливый лесной ветер потихоньку остужал горящие, прямо-таки воспаленные щеки.

Крысолов деловито стряхнул глину с выцвевших защитных штанов. Присел рядом, отыскал среди хвои камешек, подбросил высоко вверх, ловко поймал. Протянул Гаю:

– На.

Гай взял, подержал на ладони, потом спросил:

– Зачем?

Крысолов пожал плечами:

– Мало ли… Видишь, там дырочка. Талисман…

На обломок столетнего пня села непуганная синица. Где-то заверещала цикада, и голос ее был голосом горячего, безмятежного лета. Цикаде ответила другая – теперь они верещали дуэтом.

Гай бездумно ощупал себя – рубашка, штаны… и воспоминание о балахоне из мешковины. Пальцы помнят… тело помнит, каково это на ощупь…

– Как ты? – негромко спросил флейтист. – Все в порядке?

Гай спрятал лицо в колени и заплакал. Захлебываясь, навзрыд, без оглядки; его слышали только синица и Крысолов. Цикады не в счет – все цикады мира слушают только себя…

Синица удивленно пискнула. Крысолов молчал.

За лесом садилось солнце.

– Мне жалко, – сказал Гай выплакавшись. – Слишком… мне жалко. Этот мир… мне не нравится. Я не хочу… в нем…

– Подумай, – медленно отозвался Крысолов.

Косые лучи заходящего солнца осветили верхушки сосен. По колену Гая взбиралась зеленая меховая гусеница; захлопали чьи-то крылья.

– Мне простятся эти слова? – спросил Гай шепотом.

– Уже простились. За сегодняшний день тебе многое… ну, пойдем. Там ждут тебя твои животные…

Солнце село. Свечки сосен погасли; синица вспорхнула и полетела в лес.

– Где они теперь? – тихо спросил Гай.

– Не задавай глупых вопросов. Это знание не для тебя.

– Я не понимаю одного…

– Ты не одного – ты многого не понимаешь… Вставай, не сиди, время, время, поехали…

Крысолов уже шел к машине; Гай беспомощно проговорил ему в спину:

– Но ведь если… это было со мной, и если… срок их наказания прошел, заклятие снято… то и я тоже должен был… с ними? уйти?…

Крысолов остановился. Медленно оглянулся через плечо:

– Ты и правда в этом что-то понимаешь?.. Фольклорист… Не ешь меня глазами, ничего нового не увидишь. Вставай, пойдем.

Гай поднялся.

– Так… да или нет?..

Крысолов вздохнул. Пробормотал с видимой неохотой:

– Да. По закону – должен.

– Значит…

– Молчи. Ни слова. Считай, что один твой знакомый взял тебя на поруки.

* * *

Когда машина, выехав из леса, выбралась на накатанную Рыжую Трассу, сумерки уже сгустились.

– Тебя не хватились? – поинтересовался Крысолов.

Он по-прежнему сидел рядом с Гаем, выставив локоть в окно.

– Рано еще… – неуверенно пробормотал Гай. И включил фары. До фермы оставался от силы час пути.

– Смотри, луна всходит… – Крысолов удовлетворенно улыбался. Над горизонтом поднимался красно-желтый тяжелый диск.

– Полнолуние… – Гай не то удивился, а не то и задумался.

– Ты же специалист, – подмигнул Крысолов. – Полнолуние, да…

Гай молчал. Ему слишком много хотелось сказать и о многом спросить, но он молчал, почти полчаса, пока Крысолов не тронул его за плечо:

– Останови… Здесь я выйду.

Машина остановилась; дверцы распахнулись одновременно с двух сторон. Гай молча подошел к флейтисту.

– Смотри, – Крысолов указал в сторону, где, еле видимые в сумерках, стояли у дороги несколько сухих деревьев. – Знаешь легенду… про этих?

Темные массивные фигуры, нависающие над рощей и над дорогой, простирали изломанные ветки к луне. Гай неуверенно улыбнулся:

– Их зовут… «молящимися». Так их зовут…

– Да, – кивнул Крысолов. – Это были люди, могучее, сильное племя. В один прекрасный день оно отказалось поклоняться лесному богу и обратилось к Небу. Но Небо было высоко, а лесной бог жил среди них, он разгневался и сказал: «Вечно вы будете молить Небо о пощаде, но Небо не услышит вас». Тогда они вросли в землю и с тех самых пор протягивают руки в молитве, а Небо глухо… Вот так, Гай. Я прощаюсь с тобой. Ничего не бойся – все будет хорошо. Счастливого пути.

Он повернулся и пошел в темноту, легко и бесшумно, залитый светом луны; Гай стоял и смотрел ему вслед, потому машинально сунул руку в карман – рука коснулась камушка из стен Горелой Башни.

– Подождите! – крикнул Гай и кинулся догонять.

Уходящий обернулся; в свете луны Гай увидел, что он улыбается.

– Я хотел сказать… – Гай перевел дыхание. Он не знал, что говорить. А говорить мучительно хотелось, а Крысолов ждал, улыбаясь, и Гай наконец-то выдавил еле слышное:

– Я… благодарен. Прощайте.

– До свидания, – Крысолов снова блеснул белыми зубами.

– Можно спросить?

– Конечно.

– А может быть, Небо их все-таки услышит?

Оба посмотрели туда, где с отчаянной мольбой тянулись к небу сухие ветки.

– Кто знает, – ответил Крысолов. – Кто знает.

Вне

И тогда лабиринт коридоров оборвался, и они влетели в огромный, пыльный, заваленный рухлядью зал; прямо перед ними оказалась чья-то широкая спина, и Щек замер, изо всех сил прижимая к себе Дану.

Прямо вслед за ними в зал влетел начальник стражи в сопровождении озверелой шестерки автоматчиков; увидев широкую спину, все семеро тихо выстроились вдоль стены.

– Это кто же такой доблестный, – пробормотал Бог, не оборачиваясь, – какой же такой надежный страж не умеет остановить и урезонить мальчика и девочку?

Автоматчики молчали. Начальник стражи вытер ладонью мокрый лоб:

– Это не девочка. Это берегиня, Господи, в нее фиг попадешь.

Бог наконец обернулся; на узком столике перед ним помещалась объемная, многоэтажная, страшно сложная игра.

Автоматчики вытянулись в струнку, а начальник стражи, наоборот, присел. Не верилось, что вся эта свора еще пять минут назад исходила жаждой убийства.

– Берегиня, – сказал Бог, оглядев Дану. – Берегиня и пастушок, его взгляд уперся в Щека, и тот сразу понял, отчего присел начальник стражи.

Бог вытащил из нагрудного кармана измятую пачку сигарет. Из недр захламленного зала печально и длинно пробили часы.

– Значит, так, – сказал Бог, с сожалением втягивая в себя жидкий серый дымок. – Если мальчик и берегиня все же прорвались, то следует соблюсти справедливость. Как тебя зовут, я забыл?

– Щек, – сказал Щек непослушным языком.

– Опять Щек, – Бог усмехнулся чему-то, понятному ему одному. – Хорошо. Чего ты хочешь?

– Свободы, – сказал Щек увереннее. – Я свободный человек. Я хочу наружу. А если.

Он готов был произнести сейчас самые страшные клятвы и самые нелепые угрозы, привести самые убедительные доводы в защиту своего права – однако речь его оборвали на корню.

– Да, – сказал Бог. – Очень хорошо. Может быть, ты неправильно понял, но никто не собирается тебя удерживать, Щек. Де. то есть берегиня с тобой?

Щек молчал, ошарашенный.

– С ним, – вмешался начальник стражи. – Если б не берегиня, фиг бы он ушел!

– Хорошо, – Бог снова склонился над своей игрой и осторожно перевел с позиции на позицию крохотную пульсирующую фигурку. – Идите, ради бога. Только ведь жить там, Щек, нельзя. Нечего кушать и нечем дышать, и отовсюду лезет такая-сякая гадость. Ты-то, может, и выживешь, а берегини, – он покосился на Дану, – берегини там и три дня не живут. Иди, только знай, что обратно под купол никто тебя не пустит. Иди.

Сигарета в его руке роняла красивый пушистый пепел. Начальник стражи смерил Щека торжествующим взглядом. Дана чуть слышно вздохнула и плотнее прижалась к Щековым ребрам.

Бог снова поднял голову:

– Ну что ты смотришь? Знаешь, чего мне стоит этот купол и те, кто под ним живут? Хочешь свободы – вперед. Беглец чер-ртов. Бунтарь. Повстанец, – он скривил губы и вернулся к своей игре.

Снова стало тихо. Где-то в глубинах зала осыпался песок.

– Так, это. Вывести их? – несмело поинтересовался начальник стражи.

– Да, – резко сказал Бог. – Только дай ему бумагу и перо. Пусть напишет, что я скажу. Для очистки совести. моей.

Онемевшими пальцами Щек разгладил на колене поднесенный начальником жесткий бумажный листок. Вопросительно глянул на Бога.

– Я, такой-то такой-то. Согласен покинуть пределы купола добровольно и без принуждения. Я осознаю необратимость своего поступка и знаю, что ждет меня снаружи. Подпись. Все.

– И она пусть напишет, – предложил начальник стражи.

– Берегини по нашим законам недееспособны, – Бог вытащил следующую сигарету. – Идет с ним – пусть идет. Хоть и жаль, – и он снова глубоко затянулся.

– Я вам не верю, – сказал Щек. – Там. За куполом. Есть жизнь. Другая и. лучше.

– Очень хорошо, – отозвался Бог равнодушно. – Пойди и проверь.

Щек посмотрел на Дану – круглые синие глаза на узком, как стебелек, лице.

– А если. начал он, запинаясь, – если. вы мне покажете?

– Что? – удивился Бог.

– То, что. там. Чтобы я посмотрел.

Бог присвистнул:

– Надо же! Щек, ты мне либо веришь, либо нет, либо идешь, либо.

– Пусть идет, – усмехнулся начальник стражи.

– Они лгут, – тонко сказала Дана. – Купол. Не людей спасает от того, что снаружи, а то, что снаружи, спасает от людей.

– Как витиевато ты изъясняешься, де. то есть берегиня, – Бог равнодушно отвернулся к своей игре. Пробормотал, не поднимая головы: А кто это тебе такое интересное рассказал, а?

– Разузнать? – деловито поинтересовался начальник стражи.

Дана снова вздохнула – Щек осторожно сдавил ее плечи.

– Фиг ты разузнаешь, – отозвался Бог голосом начальника стражи. После паузы добавил уже своим голосом: – Да и не надо. Зачем. Все равно.

– Там жизнь, – сказала Дана. – там небо. Желтое-желтое небо и синее солнце.

Бог фыркнул:

– Обычно бывает наоборот. Впрочем, там ничего нет ни желтого, ни синего. Ничего.

– Есть, – сказала Дана. – там деревья.

– Пожалей ее, Щек, – серьезно сказал Бог. – Не надо. Не ходи.

Люк занимал полстены – от пола до потолка.

– После того, как отвалится люк, назад пути не будет, – сказал Бог. – Мне, собственно все равно. Ну почему ты мне не веришь?!

Щек молчал и кусал губы.

Дана улыбнулась:

– Ты увидишь, Щек. Там облака.

Люк упал.

Оскол

Пролог

«И говорят, что этот пленник был господину дороже, чем родной отец. Что пленник ел на золоте и спал на бархате, а снаружи, за крепкими стенами, ежечасно сменялась стража – пуще глаза берег господин пленника своего… Смертью карал за небрежность на посту… И, говорят, каждый день приходил в покои к пленнику своему и то говорил с ним ласково, то проклинал и скрежетал зубами – но ни разу не посмел и пальцем коснуться пленника своего…

И случилось так, что однажды утром нашли пленника мертвого в бассейне с фиалковой водой. Говорят, что сам он искал свою смерть и нашел – господин, узнав об этом, сделался белее полотна, и страшными стали глаза его. И он пинал ногами равнодушный труп, и изрыгал проклятия, от которых дрожали стены, и велел казнить слуг и стражей, что не доглядели… А на другой день тих сделался и болезнен. А на третий день приказал выкопать труп из могилы, и хватал мертвеца за синие руки, и рыдал, и молил о чем-то – но нем и бесстрастен оставался освободившийся пленник, и господин захирел, заболел и умер над трупом спустя десять дней, умер в судорогах и мучениях…»

* * *

Три лошади гуськом вышли из леса, а небо к тому времени сделалось уже настолько светлым, что можно было различить лица всадников. Двое казались довольными и злыми, третий сутулился и держал голову так низко, что волосы свешивались на лицо грязным мешком – а может быть, это и был мешок, не зря так удовлетворенно ухмылялись спутники, не зря один из них вел лошадь сутулого на коротком поводу. У подножия холма кавалькада замедлила шаг; перед путниками вставал, не желая более прятаться, замок.

* * *

«…давняя недобрая слава. Чужие люди избегали стучаться в его ворота, зато свои никогда не уходили дольше чем на дневной переход. Всякое говорили, и кое-кто верил слухам, но много было и таких, кто знал правду…

Говорят, что только раз в столетие земля рождает таких, как Оскол.»

* * *

– …Пусти меня. Мне нужно видеть…

– Ты выбрал, – с некоторым сожалением отозвался стражник из смотрового окошка.

– Гады, – бессильно пробормотал проситель, бледный парень в грязной кожаной куртке. – Я не хочу так подыхать… Ты!! – в голосе его прорезались вдруг повелительные нотки. – Позови его, скажи, что я…

Требовательный окрик сорвался, обернувшись скулежем. Скрученный судорогой, парень опустился на траву у ворот.

Тем временем кавалькада из трех всадников приблизилась.

– Почто? – осведомился страж, на всякий случай прикрывая свое окошко.

– По делу, – усмехнулся тот, что ехал первым. – Дело сделали, заказ везем.

Проситель в грязной куртке вдруг кинулся вперед, вцепился приезжему в ногу:

– Лесь… Батюшкой твоим… умоляю… возьми меня…

– Гони его, – буркнул стражник. – Сам, дубина, сбег… а теперь бьется под воротами вторые сутки, как та муха, право слово…

– Дурак, – пробормотал приезжий Лесь, отводя глаза. – Что ж я сделаю теперь…

Оба его спутника молчали. Один таращился на несчастного парня с ужасом и недоумением – другой мерно покачивался в седле, руки его были связаны за спиной, а голова и грудь закрыты балахоном из мешковины, поэтому ни возраст, ни пол пленника не поддавались определению.

Парень в кожаной куртке взвизгнул – его отпихнули с дороги; отброшенный на обочину, он снова получил возможность до хрипоты молить, проклинать и биться о створки ворот.

* * *

– Я не пойду, – младший из приезжих нервно попятился от обитой железом двери. Товарищ его был мрачен.

Слуга, данный в сопровождение, презрительно скривил губы:

– С единого раза ничего тебе не станет, дурень… Ежели б с одного раза – так по сотне людей ежедня под воротами… собирались бы… эдак здоровья у господина не хватило бы – со всем миром водиться…

Слуга демонстративно не замечал третьего визитера, того, что явился в гости с мешком на голове. Руки пленнику развязали и обходились вежливенько – но все равно приходилось тащить его чуть ли не волоком. Не желал переставлять ноги, стервец. Или не мог.

* * *

…Лет шестнадцать-семнадцать на вид. Это обнаружилось, когда с головы ее стянули мешковину; тонкое серое лицо в дорожках высохших слез. Волосы стянуты были узлом на затылке, и такое впечатление, что не она сама их стянула – чужая рука устроила эту уродливую прическу, заботясь, чтобы ловчее пришелся не голову мешок…

Она сидела в глубоком кресле – там, куда ее усадили. Прежде сутулая спина ее теперь распрямилась – по привычке ли, из остатков ли гордости.

Суетливый писец пристроился на углу стола и нервно тюкнул пером по дну чернильницы. Господин поморщился:

– Так. «Сиятельному князю – лично, в светлые руки… Соболезнуя в скорби, любезный недруг, спешим тем не менее утешить вас, ибо не дикий зверь растерзал дочь вашу Яну… во время конной прогулки, как вы уже, должно быть, в горе вашем уверились… Негоже юным девицам знатного происхождения прогуливаться верхом без надлежащей охраны, а потому, заботясь о мире и спокойствии в Межгорье… о предотвращении кровопролитных распрей… о должном равновесии, а также о собственной безопасности…»

Писец скрипел пером, не поднимая головы. Писец был молод, белобрыс и тощ. И явно чем-то подавлен.

– «…я взял на себя смелость пригласить означенную девицу Яну в замок Оскол с визитом, где и намерен наслаждаться ее обществом приблизительно три недели… причем здоровье и невинность вашей дочери, разумеется, не пострадают. Остаюсь вечно ваш почтительный недруг, Яр Сигги Оскол… Писано от весеннего равноденствия четырнадцатого дня». Точка…

Перо споткнулось. Царапнуло, прорывая бумагу, торопливо нырнуло в чернильницу, вернулось к делу снова – но уже спустя мгновение писец застыл, глядя на расплывающуюся из-под руки аспидную кляксу.

Пауза получилась такая длинная, что даже девушка, неподвижно сидевшая в кресле, решилась приподнять голову.

– Живо перепиши… Сегодня я добрый.

Писец работал, сверяясь с испорченной бумагой. Соперничая со скрипом пера, в щели под окном потрескивал сверчок.

– Зачем я вам нужна?

Девушка не удержалась-таки – заговорила. Слова ее падали, как талая вода – холодно и горделиво; другое дело, что на бледном лице с неотертыми следами слез грозная мина выглядела скорее жалко, нежели надменно.

– Зачем я понадобилась вам, господин недруг? Учитывая сохранность моего здоровья… и невинности? Чего вы потребуете от моего несчастного отца?

– Требовать? – с улыбкой спросил тот, кого звали Яром Осколом. – Требовать?.. Нет.

– Войско Сотки разнесет ваше гнездо по камушку!

– Вряд ли…

Писец вдруг прервал работу. Встал, молитвенно складывая перепачканные чернилами руки:

– Господин… Велите… наказать… Только… дружок мой, вроде как брат… Под воротами… другой день… помирает.

– Знаю, – сухо отозвался Оскол. – Дальше?

Писец трясся – но с упрямством, достойным лучшего применения, продолжал:

– Помилования… прошу. Для брата… Дурак он, ну дурак, ну так все мы дураки… Все мы дети ваши дурные, не губите… пожалеть бы… милости…

Писец осекся. Под взглядом хозяина скорчился, сник и вернулся к работе; девушка, ослабев, согнула наконец свою гордую спину. Опустила лицо на сплетенные пальцы.

– Вам дадут возможность помыться и отдохнуть, – негромко сказал Оскол. – И приготовьтесь к тому, что мы будем часто видеться. Очень часто и подолгу. С утра и до вечера… Закончил? – последний вопрос обращен был к писцу.

Писец деревянно поклонился. Оскол принял бумагу, бегло просмотрел и остался доволен. Коснулся маленького гонга, призывая слугу:

– Письмо отправить с голубем – немедленно… Этот, у ворот, не помер еще?..

…Тот самый парень в грязной кожаной куртке, странно скособочившись, шагнул через порог. Схватил воздух ртом, застонал, грохнулся на пол, так что полетели в разные стороны комья засохшей глины. Оскол поморщился, наполовину брезгливо, наполовину сочувственно, подошел к коленоприклоненному и крепко взял за всклокоченные волосы.

Серое лицо парня, понемногу расслабляясь, наливалось краской. В молчании, нарушаемом лишь скрипом сверчка, прошла минута. Парень вздохнул; по физиономии его растекалось теперь неописуемое блаженство.

– Ты… милостив…

– Я рационален, – Оскол убрал руку, вытер ладонь шелковым платком. – Теперь мне понадобятся люди… Ступай. Впредь будь умнее.

Девушка смотрела с ужасом.

* * *

Грузный мужчина с седеющими висками катал по столу шарики из воска. Свечи трещали, оплывали тяжелыми каплями, воск жег мужчине пальцы – но он не замечал боли, желтые шарики множились на столе, собирались грудой, как черепа на старом поле битвы.

– Сколько времени понадобится Осколу…

– Чтобы привязать ее… полностью? Она молода… и порывиста… Хватит и двух недель.

Собеседник грузного сидел в темном углу, отблеск свечей играл на его выдающихся скулах.

– Привязать, – проговорил грузный медленно и внятно. – При-вя-зать…

Слышать его было страшно, но собеседние не испугался. Оплывали свечи.

– Десять лет назад… – скуластый помолчал. – Мы дрались с Осколом против общего неприятеля, дрались спина к спине. Наших ребят полегло с полсотни, а те, что выжили… часть захотела остаться с Осколом, часть – со мной. Он сказал тогда – «Вы пожалеете»… Мы не слушали. Ведь он пришел издалека… мы не знали тогда, ЧТО он такое.

Новый шарик лег на желтую груду; мужчина с седеющими висками прикусил губу:

– И?..

– Нас было девятнадцать, – его собеседник усмехнулся. – Спустя десять дней в живых осталось двое. Прочие перемерли, призывая Оскола, как мамку… И мы пожалели, ох как пожалели… что ушли от него. А пуще – что повстречали его на свете…

– Ты выжил, – сказал грузный.

– Да… Я и еще один парень, мы с ним побратались… Мы выжили. А год назад мой побратим, Лабан, явился к Осколу, хотел наняться воеводой, возомнил… что свободен… Одной встречи хватило. Теперь это самый жалкий из его рабов. Потерял и душу и волю, не умеет даже петлю на шее затянуть… То же ждет и меня, господин. Я не могу встречаться с Осколом. Никогда.

Заколебались огоньки свечей – это грузный втянул в себя воздух:

– Ты отказываешься, Сотка? Ты оставляешь меня?

Скуластый отвернулся:

– Придется заключать с ним союз, господин.

Желтый шарик скатился со стола в темноту.

– Я мало берег Яну, – глухо проговорил грузный. – Все гадалки пророчили ей счастливую судьбу… Гадалки врали.

– Мы заключим союз, господин, – с нажимом повторил скуластый. – Оскол или кто другой… Все равно пришлось бы отдавать ее. А Оскол силен и щедр.

Тяжелый кулак с грохотом опустился на стол, и брызнули во все стороны восковые шарики. Разлетелись, застучали по полу дробным дождем.

– Я не в рабство отдаю свою дочь, – проговорил грузный, овладев дыханием. – Что станет с ней, если этот мерзавец раньше времени сдохнет?! Ведь он старше ее на двадцать лет! Что, если его пырнут кинжалом или угостят отравленным стилетом? Что станет с моей дочерью?!

Скуластый молчал.

– Иди на замок, – сквозь зубы сказал грузный. – Бери войско и ступай.

Свечи догорали.

– Все его люди, – раздумчиво проговорил скуластый, – от воеводы и до грязного дворового мальчишки… предпочтут умереть. Чтобы взять Оскол, надо идти по трупам.

– Значит, ты пойдешь по трупам, Сотка.

Скуластый помедлил и встал:

– Как будет угодно светлому князю.

* * *

«…была подобна рыси – столь же необуздана, дика и непокорна. И рвалась она из рук надсмотрщиков и заботливых соглядатаев, и не принимала пищи, и не желала видеть рядом господина своего похитителя – но на любую рысь найдется клетка, на любую птицу плетется сеть. И проходили дни; и ужас поселился в душе юной пленницы…»

* * *

Среди ночи она оторвала голову от горячей подушки. Она не спала и секунды; у тлеющего ночника несла вахту красивая бесстрастная женщина, компаньонка и страж в одном лице. Монументальные черты и полная неподвижность делали ее похожей на статую, и только пальцы, сновавшие над рукоделием, разрушали столь зловещее впечатление.

– Эй…

Женщина не шелохнулась, только большие глаза ее блеснули белками.

– Это ПРАВДА, что про него говорят? Истинно так? И ты тоже?..

– Я люблю господина, – ловкие руки ни на мгновение не прерывали работы. – Я знаю, что умру в его отсутствие. Все мы умрем без него.

Девушка криво усмехнулась:

– Скоро сюда явится Сотка…

Полные губы рукодельницы чуть дрогнули:

– Никому не взять Оскола… Здесь каждый сражается за себя. Здесь никому не нужно помилование…

– Никому не нужна свобода?!

Замок жил ночной жизнью. Далекие скрипы. Приглушенные шаги.

– Зачем свобода руке, если пробито сердце… – женщина опустила глаза. – Свобода вырванного глаза, отрубленного уха…

– И ты его любишь?!

– Не только я люблю господина, но и господин любит меня… Это просто…

Девушка долго маялась, прежде чем задать следующий вопрос:

– А я… тоже умру? Я теперь… как все вы? Я ЗАВИСИМА от него? Да?!

Рукодельница помедлила. Даже работа в ее руках чуть приостановилась.

– Вы – нет, – сказала она наконец. – Вы еще не успели… привязаться к нему. Привыкнуть. Должно пройти время…

– Три недели?!

– Или меньше.

Тишина. Подрагивал пламенем ночник.

– Если я сейчас убегу, – сказала девушка почти спокойно, – у меня есть шанс…

Рукодельница улыбнулась уже откровенно:

– Вам не убежать. Это Оскол.

– Мой отец озолотит тебя…

– К чему мне золото, если я не могу жить без Яра? Я не предам его. А упущу по недосмотру – он посадит меня в подвал, и я не увижу его долго, долго… Нет. Я буду внимательна.

– Если Сотка возьмет замок…

– Он не возьмет. И знайте, княжна… Ви говорили с Яром достаточно, чтобы назавтра ощутить его отсутствие. Не знаю, сколь сильна ваша воля – случалось, уже после нескольких дней люди не могли противиться… ТЯГЕ. Предпочитали скорее сдаться, чем терпеть.

– Я предпочту умереть, – сказала девушка сквозь зубы.

Женщина опустила глаза, и спицы в ее руках замелькали быстрее.

* * *

«…А тем временем воевода, тот, что служил старому князю, собрал свое войско и двинулся в путь. И пока тянулось большое войско лесом и степью, все думал воевода – как одолеть замок? Ведь с того дня, как выстроили Оскол, никому еще не удавалось взять его ни приступом, ни измором, а хитростью и подавно… Но знал воевода, что дни текут, что княжна гибнет, и если не взять замок сразу, то вскорости поздно будет…»

* * *

– …Зачем вы так поступаете со мной? За что? Чем я провинилась, неужели только тем, что мой отец способен собрать войско сильнее вашего?

Голос ее был как вода. Внешне спокойный поток – за минуту до буйных порогов.

Яр Сигги Оскол оторвал глаза от потрепанной рукописи, лежавшей у него на коленях; Яна сидела на подоконнике, отделенная от весеннего неба только тонкой позолоченной решеткой.

– Чем я обидела вас, Оскол? Почему вы делаете ЭТО со мной?

Она говорила ровно. Даже аристократический холодок слышался в ее голосе, сквозняком проходился по комнате, вплетался в поток ветра, льющийся из окна; Оскол молчал.

Девушка рывком поднялась. Прошла через всю комнату, остановилась перед запертой дверью; костюм для верховой езды, тот самый, в котором ее взяли, делал ее похожей на подростка. Узкие бедра, узкие плечи, гневно сузившиеся глаза.

– Пустите меня!!

И она ударилась в дверь всем телом. Секунда – и она ударилась бы снова, но он успел перескочить через резной столик и ухватить ее поперек туловища.

– Княжна…

От нее исходил еле слышный древесный запах – будто она искупалась в березовом соке.

– Княжна… Никто не обидит вас. Никто не причинит вам зла.

Она вырвалась.

Он подумал, что она похожа на белку. Настороженная, в любую секунду готовая оказаться на противоположной стороне комнаты. Пусти ее в лес – только хвост мелькнет; теперь, в неволе, ей остается крутить колесо бессмысленных разговоров и кидаться со стены на стену…

Он подобрал с пола рукопись. Уселся в кресло и закинул ногу на подлокотник; когда-то он всерьез собирался покорить весь мир. Когда-то чужая привязанность давала ему силу, и он ощущал себя едва ли не всевластным…

– Княжна… Не надо бояться. Ничего страшно с вами не происходит. Сотни людей так живут – и ничего…

Ему захотелось прополоскать рот – такими фальшивыми получились слова.

Она снова метнулась из угла в угол.

Шаги за дверью. Возбужденные голоса.

– Господин… Чужое войско под холмом!

Он не удержался и снова посмотрел на нее.

Со всем своим торжеством, со всей гордостью, на которую способна семнадцатилетняя девушка, княжна Яна вскинула точеный подбородок и заглянула ему в глаза:

– Это Сотка! Вот и все, Оскол.

* * *

«…и порядки в замке, и людишек многих знал; послал он посольство под белым флагом, но только для виду. Понимал, что похититель не отступится; не уговоры, не договоры – иная цель была у посольства, тайная. Кому надо знак передали – и явился к воеводиному костру из замка человек. В ночь…»

* * *

– …и тебе удачи, побратим мой Лабан.

– Нет моей удачи, Сотка. Не дразни демонов, призывая пустоту.

Прикрыв глаза, можно было поверить на секунду, что костер горит посреди безлюдной степи, и что кроме этих двоих, примостившихся по разные стороны пламени, в округе нет ни души. Ни людей, ни лошадей, ни заостренной стали.

– Открой нам ворота, побратим, – скуластое лицо Сотки оставалось бесстрастным.

Его собеседник отвернулся:

– Ты предлагаешь мне славную смерть? Во искупление жалкой жизни?

Сотка подался вперед:

– Ты отомстишь. Отомстишь ЕМУ. Он не верит, что его раб сумеет предать его; я разрешу тебе заглянуть в его удивленные глаза – перед смертью.

– Его смертью или моей? – медленно спросил его собеседник, поднимая лицо к подернутому звездами небу.

– Побратим… Открой ворота изнутри. Я помню тебя в бою. Ты воин, ты мужчина; неужели твоя ненависть молчит?!

– Моя ненависть…

Собеседник Сотки загляделся на огонь. Пламя отражалось в его глазах. Желтое, исступленное пламя.

* * *

«…Как рассвет сменяется утром, а утро полднем, а полдень скатывается к закату, а закат догорает, чтобы обернуться ночью – так менялись краски на лице ее, потому что металась она между надеждой и яростью, гордостью и страхом. И металась она, подобно блику от зеркала, и непостижима была, как блик… И глядел на нее господин похититель ее, и удивленным было лицо его…»

* * *

Среди ночи загрохотали сапоги. Тревога; уже потом, потом в свете факелов притащили связанного – Оскол плотнее запахнулся в плащ, как будто от ненавидящего взгляда можно защититься грубой тканью.

– Предательство, господин! Измена…

– Убей, – глухо сказал связанный.

Оскол отвернулся. Никто из служивших ему не решался ранее на отступничество. Должна быть цель дороже жизни – вот, у бывшего друга нашлась такая цель…

– Не желаю более тебя видеть, Лабан.

– Нет!! Лучше убей…

– Прощай. С тобой поступят милосердно.

Уже на стене изменник ухитрился вырваться из цепких рук – а, может быть, его и не удерживали. Прыгнул, на мгновение распластался в воздухе, как наконец-то освобожденная птица.

Глухо стукнуло о землю тяжелое тело. Скатилось в ров.

* * *

– …Посмотрите, княжна, сирень цветет!..

Внутренний дворик замка тонул в белом и фиолетовом.

Она похудела и осунулась. Даже не глядя на нее, он ощущал ее присутствие. Он мог бы вообще не глядеть в ее бледное узкое лицо – но взгляд возвращался, как привязанный.

Вчера ночью она пыталась покончить с собой. Попытка была слабая, нерешительная; девочки боятся боли. Ее мучили теперь тоска и стыд – а он делал вид, что ничего не знает. Что ему забыли доложить…

Странно, как на этом подростковом теле приживаются круглые, будто две половинки луны, тяжелые груди…

Она увидела, как изменился его взгляд. И злобно блеснула глазами – белки тоже временами кусаются…

– Посмотрите, княжна, на сирень. Цветет, как сумасшедшая.

* * *

«…Как огненные тени из очага пляшут ночью по белой стене, как пляшут облака в ветреную погоду, как пляшут колосья на желтом поле – так переменчиво было лицо ее… Как озера темнеют и светлеют, ловя отблески солнца – так переменчивы были глаза ее… И глядел на нее господин похититель ее, и удивленным было лицо его…»

* * *

Ночью он поднялся на стену. Небо, закрытое полотнищем туч, оставалось беспросветным – зато внизу, под холмом, во множестве тлели костры. Запах дыма глушил все прочие запахи; неприятельский лагерь дремал, пережидая ночь.

Никто не видел лица Яра Сигги Оскола.

Суровым следует быть полководцу, глядящему на огни вражеского лагеря. Суровым, сосредоточенным, жестким.

Но Оскол будто и не замечал огней под холмом. Далеко, в темноту, где иззубренной линией тянулся невидимый сейчас горизонт – туда смотрел Оскол, и по лицу его бродила рассеянная улыбка.

Он улыбался. Без мысли и без причины. Он не чуял дыма: травами пахла сырая ночь, весенними буйными травами – и березовым соком.

* * *

…А смог бы любить меня, Яр?

Женщина стояла у изголовья. Теперь ей следовало поклониться и покинуть спальню своего господина – но она стояла, и свечка выхватывала из темноты половину ее спокойного, монументально красивого лица.

– Я и так люблю тебя, – сказал он, не подумав.

Неподвижное лицо ее дрогнуло:

– Любят лишь то, что боятся потерять. За что мы так ценим жизнь?..

Он хотел сказать, что ребенок начинает любить мать гораздо раньше, чем осознает ее смертность.

Но промолчал, потому слова были излишни.

…Тени прыгали по стенам. По-беличьи неуловимые тени. Поворот головы… Взмах гордого хвоста…

– Ты стал другим, – медленно сказала женщина. – Я вижу. И знаю, почему…

– А ты, – спросил он, чтобы переменить ход ее мыслей, – любишь меня?

Она отвела глаза:

– Люблю ли я воздух, которым дышу?..

* * *

– …Сотка.

Воевода не раз смотрел в лицо смерти.

Теперь же он не просто вздрогнул. По телу его прошла судорога.

Чужая рука лежала на его плече. Недруг подкрался и коснулся его ладонью; изо всех сил рванувшись, воевода вдруг вспомнил… о матери. О материнском прикосновении; спокойствие, безмятежная радость, материнская рука на щуплом детском плече… Тепло и тишина, умиротворение, наконец-то… Не убирай руки…

– Не надо звать патруль… Обернись, Сотка.

Он не стал оборачиваться. Сладкий плен наваждения…

– Я бы хотел, чтобы ты был моим другом, Сотка. Ты предпочитаешь быть врагом?

Скуластый с трудом повернул голову.

Яр Сигги Оскол стоял рядом, и за спиной у него маячили темные фигуры, и поблескивала сталь.

Сколько постов они успели вырезать?..

– Лабан был твоим другом, – с трудом выговорил воевода. – Где теперь Лабан? Во рву?

– Это ты подтолкнул его к предательству?

– Тебя нельзя предать! Лиса отгрызет собственную лапу, если лапа попала в капкан. Значит ли это, что лиса предает охотника?..

Пусть они слушают, те, что стоят у Оскола за спиной. Пусть слышат.

Негромкий смешок:

– Хорошо… Это ты подтолкнул его к самоубийству?

Самоубийство…

– Лабан слишком ценил свободу… которой ты его лишил. Его ненависть к тебе была сильнее желания жить…

Пение цикад.

– Мы давно знакомы, Сотка… Теперь Лабан умер. И мы встретились. И ты все понимаешь.

Осознание гибели. Тот, кто много повидал, не вправе так остро, так по-детски тосковать… Скуластый растянул губы в подобии усмешки:

– Ты явился, чтобы забрать меня на место Лабана?.. Твоего друга?

Ой, нехорошо дрогнул его голос, произнося последнее слово.

– Ты славно устроился, Оскол. Выбираешь друзей из числа рабов, а рабов делаешь друзьями. Экономно… Но я понял тебя. Иди. Я догоню.

Осмелев в отсутствие луны, сияют, как безумные, звезды.

– Как знаешь… – медленно проговорил Оскол. – Но знай, что я не буду долго ждать.

– Я не задержусь… ступай.

Едва различимый голос травы, приминаемой каблуком. Тишина.

Скуластый Сотка посмотрел на небо, и яростный свет звезд преломился в мутной капле, ползущей по впалой щеке.

А потом звезды отразились на узком лезвии.

«Лиса отгрызает собственную лапу…»

– У тебя никогда не будет друзей, Оскол! Потому что рабы…

Кровь.

* * *

«И ужаснулась обезглавленная армия, и случились смуты и раздоры… И отступили, часто оглядываясь, тем более что сам князь отдал приказ снять осаду… И прислал взамен армии парламетеров – пышных, в золоте и в страхе, потому что нет ничего злее, чем встретить однажды оскольского выродка – и не бежать без оглядки…»

* * *

Утром за Яной не пришли. И компаньонка сказала, что господин занят приемом посланцев от князя, отца ее, и потому позволяет ей побыть в одиночестве; и она обрадовалась одиночеству, как никогда не радовалась, и села на окно – наблюдать за стрижами…

И проходили час за часом, но она не скучала. Нет; другое чувство наваливалось на нее, и то была не скука, и не обычная тоска по дому. Пустота наваливалась на княжну. Леденящая пустота. Бессилие и чувство потери. И осознание собственного ничтожества.

Слабость и головная боль.

Она испугалась.

И позвала компаньонку. И, сдерживая слезы, пожаловалась на внезапную хворь; женщина выслушала все признаки болезни – и спрятала глаза.

– Вы здоровы, княжна…

Яна заплакала.

Ей не помогут… Она одинока. Она беспомощна. Она осиротела…

И сквозь отдаленный шум в ушах она слышала, как женщина сухо говорит кому-то, чтобы сию секунду шел за Яром. За Яром… За Яром…

Яр, Яр… Вспышки света перед зажмуренными глазами.

А потом качнулся под ногами пол, и в распахнувшуюся дверь шагнуло солнце. И затопило комнату теплом и покоем, и не жгло – заливало собой жизнь, наполняло, изгоняя сосущую пустоту…

Она очнулась. Немного кружилась голова; посреди комнаты стоял Оскол, и она сперва шагнула навстречу, намереваясь коснуться его – а потом все поняла и отшатнулась.

– Это конец…. – сказал со стороны ее собственный, но на удивление спокойный и ровный голос.

И ОН поморщился:

– Все совсем не так страшно, княжна. Вы слишком впечатлительны…

Она слепо шагнула к окну – и очнулась только тогда, когда позолоченные прутья решетки оставили на ее лице две красные горячие полосы.

* * *

«…и отвергал золото и не соглашался на титулы. Только княжну в жены, да наследство за ней, да договор со старым князем, тот, что дороже денег. И как ни вертелись послы – ничего иного не могли добиться, а время шло, за свою шкуру боялись, ПРИВЯЗАТЬСЯ к Осколу не хотели… И посылали почтовых голубей туда-сюда, и князь готов был дать согласие…»

* * *

Он лег спать перед рассветом – но не сомкнул глаз.

И проходили час за часом, но она не спал. Нет; другое чувство наваливалось на него, и то не был страх и не была тоска. Пустота наваливалась на Оскола. Леденящая пустота. Бессилие и чувство потери.

Потеря. Потеря. Но ведь он приобрел?!

Вставало солнце, и оживал осажденный замок. И Оскол знал, что стоит подняться, пройти в покои к плененной княжне – и солнце глянет с лица ее, не жгучее – нет, теплое и родное, отгонит сосущую пустоту, зальет собой темные закоулки его сумрачной души…

«У тебя никогда не будет друзей, Оскол! Потому что рабы…»

– Я знаю, – сказал он, глядя на солнце.

В пение птиц вплелась высокая монотонная нота – он не сразу понял, что это боль. Острая боль в сердце.

«Любят лишь то, что боятся потерять. За что мы так любим жизнь?»

– Я боюсь потерять, – сказал он шепотом. – Но пройдет еще несколько дней, и я НИКОГДА ее не потеряю… Только смерть разлучит нас…

«Люблю ли я воздух, которым дышу?..»

* * *

…Она пахла древесными почками.

Возможно, он придумал этот запах. Возможно, всякая человеческая дочка раз в жизни напоминает новорожденный листок. Когда подросток перерождается, выпускает на волю девушку, когда все эти диковатые взгляды и острые плечи отходят, опадают, будто тесная оболочка…

– Яна… Ваш отец дал согласие на нашу свадьбу.

Покорно опущенные ресницы.

Сколько времени прошло с момента, когда он впервые увидел ее? Четырнадцать дней? Пятнадцать?

Ох, какие она бросала взгляды. Как металась из угла в угол – молния, свободная белка в четырех стенах. Пусти в лес – только хвост мелькнул бы…

Белка.

Он смотрел на ее губы. На капельки пота над плотно сжатым ртом. Собственно, все это и так принадлежит ему – до самой смерти, его смерти или ее…

Ее отец мог бы и не давать своего согласия.

Но он дал его, потому что любит дочь.

Потому что…

Лиса отгрызает собственную лапу.

– Яна, неужели вы так ничего и не скажете мне?

Один взгляд. На мгновение возвращается прежняя белочка. Ресницы дрожат. Падает прядь, закрывая лицо…

Так дрожит паутина перед рассветом, стряхивая росу. Так падает еловая лапа…

– Яна!!

Он не кричал. Но от звука его голоса содрогнулась не только княжна – слуги на лестнице содрогнулись тоже. И стражи у моста.

– Яна…

Ох, какой она бросила взгляд. На такой взгляд нанизывать можно, как на вертел…

Ухмыляется скуластый Сотка. Щерит кровавую рану на горле.

Сотка выбрал…

И я выбрал тоже.

– …Слушайте меня, княжна. Сейчас, сию секунду… вы отправитесь домой.

Тишина.

…Холм покрыт черными язвами кострищ. Поднимается солнце – и сейчас на старых угольях тоже высыхает роса…

– Вы отправитесь к отцу… послы довезут вас. Вы будете уходить все дальше и дальше, и с каждым часом… вам будет становиться все хуже. Но вы не повернете назад.

Тишина.

…Он будет стоять на стене и смотреть. Маленький отряд скроется в лесу – но он будет стоять надо рвом, где погиб Лабан…

И ветер будет пахнуть застарелой гарью.

– Иди! И не вздумай вернуться. Иди, не оборачивайся, сожми зубы, я знаю, ты сумеешь… и ведь не так много прошло времени. Важно – выдержать первый удар. И выдержать шлейф тоски – тоже важно. Но самое главное – знать, что и боль когда-нибудь кончится. Все это пройдет, княжна, я знаю… Иди.

Вот теперь она смотрит.

Впервые за все это время она смотрит ему в лицо без страха и без ненависти. Что за чувство сидит на дне ее глаз? Удивление?

– Я не хочу терять тебя!! Лучше откажусь – чтобы никогда не забыть… Я лишусь тебя и потеряю покой, но это лучше, чем… навеки присвоить тебя и потерять душу. Пусть убегает ручей, пусть оставляет после себя сушь… это правильнее, чем завалить песком и камнями его единственный источник. Счастье бывает только там, где возможна потеря…

Он сдержался, чтобы не коснуться ее. Чтобы не взять за руку. Лишнее прикосновение – лишние страдания в будущем…

Она смотрела. Не девочка. Не удивленный испуганный подросток – женщина смотрела из ее глаз, еще не мудрая, но стоящая на пороге понимания. Пройдет совсем немного времени – и она ПОЙМЕТ…

Сама не осознавая зачем, она шагнула ему навстречу.

– Прощайте, княжна. Мы не встретимся больше никогда.

* * *

«…века. И на месте замка теперь развалины и пустошь.

Это было давно. Так давно, что и не упомнить…»

Заклинание

В свое время – лет тридцать назад – Нимиридора Александровна учила прикладной магии самого Гостя. И, представляя старушку студентам, Гость не преминул об этом сообщить; тридцать лет назад Нимиридора Александровна уже была очень опытным и уважаемым педагогом. Теперь, после долгого вынужденного бездействия, она получила «почасовку», и все, кроме нее, прекрасно понимали, что эти куцые часы – добрый жест заведующего кафедрой по отношению к бывшей наставнице. Проще говоря, милостыня.

Нимиридора Александровна должна была вести индивидуальные занятия на втором курсе; параллельно принимали студентов Евгений Игоревич Гостев и его второй педагог, Анатолий Васильевич Волк. Поначалу к новой педагогше записались человек пять, но уже спустя неделю в расписании индивидуальных появилось белое пятно – колонка под именем Нимиридоры. Старушка посидела-посидела в пустой аудитории, да и вышла в коридор; студенты, дожидавшиеся своей очереди у Гостя и у Волка, сделали вид, что страшно заняты подготовкой.

На следующую неделю повторилось то же самое; кто-то слышал, как старушка сокрушенно жаловалась бывшему ученику: «Не хотят ко мне ребята идти…» Гость прошелся по коридору, безошибочно выхватил из углов нескольких зазевавшихся бездельников и обязал их посетить индивидуальные у Нимиридоры Александровны…

Прошел месяц. Расписание занятий у новой наставницы по-прежнему пустовало, несмотря на то, что старушка всякий раз приносила с собой тяжеленную сумку старых книг, альбомов, манускриптов…

Оля Рябопляс столкнулась с Нимиридорой случайно. Просто шла в спортзал отрабатывать зачет по физкультуре – и оказалась в коридоре как раз в тот момент, когда дверь вечно пустующей аудитории приоткрылась.

– Вы ко мне?

Старушка неуверенно улыбнулась. От нее пахло немодными духами, книжной пылью и немного – нафталином; похожий запах стоял в комнате Олиной бабушки.

– Вы ко мне?

Оля не решилась сказать «нет» и вслед за Нимиридорой Александровной вошла в аудиторию.

Верхний свет был погашен, зато горели витые свечи. На столе живописной грудой лежали книги; ни гость, ни Анатолий Васильевич Волк никогда не обставляли работу столь пышно и тщательно. Старушка, оживленная и немного испуганная, взгромоздилась на кафедру, так что пламя свечей отразилось в линзах круглых очков:

– Та-ак, вы, значит, Рябопляс? Ольга? И над каким заклинанием мы будем работать сегодня?

– Над сверхмелким телепортом, – брякнула Оля первое, что пришло на ум.

На самом деле сверхмелкий телепорт она отработала еще две недели назад под руководством Гостя, и шеф остался настолько доволен, что даже порекомендовал отложить это заклинание на зимний зачет.

Старушка потерла ладони:

– Очень хорошо, пожалуйста, пожалуйста…

И, когда Оля, встав посреди аудитории, подняла руки в заученном жесте – моментально ее остановила:

– Нет, нет… Одну минуточку. Так нельзя приступать к заклинанию – слишком технологично, сухо… Вот… Ольга, вы видели, как высыхает роса?..

Нимиридора Александровна говорила долго – о цветах и людях, о небесных явлениях и даже о своей первой любви. Оля поймала себя на слабом интересе; в пожилой наставнице погиб не то поэт, не то ботаник, и уж во всяком случае ей следовало взяться за написание мемуаров…

Вместо положенного получаса занятие длилось почти два. Оля вышла из аудитории, пошатываясь, одурманенная запахом свечей, ни разу не доведя до конца даже такого простого, отработанного заклинания, как сверхмелкий телепорт…

В полупустом гардеробе расчесывался перед зеркалом Андрюша Попов по кличке Отступник. Еще летом, на первом экзамене по мастерству мага он получил два балла – но уговорил Гостя принять пересдачу и нарастить оценку до трех, чтобы он, Андрюша, мог перевестись на теоретико-экономический факультет…

В практике Гостя такие случаи бывали. Он позволил уговорить себя – и очень удивился, когда первого сентября Андрюша как ни в чем не бывало явился на сбор курса – он, видите ли, передумал переводиться и сумеет доказать шефу, что достоен и дальше обучаться практической магии…

Оля завидовала Андрюшиному характеру. Гость его игнорировал; отлученный от индивидуальных, Андрюша являлся только на общие показы, чтобы продемонстрировать самостоятельные достижения и в очередной быть размазанным по стенке. Язык у Гостя был страшный, беспощадный язык, Оля после одного такого «разбора» побежала бы топиться…

– Попалась старухе? – спросил Андрюша, красиво повязывая шарф.

Оля кивнула.

– И что?

– Ничего, – Оля ловко сунула руки в подставленное Отступником пальто. – Воспоминания давно минувших дней. А у тебя?

Парень вздохнул:

– Ходил к Гостю, просился на индивидуальные… Ну, как всегда. Вышвырнет он меня…

Вышвырнет, подумала Оля. И неожиданно для себя предложила:

– А ты пошел бы к старушке. Она и тебе рада будет…

Отступник задумался. Помотал головой:

– Мне, видишь ли, работать надо… Заклинания нарабатывать, чтобы зимой кафедре показаться. А старческие воспоминания…

И они пошли в общежитие – пешком, по темной осенней улице. Впереди неспешно брела от фонаря к фонарю маленькая согбенная фигурка с огромной сумкой.

Говорят, ректор был категорически против Нимиридориного присутствия на кафедре. Говорят, Гостю пришлось выдержать за нее настоящий бой…

* * *

На следующей неделе Оля была относительно свободна; в понедельник делили индивидуальные, и Оля, поколебавшись, вписала свою фамилию посреди белой прорехи в списках. Одна-единственная, она записалась к Нимиридоре Александровне.

– …Оленька? Добрый день, добрый день… Помните, прошлый раз мы говорили о старом городе, о том, как важна для мага духовная связь с предметами, сцепка… Вот, я принесла альбом фотографий, это первое подобное издание, ему сто лет… И еще – вот это живопись, традиционная готика, это очень важно, вы увидите, как по-другому пойдет рука, как органично ляжет заклинание… Я дам вам этот альбом с собой. И вот эту книгу…

Они опять проговорили два часа – вернее, говорила Нимиридора, а Оля слушала, опустив подбородок на сплетенные пальцы, и кивала… И ушла, волоча тяжеленные альбомы, и кулек разорвался по дороге домой, и пришлось тащить приобретение под мышкой…

– Эта пенсионерка тебя так хвалила, – вскользь заметила Алла Вампирша, получившая свою кличку за неумеренное пристрастие к яркой помаде. – Я как раз с Гостем сидела, когда она вошла после занятий, румяная, что твой помидор. «Ах, Женечка! Какая чудная девочка эта Рябопляс!»

Оля вздохнула, потому что в ее планы на следующую неделю Нимиридора Александровна не входила. Она подобрала и выучила несколько новых мелких заклинаний, и хотела показать их Гостю…

– Эй, Командор! Я же просила меня к шефу записать!

– У шефа занято, – удивленно отвечал Гена Плотников, бессменный староста по кличке Командор. – А ты разве не к Доре?

– Три раза подряд?! Хотя бы к Волку меня запиши, мне надо…

– Волк со вторника в командировке… И вообще, народ, что за свинство? Сейчас всех подряд буду к Доре писать…

«Народ» на секунду оторвался от термосов и бутербродов:

– На фига?!

– Умный такой – сам запишись…

– Пиши-не пиши, все равно никто не придет…

– А Гость сказал, если к ней до зимней сессии никто ходить не будет – сократит старушку, отберет часы…

– Правда? – спросила Оля, неприятно пораженная.

– Я слышала, – сказала Алла Вампирша.

Оля промолчала.

Вскоре выяснилось, что Командор исполнил обещание и всех, записавшихся к Волку, автоматически переадресовал к Нимиридоре Александровне; правда, на обычное положение вещей это совершенно не повлияло, потому что на занятия к старушке явилась, как всегда, одна Оля.

– …Эта роза, эти такие странные лепестки, будто изорванные… Редкий сорт. Мой муж спросил меня – о чем это тебе напоминает? Роза в таких прекрасных лохмотьях… Я сказала – это первая брачная ночь… И покраснела… Мы были очень молоды тогда, чуть старше вас, Оля…

Минул еще один месяц.

– Ты мало работаешь, – сказал Гость, когда Оля наконец-то показала ему свои домашние заготовки. – Мало ходишь на индивидуальные… Я разочарован.

– Я хожу… к Нимиридоре Александровне, – проговорила Оля, чувствуя, как немеет лицо. Она боялась Гостя, и еще ее очень легко можно было довести до слез.

– Это хорошо, – сказал Гость, глядя в сторону. – И вы и я – взрослые люди… Честно говоря, мы с Нимиридорой Александровной договорились… как бы об испытательном сроке. Все-таки она уже очень немолодой человек.

Гость замолчал, выжидая.

– Что же мне делать? – беспомощно спросила Оля.

– Позаботься о себе, – жестко сказал Гость. – О скором зачете. Ты одаренный человек, и мне не хотелось бы, чтобы кафедра подумала о тебе плохо. Об отчислении речи нет, но… Впрочем, смотри сама.

– Я поняла, – сказала Оля. Собрала тетрадки, попрощалась и вышла.

На следующей неделе она записалась одновременно к Гостю и к Волку – хотя обычно Командор такой роскоши никому не позволял. Отзанималась раз и другой, спокойно миновала аудиторию, где в одиночестве жгла свечи Нимиридора Александровна, просидела до вечера в тренажерном зале – и, уже уходя, столкнулась со старушкой в дверях гардероба.

– Оленька! Как хорошо, а я думала, вы заболели… Вот, я обещала вам избранные переводы из «Поэтики магов», это очень ценная книжка, ее нет даже в городской специальной библиотеке…

Оля стояла, ни жива ни мертва.

– Нимиридора Александровна… Я уже альбомы вам принесу, я уже посмотрела…

– Что вы, детка, пусть пока будут у вас. Надо как следует подготовиться к сессии…

– Да. Да, да, спасибо… Помочь вам… поднести сумку?

– Нет, спасибо, Оленька, я привыкла… Я живу неподалеку, может быть, вы зашли бы выпить чаю?

– Спасибо, Нимиридора Александровна… Но мне надо… готовиться… на завтра… не могу…

Она помогла старушке натянуть облезлое пальто.

– До свидания, Оленька…

– Я на будущей неделе приду, – сказала Оля неожиданно для себя.

И прикусила язык.

* * *

На будущей неделе она попыталась записаться и к Гостю, и к Нимиридоре – но это оказалось невозможным. Во-первых, совпадало время; во-вторых, воспротивился Командор:

– У меня все рассчитано! Иди к кому-то одному…

– Но к Нимиридоре все равно никто, кроме меня, не запишется! Какая разница…

– Большая! Зато у Гостя уже все забито на две недели вперед…

Оля не стала ругаться. Она твердо решила ограничить общение с Нимиридорой законными тридцатью минутами – а потом подсесть под аудиторию шефа в ожидании «окна». А вдруг опоздает кто-то, перепутает, не придет…

– …Оленька! Давайте сегодня поговорим о море, о том, как ритм волн переплетается с ритмом некоторых заклинаний…

За разговором минуло два с половиной часа. Выходя из душной аудитории, Оля лицом к лицу столкнулась с Гостем – возможно, шеф неудачно проходил мимо, а возможно, оказался здесь с воспитательной целью…

– Добрый вечер, Евгений Игоревич! Я сегодня собиралась… к вам прийти…

– Добрый вечер, Ольга. Кто собирается, тот приходит, не так ли?

На другой день, на лекции, к Оле подсела Алла Вампирша:

– Говорят, ты хочешь выудить у старухи Заклинание?

Оля, всегда с трудом просыпавшаяся на первую пару, потерла глаза, стараясь при этом не размазать тушь:

– Чего?

Вампирша усмехнулась ярко накрашенными губами:

– А ты вроде не понимаешь, о чем речь?

– Не понимаю, – призналась Оля.

Вампирша вздохнула:

– Умная ты, Рябопляс… Только знающие люди говорят, что старуха его не выдаст. Поняла?

– Нет, – сказала Оля.

– Девушки, тише, – раздраженно потребовал сухощавый блондин, читавший на потоке лекции по этике. И Оля уткнулась носом в конспект.

Близился зачет.

– …Нимиридора Александровна, а правда, что существуют Заклинания Заклинаний?

Старушка рассеянно листала свои альбомы старинной живописи:

– Да… конечно. Но поймите, детка, даже Заклинания на способны сделать мага настоящим творцом… Если он не способен прислушаться к себе и к миру. По-новому взглянуть на привычные вещи… в первый раз пройтись по собственной улице… прислушаться к шуму леса, например, к голосу травы…

Оля несколько раз попадала на занятия к Анатолию Васильевичу Волку – тот сперва разнес в пух и прах все ее работы, потом долго объяснял действенную основу заклинания, ставил руки, нарушал расписание, собирая целую очередь под дверью. Эти занятия захватывали Олю с головой – и поднимали в ее душе волну отчаяния: работы – непочатый край… Все ее усилия были НЕ ТУДА. Она увязла в собственном дилетантизме и ни на грош на преуспела в ПРОФЕССИИ…

– Хватит! – сказала она Командору в очередной понедельник. – К Доре я отходила. За вас за всех, паразитов, весь семестр…

– Тю! – сказа кто-то. – Тебя заставляли, что ли?

Оля не ответила.

На очередном показе ее работы оказались отнюдь не самыми худшими – но Гость не обмолвился о них ни единым добрым словом. Хуже говорилось, пожалуй, только о работах Андрюши Попова – хотя невооруженным взглядом было видно, что Отступник сильно вырос, прямо-таки прыгнул выше головы…

Через три дня Нимиридора Александровна умерла.

* * *

Стоял ноябрь. Народу на похоронах собралось до неприличия мало; оказалось, что у Нимиридоры Александровны не было родственников, кроме дряхлой сестры. Оля смотрела, как одна старушка плачет над гробом другой – и думала об альбомах, которых дома скопилась целая груда и которые обязательно надо отдать… Вот только кому? Незнакомой, убитой горем женщине? Выждать хотя бы месяц…

Гость не пришел на похороны, и Оле почему-то было от этого горько. Ведь Нимиридора, в конце концов, когда-то была его наставницей…

– На поминки не поедем? – спросил стоящий рядом Андрюша Попов. – Или?..

Оля отрицательно покачала головой.

– А Гость заболел, что ли?

Оля пожала плечами.

«…Эта роза, эти такие странные лепестки, будто изорванные… Мой муж спросил меня – о чем это тебе напоминает? Роза в таких прекрасных лохмотьях… Я сказала – это первая брачная ночь…»

– Оль… а насчет Заклинания – врут?

Она не сочла нужным отвечать.

Горбатый маленький автобус, наполненный едва ли наполовину, сгинул за дождем.

Оля и Отступник остались. Оля, Отступник – и бесконечная кладбищенская стена.

* * *

После зимней сессии их обоих отчислили.

Еще через месяц они поженились.

Трон

В тот день судьба ее круто изменилась. Во второй раз. Впрочем, осознать это ей предстояло много, много спустя.

В тот день директриса пансиона призвала Элизу к себе и с наигранной веселостью, сообщила потрясающую, с ее точки зрения, новость: директорат привилегированной школы Трон счел возможным зачислить Элизу в число учениц. Со значительной скидкой в оплате – потому что сиротского пособия, разумеется, не хватило бы.

Наверное, директриса ждала от Элизы какой-нибудь реакции. Возможно, следовало покраснеть, или глупо захихикать, или прижать ладони к щекам; Элиза выслушала новость равнодушно. Из холодной спальни на четверых, где она худо-бедно притерпелась к соседкам, из пансиона, где ей было не то чтобы хорошо, но по крайней мере привычно – из всего этого серенького, но устоявшегося мирка предстояло шагнуть в новую пустоту.

Она не верила в перемены к лучшему. С того дня, когда самолет компании «Эо», с виду совершенный, как птица, а на деле тяжелый и беспомощный, как все самолеты с отказавшими моторами – со дня, когда лайнер, выполняющий рейс одиннадцать ноль пять, рухнул, едва успев взлететь… С тех самых пор все перемены в мире потеряли смысл. Потому что того единственного, что стоило бы поменять – не изменить никогда.

Директрисе было не очень приятно, что ее скромным, но честным пансионом пренебрегли; с другой стороны, Трон чрезвычайно редко снисходит до обыкновенных девочек, ибо сказочные условия обучения сочетаются там с чрезвычайно жестоким отбором. Сообщая об этом Элизе, уважаемая дама позволила себе мечтательную нотку. Казалось, пригласи ее сейчас неведомый «директорат» – и тучная чиновница радостно вступила бы в ряды привилегированных учениц.

Элиза поблагодарила. Она не понимала, как директорат Трона вообще снизошел до рассмотрения ее кандидатуры – школьный опекунский совет, помнится, направлял прошение только в один пансион не допуская и мысли о каких-либо супершколах…

Директриса пояснила: в Трон, оказывается, поступают копии прошений из ВСЕХ пансионов – такова традиция. Но, разумеется, нормальной средней девочке все равно не на что надеяться, разве только на безумный случай, вот как, например, этот…

Элиза поблагодарила снова. Поклонилась, поблагодарила в третий раз и пошла собирать вещи.

* * *

Нельзя сказать, чтоб бегущие за окном поля совсем не интересовали ее. Нет, она поглядывала, и иногда даже с интересом, на дома под красными крышами и зеленые склоны, запятнанные рябыми коровьими спинами. Порой ей вспоминалась другая поездка: красный клетчатый чемодан на багажной полке, плотный солнечный луч на дорожном столике, мама глядит в окно, куда-то указывает пальцем…

Элиза молчала всю дорогу. Попутчики поглядывали на нее со слабым, в прожилках равнодушия, удивлением.

Красный клетчатый чемодан… От него ничего не осталось. Ни лоскутка.

* * *

Оцепенение оставило ее, когда выяснилось, что на остров Трон нельзя добраться иначе, кроме как не вертолете. Она не просто боялась всего, что летает – она уверена была, что неуклюжая машина обязательно грохнется в море. Путешествие, во время которого обычная девчонка повизгивала бы от страха и восторга, оказалось мучительными до тошноты; неловко выбираясь на твердую землю, Элиза мельком подумала, что теперь ей придется провести на острове всю жизнь. Потому что на обратный путь не хватит мужества.

Ее куда-то вели, сперва по гравию, потом по траве, потом по узкой аллее, где из-за самшитовых кустов выглядывали зеленые абажуры садовых фонарей. В какой-то миг провожатый чуть сильнее сдавил ее руку – Элиза вздрогнула и подняла голову.

Ей показалось было, что широченная лестница, похожая на гофрированное шоссе, ведет к подножию огромного пустого кресла – каменного трона высотой с корабельную сосну.

Но, присмотревшись, она поняла, что ошиблась. Окруженный тонкими коричневатыми стволами, перед ней стоял массивный – и богатый, издали видать – особняк.

* * *

Тук, тук, тук. Глухие удары мячика о стену вот уже третье утро будили Элизу задолго до подъема. Даниэлла, ее соседка по комнате, крупная пятнадцатилетняя девица, оказалась до странности склонна к детским забавам. Резиновый мячик мог оказаться в ее руках в самый неподходящий момент – вот сейчас например, когда все еще спят, когда в парке перекликаются первые птицы, а из приоткрытой двери в лоджию тянет холодом.

Элиза села на кровати и босой ногой нащупала тапки. Встала, содрогнувшись от от холода. Подошла к стеклянной двери, ведущей в лоджию, и приоткрыла портьеру.

В своей длинной ночной сорочке пухленькая Даниэлла походила на молодую медузу, и падающие до пола кружева только усиливали это впечатление. Не обращая внимания на бледное лицо соседки, возникшее за стеклянной дверью, девушка-переросток продолжала свою забаву.

Тук, тук, тук… Даниэлла кидала мячиком в кирпичную стену лоджии – то правой рукой, то левой, то через плечо, то из-под локтя; губы ее шевелились. Она бормотала считалочку: – Я… знаю… пять… имен… девочек… Я… знаю… пять… названий… городов…

Тук-тук.

Элиза так и не нашлась, что сказать.

* * *

– Девочки, только что звонил господин попечитель! Оживление за столом. Внезапная и неподдельная радость. Госпожа Кормилица – именно так ее и называли! – подняла руку, перекрывая гул голосов: – Всем привет и пожелание здоровья. Господин попечитель прибудет через две недели! Маленькая, лет десяти девочка, сидевшая по правую руку от Элизы, выскочила из-за стола и в восторге подбросила в воздух маленький резиновый мячик.

* * *

С госпожой Кормилицей Элиза беседовала три дня назад, сразу по прибытию. Ее проводили в уютный кабинет, но Элизе почему-то не понравилось, что поверх строгого делового костюма Кормилица носит домашний фартух с оборками. Слишком много мягких складок, слишком нелепый карман на животе…

«Добро пожаловать на Трон, девочка». Тогда же выяснилось, что директората как такового в пансионе вообще нет. Есть госпожа Кормилица, горничные и наставницы, и еще охранники на берегу. И, конечно же, господин попечитель.

«… горькое останется позади… К сожалению, господин попечитель не сможет встретить тебя лично… добрый гений нашего пансиона, его создатель, его, можно сказать, столп… как раз сейчас в отъезде. …Выбрал тебя среди тысяч других детей. При встрече не забудь поблагодарить его… Тебя устроят как можно лучше – ведь это теперь твой дом…»

Горничная легко подхватила обе сумки с Элизиными вещами – как видно, для могучей женщины их тяжесть почти неощутима. Одна сумка была новая – ее купила сердобольная мать одноклассницы, собиравшая Элизу в пансион. Другую, с надорванной ручкой, когда-то купила мама. За несколько месяцев до рейса одиннадцать ноль пять.

* * *

Воспитанницы Трона испытывали, по-видимому, нездоровую страсть к резиновым мячикам. В столовой и на прогулке, и даже в учебной комнате то одна, то другая девочка рассеянно извлекала из сумки свой мяч и стучала им о пол или о стену; наставницы, к удивлению Элизы, не обращали на эти игры ни малейшего внимания. Засилье мячей раздражало. К счастью, огромная территория пансиона давала возможность побыть в одиночестве, а большая библиотека содержала столько захватывающих книг, что хватило бы надолго.

Элиза бродила вдоль берега, подбирая ракушки; она водила ладонью по жестким граням стриженых самшитовых кустов, считала деревья и меряла шагами аллеи. Особенно ей нравилось в дальнем конце парка – там, где за густыми зарослями таился обрыв. Опасный участок был заботливо огорожен; Элиза привыкла считать это место собственным владением, и даже нарисовала в тетрадке его карту – с рубежами вдоль дорожек и со столицей в чаше высохшего фонтана.

Когда ей надоедало играть, она часами просиживала над каким-нибудь пиратским романом. Запах моря и шум волн уносили ее далеко-далеко, но стоило закрыть книгу, как весь романтический мир схлопывался вместе с ней.

* * *

Господин попечитель прибыл на рассвете; впервые за много дней Элиза проснулась не от стука мяча Даниэллы, а от рокота вертолета. С веранды была вида его хищная туша, опускающаяся за деревья.

В особняке поднялась суета. Заспанные воспитанницы поспешно приглаживали встрепанные волосы и завязывали распущенные шнурки. Элиза давно выяснила, что господина попечителя здесь действительно любят.

Элиза ждала, что господин попечитель явится к завтраку; вместо него появилась госпожа Кормилица, но без привычного фартука, отчего дородная женщина казалась стройнее и моложе.

– Сейчас все идем на занятия! Господин попечитель не спал две ночи, ему надо отдохнуть, он выйдет к вам вечером!

Но с первого же урока Элизу вызвала госпожа Кормилица, вывела в пустынный коридор, заглянула в глаза:

– Девочка, господин попечитель хочет познакомиться с новой воспитанницей. Иди за мной!

«Но он ведь устал и отдыхает», – хотела сказать Элиза, но промолчала.

Кормилица вела ее за руку, будто маленькую – Элизе все время хотелось высвободить ладонь, но она терпела. Она научилась вести себя так, как того ждали взрослые, именно так, как должна держаться благодарная сирота: поначалу это было трудно, иногда – противно, но в конце концов привычно.

Кормилица явно волновалась, поняв это Элиза забеспокоилась тоже.

– Ты не забыла, что должна поблагодарить его?..

Элиза кивнула.

– Господин, вот она…

Комната оказалась полутемной – только в центре ее лежал на полу одинокий солнечный луч, пробившийся, или, вернее, пропущенный сквозь плотные шторы.

– Подойди, малышка…

Кормилица мягко, но твердой рукой вывела ее в середину комнаты. Сперва Элиза увидела только руку, лежащую на широком подлокотнике – увидела и невольно вздрогнула: на руке недоставало мизинца.

Она стояла перед креслом: приличия требовали поднять глаза и посмотреть попечителю в лицо. Доверчиво и благодарно – как полагается благовоспитанной сироте.

Мягкие спортивные туфли. Светлые брюки, которые пора бы выгладить; рубашка с открытым воротом, и в разрезе его – острые ключицы. Короткая темная бородка, губы под полоской усов, скулы… Лицо в тени, глаза не поймешь какого цвета. Резкий запах одеколона.

Элиза, спохватившись, поклонилась. Она совсем не таким представляла себе господина попечителя. Она думала, что он гораздо старше.

– Подойди-ка поближе.

Госпожа Кормилица шумно вздохнула где-то за спиной. Ах да…

– Господин попечитель, я…

«…благодарна, что вы сочли возможным принять меня в этот замечательный пансион…»

Так она должна была сказать. Ей и раньше приходилось говорить нечто подобное – но она запнулась.

Он смотрел так, будто хотел узнать в ней кого-то, давным-давно забытого или потерянного. Или напряженно вспоминал, где видел эту девочку раньше. Во всяком случае, слова так и остались несказанными – Элизе вдруг сделалось жарко.

Госпожа Кормилица засопела снова.

– Ну вот и славно, – тонкие губы в обрамлении усов и бородки чуть усмехнулись. – Ты хорошая девочка…Надеюсь, ты найдешь свою судьбу, когда вырастешь. А пока у меня для тебя кое-что есть…

В четырехпалой руке возник, будто по волшебству, маленький резиновый мячик.

– Возьми… Это подарок. Береги его, не потеряй!..

За окном звенели первые в этом году цикады. Элиза машинально протянула руку; ей почему-то страшно было коснуться четырехпалой ладони, и потому подарок чуть не упал на пол.

* * *

Итак, господин попечитель был богат и щедр, но и странен. Вовсе не девочки повинны были в засилии на острове мячей – эту страсть насаждал сам попечитель. Возможно, он был спортсмен. Отец Элизы неплохо играл в теннис – но не ходил же с ракеткой ни в гости, ни на работу!

Второй урок она пропустила. Уединилась в парке и внимательно рассмотрела подарок.

Наполовину зеленый, наполовину красный мячик не был новым. Неизвестно кто лупил им о землю и стены – кое-где краска стерлась, из-под нее выглядывал черный резиновый бок. Тем удивительнее было, что круглое тельце оставалось упругим и твердым – мяч подпрыгивал почти на ту же высоту, с которой его уронили. Хотя, если ткнуть гвоздем…

Элиза вспомнила взгляд господина попечителья. Нет, она будет беречь этот мячик – не хочется объяснять странному четырехпалому человеку, что подарок пропал или испорчен…

После уроков к ней подошла Даниэлла.

– Покажи, – только и сказала она, но Элиза поняла, что речь идет о мячике.

Даниэлла долго вертела в руках подарок попечителя, подкидывала, взвешивала в ладони; потом вернула, и во взгляде ее Элизе померещилось уважение:

– Хороший. Зато ты вот так не можешь!

И, выхватив из сумки собственный мячик, Даниэлла закрутила его в ладонях, он исчезал и возникал в руках, словно она была опытным жонглером.

– Вот так, – Даниэлла покровительственно усмехнулась и уплыла по своим делам.

Уединившись в комнате, Элиза попыталась повторить ее фокус. Ничего не вышло – мячик укатился сквозь решетку лоджии в парк, и Элизе пришлось идти за ним вокруг особняка.

* * *

Вечером господин попечитель наконец-то предстал перед воспитанницами. Девчонки помладше беззастенчиво липли к попечителю, старшие воспитанницы вели себя сдержаннее – но тоже не скрывали обожающих взглядов. Элиза с некоторым презрением подумала, что все они влюблены в него по уши – а в кого еще влюбляться, если мальчиков на острове нет.

Господин попечитель был весел и благоухал одеколоном. Смеялся, обнажая белые зубы, катал малышек на плечах и затевал игры. Элиза водила какие-то хороводы, возилась с малолетками – не хотела оставаться в стороне и обращать на себя внимание.С ней охотно играли, будто только сейчас она стала одной из равных воспитанниц Трона. В конце концов она даже развеселилась, потому что даже одиночество приедается, а сегодня она, кажется, была не совсем одинока…

В общей сутолоке господин попечитель один раз потрепал ее по плечу. И дважды она ловила на себе его рассеянный доброжелательный взгляд…

После праздника у Даниэллы разболелся живот, и госпожа Кормилица, посоветовавшись с врачом, оставила ее на ночь в изоляторе. А это значило, что у Элизы наконец-то будет возможность как следует выспаться.

* * *

Ей снилось, что она плетет ковер. Она никогда в жизни не занималась рукоделием – и потому было странно видеть бесконечное множество нитей, тянущихся откуда-то сверху, со станка. Нити переплетались, стягивались в узелки – а она расплетала их и связывала снова, и натруженные пальцы болели…

Вероятно, от этой боли она и проснулась. Не слышно было привычного сопения Даниэллы, лишь поскрипывала цикада за окном. Элиза не сразу сообразила, где находится. Перевела дыхание…

И мгновенно покрылась холодным потом. Прямо перед ее кроватью стоял мужчина. Его дыхание было неслышным – звон цикады все перекрывал. Но запах… Запах одеколона Элиза узнала сразу. Вероятно, у господина попечителя были ключи от всех дверей…

Элизе вспомнилось все, что она когда-либо слышала о маньяках и развратниках. Остров, пансион… и странный хозяин, наведывающийся сюда … Чтобы поиграть с девочками в мячик?!

Ее ночная сорочка прилипла к телу. Минута проходила за минутой; кровать Даниэллы пустовала, Девочки, которые спят за стенкой, могут услышать крик – но вот крикнуть как раз не получится. Пересохло в горле…

– Ты не спишь?

Совершенно спокойный голос. Как будто они беседуют у него

кабинете, как будто нет этой душной ночи, тонкого одеяла, влажной ночной сорочки.

– Ты испугалась? Я не думал, что ты проснешься. Ты очень чутко спишь? Извини. больше не буду так делать. Я уже ушел… Спи.

Едва ощутимое движение воздуха. Господин попечитель вышел, прикрыв за собой дверь. Некоторое время она лежала, боясь пошелохнуться. А потом свернулась клубком и заплакала – от пережитого страха и от жалости к себе.

* * *

На другой день несколько раз спрашивали о здоровье. Она сослалась на головную боль, послушно проглотила таблетку и пропустила урок математики. Зато Даниэлла покинула изолятор и чувствовала себя превосходно. Элиза хотела поговорить с ней о господине попечителе, но после первого же невнятного вопроса смутилась, покраснела и перевела разговор на другую тему.

Даниэлла расценила ее замешательство по-своему:

– Девчонки уже рассказали тебе?.. Не задирай нос, так быстро тебя не возьмут в игру. Подумаешь – мяч! Ты ведь не умеешь играть…

И в подтверждение своих слов она выдала серию ударов мячом о стенку – прямо, с поворотом, из-под локтя, через голову.

Элиза ничего не поняла, но у нее пропала всякая охота продолжать разговор.

* * *

За ужином в столовой царило возбуждение. Девочки явились в лучших платьях, украсили себя кто как мог, они взахлеб болтали о какой-то игре.

Элиза ловила сочувствующие взгляды и почему-то вспоминала слова Даниэллы : «Подумаешь – мяч! Ты ведь не умеешь играть»

После чая никто не спешил расходиться. Девочки бродили по просторному холлу, перебрасывались мячиками, перемигивались, галдели. Часы у входа в особняк пробили восемь, когда в холл спустился господин попечитель, сопровождаемый Кормилицей. Элиза ждала нового всплеска эмоций – но девочки, наоборот, притихли.

Он прошел сквозь неровный строй расступавшихся перед ним воспитанниц. Кого-то коснулся, кого-то потрепал по щеке; у двери оглянулся, словно приглашая за собой. И они пошли. Странной безмолвной процессией, через темнеющий парк с его самшитом и кипарисами, мимо старинных фонтанов, к отдаленному двухэтажному павильону, в котором Элиза не бывала, потому что его двери были всегда заперты.

Кормилица отстала по дороге. Попечитель сам снял тяжелый замок и распахнул дверь, и изнутри повеяло странным запахом.

Синяя Борода… Мертвые дети… Запертый павильон, где складывают маленькие трупы… Кто-то хихикнул. Элиза вздрогнула; девочки бесстрашно одна за другой проходили в дверь. Элиза была последней. Попечитель осторожно положил ей на плечо четырехпалую руку:

– Погоди…

«Скорее всего, тебя не возьмут сегодня в игру». Сейчас он скажет – пойди погуляй, и Элиза испытает скорее облегчение, нежели разочарование…

– Видишь ступеньки?

Она увидела. Лестница вилась спиралью и так обросла плющом, что издали ее можно было принять за древесный ствол.

– Поднимайся… Там окошко. Просто смотри.

* * *

Один раз она чуть не свалилась. Сгущались сумерки, ступеньки далеко отстояли друг от друга, а цепкий плющ приходилось порой рвать. Сцепив зубы, Элиза забралась на верхнюю площадку. Окошко было без стекла. Трухлявая рама поросла мхом; подавшись вперед, Элиза не без содрогания заглянула внутрь. Там был бальный зал. Во всяком случае, в ее представлении бальный зал должен выглядеть именно так – блестящий паркет и много-много светильников, правда, не очень ярких. И четыре десятка девочек от восьми до шестнадцати лет, все разодетые как на праздник.

Они стояли вдоль стен – молчаливые и сосредоточенные. И каждая держала в руке мячик.

Элиза ждала.

Четыре десятка мячиков ударились о пол. Нестройно забубнили голоса:

– Я… знаю… я… пять… знаю… имен… пять… девочек… имен… знаю…

Они играли. Каждая сама по себе – и все вместе, играли, повинуясь неизвестным Элизе правилам. Мячики летали, ударяясь о стены, никогда не сталкиваясь, не падая из рук – Элиза задержала дыхание. Это можно показывать в цирке…

Они танцевали; даже Даниэлла казалась тоньше и грациознее, чем обычно:

– Виолетта! Раз! Роза! Два! Мария! Три!…

– Я… знаю… пять… названий… кораблей… «Самум»! Раз! «Кречет»! Два! «Легенда»! Три!..

– Я… знаю… пять… названий… рек…

– Я… знаю…

Мячики били о пол и о стены, аккомпонировали танцу, невиданный хоровод отражался в зеркальном паркете, а фонари, горевшие вполнакала, теперь разгорались все ярче и ярче, заливали зал светом. Элиза навалилась животом на раму, рискуя свалиться в зал.

– Играем! – голос господина попечителя легко перекрыл сорок девчоночьих голосов. – Играем! Раз! Два! Три! Четыре! Пять!

Считалочка продолжалась – но теперь в ее канву вплетался новый ритм; господин попечитель шел по залу, мячи свистели перед его лицом, но ни один не касался.

– Я. Знаю. Пять. Замечательных. Дат. Даниэлла!..

Элиза увидела, как ее соседка по комнате оказывается внутри общего круга, наступает тишина, все мячики, кроме Даниэллиного, вернулись в руки своим владелицам.

Голос господина попечителя звучал в тишине отрывисто и резко:

– Четвертое июля! Двенадцатое сентября! Седьмое ноября! Шестое июня! Двадцать четвертое декабря!

Одинокий мячик Даниэллы летал через весь зал. Тук – о стену. Тук – о пол. Тук…

– Играем, Даниэлла! Играем! Четвертое июля! Двенадцатое сентября! Седьмое ноября! Шестое июня! И…

Мячик падал. Элиза голову отдала бы на отсечение, что перед тем, как лечь Даниэлле в ладонь, мячик явственно замедлил свой полет.

– Двадцать шестое, – хрипло сказала Даниэлла. – Двадцать шестое декабря.

Мячик выскочил из ее руки и покатился по полу.

* * *

Элиза сидела на берегу. В темноте еле слышно дышало море, поодаль качивался на волнах катер. Все огни, кроме сигнальных, были потушены; охранники острова – а их было человек пять – дорожили службой и никогда не нарушали главнейшее условие контракта: не попадаться на глаза юным пансионеркам…

Девочкам, в свою очередь, не рекомендовалось ходить на мыс. Элиза пришла сюда, чтобы побыть в одиночестве. Время ночное, а возбужденные игрой девчонки все не разбредались по постелям. Госпожа Кормилица, обычно строгая, сегодня смотрела на это сквозь пальцы – и воспитанницы горланили песни, бегали по темному парку, прятались друг от друга и кидались мячами…

Из-за темных кустов показалось пятнышко света от ручного фонарика. Элиза поднялась с камня. Подошел господин попечитель, направил фонарик в воду. Метнулись в сторону темные силуэты и ушли в глубину.

– Тебе понравилась игра? Это своего рода соревнование – кто лучше жонглирует мячом…

– Мне так никогда не научиться, – ответила Элиза.

– Почему? – удивился господин попечитель. – Попробуй научиться к следующему моему приезду. Я вернусь примерно через месяц. Поучись управляться с мячиком. Пусть Даниэлла тебе поможет…

Элиза кивнула.

– Кстати… Я заходил к тебе в комнату только потому, что надо знать, как живут воспитанницы. В том числе, что им сниться… тебе снятся цветные сны?

Она кивнула.

– Вот и хорошо, – сказал он удовлетворенно. – Значит, все в порядке. А теперь пора в дом.

Пятно света бежало впереди, обозначая дорогу. Они вошли в парк Элиза считала шаги… Спросить-не спросить… Спросить-не спросить…

– А что это за дата – двадцать шестое декабря? – решилась она.

– В этот день случился государственный переворот в одной далекой стране… Давно. – ответил госполин попечитель. – Почему тебя заинтересовала эта дата?

– Так ведь вы сказали – двадцать четвертое. А Даниэлла ошиблась. Сказала – двадцать шестое.

Впереди показалось залитое светом крыльцо. Госпожа Кормилица собирала старших девочек – младшие, наверное, давно спят…

– Это не Даниэлла, – беспечно сказал господин попечитель. – Это я ошибся.

* * *

Девочки проводили взглядом серый вертолет, и жизнь пошла своим чередом. С наступлением лета обычные уроки закончились – пришел черед занятиям по рукоделию, составлению букетов, рисованию и правилам этикета. Воспитанницам выдали новые купальные костюмы, и Элиза вместе со всеми плескалась в бухте, огороженной пестрыми поплавками. Казалось, над островом Трон никогда не сгущаются тучи. Воспоминания о родителях уже не были так болезненны. За месяц, проведенный на Троне, лишь дважды ей было плохо.

В первый раз она проснулась, точно зная, что мама рядом. Было четыре часа утра, Даниэлла сопела, из парка просачивался серый рассвет. Разочарование было таким сильным, что Элиза проревела, не поднимаясь с кровати, весь день – госпожа Кормилица ходила кругами, пытаясь ее утешить, и Даниэлла лезка к ней то с шоколадками, то с глупыми словами, но Элиза ничего не видела сквозь слезы.

Второй раз самообладание покинуло ее, когда кто-то из девчонок пустил вдоль аллеи бумажный самолетик.

Все случилось раньше, чем она успела осознать происходящее. Самолетик красиво шел на снижение, когда порыв ветра вдруг подбросил его – и сразу же швырнул на землю. Элиза метнулась вперед, упала, сбивая коленки, и подхватила падающий самолет над самой землей. Весь парк был свидетелем последовавшей за тем безобразной истерики.

После кризиса наступала депрессия – но даже толстая Даниэлла проявляла необыкновенный такт, а госпожа Кормилица собственноручно носила из библиотеки самые веселые, по ее мнению, книги. А однажды, уведя Элизу в свой кабинет, рассказала историю Даниэллы. С тех пор Элиза относилась к соседке иначе.

Не раз и не два, бродя по парку, Элиза приходила к запертому павильону. Однажды вскарабкалась по пожарной лестнице – но внутри было темно и пахло затхлым. Как будто не бальный зал таится под замком, а старый склеп…

Памятуя наказ господина попечителя, Элиза каждый день уединялась, чтобы постучать мячиком о стену.

Даниэлла показала ей упражнение – кидать мяч следовало с закрытыми глазами; у толстушки получалось здорово, зато Элизе надоедало постоянно бегать за укатившимся мячом. Она злилась – и в конце концов забросила мячик далеко под кровать.

Но как-то посетив после долгого перерыва свое «королевство» над обрывом, Элиза почувствовала внезапное беспокойство, какую-то неправильность. Причина внутреннего неудобства долго оставалась неясной. Все вроде оставалось прежним – барашки в далеком море, фонтан, кипарис, старая акация…

Элиза протерла глаза. Акация стояла слишком близко к фонтану. Когда-то Элиза собственными ступнями измеряла – пятнадцать ступней… Она заново прошлась – ступней получилось двенадцать с хвостиком. Она посмотрела на свою ногу. Нога растет, конечно – но не за месяц же! Наверно что-то перепутала или забыла. Но беспокойство оставалось. Элиза отыскала в своем столе старую тетрадку с картой «королевства»; от «каменной столицы» – фонтана – до «волшебного дерева» – акации – предполагалось пятнадцать дней пути, то есть пятнадцать ступней…

Тогда она испугалась. Можно ли передвинуть с места на место фонтан? Можно ли пересадить столетнюю акацию, у которой каждое корневище толщиной с Элизину руку?! Да и кому это нужно? О казусе следовало поскорее забыть – чего доброго, выяснится, что с головой у нее не в порядке.

* * *

– Девочки, сегодня звонил господин попечитель! Он будет через неделю! Оживление за столом. Надо полагать, с сегодняшнего дня мячики застучат веселее. Скоро опять игра…

– Тебя и этот раз не возьмут. Ты ничему не научилась, – сказала Даниэлла.

– Это потому что я тупица, – ответила Элиза и ушла в парк.

Странная мысль, посетившая ее утром, потихоньку росла, сметая протесты здравого смысла. Будь она взрослой – никогда бы до такого не додумалась.

* * *

Результат не вызывал сомнений. Когда-то она перемерила шагами едва ли не все дорожки, и ладонью – клумбы перед входом. Теперь же две дорожки оказались чуть длиннее, чем прежде. И все клумбы – немного меньше.

Ей казалось, что она сходит с ума. Она не выдержала и поделилась открытием с Даниэллой. Та лишь рассмеялась в ответ:

– А может быть, это остров растет?! А может, мы вообще на ките живем… Был такой случай – жили люди на острове, а он оказался большой рыбой, она проснулась, и…

Элиза недослушала и убежала в парк, а ее догонял смех Даниэллы

* * *

Серый вертолет снова завис над посадочной площадкой.

– Приехал! Приехал!..

Господин попечитель явился воспитанницам перед завтраком; девчонки тянулись к нему, каждая хотела коснуться его – хоть полы элегантного пиджака, хоть краешка светлой штанины. Элиза привычно держалась в стороне. Когда пришла ее очередь здороваться – не выдержала, отвела глаза.

– Ты научилась играть, Элиза?

– Нет, не очень.

– Я так рассчитывал на тебя…

Он явно огорчился. Он сам казался сейчас обиженным ребенком.

– Я постараюсь, – сказала она, чтобы утешить его. – Я… попробую.

* * *

– Я… знаю… пять… имен… мальчиков…

Она сама себе казалась глупым, впавшим в детство переростком. Мячик стучал о стенку лоджии – во всяком случае, в самую простую игру она кое-как сумеет…

– Павел… Раз… Эдуард… два… Ричард… три… Даниэль… четыре…

Она не пошла на пляж из-за того, чтобы поупражняться в одиночестве. Вряд ли это поможет ей обрести спокойствие. И уж конечно не счастье – оно осталось там, за гранью рейса одиннадцать ноль пять…

Но сегодня вечером она будет играть вместе со всеми. Ей почему-то очень этого хотелось.

* * *

…Она бежала, спотыкаясь в темноте – но ей посчастливилось не упасть. Интересно, а госпожа Кормилица знает, каково это? Каково, когда вокруг огни и ритм, и ты не танцуешь – летаешь, и мячик сам ложится тебе в руку?!

Теперь понятно, почему девчонки так любят Игру. Теперь понятно, почему они не расстаются с мячиками…

«Я! Знаю! Пять! Имен! Президентов!» Сегодня господин попечитель играл с Таис, десятилетней белоголовой тихоней. И Таис, скромная двоечница, которая вряд ли понимает, что такое «президент» и чем он отличается от «короля» – эта самая мямля-Таис звонко выкрикнула, ловя мячик:

– Дуглас!

Таис ошиблась, по своему обыкновению. Пятое имя, которое назвал господин попечитель, было, кажется, Дутакис, что-то на «д», но совсем не «Дуглас».

Таис ошиблась. Но господин попечитель был доволен. И девчонки были довольны – давно уже Элиза не слышала столько смеха… И давно не смеялась сама.

А теперь под ногами скрипучая галька, и катер охраны прячется за мысом, подсвечивая прожектором его призрачные очертания.

Мыс. Она споткнулась снова. Мыс действительно был похож на спящего крокодила? Почему Элиза не замечала этого раньше? Обычно подобное сходство сразу же бросалось ей в глаза. Мыс изменился?! Бред. В темноте… с подсветкой… еще и не такое померещится.

Богатое воображение… Она повернулась, чтобы идти обратно, и увидела, как из-за кустов самшита выползает круглое пятно света. Глаз ручного фонарика.

* * *

– …Вы подумаете, что я сумасшедшая…

– Нет, не подумаю.

Почему она ждала именно ЕГО? Четырехпалая рука лежала у нее на плече. Она хотела бы скинуть ее, но никак не решалась.

– Мир меняется! – выпалила она, готовая к насмешкам, к суровому выговору или, что хуже, к жалости.

Ладонь на ее плече чуть дрогнула.

– Каким образом?

– Акация… сдвинулась… мыс… очертания…

– И сильно сдвинулась? – он улыбался.

– Нет. На шаг.

– Ну и что? Допустим, какая-то акация сдвинулась на шаг. Может, ты неверно считала, или ноги выросли.

Катер охраны медленно двигался за мысом – вместе с ним двигался свет прожектора. Картина делалась все более завораживающей – и неправдоподобной.

– Ты боишься?

– Да.

– Не бойся, это просто игра.

* * *

Она нашла в энциклопедии «двадцать шестое декабря». И «Дугласа» нашла тоже – его действительно избрали двадцать лет назад, причем на тех же выборах баллотировался некто Дутакис, и шансы его расценивались выше… О Дугласе было сказано, что он находился у власти три с половиной года, и за время его правления страна имела некие успехи и выиграла локальную войну.

Элиза вернула книжку. Таис она нашла на игровой площадке. Она самозабвенно играла в «классики» – с парой таких же, как она, десятилеток.

– Поди сюда.

Таис хмыкнула – но Элиза была старше, и потому игра была на время прервана.

– Кто такой Дуглас?

Таис пожала плечами. – Ты играла в мячики и сказала – Дуглас…

– Ну мало ли кто что говорит, когда играет! – удивилась Таис. – Эники, беники… это кто, например?

Элиза молча признала за малышкой недюжинную способность к логичным объяснениям.

* * *

Библиотека была открыта в неурочный час. Наставница, присматривающая за книгохранилищем, дремала в кресле-качалке у входа; Элиза поколебалась и вошла.

Да, господин попечитель был здесь. Сидел на краешке стола, и перед ним ворохом лежали библиотечные карточки воспитанниц. Элиза сразу узнала свою, разбухшую, исписанную убористым экономным почерком.

– Элиза? Я смотрю, ты любишь читать…

Она остановилась в двух шагах. Последним в списке прочитанных ею книжек был энциклопедический словарь – «Знаменательные даты и имена в истории»…

– Ты, похоже, больше всех читаешь.

Она наконец-то разглядела цвет его глаз. Глаза были серые, как пасмурный рассвет.

* * *

– Теперь спрашивай.

Они стояли в дальнем углу парка, над обрывом – а ветер между тем крепчал, и море на глазах покрывалось сеточкой белых барашков.

– Кто вы?

Ветер был холодный.

– Мое имя тебе ничего не скажет.

– Почему вы приняли меня в Трон? Именно меня?

– Ты мне понравилась.

Он врет, подумала Элиза. Вероятно, эта мысль отразилась на ее лице; четырехпалая ладонь поднялась, намереваясь опуститься ей на плечо, но повисла в воздухе.

– Ты веришь в случайность?

Элиза посмотрела ему в глаза

– Мои родители… опаздывали на этот рейс! Мама перепутала день и спохватилась за два часа до вылета… Они выехали на такси… В последний момент! Их не хотели пускать в самолет… но они упросили… А ЕСЛИ бы они опоздали?!

Она опустила взгляда на собственные запыленные сандалии: – Или родители Даниэллы… Ну КАК можно утонуть в неглубоком оросительном канале?!

Море менялось на глазах; господин попечитель снял с самшитового куста застрявшее в листьях птичье перо. Подбросил над головой – ветер схватил добычу и понес в парк. Перо вертелось, танцевало на лету.

– Смотри как этим пером будто бы играют многие силы. Хотя сила на самом деле только одна – ветер. Нет разницы для мироздания, так повернется перо или эдак, ляжет в траву или застрянет в кустах.

– Нет разницы? – медленно повторила Элиза. – Для кого?

Господин попечитель наклонил голову, заглядывая ей в глаза:

– Для нас с тобой – нет. Для пера… Но ты совсем замерзла. Идем отсюда.

В парке ветер был слабее. Чуть покачивались розовые метелочки деревьев, едва шелестели пальмы – и все.

– Никакой разницы, – сказала Элиза. – Двадцать шестого или двадцать четвертого… Дуглас или Дутакис… Рейс одиннадцать ноль пять или… любой другой рейс…

– Замолчи! – он схватил ее за плечо и развернул к себе.

Со стороны это выглядело так, словно скверная девчонка вывела из себя доброго дядю попечителя.

– Я права? – спросила она.

– Ты фантазерка, – улыбнулся он. – Ты ошибаешься…

– Это девочки ошибаются, говорите не то. Вы говорите, как было. Они говорят, как стало…

Он выпустил ее плечо и посмотрел почти с ужасом.

– Может, я и фантазерка, но эта акация… Я ведь ЗНАЮ, что она передвинулась! ПОСЛЕ того, как вы поиграли с Даниэллой.

Некоторое время оба молчали. Попечитель заговорил первым. – А как ты себе это представляешь? – спросил он вкрадчиво. – Всякий раз, когда кто-то из девочек «ошибается», в мире происходит малюсенькое изменение? Переезжают деревья, уменьшаются клумбы… Меняются судьбы. И люди ничего не видят?

– Я не знаю, – шепотом ответила Элиза. – Может быть они думают, что так и было? Двадцать лет назад избрали этого Дугласа, а дерево растет, где и росло.

– Ты умная девочка, – задумчиво сказал попечитель. – Вот и объясни мне, почему ТЫ видишь изменения, а другие – нет?

Элиза опустила голову. Скоро ужин. Воспитанницы играют, кто-то плещется в бассейне, кто сидит за рукоделием. А она действительно сумасшедшая. Надо же, такое придумать…Она готова была извиниться, но то, что услышала, заставило ее похолодеть.

– Существует другое объяснение, совсем простое, – тихо сказал господин попечитель. – Ты видишь изменения не только потому, что ты наблюдательна. Просто ОСОЗНАТЬ изменения можно только на Троне. Подумай об этом, Элиза…

Из-за поворота высыпала ватага младших девчонок – они услышали голос господина попечителя и теперь спешили окружить его, подставляя макушки под четырехпалую ладонь.

* * *

Даниэлла потрясенно щелкала языком. Элиза тренировалась молча и самоотверженно. С момента, когда серый вертолет взмыл над островом, для нее не осталось ни сна ни покоя – она стучала мячиком о стену.

– Я… знаю… пять… названий… рейсов!..

Последнее слово она произносила неслышно. Иногда – одними губами. Иногда – в уме.

Она завязывала себе глаза и до хрипоты считала удары. Она училась игре так быстро, что даже старшие девчонки удивленно переглядывались, наблюдая за ней. А видеть ее с мячем можно было всюду: в столовой и в холле, в классе и в парке: раз… два… три… четыре… пять…

Она перестала читать. Госпожа Кормилица силой загоняла ее на пляж. Перед рассветом, едва небо начинало светлеть, Элиза в ночной сорочке выходила с мячиком в лоджию – Даниэлла ныла, натягивая подушку на голову. Элиза не слышала ее нытья; в рассветных сумерках ей мерещился пристальный взгляд темно-серых глаз.

Она сумасшедшая? Ее это не заботило. У нее появилась надежда, настолько безумная, что стоило попытаться…

* * *

Весь месяц Элиза спала лишь несколько часов в сутки – уже и не тренируясь, потому что владела мячем лучше всех. Она бродила по парку, стояла над обрывом и меряла шагами дорожки – считала с упорством маньяка.

На пляже Элиза топила мячик, а потом отпускала. И он вырывался из моря, как ракета…

Звук винта заставил ее подскочить на кровати. Сколько раз, услышав во сне этот звук, она вскакивала – а над парком царила тишина…

Она заправила ночную сорочку в спортивные штаны и выбежала из комнаты.

…Он поднимался в толпе радостных говорливых наставниц. Их взгляды остановились на Элизе. И брови наставниц сдвинулись, а госпожа Кормилица всплеснула руками:

– Воспитанница!.. В таком виде!

Элизе было все равно.

ОН смотрел на нее. И взгляд его был понимающий.

* * *

– Ты – это ОН, Повелитель Мира?!

– Какой ты все-таки ребенок… Миром очень трудно повелевать. Все равно что ездить на стоколесном велосипеде…

Она держала его за руку. Давно она не касалась вот так никого из взрослых; ей чужда была глупая ласковость, с которой приютские дети льнут ко всякому, кто их не бьет.

– Я… отдам все на свете. Только…

– Девочка, ты неправильно поняла. Это не игра в солдатики, когда «убиваешь» и «оживляешь» по своей прихоти. Скорее, это шахматы. Кажда фигура ходит в положенное время и по жестким правилам. Конечно, это грубая аналогия… Ты знаешь, что такое «аналогия»?

Она прижалась губами к его руке.

– Прекрати! Ты взрослая девочка и должна понять – законы суровы, но на то они и законы. Нельзя, например, чтобы после очередной Игры твоя любимая акация свалилась в море. Или, представь, когда ведешь парусник руль должен быть в согласии с парусами, иначе твое судно перевернется.

– Одиннадцать ноль пять, – сказала она шепотом. – Может так случиться, что какое-то другое изменение – выборы, землетрясение, чья-то встреча изменит и МОЮ случайность тоже? Самолет не упадет? Или они все-таки опоздают?!

– Во время каждой игры существует вероятность, что система пойдет вразнос и мир скатится в тартарары. Очень трудно учесть все факторы. Иначе мы играли бы чаще и… смелее.

Голос его изменился. Стал тише и глуше, и Элизе померещилось вдруг, что господин попечитель старше, много старше, чем ей казалось вначале.

– А ЗАЧЕМ вам все это? – спросила она, замирая от собственной дерзости. – У вас ведь и так все есть! Вы богаты, у вас есть Трон. Вы хотите исправить определенное событие? Или просто лепите мир из глины на свой вкус?

– Ты слишком умна для тринадцати лет…

– А вы слишком молодо выглядите… для своих трехсот.

В парке стрекотали сверчки. Сейчас в особняке шумно – девочки приводят в порядок бальные платья, готовятся к сегодняшней Игре.

– Ты мне льстишь, – сухо сказал он.

– Простите… Я неудачно пошутила.

Элиза вытащила из кармана свой мячик. За дни ее тренировок он совсем облез, от краски почти ничего не осталось, одна черная резина.

– Я научилась играть. Лучше всех.

– Знаю.

– Позвольте мне сегодня…

– Как ты думаешь, такой богатый человек, подарил симпатичному и обездоленному ребенку старый, облезлый мячик. Спроси, кому он принадлежал раньше!

Она молчала.

– Ты уже догадалась. Это мячик другой девочки. Она, как и ты, была очень умна, а главное, умела гениально ОШИБАТЬСЯ. Я нахожу вас и собираю на Троне, потому что вы умеете играть. Не стучать мячом о стенку – Играть! С каждой из вас судьба когда-то сыграла злую шутку. Вы отвечаете ей…

На аллее показалась госпожа Кормилица. Поймала взгляд попечителя – и быстро, даже поспешно, удалилась прочь.

– А что случилось с той девочкой? – спросила Элиза, вздрогнувь.

– Что, страшно? Я не убил ее и на закопал на пляже. Она выросла. Ей исполнилось восемнадцать, и она поступила в хороший университет, стала адвокатом. Но когда-то давным-давно ее отец случайно застрелил свою жену из охотничьей винтовки. Он сошел с ума и попал в больницу. Так вот, всякий раз, принимаясь за Игру, девочка хотела изменить ЭТО. Тот момент, когда винтовка…

– А она тоже ПОНИМАЛА? – быстро спросила Элиза.

– Да, – отозвался попечитель после паузы. – Обычно дети не осознают, что делают. Но иногда попадаются…

Он поднял руку с часами – на циферблате сверкнул камушек; господин попечитель легко поднялся:

– Нам пора.

– Ей удалось изменить свою судьбу?!

– Нет.

– Но почему?! ВЫ этого не захотели? Вам нужна была в тот день… совсем другая ошибка?

На его лице впервые проступило раздражение:

– Какая чепуха! Ты меня разочаровываешь…

* * *

…Когда все мячи в зале вдруг замолчали – у нее перехватило дыхание. Единственный мяч в мире – ее мяч на долю секунды задержался, прежде чем упасть в ладонь – и она увидела его бок в странном, невесть откуда идущем свете. Смутные очертания континентов… Светящаяся пленка атмосферы… Голубая дымка, призрак, мираж…

Она засмеялась от счастья и что-то закричала – а в следующую секунду оказалось, что девчонки вокруг галдят и весело толкаются, что их мячики летят вяло и беспорядочно, что из распахнутой двери павильона веет вечерним сквозняком, а господина попечителя нигде не видно…

– Что, уже все?! – вскрикнула она.

Игра окончилась, оставив после себя пустоту и усталость. – Даниэлла, что я сказал, что?!

Толстушка повертела пальцем у виска. Элиза с усилием взяла себя в руки:

– Я играла. Что я сказала… в самом конце?!

– Ерунду какую-то, – хихикнула Даниэлла, – словно из газеты прочитала. «О налогах»… «Об ответности» или «Об ответственности». Я не поняла, потому что господин попечитель иногда любит такие слова заворачивать…

Элиза не помнила, как добрела до постели. Легла лицом к стене и не вставала целые сутки.

* * *

Наступила осень. Элиза училась, как прилежная восковая кукла. Ей ставили «хорошо» по всем предметам. Ее мяч лежал под кустом. Несколько крупных облетевших листьев прикрыли его от посторонних глаз; Элиза знала, что никогда больше не возьмет его в руки.

…Рокот вертолета раздался, когда девочки сидели на уроке. Все, кроме Элизы, вскочили с мест и прилипли к окнам – хотя из-за стены кипарисов ничего не было видно. Учительница выждала минутку, прежде чем призвать пансионерок к порядку, но ученицы ерзали, дожидаясь конца занятий.

* * *

– Ты что, больная?! – Даниэлла была вне себя. – Это же Игра!

Элиза лежала на кровати, закинув ноги на спинку:

– А что, есть такой закон, обызывающий меня играть? Передай господину попечителю, что у меня болит живот. Нет, лучше скажи, что я должна делать уроки…

Даниэлла стояла над ней с раскрытым ртом.

– Ничего говори, я скажу сама, решила Элиза.

После того, как испуганная Даниэлла ушла, Элиза укрылась пледом и заплакала. В рваном полусне ей виделся мячик – неясные линии, голубая пелена…Голос из репродуктора объявлял посадку на рейс одиннадцать ноль пять, Элиза чуть сжимала пальцы – пелена атмосферы исчезала, очертания материков стирались, металлический вежливый голос запинался – и номер рейса оборачивался перечнем бессмысленных цифр.

Потом вернулся давно забытый сон. Ей снилось, что она плетет ковер. Она видела бесконечное множество нитей, тянущихся откуда-то сверху, со станка. Нити переплетались, стягивались в узелки, она расплетала их и связывала снова, натруженные пальцы болели…

«Я плету свою судьбу». Нити путались. Элиза распускала и стягивала узелки, и плакала, потому что узор не складывался…

Слезы высохли на ресницах. В соседней кровати мирно сопела Даниэлла. Глухая ночь. Элиза села на постели – она так и спала, не раздеваясь. Рывком поднялась, открыла дверь в лоджию. Под темной стелой кипариса неподвижно стоял мужчина в светлой рубашка и светлых брюках

– Ты напрасно злишься на меня, Элиза…

– Я не злюсь… Я вас ненавижу. Вы – хозяин марионеток. Мы Играем для вас. А для себя имеем права. Мы переиначиваем мир для вас, а для себя не смеем исправить ничего…

В особняке было тихо. И в парке было тихо. Элиза вцепилась в решетку, отделявшую лоджию от парка. Медленно сползла по ней на холодный пол.

– Пусть они просто опоздают на самолет. Пусть опоздают…

Пусть…

– Это невозможно. Здесь Трон и ты не меняешься. Если исполнить твое желание, ты исчезнешь отсюда, не будет причин оказаться здесь…Может возникнуть самопроизвольное измененение, что бы не рухнуло равновесие… И твои родители все равно погибнут, чтобы ты появилась здесь. Иначе… Я даже боюсь представить себе, в какой ступор впдает мироздание…

– Отвезите меня на материк!

– Это невозможно! Мир меняется, и теперь там, на материке, ты была бы на два месяца старше, тебя звали бы Ксенией, и твои волосы… Впрочем, в любом случае это была бы не ты.

В комнате, за прикрытой дверью, громко дышала спящая Даниэлла.

– Мы в тюрьме? Никто из девочек никогда не покидает остров?!

– Глупости. Все вырастают и уезжают. Но никто из вас не в силах переиграть свою судьбу. Даже если бы я это разрешил.

* * *

Выпал снег и тут же растаял. Элиза знала, что на Троне снега – большая редкость. Пансионерки не то чтобы сторонились ее – не замечали. Она была стала непонятным существом, ибо кто же сам откажется от Игры, умеся так играть?!

Господин попечитель приезжал примерно раз в месяц. Девчонки визжали и прихорашивались; в день Игры Элиза всякий раз ложилась спать пораньше – и всякий раз не смыкала глаз почти до рассвета.

А однажды не выдержала и пошла в глубину парка, к павильону. Взобралась по спиральной лестнице и заглянула в окно: внизу горели светильники, и плели свою паутину летящие мячи, и ни один не касался другого.

– Я! Знаю! Пять! Интересных! Чисел!..

Мячи смолкли. Красавица Диана из старшей группы вскинула руку – ее мяч на секунду замедлил падение. Элиза не знала, видит ли Диана в этот момент светящийся голубой шарик. Играющая девочка какое-то число. Где-то треснула ткань мироздания, и тут же выступила сукровица, спеша затянуть трещину, восстановить целостность…

Господин попечитель, который казался в толпе резвящихся детишек не то таким же игроком, не то благодушным Крысоловом, поднял голову и безошибочно поймал Элизин взгляд.

* * *

Внизу, под обрывом, негромко шумело море. Темная тень акации нависала над чашей старого фонтана.

– Элиза, хочешь, поедем со мной? Хочешь, я удочерю тебя? Ты увидишь мир. Ты будешь жить где захочешь и учиться чему пожелаешь.

– Я боюсь вас.

– Неправда. Ты уже давно никого не боишься.

– Почему вы относитесь ко мне не так, как к другим?

– Сейчас я не смогу объяснить. Потом, через много лет, ты сама поймешь Ты тревожишь меня. Беспокоишь. Слишком многое… меня мучит, Элиза.

Было холодно. Круглая лужица на дне фонтана подернулась тонкой ледяной корочкой.

* * *

Она стояла перед зеркалом, глядя в собственное незнакомое лицо. Она была старше себя. Взрослее тех девчонок, которым уже шестнадцать. Говорят, так бывает… И она рано постареет. Если бы не рейс одиннадцать ноль пять – она бы не была такой старой! Она отвернулась от зеркала. Отбросила его от себя; в глубине комнаты ждала процессия из нарядных женщин и торжественных мужчин. И она пошла по коридору из радостных людей, а рука ее лежала на сгибе локтя идущего рядом мужчины. Она не видела спутника, но ощущала ритм его шагов. Впереди ждала низенькая, увитая цветами тумбочка, из памяти всплыло слово – «алтарь»… Разве алтарь такой?.. Нарядные люди, полумрак, переполненные скамьи… Плотная, пышная людская цепь – и внезапная пустота, два свободных места, как будто из цепи вырвали звено…

…Она плетет ковер. И раз за разом пытается затянуть безобразную дырку, зияющую прямо посреди узора…

Два пустых бокала за праздничным столом. Темнота. Серый рассвет, пробивающийся из лоджии. Посапывание Даниэллы. Утро.

* * *

Госпожа Кормилица долго трясла ее руку и заглядывала искательно в глаза. Ее вещи были уложены еще вчера, и вместо двух сумок, с которыми Элиза приехала на Трон, поклажи оказалось на четыре больших чемодана.

Госпожа Кормилица улыбалась, и на дне ее глаз Элиза обнаружила печальную зависть. Сегодня вечером они улетят вместе. Сегодня вечером. После Игры… Сегодня вечером она бросит свой мяч с обрыва. Выбросит вместе с остатками детства, и призрак той давней, наивной надежды тоже полетит в пропасть – но прежде Элиза наиграется всласть, и может быть, ей посчастливится напоследок увидеть вместо облезлого мячика – голубой шар с очертаниями материков…

Очень трудно было решиться на эту Игру. И – невозможно отказаться.

* * *

Девчонки расступились при ее приближении. Им не положено знать – иначе умрут от тоски и зависти… Они расступились, потому что вот уже полгода она не Играла. А сегодня вытащила мяч и пристроилась к общей компании.

В парке царила весна. Торжественной молчаливой процессией они шли мимо самшитовых изгородей, мимо вечнозеленых кипарисов и весенних акаций, шли по аллеям, которые Элиза изучила до последнего шага. Шли к павильону; легко слетел с петель новенький замок, изнутри повеяло затхлым – но лампы уже горели вполнакала, и девочки, толкаясь, переступали порог, бегали, топали и с разгону катались по паркету, как по льду…

Элиза была последней. Она помедлила – и оглянулась. Пели цикады. Стоящий за ее спиной мужчина хотел что-то сказать – но промолчал. Ей вспомнился последний сон. Она много раз себя спрашивала, случайно ли прихотливый танец стократно измененной реальности свел ее с этим человеком. И что за ритм, что за нити их связывают, и не для того ли затевалась вся эта игра звонких мячиков, чтобы сейчас, в темнеющем парке, она обернулась и увидела его лицо?

Его лицо… Он будто просчитывал в уме уравнение с тремя, нет, с сотнями неизвестных, с тысячами…

– Решаете задачку? – улыбнулась Элиза.

– Мою задачу невозможно правильно решить.

Его лицо было очень близко, и ей показалось, что он стареет. Рывком. На много-много лет. Но с парке смеркалось, а сумерки обычно лгут.

* * *

– Играем!

Море огней. Она жалела, жалела, жалела… Она пропустила так много; она сама себе укоротила время свободы и беззаботности, время, когда летают мячи, когда хочется смеяться и плясать, и лица подруг кажутся милыми, родными…

– Я! Знаю! Пять! Имен! Мальчиков!! – Я! Знаю! Я! Пять! Знаю! Имен! Пять!..

Расплетенный ковер с бесконечным множеством узелков. Разбегающиеся нити…

Что за ОШИБКА случится сегодня – в курсах ли валют, в направлении рек, или в парламентском голосовании? Или безвестная негритянка в глухой деревушке родит вместо девочки – мальчика – все это мироздание, разминаемое, будто шкура в руках кожемяки…

Ей не было страшно. Было весело и легко. Тук-тук-тук… – Я… знаю… Я ничего не знаю.

– Элиза!!

Все мячики в зале исчезли. Остался один – у нее в руках. И вот она идет, шествует, плывет по паркету – повелительница мира…

«Миром очень трудно повелевать». – Пять!Номеров! «Мою задачу невозможно правильно решить.» Пауза. Что за пауза, ведь именно сейчас он должен выкрикнуть решающее, пятое слово.

Она не видела его лица.

– РЕЙСОВ! – тугая волна звука захлестнула зал, едва не сбивая Элизу с ног.

Его ли это голос? Или рев самолетных турбин?!

– Одиннадцать ноль один! – голос едва удерживался на грани срыва.

– Одиннадцать ноль два! Одиннадцать ноль три! Одиннадцать… Обморочное состояние. Ползут, расползаются швы мироздания. «Система… дисбаланс… в тартарары.» Ей казалось, что она смеется. Маленький голубой шарик кружился у нее на ладони. Падал, падал, падал… самолет компании «Эо» падал, неуклюжий, как все птицы… с отказавшими моторами… Она подставила ладонь и удержала его – в нескольких метрах над бешено несущейся землей.

* * *

– Мы вернемся через неделю, – сказала мама. – Не дразни тетушку и делай уроки вовремя. А летом мы поедем вместе в круиз.

– Если бы твоя мама не боялась самолетов, – засмеялся отец, – мы бы обернулись быстрее.

Багажник чавкнул замком, машина выехала за ограду дома с красной черепичной крышей и развернулась, чуть не задев стоящий напротив автомобиль. Девочка помахала рукой на прощание и поднялась на крыльцо. В кресле-качалке лежал плед старой и немного выжившей из ума тетушки, толстая книга в черном переплете, которую тетушка читала с утра до вечера, причем одну и ту же страницу и круглый резиновый мяч, которым тетушка, измученная артритом, разминала пальцы. Девочка пару раз подбросила мячик.

Сероглазый мужчина, сидевший за рулем автомобиля, что стоял напротив дома, улыбнулся и прошептал:

– До скорой встречи Ксения, до скорой встречи на Троне…

Девочке показалось, что мячик, перед тем как упасть ей в ладонь, на миг повис в воздухе. Она мотнула головой, отгоняя наваждение и разметав густую черную гриву волос и уронила мяч в траву.

Альфа-Ромео

У этого вечера был привкус тухлятины. И сумерки сгущались гнилые. Мотор заглох прямо посреди проселочной дороги. В салоне зависла тишина, чуть сдобренная шорохом шин. Дряхлый «Альфа-Ромео», тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения, прокатился по инерции несколько десятков метров, потом угодил колесом в выбоину и встал. До населенного пункта Смирново оставалось пять километров. Миша вышел из машины, подпер капот железной распоркой, осторожно подергал провода, потрогал пальцем клеммы аккумулятора. Снова сел за руль и снова включил зажигание. Стартер зачастил свое «тик-тик-тик», но мотор не отзывался. Стремительно темнело. Миша вытащил фонарь на длинном поводке, но, даже подсвеченные веселеньким белым светом, внутренности капота оставались все так же загадочны и темны.

– Дул бы ты отсюда, – сказали за спиной. Голос был молодой и нехороший; холодея, Миша обернулся. Парень был под стать голосу – коренастый, коротко стриженный, с широкой, как бревно, шеей.

– Дул бы ты отсюда… Чего встал?

– Машина обломалась, – сказал Миша как можно спокойнее и независимее. Парень подошел. Заглянул в раскрытый капот. Неожиданно мирно предложил:

– Толкнуть? Миша согласился. Парень толкал, как паровоз. На живой силе Ромео проехал метров пятьсот, потом дорога пошла под гору и машина покатилась самостоятельно. Мотор молчал. Колеса подпрыгивали на выбоинах и кочках, инерция быстро гасла, но автомобиль еще катился, когда фары выхватили из темноты человеческую фигуру. Миша инстинктивно тормознул. Парень, Мишин добровольный помощник, стоял теперь перед ним на обочине, и никакими естественными причинами невозможно было объяснить его появление здесь, на пути машины, которую он же минутой назад разогнал с горы. У вечера был привкус тухлятины; Миша облизнул сухие губы.

– Ну что, не заводится? – участливо спросил парень. Если бы изо рта его полезли сейчас белые клыки, Миша бы ни капельки не удивился.

– А нечего всякую рухлядь по нашим дорогам гонять, – наставительно сказал парень, и Миша успел обидеться, почему это сельский юноша называет рухлядью бордовый, еще бодренький с виду Альфа-Ромео.

– Пошли, – со вздохом сказал парень.

– Куда? – шепотом спросил Миша и взялся за ручку, готовясь в случае необходимости быстро поднять стекло.

– Он заглох, – крикнули откуда-то из-за спины. Миша обернулся. Коренастый парень рысью приближался к машине. Он был точная копия первого, вернее, это второй, повстречавшийся на обочине, был копией Мишиного добровольного помощника. Их было двое, и никакой чертовщины.

– На хутор пошли, – сказал тот, что был впереди.

– Оно ему надо, – пробормотал тот, что толкал машину. – Может, до Смирнова дотянул бы.

– Не дотянет, – сказал первый. – Разве что до самого Смирнова толкать? И оба посмотрели на Мишу. Совершенно одинаковые, не близнецы, а единое раздвоившееся существо. Ветер отдавал гнильцой.

* * *

Над столом, в переплетениях винограда, светилась лампочка в подвижном шлейфе мошек, ночных бабочкек, прочей летающей живности. Хозяина звали Анатолий. Отчества он не назвал, наоборот – просил называть его просто Толей, но на такое панибратство у Миши не хватало духу. Так называемый Толя был немолод, сухощав, под два метра ростом, с печатью давней властности на угрюмом загорелом лице. Так, наверное, выглядят императоры в изгнании или партийные боссы на пенсии. Во всяком случае, имя «Толя» шло ему не больше, чем жирафу розовый бантик. Коренастых близнецов звали Вова и Дима, и, вопреки Мишиному предположению, они не были сыновьями хозяина. Ни сыновьями, ни племянниками, а кем они приходились одинокому хуторянину – неведомо. Не то гости, не то наемные рабочие. Миша и не пытался понять. Молчаливая женщина Инна не была хозяину ни женой, ни подругой. Скорее, домработницей, но Миша и в эти отношения не собирался вникать. Не его дело. Зато говорливая женщина, явившаяся на хутор из Смирново, была здесь желанной гостьей, и в разговоре это неоднократно подчеркивалось. Женщину звали Прокофьевна, она была старше всех, но и веселее всех, округлая, подвижная, с румяным морщинистым лицом. Именно она, а не хозяин, доброжелательно расспрашивала Мишу обо всех его дорожных неприятностях, цокала языком, сочувственно кивала головой:

– Ну, обычное дело, я с мужиками поговорю, у нас механизаторы знаешь какие, на честном слове наловчились ездить, потому как запчастей нет, соляры нет, а работать надо.

– Так то трактор, – сказал близнец Вова в синей футболке. – А то Альфа-Ромео.

– А какая разница? – удивился близнец Дима в зеленой рубашке. – Лишь бы руки у человека стояли как надо.

– У меня руки не стоят как надо, – признался Миша. – Я только уровень масла могу измерить.

– Так зачем же рисковать и ездить в одиночку? – спросил Анатолий. Его манера говорить заметно отличалась от речи остальных. Точно, бывший партийный босс, подумалось Мише.

– Еще повезло тебе, – сказал Вова, – что не среди леса заглох. А то ночевал бы под сосенкой.

– Повезло, – легко согласился Миша. – Приключение. А про себя подумал – упаси меня Боже впредь от таких приключений. Хорошо еще, что поехал без Юльки. Нет, больше не возьмусь, ну его.

– Я пойду, – после недолгого молчания сказала наконец Прокофьевна. – Поздно уж, Толечка, спасибо тебе за угощение, когда уже ты к нам выберешься…

– Выберусь, – пообещал Анатолий. Таким тоном и Миша говорил случайным приятелям: созвонимся… И все прекрасно понимали, что никто никому не позвонит.

Прокофьевна боком вылезла из-за стола – скамейки были вкопаны в землю. Вова и Дима вскочили, как по команде, Анатолий поднялся тоже, пошел провожать к калитке. Молчаливая женщина Инна принялась собирать со стола пустые тарелки.

– Может быть, еще чаю?

– Ага, – Миша поспешно кивнул. – Сейчас я только прогуляюсь… Тропинка была узенькая, а трава вокруг – росистая, шаг враво-шаг влево – и кроссовки мокрые, хлюп-хлюп.

– Счастливо, Прокофьевна, – сказал хозяин от ворот. – Малым привет передавай.

– Счастливо, Толь. Спасибо… тебе.

– Сама понимаешь – не за что. Прокофьевна хотела еще что-то сказать, запнулась, будто смутившись, вышла за ворота и зашагала по дороге. Глядя ей вслед поверх невысокого забора, Миша поразился, как это ей не страшно. Дорога через лес, километров пять, ночь кругом… И близнецы эти – ну хоть кто-нибудь догадался проводить! Велосипеды же есть у них… Невольно задержав дыхание, Миша потянул на себя деревянную дверцу с сердечком. Впрочем, смердело весьма умеренно; не розами, конечно, пахло, но в дороге Миша видел такие сортиры, что по сравнению с ними… Небо закричало. Крик был острый и направленный, крик был подобен иголке, и, нанизанный на ледяное острие, Миша не мгновение ослеп и оглох. Болезненной судорогой перехватило живот, и чудо еще, что, потеряв равновесие, Миша не свалился в поганую яму. Крик иссяк. Миша наощупь выбрался из сортира. Возвращаясь по узкой тропинке, он несколько раз оступился, так что кроссовки, конечно, промокли. Еще простудиться недоставало. За столом сидел один Анатолий. Близнецы куда-то сгинули, Инна мыла посуду. Мишина чашка стояла полная и уже чуть-чуть остыла.

– Эй, что это кричало? – спросил Миша как можно веселее. Инна не обернулась от своего таза. Анатолий пожал плечами:

– Птица, наверное…

* * *

На рассвете Инна села на велосипед и поехала в село за хлебом. Вова и Дима красили сарай, Анатолий оставался в доме; на столе дожидались стакан молока, ломоть сыра и кусок хлеба. Миша позавтракал без аппетита – ночь выдалась нервная, душная, раскладушка досталась продавленная, сны приходили нехорошие. Все утро ушло на возню с машиной. Ни запах леса, ни солнце, ни живописное хозяйство Анатолия уже не радовали. В чем суть поломки, Миша так и не понял, хоть и провел несколько часов, то копошась под крышкой капота, то листая авторитетную книгу «Иномарки». К обеду, когда Миша совсем устал и отчаялся, вернулась Инна, и с первого же взгляда Миша заподозрил неладное.

– Что-то случилось? Инна кивнула, не глядя. Позвала, обращаясь к раскрытому окну на втором этаже:

– Толя! Толь! Хозяин высунулся до пояса:

– Что?

– У Прокофьевны инфаркт, – буднично сообщила Инна. – Похороны завтра. Из-за сарая вышли одинаковые Вова и Дима в одинаковых белых майках, только у одного в руках была малярная кисть, а у другого – валик.

– Как же так? – беспомощно спросил Миша. После слов Инны прошла уже целая минута, и считать, что ослышался, больше не имело смысла.

– Ай-яй-яй, – сказал, кажется, Вова. – Жалко. Анатолий, ни слова ни говоря, прикрыл шторы. Через несколько секунд его высоченная фигура обнаружилась на пороге.

– В котором часу похороны?

– В два, – сказала Инна.

– Так, – сказал Анатолий. Миша закрыл капот. Побрел к дому, сел на краешек скамьи.

– Так, – повторил Анатолий. – Ты с невесткой ее говорила насчет поминок?

– Да, – Инна кивнула. – Продуктов не надо. Денег я дала.

– Она что, болела? – не к месту спросил Миша. Анатолий вздохнул:

– Да нет, здоровая баба, ты же видел. Жизнь – такая штука… Тачку свою починил?

– Нет, – сказал Миша тихо. – Я вообще не знаю, что с ней. Все в порядке, а не заводится… Я думал помощи попросить, ну, у водителя какого-нибудь, механизатора…

– Организуем тебе механизаторов. Ладно, давай обедать. И сели за стол. Разговор сперва был все о Прокофьевне – какая она была славная тетка и как ее родственники теперь будут делить наследство. Оказывается, младший сын Прокофьевны уже три месяца сидел в тюрьме, и приближался суд, и, по всему выходило, что парню впаяют по первое число. Пьяная драка со смертельным исходом. От Прокофьевны разговор свернул на хозяйственные темы; реплики раздавались все реже, под конец обеда слышно было только звяканье вилок да сипение закипающего чайника. Миша гонял мух, кружившихся над столом, и тупо думал о том, что еще вчера вечером Прокофьевна сидела на этой вот скамейке, напротив. И обещала помочь Мише с машиной. И еще думал, что любой ценой нужно добираться до телефона и дозваниваться Юльке и маме. Потому что скрыть «приключение» уже не удасться, они будут ждать его уже сегодня вечером. Плохо. С маминым-то сердцем, с Юлькиной фантазией… После обеда Анатолий неожиданно позвал всех к себе. В его комнате обнаружилась видеодвойка «Панасоник»; расставили скрипучие стулья, уселись перед экраном, и хозяин вытащил из старого комода кассету с суперновым голливудским боевиком, отчего у Миши сам собой разинулся рот – фильм считался еще не дошедшим до проката. Каким образом кассета попала в комод к Анатолию, оставалось только гадать. Близнецы смотрели кино по-детски азартно, Инна – равнодушно, а хозяина Миша не видел, потому что он, как самый высокий, сидел у Миши за спиной. Наконец, изрядно потрепанные герои остались наедине, и на фоне их затянувшегося поцелуя по экрану поползли титры.

– Класс, – сказал Дима. Вова потянулся, хрустя суставами. Миша вспомнил, где он находится и в каких обстоятельствах, и на душе у него сделалось сумрачно.

– Спасибо, – он поднялся. – Ну, я в село схожу, пока светло, может быть, договорюсь с кем-нибудь, чтобы машину посмотрел…

– Сегодня уже ничего не будет, – Анатолий отдернул штору, впуская в комнату умиротворенное вечернее солнце. – Сегодня все уже пьяные, за упокой пьют.

– А… – только и смог сказать Миша. – А… мне еще позвонить надо.

– С почты, – сказала Инна. – Только почта до четырех. Ты уже опоздал.

* * *

Вечером с ним произошел казус – посещая уборную, он ни с того ни с сего вспомнил вчерашний крик и покрылся мурашками. Потом долго стоял, глядя в темное небо; ровно сутки назад Прокофьевна попрощалась с Анатолием и ушла по дороге через лес. И закричало это… предположительно сова. Может быть, Прокофьевна тоже ЭТО слышала и испугалась? И умерла от инфаркта? …Предварительно дойдя до дома, пять километров через лес. Миша плохо разбирался в медицине, но почему-то ему казалось, что человек с инфарктом столько не пройдет. Жалко Прокофьевну… которую он видел раз в жизни и даже имени ее не знал. Прокофьевна и все. Миша подошел к машине, залез внутрь, положил руки на руль. Помедлил и включил зажигание, в глубине души надеясь на чудо. Вот сейчас рявкнет мотор, и можно будет ехать. Прямо сейчас, в ночь. А то почему-то кажется, что с маленького лесного хутора уже не выбраться никогда… Чуда не произошло. Надрывался стартер, мотор молчал. Аккумулятор заряжен, цепи в порядке, машина не заводится. Не стоило называть машину Ромео, это имя приносит несчастья. Прямо перед лобовым стеклом пролетела птица. Миша успел различить смазанное движение, свист рассекаемого воздуха… И несколько секунд сидел, напрягшись, будто ожидая повторения вчерашнего вопля. Тишина. Только шум сосен.

* * *

Даже лежа в гробу, Прокофьевна казалась веселой. Так застыл на лице рисунок морщин – на улыбку. Наверное, она действительно была замечательной теткой. Не зря о ней плакало все село. Впрочем, «все село» насчитывало от силы человек сто. Детей почти не было, и те не малыши – школьники. Одна-единственная кроха оказалась не местной – внучатой племянницей Прокофьевны, привезенной родителями по случаю поминок. Село плакало и пило; во дворе немаленького дома рядами стояли дощатые столы. Миша заставил себя хлебнуть самогона из мутной стопки, потом выбрался из скорбной жующей толпы и поспешил на почту. Улицы стояли пустые, ни людей, ни собак, ни скотины. Дома жили через один – половина зияла выбитыми окнами, в палисадниках царствовал пырей. Пыльное помещение почты было густо наполнено жужжанием осоловевших мух; пахло, против ожидания, не сургучем, а застарелым куревом. Фанерные стенки единственной телефонной будки были разрисованы непристойностями в несколько слоев. Телефон сперва молчал, потом трещал, наконец, соизволил дать гудок. Вслушиваясь и обмирая, Миша набрал номер; почему-то он был уверен, что связи не будет. Юлька ответила сразу. Засмеялась и заплакала одновременно; так и есть, они ждали его и не дождались. Слава Богу, слава Богу… как ты? Где ты? Здоров? Честно скажи… А? Что? Заглох? Говорили тебе, ну почему ты никогда не слушаешь… У тебя деньги еще остались? Что ты ешь? Скажи хоть, где это, где ты застрял, как тебя оттуда вытягивать…

– Не надо! – кричал он в трубку, удивляя любопытную телефонистку, которая развлечения ради прослушивала разговор. – Не беспокойся, я починю машину и поеду… завтра! Я устроился тут… на квартире… Не беспокойся, и маму успокой! Я не знаю, удасться ли еще раз перезвонить… Юлечка, все в порядке, вы не волнуйтесь! Он хотел еще что-то сказать – но связь, разумеется, оборвалась. Телефонистка глядела на него с сочувствием; он расплатился и вышел на улицу. Он нашел гаражи и даже договорился с каким-то парнем насчет ремонта машины, но уже через минуту парень куда-то пропал, а через полчаса обнаружился на поминках – уже в нерабочем состоянии. От злости и разочарования Мише хотелось врезать кулаком по забору, но он все-таки удержался и не врезал. Неудобно – поминки, у людей горе… Ему снова поднесли поминальную чарку. Он поперхнулся, пролил, допил через силу. Опустился на подвернувшийся чурбачок, стал слушать разговоры. Об усопшей уже все сказали. Теперь болтали кто о чем, но главным событием, оказывается, было возвращение из тюрьмы какого-то Игорька. Напрягшись, Миша сообразил, что это и есть непутевый сын Прокофьевны, тот самый, которому светил здоровенный срок, и которого нежданно-негадано выпустили. Нет, не на похороны матери. Вообще выпустили, дело, говорят, закрыто и суда, говорят, не будет. Вот так. А Прокофьевна дня не дожила, бедная. Да, вот жизнь-то… Миша сидел, медленно пьянея от единственной чарки. Отчего-то вспомнилась ночь, тропинка к сортиру, голоса у ворот, длинная тень Анатолия и маленькая, круглая – Прокофьевны. «Счастливо, Толь. Спасибо… тебе.» – «Сама понимаешь – не за что.»

Миша вздрогнул. Анатолия с его баскетбольным ростом невозможно было потерять в толпе. Вот и теперь – он поднялся из-за стола, но не стал протискиваться боком, а просто перешагнул через скамейку. Двинулся к выходу, высоченный, чуть сгорбленный, по обыкновению мрачный, даже, как показалось Мише, злой. И, что примечательно, на его пути пьяненькие сельчане расступались. Поглядывали с непонятным выражением. Со страхом, может быть, а кое-кто с неприкрытой ненавистью. Да он тут главарь мафии, удивленно подумал Миша. Надо же, такая глушь, а мафия бессмертна… С минуту он размышлял, не остаться ли на ночь в селе. Потянул носом густой запах перегара, подумал-подумал, вздохнул и побрел за Анатолием.

* * *

Вечером он читал книжку «Иномарки» – при свете лампочки, увитой виноградом. Близнецы Вова и Дима о чем-то негромко спорили на крыльце, и, прислушавшись, Миша понял, что один учит другого по-особенному завязывать шнурки. Очень длинные шнурки, которые должны многократно обвиваться вокруг голени, «вот так, шесть крестов, понял?» Странные ребята. Симпатичные, но странные; Миша тряхнул головой. Постарался сосредоточиться – но мешала тоска. Ясно ведь, что из проклятой книги ничего не вытрясешь, надо искать сведущего человека, а день снова прошел впустую, время вязкое, как смола, и снова кажется, что придется сидеть под этой лампочкой до самой смерти… Инна уже спала. Здесь привыкли ложиться рано; вот и близнецы убрались с крыльца. Вова чистил зубы, дребезжа рукомойником, Дима развешивал на веревке неразличимые в темноте тряпки.

– Слышь, Мишка, когда будешь ложится, лампочку над столом выключи, добро? Миша кивнул. Раскладушку он предусмотрительно вытащил в сад, чтобы по крайней мере не маяться от духоты. А комаров он переживет как-нибудь, намажется «Райдом» и переживет. Неслышно подошел Анатолий. Сел напротив, заглянул в оставленные Мишей «Иномарки». Скептически поджал губы:

– Договорился с мастером?

– Они все пьяные, – сказал Миша нехотя. Анатолий пожал плечами:

– Повод был.

– Может быть, – Миша замялся, – вы… ну, вы тут всех знаете… Может быть, вы мне… порекомендуете, к кому обратиться? Анатолий помолчал. Вытащил пачку сигарет, предложил Мише, получив отказ, удовлетворенно кивнул. Закурил; сцепил на столе длинные пальцы:

– Видишь ли, мои рекомендации здесь не особенно ценятся. Придется тебе самому искать. Значит, он не предводитель местной мафии, подумал Миша с некоторым разочарованием. И снова вспомнил, какими взглядами награждали Анатолия сельчане.

И тут же вспомнил Прокофьевну: она-то ходила на хутор охотно и часто, и, похоже, водила с хозяином дружбу.

– Жалко Прокофьевну, – сказал Анатолий, будто прочитав Мишины мысли.

– У нее сына из тюрьмы выпустили, – сказал Миша. – Может быть, она за сына переживала, и оттого инфаркт. А сын, оказывается, был невиновен…

– С чего ты взял? – удивился Анатолий.

– Ну, выпустили же и дело закрыли… Анатолий усмехнулся. Глубоко затянулся, поднял глаза к лампочке, струей дыма разогнал стаю летающей мелочи:

– Боюсь, как бы он опять не сел, Игорек наш. Через неделю-другую. Бесполезно все… да, жалко Прокофьевну. Помолчали.

– Я вам тут не в тягость? – робко спросил Миша. – Я хотел бы заплатить… за постой, так сказать… Анатолий царственно повел бровью, ерунда, мол.

– …Только застрял я крепко. Если машину не удасться починить… не знаю, что и делать. Бросать ее… не могу, я за нее не расплачусь потом… Разве что на буксир взять, но это же снова платить надо, а у меня денег, в общем-то… Он запнулся.

– Значит, так, – Анатолий встал. – Завтра с утра бери Димкин велосипед, поезжай в село, договаривайся. Смело обещай бутылку – у меня есть. Починят тебе машину, только впредь железной дорогой пользуйся, с твоей-то удачей… Понял? Миша неуверенно улыбнулся. Ночью приснилась Юлька. Во сне не давала спать.

* * *

Он нашел в селе некоего Антоныча, мастера, о котором все в один голос твердили, что он «золотые руки». Наверное, это о нем говорила покойная Прокофьевна – «без запчастей и топлива, на честном слове». Антоныч согласился посмотреть Мишину машину и за соответствующую плату починить. «Он починит», – важно кивали случившиеся здесь же почтальон и продавщица из промтоваров. На двух велосипедах быстро докатились до хутора. Мастер сквозь зубы поздоровался с Анатолием и без лишних слов приступил к работе; возился примерно час, ощупывал, измерял, прозванивал цепь, удивленно хмурился. Наконец, вытирая руки тряпочкой, сообщил, глядя в сторону:

– Не знаю я, парень, что тут такое с твоей тачкой. Был бы трактор – починил бы… А то ж иномарка.

– А… отбуксирить куда-нибудь? – спросил отчаявшийся Миша. – В райцентр? Мастер подумал. Покачал головой:

– Не… соляры лишней нет. И, оглядевшись, добавил вполголоса:

– Ты, чем дурью маяться, попроси хозяина своего, Тольку. Пусть заведет.

– Так он же не умеет, – сказал Миша, удивленный. Анатолий не раз признавался, что автослесарь из него никакой.

– Ну не умеет так не умеет… Антоныч хмуро отказался от платы, вскочил на велосипед, лишней соляры не требующий, и укатил обратно в село. Миша поехал следом. Долго петлял пустыми улицами, никак не мог найти почту, а, найдя, не сумел дозвониться. Единственный телефон мертво молчал, телефонистка честно старалась добыть для Миши связь, но, не добыв, развела руками:

– Завтра приходи… Он дал домой телеграмму: «Цел здоров задерживаюсь». И пошел изучать расписание местных автобусов. Автобус был один и ходил обычно два раза в день, но касса была закрыта, и бабушка на скамеечке терпеливо объяснила приезжему, что единственный автобус «обломался», и когда его починят, неизвестно. Миша побродил по улицам, надеясь высмотреть у кого-то во дворе машину и договориться с ее хозяином – но во дворах попадались самое большее свиньи, а водитель единственного раздолбанного «Запорожца» наотрез отказался от роли извозчика. Даже за большие, на Мишин взгляд, деньги. По дороге на хутор его обогнала попутка. Первая машина на трассе за несколько дней; Миша закричал, замахал рукой и налег на педали – но смердящий самосвал как ни в чем ни бывало катился дальше, зато Мишин велосипед попал колесом в выбоину и заработал «восьмерку». Пришлось оправдываться перед Димой. К вечеру Мишина тоска сменилась ужасом. Совершенно детским, недостойным взрослого мужчины. Он попал в ловушку, в яму для доверчивых путников. Его «Альфа-Ромео», как это часто бывает у Стивена, к примеру, Кинга, проявил собственную злобную волю. И теперь машина не стронется с места, даже если напихать ей под капот горящей пакли…

– Будешь ужинать? – спросила Инна. Миша вяло поблагодарил. По вечерней росе Вова и Дима выкашивали поляну; голые до пояса, они снова казались совершенно одинаковыми. Миша говорил с ними, как с одним существом, с двухголовым драконом.

– Ребята, вы бы мне велосипед не продали? Одинаковые парни переглянулись.

– Мы не торгуем вообще-то, – раздумчиво сказал один.

– Если только в обмен на твою тачку, – лукаво усмехнулся другой.

– Так она же все равно не ездит! – возмутился первый.

– Зато там кресла удобные, – мечтательно сообщил второй.

– Я свой велик не дам, – нахмурился первый. – Иди в промтовары и покупай. Если денег хватит.

– Так в промтоварах новый! – взмолился Миша. – А у тебя старый!

– Это не мой старый, это Димкин, – сказал первый и оказался Вовой.

– Короче, велики нам самим нужны, – подвел черту Дима.

– А если я отдам из машины магнитофон? Близнецы переглянулись снова.

– Нахрена он нам нужен, – задумчиво сказал Вова. – Еще батарейки к нему покупать… И оба снова принялись косить – будто две бодрые, мускулистые Смерти. Миша вернулся к дому. Походил вокруг машины, сел за руль, закрыл глаза. Устал. Хотя ничего страшного не происходит. Застрял. Но не среди леса, не среди моря, а у самого людского жилья. Вон, Анатолий всю жизнь так живет и не знает, наверное, что это за тоска – хутор, дорога через лес, полупустое село… Обычная, повседневная жизнь. А такое чувство, что ты уже умер. Миша вздрогнул. Почему-то вспомнил Прокофьевну.

* * *

Потные Дима и Вова враждебно молчали за столом. Видимо, ощущали себя чуть виноватыми и, во избежание мук совести, перекидывали едва наметившуюся вину «с больной головы на здоровую», то есть на Мишину невезучую голову. Впрочем, близнецы быстро поужинали и ушли в дом. Интересно, что они почти не бывают в селе, вяло подумал Миша. Молодые ведь парни… А как же девушки, танцы, все такое?

– Толя… – Миша впервые решился назвать хозяина уменьшительным именем. – Я не знаю, что мне делать. Сказал – и потупился. Слюнтяй. Сопляк. Анатолий привычно сплел пальцы. Откинулся на деревянную спинку; Инна молча поднялась, собрала стопкой грязную посуду, налила горячей воды в жестяной таз.

– Что, опаздываешь куда-то?

– Уже опоздал, – признался Миша. – У моей мамы сердце… неважное. Ей ну никак нельзя… чтобы… а они волнуются, конечно. Они с Юлей. С моей женой.

– Так ты женат? – удивился Анатолий.

– Да, – Миша занервничал. – То есть… У нас свадьба через две недели… уже через полторы. А машина чужая. Я взялся перегнать.

– Это ты сглупил, – задумчиво сообщил Анатолий.

– Я знаю! – горячо согласился Миша. – Сглупил, да. Я знал, что она старая. Но она же на ходу была! Заводилась, как миленькая… А мне очень деньги были нужны.

Инна шумно вздохнула. Взяла со скамейки полотенце, ушла в дом.

– А зачем ты меня уговариваешь? – помолчав, спросил Анатолий. – Разве я могу тебе чем-то помочь? Садись на автобус, поезжай к поезду, объясняй своим работодателям, что «Ромео» свою арию отпел. Пусть едут с буксиром, забирают. У меня ничего не пропадает.

– Так свадьба же, – безнадежно сказал Миша. Анатолий поднял лицо. Жесткое, даже злое. Миша напрягся.

– Свадьба, парень – это не похороны. Можно отложить. Машина – не ребенок. Можно бросить. Все можно. Прокофьевну помнишь? Боялась не дожить до того дня, когда Игорька из тюрьмы выпустят. Потому что Игорьку девять лет светило. И не дожила бы, как оказалась… так и так не дожила. Парень все равно сядет… Но это хоть понятно. Это мать. А ты… – он запнулся. Испытующе уставился на Мишу. На лице его лежала будто подвижная сетка тени. Это метались, облепив лампочку, мелкие крылатые твари. В чашке остывшего чая отражалось темное небо и подсвеченные пряди винограда. Миша представил, как мама отсчитывает в стакан остро пахнущие капли. Пятьдесят… Шестьдесят… Выпивает залпом. Хотя тревожиться, во общем-то, не о чем. Он взрослый, он дозвонился и телеграмму дал. А с «работодателями»… вот черт, совсем плохо. Ничего им объяснить не получится, за этот железный хлам с него снимут и шерсть, и шкуру.

– Я бы что угодно отдал, чтобы эта дрянь все-таки завелась, – сказал он с нервным смешком. – Вся поездка идиотская – сперва меня чуть не ограбили, потом чуть не надули, потом застрял…

– Все, что угодно – это как? – после паузы спросил Анатолий. Высоко в небе шумели сосны. На стол шлепнулась серая бабочка с обожженными крыльями.

– Ладно, – Анатолий коротко вздохнул и сощелкнул неудачницу на землю. – Ладно… хорошо. Может быть, ты прав, это такая мелочь… какой-то там мотор. Старая машина. Несколько тысяч американских зеленых бумажек. Зато для тебя это важно… важно? Миша вздохнул. Анатолий сцепил пальцы:

– Прокофьевну угораздило… прямо, можно сказать, на твоих глазах. Вытащить сына из тюрьмы. Пять лет жизни. А ей, как выяснилось, оставалось меньше, чем пять лет. Она отдала все, без остатка. Игорек вернулся. Ты видел этого Игорька? Миша молчал. Лампочка чуть покачивалась, бесформенные тени двигались, придавая странному разговору привкус нереальности.

– Стоит этот паскудный Игорек пяти лет жизни? А? Миша молчал.

– Поедешь, как миленький, автобусом, – задумчиво сказал Анатолий. Миша молчал.

– Что, трясти тебя будут, деньги выбивать? Займешь денег, сюда приедешь с тягачом. Свадьба сорвется? Так не бросит же тебя невеста, а если бросит – туда ей и дорога… Мать волнуется? Так ты же звонил! Совершеннолетний мужик… ты совершеннолетний? Ах да, у тебя же права водительские. Сколько тебе лет, кстати?

– Двадцать, – сказал Миша сухими губами.

– И кажется, что сто лет впереди? Бесконечность? Вот ты бы пять лет своей будущей жизни отдал бы, не глядя?

– Пять лет? – спросил Миша. Помолчал. Неуверенно улыбнулся. – За то, чтобы тачка завелась? Пять лет?!

– Жалко, – Анатолий кивнул. – Хорошо, пяти лет тебе жалко. Правильный, значит, человек, жизнелюб… А месяц? Месяц жизни? Всего-навсего? Невозмутимый хуторянин подался вперед, глаза его блестели. Еще и сумасшедший, устало подумал Миша. Вспомнил эту самую Прокофьевну. И вспомнил непонятно чей ночной крик, тот самый, от которого сердце прилипло к пяткам. Некстати вспомнил – озяб.

– Да запросто, – сказал почти весело. – Месяца не жалко. Тот старик, которым я буду, больной, разбитый… А вдруг, – он поежился, – и парализованный? Лишний месяц… страданий…

– Дурак, – холодно сказал Анатолий. Встал и ушел к воротам. Миша остался за столом один – будто оплеванный. Сделалось стыдно. Сделалось гадко, как от пошлой шутки. И пришла злость на Анатолия, да такая, что хоть уходи, не оглядываясь, по ночной дороге, как несколько дней назад ушла Прокофьевна… Ночью приснилась Юлька. Древняя раскладушка трещала, скрипела и под утро, наконец, обвалилась.

* * *

С помощью Вовы и Димы он вытолкал машину за ворота. Потом сел за руль, и близнецы сперва затолкали машину на горку, а потом спихнули под уклон. Горка была не то чтобы крутая, но длинная, и у машины был шанс разогнаться. Опять ничего не вышло. Мотор не подумал даже чихнуть; машина долго катилась в траурной тишине, Миша сперва суетился, потом перестал, только смотрел на дорогу перед собой и повторял себе под нос:

– Что же ты делаешь, Рома… Что же ты, зараза, творишь… «Рому» начало трясти на колдобинах, и Миша притормозил. Так. Вернулись, откуда пришли. Несколько дней назад Миша радовался, когда сдохшую «тачку» удалось закатить во двор. Теперь «Рома» снова стоял посреди проселочной дороги, по которой волей судеб почти не ездят машины. Берегут соляру. Миша выбрался из машины и сел на обочину. День прошел в ожидании; пропылил бензовоз и не остановился. Не остановился грузовик с коровой в кузове; облепленный грязью старинный «бобик» внял Мишиным жестам и притормозил, но помочь не смог. Водитель покопался у «Ромы» под капотом и отступил:

– А, старье, оно отчего хочешь заглохнет… И аккумулятор, кажется, сел… И вообще… «Бобик» торопился, и потому отбуксировать «Рому» взялся только до хутора. Близнецы молча открыли перед Мишей ворота. Смеркалось. Где-то в лесу хлопали крылья. Закричала птица – далеко, но прочувственно. Возможно, ее выследили и теперь ели. Анатолий сидел за столом и пил. Миша впервые видел его за рюмкой – кажется, даже на поминках Прокофьевны двухметровый хозяин хутора только пригубливал.

– Садись… не бойся, поить не стану. Самогон дрянной… Миша сел на край скамейки. Есть хотелось до головокружения. На блюде веером лежали маринованные огурчики, ломтики ветчины, хлеба, сыра.

– Ешь… Следовало, наверное, отказаться – но Миша не смог.

– Странный ты парень, – Анатолий вздохнул. – Беспомощный. Простого дела сделать не можешь. Как только твоя баба за тебя идет? Миша задержал дыхание – и не поперхнулся. Как можно тщательнее прожевал соленую ветчину.

– Надоел ты мне, а выгнать жалко, – пробормотал Анатолий. – Ладно, отдавай месяц жизни. Заведется твоя тачка. Только идиотизм это – жизнь на железо менять. Ну?

– Берите месяц, – сказал Миша, давясь хлебом. – Мне не жалко. Хотел добавить «вы мне тоже надоели», но не стал. Анатолий опустил на стол тяжелый кулак, так, что подпрыгнуло блюдо:

– Ладно. Иди! Заводи! Миша поморщился. Но встал, сунул руки в карманы, побрел к машине. Сам не зная зачем. Через темный двор, по траве, по росе, так что заскорузлые уже кроссовки сделались тяжелыми, как два ведра воды… Закричало небо. Уже знакомая ледяная иголка нанизала Мишу на себя, так, что болезненно поджался живот, и захотелось срочно посидеть в кустах. Миша споткнулся и упал на четвереньки. И крик ушел. Джинсы промокли, но, по счастью, только на коленях. Скрежеща зубами, Миша поднял грязный кулак и погрозил ночному небу. Чертовы совы… если это, конечно, сова… Альфа-Ромео молочно светился в темноте. Миша бездумно открыл дверцу, сел за руль, обхватил себя за плечи. Чертов сон… проснуться бы… Автоматически повернул ключ. Тик-тик-тик… Трррррр! С полоборота завелся мотор. Запрыгал руль, вся машина затряслась, требуя движения, газа, скорости. Мишина рука испуганно дернула ключ обратно. Мотор послушно замолчал. В салоне воняло выхлопным дымом. Трясущейся рукой он повернул ключ снова, будто юный взломщик, впервые идущий на дело. Мотор подхватился на второй секунде. Мотор работал, приглашая в путь, а Миша сидел за рулем, и долгих десять минут чувствовал себя мальчиком, выигравшим в лотерею билет в Париж. Потом вылез наружу. Мотор работал; машина нетерпеливо тряслась. Скорее забрать свой рюкзак. Кинуть на заднее сидение… Не ждать утра, тогда к полудню он будет уже дома… Он споткнулся. Замедлил шаги. Остановился. Пошатывась, вернулся к машине. Мотор работал. Миша оглянулся – туда, где покачивалась среди веток единственная голая лампочка, где сидел за дощатым столом очень высокий сгорбленный человек, причем бутылка мутной жидкости перед ним опустела наполовину. И пришел страх. …Воющая «Скорая помощь», плитки больничного пола, и на нем раздавленный шприц. Темная лужица. Башня-капельница, серый в трещинах потолок. Все… Мотор работал.

– Да заткнись ты! – Миша повернул в гнезде ключ; стало тихо-тихо, только комар, залетевший в машину и уже нанюхавшийся выхлопного дыма, жалобно звенел под ветровым стеклом. Миша испугался, что мотор умолк уже навсегда и чудо убито. Новый поворот ключа. Тик-тик-тик. Р-ррррр! Миша закусил губу и побрел к дому. Где-то на полдороги у него потемнело в глазах.

* * *

– Ты дыши, – сказал Анатолий. – И голову держи повыше. И просто спокойно посиди. Вот так. Миша пил холодную, до ломоты в зубах, воду. В воде плавали шестьдесят капель валерьянки.

– Ехать в ночь тебе не надо. Въедешь в колдобину, разобьешь рыдван до состояния хлама… он и так, правда, хлам. И не берись больше за такую работу. Найди чего-нибудь поспокойнее. Миша послушно кивнул, отчего голова закружилась с новой силой. Анатолий принял из Мишиной руки опустевший стакан. Валерьянка воняла на всю комнату.

– А есть такие, которым все пофиг, – тихо сказал Анатолий. – Жили-жили, померли… Пока молодой. Всего хочется. Жизни много, – он засмеялся. – Так? Миша проглотил слюну.

– Не бойся, – Анатолий усмехнулся. – Я пошутил спьяну. А у твоей тачки контакты окислились… Наверное. Нет, ты не дергайся, ТЕПЕРЬ она будет заводиться. Безотказно. Миша сжал зубы. Страх не отпускал. Страх непоправимой ошибки.

* * *

Тридцать дней – это ведь не тридцать лет, правда? Миша выехал на рассвете. «Рома» завелся с полоборота. Поднималось солнце. В приоткрытое окно дул лесной ветер, в жизни не знавший ни выхлопов, ни гари, и к его запаху упоительно примешивался дух живой, исправной машины. Миша вырулил на шоссе. И вдавил педаль в пол, наслаждаясь скоростью ради скорости. Движением ради движения. А потом испуганно притормозил. Снизил обороты, охотно пропуская торопыг, без сожаления провожая взглядом сиюминутных победителей, которые доберутся до цели раньше. По крайней мере, сегодня. А он, Миша, слишком любит жизнь. Опять-таки сегодня. А вчера ему было страшно из-за проданных тридцати дней. Но тридцать дней – это не тридцать лет… а в жизни так много соблазнов. И больше нет ничего непреодолимого. Стоит только однажды вернуться.

Слепой василиск

Когда грохнуло в третий раз на полигоне, село наше переселили в предгорья – от прежних мест подальше. Подъемные выдали, обустроиться помогли, в общем, не все так плохо, хотя чужое место – оно чужое и есть, и прежняя хата нет-нет да и снится…

Отец мой на старом кладбище остался, в зоне отчуждения за колючей проволокой, а мать уже здесь, на новом похоронили. Развели их. Место красивое – рядом горы. Земля хорошая; работы нет никакой, только огород. Рядышком, за перевалом, село василисков – межа их земли колышками помечена, и камень стоит. Лысый такой, в лыжном костюме. Покатался один на лыжах…

Не местный, местные туда не ходят. Нет охотников. Хотя с василисками у сельчан забот как раз и не было – они тихо за перевалом сидели, пока к ним не сунешься, никого не трогали. А донимали лесные братья, с позапрошлой войны на горах застрявшие и только разбоем и живые. Баб, правда, только грабили да насильничали иногда, зато мужиков, если поймают, живыми не выпускали. Не любили мужиков, особенно молодых.

Через три года, как переселились, я техникум закончил. Мать к тому времени уже похоронили; вернулся я к сестре. То есть не совсем чтобы вернулся; решать надо было, как дальше жить, куда податься, ну и вообще… Сестра меня на станции встретила; пока автобуса ждали, она и говорит: – Ты не пугайся только. Василиск у меня живет. Я молчу. Не было такого, чтобы василиски в людских селах жили. Врет, думаю. – Не вру, – говорит. – Слепенький он. Слепой. Его свои-то и выгнали. У меня живет. Слепые – они безопасные…

Молчу. Приехали. Дом новый, обустроилась Надюха, уют навела, ничего не скажешь; красоту вокруг заводить, это она с пеленок любила. Только я сел к столу – входит. Батюшки-светы, высоченный – под балку, тощий, как вобла, кожа, как молоко, волосы бесцветные – альбинос… И очечки черные, будто на пляже. Неуверенно так, под стеночкой, хоп – и сел на край скамейки. Присмотрелся я – ну точно василиск. Чистокровный.

– Ну, Надюха, – говорю потом. – Где же ты такое добро откопала?

Надулась. Сидит, как помидорина; сопит. Как, бывало, в детстве, когда застукаешь ее, что сама с собой в голос говорит. Была у нее такая привычка – уйти подальше в поле, с деревьями секретничать, с муравьями в игры играть… Сопит.

– Извини, – говорю, – если что-то не так сказал. Только удивительно мне. – Удивительно, – говорит. – Мужиков у нас мало, кто ж из вас в селе удержится… А ты на меня посмотри. Красавица, да? А Надюха, надо сказать, и впрямь. Заячья губа у нее с рождения. Рябая, маленькая, рыжая; мне она сестра, так я как-то и не задумывался…

– А он, – говорит, – красивый парень. И сильный. И не пьет… А что слепой… Так он наощупь приспособился. И корову выдоит, и дрова поколет… И… И покраснела сильней. – Ну, – говорю, – твое дело. Прости…

– Пожалела я его, – говорит тихо. – Свои его прогнали. Куда ему? Слепой…

– Да, – говорю. – Конечно.

И стали говорить обо мне. Где работу искать да как быть теперь; Надюха давай меня уговаривать, чтобы в селе остался. Работа, мол, будет, место хорошее, мужики очень нужны… И Варька за мной сохнет еще со школы. Ну, про Варьку я и без нее знал… Поговорили. На другой день встретил и Варьку. Увидела меня, так чуть с велосипеда не свалилась – почту развозила… О том, о сем, и тоже давай рассказывать, как тут у них все хорошо, как мужики нужны, а особенно образованные, и какой у нее дом новый, и мотороллер, и машину купить собирается… Распрощались. Погнала на велике так, что ветер засвистел. А я дальше пошел. Улица новая, дома одинаковые, из силикатного кирпича. Деревьев нет – одни прутики, когда еще вырастут… Дом теперь здесь. Родина…

Хотел водки купить – магазин закрыт. А тут и автобус подкатывает; подумал я, плюнул в пыль, поехал на станцию и купил билет на последние деньги, на послезавтра – обратно в город… Надюхе ничего не сказал.

На другое утро пошел посмотреть, что тут за горы. Хорошо. Солнце светит; озеро рядом, на полянке овцы пасутся, и Надюхин василиск сидит в темных очочках, на дудке тихонько играет. Красота… А у меня в нагрудном кармане билет лежит. А если, думаю, плюнуть и билет сдать? Варька – красавица… Дом – полная чаша, одна у родителей… Хозяйство будет, дети родятся, а мотороллер я с пацанячьих лет мечтал оседлать… Смотрю на горы и думаю. Вдруг – будто холодом в затылок. Оборачиваюсь… Как они подошли-то так близко?! Лесные братья; ничего не вижу, только как ножи под солнцем горят. Стальные лезвия…

Клянусь – ничего умного подумать не успел. Знаю, что жизни моей полминуты осталось, и ничего не могу придумать, только про мотороллер Варькин. Что не довелось на мотороллере. Вот так. И тут этот первый, который ко мне уже с ножом подбегает – этот первый подпрыгивает как-то неправильно и валится мне под ноги, я смотрю на него, нож в руке стальной, а сама рука… Прожилочками уже. Базальт. Я не понял сперва…

Камень! Камень! Памятник лежит, руки растопырив, правая нога носком в землю, левая пяткой в небо… Те прочие, что позади бежали, те раньше меня все уразумели. Они же рядом с василисками бок о бок живут; раз – и нет никого, только ветки на опушке шатаются, да каменный мужик лежит, да очочки черные в траве валяются… А глаза у альбиноса красные. Это потом уже знающие люди мне сказали, что никаких слепых василисков в природе не существует и существовать не может. А тогда я только смотрел ему в глаза – да и все. Свидетелей, кроме меня, нет; ему ведь все равно, сколько человеко-камней с обрыва в озеро навернуть – один или два… И тогда я полез в нагрудный карман за билетом. Лезу, а рука трусится… А он смотрит. Вытащил я билет, показал; число показал, ни слова не говоря. Уезжаю, мол. Нездешний я; что мне до ваших дел – ни помочь, ни помешать… Он посмотрел на билет, на станцию назначения, на число. Поднял свои очочки с травы и снова на дудке заиграл. А я обратно пошел. И Надюхе – Надюхе, конечно же, ни слова не сказал!

А на другой день потихоньку сел в поезд, Надюхе записку оставил… Подло, конечно… Но… Я вот думаю – а если бы у меня этого билета в кармане не было? И еще – а если бы не лесные братья, не шухер этот – остался бы я в селе? И еще… никак понять не могу. Чего он с ней живет, с рябухой, с заячьей губой? Что он нашел в ней?

Крыло

Уважаемые читатели!

В журнале «Радуга» (1’2000) опубликован наш рассказ «Крыло», причем публикация едва не привела к драке соавторов. Дело в том, что рассказ существует в двух вариантах, и взгляды на них Марины и Сергея диаметрально разошлись. Мы просили бы наших читателей аргументированно разрешить наш спор; ни один из нас не сомневается в своей правоте.

Итак, какой вариант рассказа вы предпочитаете? Нам были бы очень интересны ваши аргументы. Они могут оказаться решающими, какой из вариантов финала поместить в одном из наших сборников.

Свои ответы можете оставить в гостевой книге.

* * *

Двор стоял опрокинутым колодцем, и на квадратном дне его плавали облака. Внизу, там, где стенки колодца упирались в асфальт, цветными фишками ночевали машины. Утром и днем их было мало, и освободившееся пространство покрывалось меловыми узорами – девчонки расчерчивали «классики», мальчишки – площадку для игры в «квадрата». Иногда билось стекло, и голоса взметывались, ударяясь о стенки колодца, высоко-высоко, к самому дну. К облакам. Вечером машины возвращались, выстраивались в ряды, и каждая прятала под брюхом свою частичку мелового узора. Лето было длинное; в распоряжении Егора оказался целый балкон, три метра в длину и полтора в ширину, огромный балкон, на котором без труда можно развернуть самую тяжелую, самую неуклюжую коляску. Вечером на всех четырех стенах колодца загорались окна. Высвечивались электроогнями сотни, тысячи судеб, защищенных от чужого взгляда только тонкой тканью штор, а шторы падали небрежно, оставляя неприкрытыми целые лоскуты вечерней жизни… Тогда Егор брал бинокль, ложился локтями на облупившийся поручень балкона и смотрел. Он видел люстры и обои, закопченную кафельную плитку, чьи-то белые майки на веревках, халаты, поцелуи, скандалы, уроки, тени на стенах, мутные голубые глаза телевизоров, дни рождения, посуду на полках, обеды и ужины, хитрости, измены, слезы. Люди жили и хорошо, и плохо. И спокойно, и нервно. Разводились и сходились опять; одинокий толстячок с шестого этажа наконец-то женился и вот уже три месяца был счастлив. Мальчишке с седьмого, ровеснику Егора, купили велосипед; странноватый парень с пятого куда-то пропал, окна стояли темные, и пылились на подоконнике шеренги пустых бутылок… Старушка с седьмого этажа была Егору симпатичнее прочих жильцов. Каждое утро она выходила на свой балкон, чтобы срезать к завтраку пять перышек лука, росшего вместе с петрушкой и чернобривцами в цветочных ящиках; она делала это с таким трогательным постоянством, что Егору стало не по себе, когда однажды утром лук на балконе остался нетронутым… Он видел, как собравшиеся на поминки гости напились в драбадан, а старушкин зять, дородный мужчина лет пятидесяти, забыл даже притворяться, будто чем-то огорчен… Прошло десять дней, и старушка забылась. Мальчишка с седьмого этажа колесил по двору и не давал приятелям прокатиться. Солнце редко заглядывало на балкон Егора – окна их с мамой квартиры были обращены на север. Зато противоположная сторона колодца была освещена совсем не плохо, и Егора это устраивало, он мог продолжать наблюдения не только вечером, но и днем… На четвертом родились близнецы. Семейство с шестого уехало в отпуск. А на пятом затеяли не то ремонт, не то переезд. Нет, все-таки переезд; теперь Егор целыми днями наблюдал, как старые хозяева опустошают комнаты и грузят на грузовики утварь, и как потом появляются новые хозяева, как они выметают мусор и меняют обои, как приколачивают карнизы и вешают на них цветные занавески – тонкие, почти прозрачные, так что заглянуть за них по-прежнему не составляло для Егора никакого труда… У новых жильцов была дочь. Наверное, она была чуть старше Егора; во всяком случае, вытягиваясь на кровати и сопоставляя длину своего тела с высотой дверного косяка, он пришел к выводу, что девочка из квартиры напротив чуть выше его ростом. Всего на несколько сантиметров. Они поднимались все вместе – около восьми. Девочка в ночной сорочке шлепала в ванную и долго сидела там, мать и отец по очереди торопили ее; наконец она появлялась в халатике и шла на кухню, где почти вовсе не было занавески. Она была немножко ленива, эта девочка – медленно размазывала масло по одному-единственному куску хлеба, пока ее мама успевали либо яичницу пожарить, либо сварить кашу, либо разогреть приготовленное с вечера жаркое… Девочка мазала масло на хлеб – и почему-то мечтательно улыбалась. Егор долго не мог рассмотреть цвет ее глаз. Разумеется, обладатели светло-русых волос обычно носят голубые глаза – но у этой девочки глаза были карие. Егор разглядел их, когда однажды она долго плакала у окна… (Тогда он впервые пожалел, что она почему-то не видит его. Если бы она его видела – он бы помахал ей рукой, или скорчил рожу, или еще как-то попытался бы ее развеселить…) После завтрака она обычно гуляла во дворе, с девчонками. Сверху он видел их макушки, да еще ноги в разноцветных сандаликах, ноги, топчущие разлинованный асфальт, удерживающие в натянутом состоянии длинную резинку или пинающие цветной мячик; девочка из квартиры напротив часто выходила во двор с бадминтонными ракетками, и это нравилось Егору больше всего, потому что, подбрасывая воланчик, девочка смотрела вверх, и Егор вместо светлого затылка с пробором от двух тугих «хвостов» видел запрокинутое серьезное лицо… Жаль, что перебрасываться воланчиком во дворе было почти невозможно. Сквозняками тянуло из четырех подворотен, воздушные потоки отражались от разогретых стен, ветер метался в замкнутом пространстве и закручивал над асфальтом миниатюрные пылевые смерчики, а воланчик летел совсем не туда, куда направила его ракетка… Отец девочки уходил на работу утром и возвращался поздно вечером; субботу он почти полностью проводил за письменным столом, склонясь над бумагами – Егор, напрягая зрение, иногда различал на них какие-то хитрые чертежи. А воскресным утром Егор со щемящей ревностью наблюдал, как семейство собирается на прогулку, как отец с дочкой надевают джинсы с кроссовками, отправляясь на пикник, либо наряжаются, собираясь в театр или в гости, либо долго пререкаются, никак не в состоянии выбрать занятие на сегодня, и наконец мать отправляется с сумками на базар, а отец принимается чистить на балконе ковры… Егор смотрел, как девочка играет со своими куклами. Она немного стеснялась родителей; когда ее заставали с куклой в руках, смущалась и делала вид, что совершенно к кукле равнодушна; у нее было при этом такое уморительно-взрослое лицо, что Егор, не удержавшись, улыбался. Егор смотрел, как девочка поливает свой единственный кактус, большой, похожий на голову зеленого марсианского младенца. Непонятно, зачем поливает – кактусы живут в пустыне и не видят дождя по десять недель…. Однажды ее родители серьезно поссорились. Егор давно научился отличать простую размолвку от тягостной трещины, разделявшей жизнь на «до» и «после»; тогда-то он и разглядел цвет девочкиных глаз, и впервые пожалел, что не может ее окликнуть… Три или четыре дня минули в безвременьи – а потом пошатнувшийся было мир вернулся на прежнюю устойчивую позицию, девочкины родители надежно помирились, и к Егору вернулась возможность каждый вечер наблюдать за семейным ужином. За маленьким столом на их маленькой пестрой кухоньке оставалось пустым одно место. Так всегда бывает, когда трое садятся за прямоугольный стол; Егору нравилось мечтать, что это его место. Что неуклюжая инвалидная коляска смогла бы, пожалуй, уместиться за этим столом – между стеной и белым боком холодильника… Близилась осень. Лето было очень длинное, но теперь близилась осень. По утрам Егор кутался в плед; летний распорядок ветров, уже изученный им досконально, потихоньку менялся. Сильнее становился холодный сквозняк из западной подворотни, а восходящие теплые потоки уже не имели той прежней, июльской силы. Однажды утром, глядя, как светловолосая девочка развешивает на балконе белье, Егор подумал, что хорошо бы с ней поговорить. Эта мысль и раньше приходила ему в голову; к несчастью, он не знал, с чего начать разговор, а без такого знания о какой беседе может идти речь? Девочка развешивала колготки, легкомысленно болтающие длинными мокрыми ногами, белые наволочки с вышитыми цветами, маленькие разноцветные трусики, трепетавшие на ветру, как сигнальные флажки… По ее голым до локтя рукам скатывались капли воды, во всяком случае Егору казалось, что он видит эти капли. Егор подумал, что ее руки такие тонкие, что он, пожалуй, мог бы обхватить ее предплечье большим и средним пальцем одной ладони. И что обязательно надо сказать ей, что кактусы не поливают каждый день. И что ему очень хочется увидеть ее глаза вблизи. И проверить, действительно ли они такие темные, как показалось ему в тот день, когда девочка плакала. На балкон вышла девочкина мама; она назвала девочку по имени, и Егор почувствовал – впервые за много месяцев! – как радостно колотится сердце. Потому что по губам женщины он совершенно точно прочитал девочкино имя. Раньше он сомневался – зовут ее Оля или Юля, или даже Марина; теперь оказалось, что зовут ее Аля, Алина – и тем самым разъяснились все его предыдущие ошибки. Тогда он подумал, что если он знает ее имя – это дает ему определенные права. Более того – он ЗНАЕТ, с чего начать разговор… Он улыбнулся. В ящике письменного стола полным-полно было бумаги – и разлинованных тетрадок, и отдельных желтых листов, и белых мелованных, и даже несколько тонких пергаментных листиков… Егор неторопливо, тщательно загнул уголок разлинованного листа. Потом второй; потом повторил ту же процедуру с новыми уголками; крылья должны были идеально соответствовать друг другу, а потому Егор не спешил и старался все делать очень аккуратно. Отогнул закрылки. Для пробы пустил самолетик вдоль комнаты – получилось хорошо. С трудом, помогая себе пластмассовой гимнастической палкой, вытащил самолет из дальнего угла, куда тот завалился. Выкатился на балкон; было двенадцать часов дня, из восточной подворотни тянуло порывисто и влажно, из южной – слабо, но постоянно, солнце скрывалось за облаками и не могло внести в игру ветров хоть сколько-нибудь ощутимую лепту… Егор послюнил палец, дождался, пока ветер, по его ощущениям, ослабеет, и пустил самолетик в неверный воздух перевернутого колодца.

Самолетик пролетел несколько метров по прямой, потом нырнул в воздушную яму, кувыркнулся в воздухе; чудом вышел из штопора, встал на крыло и полетел прочь, потихоньку снижаясь, пока и не скрылся на чьем-то балконе, чьем-то постороннем, пыльном, увешанном линялыми пеленками балконе… Второй самолетик долетел до самого дня колодца и лег на разлинованный «классиками» асфальт. Лето заканчивалось. Девочка готовилась к школе; облокотившись о перила, Егор смотрел, как она вертится перед зеркалом в коротеньком форменном платьице. Вероятно, она очень выросла за лето; вероятно, именно об этом ей сказала появившаяся из кухни мама. Девочка вздохнула и принялась стаскивать платьице через голову; тоненькая майка задралась, и Егор, прежде наблюдавший в свой бинокль за совершенно взрослыми людьми и повидавший немало интересного и запретного, невольно вздрогнул. И опустил глаза. Ему по-прежнему хотелось смотреть, даже больше, чем когда-либо: его жгло любопытство, и даже не совсем любопытство, а какое-то новое, не менее жгучее желание; вместе с тем он откуда-то знал, что, если он не отвернется сейчас – потеряет право шепотом называть ее по имени… А ведь в последнее время это было его любимым развлечением – засыпая, шептать в темноту, будто окликая: «Аля!»… Он стал вырезать из газет прогноз погоды на завтра. Его интересовали не температура и не облачность, а только сила и направление ветра. Впрочем, он скоро понял, что и температура, и облачность, и даже влажность вносят свою лепту в устройство розы ветров. Она снилась ему – исполинский, грозной красоты цветок, заполняющий пространство ветрами-лепестками. Егор не раз смотрел, как теряются воробьи, попадая в завихрения воздушных струй. Как бьются уносимые ветром бабочки… Он придумывал все новые устройства стабилизаторов, но все его изобретения отказывались работать на практике, и крылья шлепались на чужие балконы, на крыши машин, на асфальт. Вечером тридцать первого августа девочка долго стояла на балконе, и Егор понял, что она прощается с летом. С каникулами, с привольной жизнью; наверное, ей предстоит пойти в новую школу, в новый класс, и целых несколько недель ее так и будут звать – «новенькая»… Осень стояла теплая и сухая. Перед рассветом ветер чуть стихал, но воздух был такой холодный и влажный, что крылья сразу проваливались в него, и самолетик стремительно терял высоту. К моменту, когда воздух прогревался, начинались уже сквозняки из четырех подворотен; после полудня – если погода была солнечная – от обращенной на восток стены начинала идти робкая волна тепла, и, встречаясь со сквозняком от северной подворотни, давала любопытные воздушные завихрения… Егор соорудил большую рогатку и экспериментировал, выстреливая комочками бумаги в разные точки колодца.. По утрам владельцы машин снимали с капотов упавшие с неба самолетики, а дворник бранился невнятно и глухо, Егор видел его глаза, шарившие по бесчисленным балконам, и видел, как шевелятся дворниковы губы и дергается кадык, но слова не желали лететь хоть сколько-нибудь высоко, слова были бескрылые, нелетучие… Девочка возвращалась из школы к двум и сразу садилась за уроки; решая математику, она грызла пластмассовый кончик ручки, а переписывая русский, покусывала нижнюю губу. Стихов она никогда не учила – значит, запоминала еще в школе; однажды Егору посчастливилось увидеть, как она читает какой-то рассказ – от начала и до конца. Девочка сидела у окна, и сперва книга веселила ее; затаив дыхание, Егор смотрел, как она смеется, и порывается зачитать что-то вслух – но мама занята на кухне и не может подойти… Потом девочка помрачнела; темные глаза потемнели еще больше, она сгорбилась над книгой, закусила нижнюю губу… А потом Егор увидел, как она плачет. Увидел во второй раз; выплакавшись, девочка вытащила откуда-то из-под подушки толстую тетрадь, села над ней – и долго думала, глядя прямо перед собой. Писала короткие фразы, зачеркивала… Сочиняла? Он опустил бинокль, вернулся в комнату и подкатил коляску к письменному столу, на котором лежали расчерченные под линейку, с причудливыми стабилизаторами, облегченные и утяжеленные, урезанные и доклеенные, скомбинированные из нескольких видов бумаги, фигурные и прямые – крылья. Наступила настоящая осень. Квадратик неба над перевернутым колодцем то и дело разражался дождем; девочка надевала в школу красный плащ с капюшоном. Ветер в колодце совсем сошел с ума – развешенные для просушки вещи мотались на веревках, и многие хозяйки по утрам торопились, причитывая, вниз – подбирать из лужи улетевшее белье… Однажды у Али собралось человек десять ребят и девчонок – Егор понял, что это день рождения. Ему почти не было завидно. Наоборот, ему приятно было, что Аля такая оживленная, такая красивая; они играли в фанты и смешно танцевали под неслышную Егору музыку, причем один парень, высокий и чернявый, норовил танцевать непременно с Алей, кривлялся, острил, вызывая взрывы неслышного Егору смеха… Нет, Егору не было завидно. То, что он испытывал, называлось по-другому; он утешал себя тем, что никто из собравшихся на веселый праздник не знает о толстой тетради, которая живет у девочки под подушкой. А он, Егор, – знает. Пошел дождь. Егор вернулся в комнату и сел над своими крыльями; на квадратной схеме двора были нарисованы основные и второстепенные воздушные потоки, и где они сталкиваются, и под каким углом отражаются от стен – все результаты многодневных наблюдений, экспериментов с летающими перышками, мама и то заметила, что подушка Егора похудела едва ли не вдвое…

Последние экспериментальные модели он пускал на веревочке, чтобы потом втянуть обратно. Их было жалко терять – слишком много сил было вложено в каждое крыло, сил, пуха, клея, щепок, папиросной бумаги, папье-маше, ниток, резинок, гнутых шпилек, краски… Западный ветер втягивал во двор пригоршни желтых и красных листьев; во дворе не было ни одного дерева, Егор был благодарен ветру – за прилипшие к мокрому асфальту разномастные яркие пятерни. «Аля», – писал Егор на причудливо изогнутых крыльях. Девочка стояла у окна; кактус с балкона давно унесли. На обвисших веревочках сохла скатерть – та самая, которой накрыт был стол на Алином дне рождения. Аля смотрела прямо на Егора – но не видела его. А Егор посмотрел вниз. Весь мусор двора собирался обычно в северо-восточном углу, туда сносило, как правило, и не выдержавшие испытания крылья… С кучи мусора сорвался вдруг полиэтиленовый пузырь пустого пакета. Надулся ветром, закружился над асфальтом – и вдруг пошел набирать высоту, выше, выше; метнулся вбок, перескочил с одного потока на другой – и пошел, пошел, вот он над крышей, вот он под облаками, наверное, ни одна птица не поднималась так высоко, как взлетел этот никчемный кулек, предназначенный свалке отброс, самодеятельный воздушный шарик… Егор сцепил пальцы. Ему показалось, что он понимает. Ему показалось… нет. Он ничего не понял. Он знал. Коляска не желала повиноваться; со всхлипом перевалив ее через слишком высокий порожек, Егор ринулся к письменному столу. Выбрал крыло… нет, не это… позавчерашний самолет со сложной формой четырех растопыренных, как у воробья, крылышек. Танец пузыря стоял перед глазами. Только бы не переменился ветер… Только бы не спряталось солнце… Только бы Аля не ушла с балкона… Егор взял ножницы и поправил все четыре крыла, слегка изменив из форму. Потом чуть подогнул закрылки. Потом схватил со стола фломастер и написал на хвосте, написал, обмирая: «Аля»… Коляска тяжело вывалилась на балкон; по квартире прошелся ветер. Кажется, мама закричала из кухни, чтобы он не смел открывать балконную дверь… Ветер по-прежнему дул что есть силы. Моталось белье на веревочках, а Аля стояла в дверях своей комнаты, глядя вверх, туда, где скрылся мятежный кулек. Крыло легло на воздух – и почти сразу ухнуло вниз. Вцепившись в облупившийся поручень, Егор смотрел, как падает самолет. Входит в штопор, будто настоящий, летит к земле, к асфальту… Выравнивается. Несомый маленьким смерчем, поднимается вверх. Кругами ходит над пустым двором, от стены к стене, от балкона к балкону… Перескакивает с потока на поток. Поднимается все выше… На секунду замирает напротив Алиного лица. И ложится ей в протянутые ладони.

Маклеp и магия

Почти сутки он не сводил глаз с монитоpа – и вот наконец-то в игpе наступил пеpелом. Последним ходом удалось pазменять тpехкомнатную в блочном доме на две хоpошие двухкомнатные – сpаботал полезнейший аpтефакт под названием «доплата». В одной из «двушек» не было телефона, зато дpугую можно было сpазу апгpейдить до евpоpемонта. Его маклеpы набpали нужную фоpму. Саpацин нашел на забpошенной стpойке аpтефакт «антиочеpедь к начальнику ЖЭКа» и тепеpь посещал жилищно-эксплуатационные контоpы одну за дpугой, отчего флажки над их кpышами меняли цвет с синего на зеленый.

Втоpой маклеp, Сандpо, с боем вышиб пpотивника из ИТК (инженеpно-технической контоpы) и поставил у входа бойцовых пенсионеpок, пять отpядов по двадцать монстpов в каждом: ну-ка, вpажий pиэлтеp, поpобуй-ка завеpить хоть один технический план! Итого – шестнадцать кваpтиp, налажены связи с нотаpиальной контоpой и газетой «Авизо». В десяти кваpтиpах – постояльцы, две – под офис, в четыpех pемонт. Hаконец-то накопились pесуpсы для покупки того особняка с химеpами… А вот когда он купит особняк и сдаст под офис шестикомнатную в центpе…

Он не сpазу заметил, что его теpебят за плечо. – Что там еще? – Поpа. Он скpипнул зубами. Сохpанил игpу; поднялся, не пытаясь скpыть pаздpажения. Опять из этого пpекpасного цветного миpа – в эту тупую сеpую повседневность… И вышел на кpыльцо. Рыцаpи пpиветствовали его. Ветеp игpал боевыми штандаpтами, pжали закованные в бpоню кони, пахло железом и дымом, а над гоpизонтом поднималось нетоpопливое кpовавое солнце. И он воздел над головой фамильный меч: – Веpные! Hаш час настал! Пpишло вpемя постоять за дело Света, отбить отцовский замок у изменника бpата…

Сохpаненная на диске игpа ждала своего часа…

Про скрипочку

Одна скрипочка была очень маленькая. Прямо как игрушечная. У нее была головка, шейка, усики – все, как у обычной скрипки. Но она называлась «восьмушкой» – потому что была почти в восемь раз меньше обычной скрипки.

Сперва скрипочку подарили маленькому мальчику, которому было пять лет и который был только чуть-чуть повыше стола. И мальчик в первый раз взял ее в руки, и стал играть – «вя, вэ-а…» – медленно и скрипуче.

Скрипочка терпела. Она знала: всему надо учиться потихоньку и понемногу, но каждый день и настойчиво. Когда мальчик выучится играть, его позовут на сцену перед огромным залом, где будет бархатный занавес, и он сыграет скрипичный концерт с большим оркестром, и это будет очень красиво.

И мальчик в самом деле играл все лучше. Не «вя, вэ-а», а «тра-ля-ля-а», не только гаммы, но и песенки – про Мишку с Куклой, про перепелку, и колыбельные, и польки, и скрипочка все больше верила, что скоро мальчик сыграет на настоящем концерте…

А мальчик все рос и рос. И в один прекрасный день оказалось, что маленькая скрипочка для него мала. И тогда ему дали другую скрипку, побольше, а маленькую скрипочку отдали девочке – такой маленькой, что она была даже ниже стола. И она впервые взяла скрипку в руки, и снова началось: «вя, вэ-а…».

Скрипочка очень огорчилась. Ведь все приходилось начинать сначала!

Девочка занималась каждый день. И скоро скрипочка в ее руках перестала скрипеть, а стала звучать; она играла опять про Мишку с Куклой, опять про перепелку, опять колыбельные и польки, и учитель очень хвалил девочку.

Скоро-скоро уже должен был быть концерт…

Но девочка росла еще быстрее, чем до того мальчик. И как только она выучилась немного играть – скрипочка стала ей мала, девочке дали другую скрипку, а «восьмушку» передали новому мальчику, и все началось сначала!

Шли годы. Скрипочка становилась все старше и старше. Ее ремонтировали, заново покрывали лаком, меняли струны, меняли смычок. А она все скрипела «вя, вэ-а», все играла про Мишку с Куклой и понимала уже, что никакого концерта не будет.

Что она всю скрипочную жизнь – пока не треснет – будет скрипеть в неумелых пальчиках маленьких детей, а кто же пустит неумелого ребенка на сцену с бархатным занавесом?! Кто придет в большой зал, чтобы послушать это «вя, вэ-а»?

Однажды скрипочку снова принесли новому ученику. Открыли футляр – и вдруг она услышала голос взрослого дяди: «Эге! Да ведь это моя первая скрипочка!»

Скрипочку взяли в руки – в большие руки. Этот дядя был знаменитый скрипач, который объездил весь мир с концертами. А у него был сын, который не дорос еще даже до стола, и которому принесли его первую в жизни скрипку.

– Это моя первая скрипка! – сказал знаменитый музыкант. – И мой сын тоже будет учиться на ней играть! Вот здорово!

– Да, – сказала мама. – Интересно, скольких детей эта скрипочка выучила?

– Жаль, что мы не можем оказать ей какие-нибудь почести, – сказал папа-скрипач. – Наверное, ей обидно. Она никогда не играла на концерте, с оркестром. А только пищала гаммы.

Тогда его маленький сын, который не дорос еще до стола, прижал скрипочку к себе и сказал:

– Я сыграю на ней! Я выучусь играть так быстро, что смогу выйти на концерт с «восьмушкой»!

И он стал играть. Ему очень нравилось водить смычком. Сперва скрипочка жалобно скрипела, но мальчик был настойчив, и понемногу скрипочка начинала не жаловаться, а петь. Мальчик не ходил в кино, не смотрел телевизор, не играл в футбол – так ему хотелось поскорее научиться играть.

И вот в один прекрасный день скрипочку положили в футляр и куда-то повезли. И вытащили из футляра в большой комнате с зеркалами; в этой комнате была дверь, и когда мальчик со скрипочкой прошел через нее оказалось, что дверь ведет на сцену с бархатным занавесом, что в оркестровой яме уже сидит оркестр, а в зале – зрители.

И мальчик заиграл. Он играл на маленькой скрипочке, как взрослый; люди в зале сидели, разинув рты, и слушали музыку. А скрипочка пела и никак не могла поверить – неужели ее мечта все-таки сбылась?!

Когда мальчик закончил, люди долго-долго аплодировали и кричали браво. А мальчик сказал своей скрипочке:

– Спасибо тебе. Ты была моей самой первой скрипкой. Ты научила меня играть. Но теперь я тоже вырос; мне придется взять себе скрипку побольше. Прости меня!

Но скрипочка вовсе не огорчалась. Наоборот – радовалась; ведь она пела на концерте, ее слушали сотни зрителей…

А кроме того, она знала, что у мальчика есть младшая сестричка чуть-чуть пониже стола…

Про курицу

Одна курица никогда не несла яйца. Вместо этого она несла разные другие вещи, и из этих вещей вылупливались всякие существа.

Однажды курица снесла катушку ниток. Из нее вылупился паук-ниткопряд. Он сплел паутину, но ловил в нее не мух, а плохие сны. Как только плохой сон залетал в комнату, чтобы присниться девочке, паук тут же ловил его в свою паутину. Плохой сон начинал возмущаться и вырываться, но паучок не выпускал его, пока тот не высыхал и не превращался в желтый листик. Утром мама удивлялась, откуда на полу взялся опавший лист, ведь форточка была закрыта.

А потом еще курица снесла маленькие круглые часы без ремешка. Утром, если девочка не просыпалась вовремя, часы залезали к ней по одеяло и щекотали пятку.

А вечером, если девочка не хотела засыпать, часы забирались к ней под подушку и пели колыбельную.

А однажды курица снесла белый шарик, и все подумали, что это наконец-то настоящее яйцо. Но это было не яйцо, а маленькая планета. Она поднялась в воздух и повисла под люстрой. И так и висела много дней; на ней завелись маленькие человечки, но их можно было разглядеть только в самый сильный микроскоп.

И поэтому никто не знал об этих человечках, пока однажды ночью они не запустили вокруг своей планетки маленький спутник – белую искорку в полной темноте…

ПРО КУРИЦУ-2

Однажды курица узнала, что на свете есть волшебное зерно, и если волшебная курица съест его, то перестанет нести всякую ерунду и начнет нести яйца.

И она пошла за этим зерном. Шла-шла, шла-шла, вот идет через лес, а навстречу ей – лиса. И лиса говорит: давно я не ела свежей курятины.

Тогда курица села на дорогу и снесла комара. Только очень большого, размером с яйцо, и мохнатого. А хобот у комара был, как гвоздь. Лиса увидела такое дело и говорит: уж и пошутить нельзя. И быстро убежала.

А комар улетел по своим делам.

Курица пошла дальше. Шла-шла, видит – речка. А в речке плавает щука. И тоже хочет курятины.

Тогда курица села на землю и снесла пчелиное гнездо. Из гнезда вылетели дикие пчелы и стали лепить над речкой мост из воска; лепили весь день до заката и в конце концов все-таки слепили. И курица прошла по мосту, а щука смотрела на нее и жалобно щелкала зубами.

И курица пошла дальше, а перед ней оказались горы. На самой верхушке самой высокой горы был замок Злого Волшебника, который прятал волшебное зерно.

Тогда курица села на дорогу и снесла воздушный шарик. Шарик стал расти и надуваться, курица ухватилась за него и поднялась высоко, прямо к ступенькам замка.

И вошла внутрь. А там было темно и страшно.

Вышел Злой Волшебник. Он был такой ужасный, что видом своим мог кого угодно напугать до смерти. Он сказал: я заколдую тебя! Я превращу тебя в жабу! Нет, еще хуже, я превращу тебя в гусеницу! Нет, еще хуже – в какашку!

Тогда курица села на пол и снесла круглое зеркало. И показала его Злому Волшебнику. Волшебник посмотрел в зеркало – и так испугался сам себя, что бросился бежать. Убежал за тридевять земель и всем там рассказывал, что в собственном замке на него напало страшилище и чуть его не сожрало.

И все верили.

А курица нашла в золотой шкатулке зернышко и съела. И стала нести обыкновенные яйца. И весь двор у нее сделался полон желтыми маленькими цыплятами.

Content

Марина и Сергей Дяченко.
Рассказы

Ордынец

Вирлена

Сказка о золотом петушке

Горелая башня

Вне

Оскол

Заклинание

Трон

Альфа-Ромео

Слепой василиск

Крыло

Маклеp и магия

Про скрипочку

Про курицу